Мю Цефея. Игры и Имена

Альманах фантастики №№10(11)—11(12), 2019

Авторы: Давыдова Александра, Орлов Дмитрий, Хохлова Александра, Колюжняк Виктор, Титов Олег, Костюкевич Дмитрий, Хушкевич Татьяна, Орел Дмитрий, Вуйковская Яна, Зеленый Медведь, Тихомиров Максим, К.А.Терина, Головина Дарья, Новичков Петр, Павлова Василиса, Невинная Мелалика, Самойлов Лев, Цветкова Ольга, Приемышев Денис, Гогоберидзе Юрий, Рагозина Ирина, Шульман Нелли, Соловьев Алексей, Леднева Дарья, Орнадская Наталья, Бовичев Дмитрий, Коробанов Игнат, Бурштейн Алексей, Сивинских Александр, Лисенкова Ольга

Редактор Александра Давыдова

Дизайнер обложки Ольга Степанова

Дизайнер обложки Борис Рогозин

Корректор Наталья Витько

© Александра Давыдова, 2019

© Дмитрий Орлов, 2019

© Александра Хохлова, 2019

© Виктор Колюжняк, 2019

© Олег Титов, 2019

© Дмитрий Костюкевич, 2019

© Татьяна Хушкевич, 2019

© Дмитрий Орел, 2019

© Яна Вуйковская, 2019

© Медведь Зеленый, 2019

© Максим Тихомиров, 2019

© К.А.Терина, 2019

© Дарья Головина, 2019

© Петр Новичков, 2019

© Василиса Павлова, 2019

© Мелалика Невинная, 2019

© Лев Самойлов, 2019

© Ольга Цветкова, 2019

© Денис Приемышев, 2019

© Юрий Гогоберидзе, 2019

© Ирина Рагозина, 2019

© Нелли Шульман, 2019

© Алексей Соловьев, 2019

© Дарья Леднева, 2019

© Наталья Орнадская, 2019

© Дмитрий Бовичев, 2019

© Игнат Коробанов, 2019

© Алексей Бурштейн, 2019

© Александр Сивинских, 2019

© Ольга Лисенкова, 2019

© Ольга Степанова, дизайн обложки, 2019

© Борис Рогозин, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-0050-8145-2 (т. 10, 11)

ISBN 978-5-4493-8223-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Слово редактора, или This game has no name (тм)

Иногда мне кажется, что все читатели пропускают вступительное слово редактора. В самом деле, что нового можно узнать из него? Расширенную аннотацию? «Что хотел сказать автор своим рассказом?» «Пф-ф-ф», — говорит человек с журналом в руках и перелистывает страницу, сразу приступая к художественным текстам. «Что же, — пожимаю я плечами, — значит, мои слова не для тебя».

С другой стороны, читать формализованное представление номера и вправду скучно.

Хотите, я вам расскажу, как появился этот, отойдя от традиционного формата? Раньше все журналы собирались вокруг определенной темы, причем десять тем были придуманы еще до того, как первый номер отправился в печать. То есть все предсказуемо — плюс-минус. Конечно, итоговый облик журнала складывался из рассказов-кирпичиков и авторских трактовок, но изначально я продумывала дизайн хотя бы в целом. Этот же номер, про игры и имена, родился сам, причем довольно внезапно.

На конкурсных площадках «Прикл» и «Фантлаб» нашлись рассказы, которые полностью захватили меня — не как редактора, но как читателя. Как ни странно, они были про игры. Меня вообще хлебом не корми — дай почитать про этот феномен, про homo ludens, про аддикции, про геймеров, про несуществующие игры с невозможными правилами и взрослые игрушки для тех, кто давно вырос из конструкторов, кукол и пластмассовых вертолетов на дистанционном управлении. Параллельно я как раз обдумывала тему следующего номера — имена. В конце концов, что может быть круче, чем рассказывать словами о магии слова?

И тут в мозгу у меня щелкнуло, и всплыла та самая фраза — this game has no name. И сразу стало понятно, что будет у сдвоенного номера внутри. Кстати, обратите внимание, когда будете читать — в первой части авторы частенько заигрывают с именами, а во второй — именуют игры. Иначе как перекрестной магией игры-и-имени я это назвать не могу.

Люди погружаются в игру с головой, ставя на кон свою судьбу и жизнь. Игра использует людей, расставляя их на полотне текста, как фигуры на шахматной доске. Именование и геймдизайн в какой-то момент становятся важнее, чем желания и стремления личности. Ты винтик в гигантской шкатулке с куколками. Ты пешка, ты игрок, ты создатель правил, ты жертва чужого проигрыша. Стикер с буквами, наклеенный на лоб, в какой-то момент станет важнее, чем все, что внутри тебя. Страшно? Захватывающе? Не думай. Наслаждайся процессом, пока игра не кончилась. Или не началась…

И, главное, читайте по порядку. Это как раз тот случай, когда я очень тщательно подбирала тексты в последовательности. Чтобы они дискутировали друг с другом и несли больше смыслов вместе, чем поодиночке.

Я очень надеюсь, что вам понравится. Have fun :) В конце концов, играть и именовать — это всегда весело.

ИГРЫ

РАССКАЗЫ

Грандасанго (авторы Александра Хохлова, Дмитрий Орлов)

Иди, где не ждут,

Бери, что дают.

Колоду собери —

Жизнь измени…

Боль тупым шилом постучала в висок. С трудом оторвав отяжелевшую голову от подушки дивана, Иветта обвела сонным взглядом крошечную спаленку двухкомнатной квартиры.

Кто-то пел. Не в этой комнате, в коридоре.

Не громко, но отчетливо в коридоре квартиры Иветты Борисовой кто-то пел песню о необходимости собрать колоду карт. Пел слабым голоском, ужасно фальшивил и бесцеремонно дергал ящички старого серванта. Заставив себя встать, Иветта отбросила истлевшую до фильтра сигарету (как только диван не подожгла!) и, пошатываясь, побрела на звуки.

Потемневшее дерево, испещренное морщинами и прорезями, еще не совсем утратило блеск. Звериные лапы вместо скучных ножек стояли крепко, а шишки по бокам верха серванта выглядели как новые. В резных дверцах поблескивали ромбы хрустальных вставок, за которыми прятались чашки, ложки, сахарница и чайничек с заваркой. Ниже, на полочке для всякой всячины, стояли коробочки, шкатулочки, стакан с бабулиными расческами и прочие мелочи. И все это просто ходило ходуном! Худая, слегка кособокая девица в нелепых очках безжалостно тормошила рассохшиеся ящики и шарила в них тощими ручонками.

— Ты что делаешь?! Чего роешься?! — заорала Иветта, превозмогая головную боль. — Ты кто такая?!

Сорвав со стены красную сувенирную веревку «обезьянью лапу», завязанную большим и тугим морским узлом, Борисова принялась охаживать незваную гостью по костлявой спине и бокам.

Завизжав, как ужаленная, гостья забилась в угол, прижимая к груди маленький картонный прямоугольник. Потом забормотала, униженно и перепуганно:

— Веточка, ну чего ты? Чего?

Незнакомка оказалась не такой уж и незнакомой.

— Лизка? Лизка Фрейзе? Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?

— Ты мне сама позвонила в три часа ночи, — простонала Лиза, вставая с пола. — Сказала: срочно приезжай.

— Зачем? — искренне удивилась Иветта.

С Фрейзе они были знакомы с юности — зависали в одной компании, но никогда особо не дружили, просто чудо, что у нее сохранился Лизин номер телефона.

— Я тебе звонила три дня назад, не помнишь? — спросила Лиза. — Ты меня послала, а сегодня сама ночью позвала. Поесть просила привезти. И выпить… Я сразу сорвалась и поехала, даже на работе никого не предупредила, — почти с гордостью заявила Лиза. — Хорошо, что ты дверь не забыла оставить открытой, а то…

— Ну да, ну да.

Последние слова Лизы о том, что она сорвалась и приехала, никого не предупредив, царапнули память Иветты, напомнив ей кое-что далекое из прежней жизни.

Когда Иветта Борисова была еще подающей большие надежды спортсменкой, а также заводилой в веселой компании, на одной из пляжных тусовок или туристических вылазок за МКАД, к ним, молодым и дерзким, прибилась чудаковатая Лизка Фрейзе. По виду — откровенный ботан, по разговорам — тихий, но лютый фрик. Такие девочки-припевочки дома должны сидеть, крестиком вышивать, мамкам в рот заглядывать, а не шляться с кем попало, где попало.

Запомнился Иветте случай. Однажды, отдыхая на турбазе, девчонки решили совершить марш-бросок за продуктами в соседний поселок. И нарвались на кучку невменяемых байкеров. Окружив их, байкеры потребовали женской ласки. Заявили, что никого не отпустят, пока хотя бы одна из подруг не согласится составить им компанию. Иветта была не робкого десятка, но, честно говоря, струхнула она тогда сильно. Неизвестно, чем бы это все закончилось, скорее всего, ничем хорошим, если бы позади самого страхолюдного из байкеров по имени Мирон не приземлилась бы Фрейзе. Крепко обняв гамадрилоподобного мотоциклиста за мощную жирную спину, она с совершенно гагаринской интонацией сказала: «Поехали!» И, помахав подругам на прощание, кося лупатыми глазками за толстыми стеклами очков, исчезла в неизвестном направлении дня на два. Так Фрейзе получила репутацию стремной, но безбашенной оторвы, способной решительно на все.

— Так чего рылась в бабкином серванте? — спросила Иветта, рассматривая стоящие на кухонном столе привезенные Лизой продукты: бутылку водки «Белая гора», хлеб, банку домашних маринованных огурцов и качалку колбасы «Сервелат финский с сыром».

— Вот, — смущенно улыбнувшись, Фрейзе выложила на стол бумажный прямоугольник, что держала в руке. — Искала карту.

Карта была странной, явно не игральной. Мужчина в оранжевой робе сидел на нарах и смотрел на закат сквозь маленькое окошко с решеткой. Сверху в золотом вензельке поблескивала цифра «21», на рубашке карты сверкал девятью куполами собор. Купола были без крестов.

— Это что?

— «Грандасанго»! — разливая водку, ответила Фрейзе. — Помнишь, я рассказывала?

— Нет, — презрительно фыркнула Иветта. — Хотя постой, не та ли это игра, из-за которой тебя до трусов раздели и обыскали?

Фрейзе расхохоталась, попыталась, смеясь, опрокинуть в себя рюмку водки, поперхнулась и закашлялась, а Иветта вспомнила второй случай. Случай, после которого Лизу в их компании стали считать чем-то вроде «местечковой» сумасшедшей, на безобидные бзики которой можно смотреть сквозь пальцы.

Лизу застукали, когда она шарила по чужим сумкам и карманам одежд, что лежали сваленными в кучу на веранде дачи, пока все остальные жевали шашлыки. Побить ее не успели, потому как она сама, не дожидаясь проблем, вывернула свою самодельную, расшитую бисером сумочку, в которой были ключи и две жестяные коробочки со странными картами. Невзирая на собачий осенний холод, Фрейзе быстренько разделась до исподнего, тем самым продемонстрировав, что ни у кого ничего не взяла и не украла. На справедливое требование общественности объяснить свое криминальное поведение Лиза понесла такую пургу, что мало кто дослушал ее до конца. Многие, махнув рукой, уходили по своим делам, ушла и Иветта, уловив напоследок слова о том, что Фрейзе с раннего детства собирает волшебные карты, а найти их можно только в самых неожиданных местах, нередко с риском для здоровья и жизни.

— До сих пор ищешь свои волшебные карты? Ты хуже маленького ребенка! — покатилась со смеху Иветта.

— Да-да, — закивала Лиза, подсовывая Иветте бутерброд.

— После первой не закусываю, — гордо отвергла бутерброд Иветта. — Я вообще теперь не закусываю, — с тихой злостью заметила она. — Ну, давай, рассказывай! — велела она Лизе. — Как живешь?

— Что рассказывать, Веточка? — смешно скособочившись, ответила Лиза. — Не замужем, детей нет, ухажеров тоже, ну, кроме Мирона. Ты, наверное, его не помнишь, — махнула она лапкой-ручкой, напомнив Иветте неуклюжего хорька. — Он подвозит меня иногда на работу. Я в краеведческом музее завхозом работаю. Лучше ты рассказывай!

— Муж объелся груш, — саркастически ухмыльнулась Иветта. — Из спорта меня поперли, скрытый порок сердца нашли и кучу разной врожденной хрони, что с возрастом должна обостриться. Спасибо маме с папой за гены и заботу.

— Да, что ты, Веточка… — похоже, искренне огорчилась Лиза. — Мне так жаль.

— Не хочу об этом, — сказала Иветта. — Давай, рассказывай ты.

— Что?

— Что хочешь! Хоть про игру свою дурацкую расскажи. Соскучилась я по твоему бреду, не слышала давно.

И Фрейзе рассказала Иветте о старинной карточной игре. По словам Лизы, игра заключалась в поиске особых карт «Грандасанго». Чтобы найти такую карту нужно, говоря современным языком, «выйти из зоны комфорта». Например, пойти утром на работу, а потом вернуться с полдороги, наплевав на выговор за опоздание или прогул, запрыгнуть в первый попавшийся автобус, выехать в незнакомый район, зайти в первый попавшийся подъезд любого дома, открыть (взломать!) рандомно почтовый ящик и… Очень может быть, что искомая карта окажется там.

— Так ты поэтому в серванте шарила? И поэтому ко мне и сорвалась? — догадалась Иветта. Лиза лишь смущенно пожала плечами. — Не верю, что карту здесь нашла.

— Здесь, Веточка, в верхнем ящике, где ручка сломана, — заискивающе улыбнулась Лиза.

— Хм. — Иветта взяла карту в руки и стала рассматривать купола. — Ну, допустим. И что ты с ней делать собираешься?

— Ничего, — вздохнула Лиза. — Пойдет в обменный фонд.

Расстегнув бисерную сумочку, висевшую у нее на плече, Фрейзе вынула из нее две жестяные коробки — темно-желтую в серую полоску и зеленую в оранжевых сердечках. Открыв коробку с сердечками, Лиза достала из нее двадцать карт.

— Мой обменник, — с гордостью сказала она.

Присмотревшись, Иветта заметила, что все карты были с разными рубашками и по цвету, и по рисунку.

— Они из разных колод? — предположила Иветта.

— Да.

Разложив карты в четыре ряда, по пять штук рубашками вверх, Лиза предложила Иветте вытянуть над ними ладонь — ради смеха. Борисова согласилась. Далее произошло нечто странное: карты «упали» Иветте на ладонь! Не все, конечно, а только две. Но как они это сделали! Упали вверх! Взлетели, слово металлические пластины, притянутые магнитом, и ударили в ладонь со смачным громким шлепком, будто на пол свалился помидор.

— Они тебя выбрали! — захлопала в ладоши Лиза.

— Бред! Что за фокус? — воскликнула Иветта, стряхивая карты на стол.

— Хочешь посмотреть, что за карты тебе достались? — не отвечая на вопрос, сказала Лиза. Она взяла карты в руки. — Смотри, эта колода называется «Аква Олимпик».

По окантовке карты золотыми буквами легла надпись: «Не победа, но участие», рубашка была разрисована олимпийскими кольцами и волнистыми узорами, на обратной стороне вверху стояла цифра «8». На картинке схематично изображался пустой бассейн с трамплином, но вот вода в бассейне была как настоящая — по ней расходились круги, будто кто-то вот-вот, мгновение назад, спрыгнул с вышки и лихо ушел под воду, не оставив за собой брызг. От воспоминания о спорте у Веты на глаза навернулись слезы.

— А это колода «Дольче Вита».

Иветта зачарованно разглядывала картинку, где вверху стояла цифра «31», где тоже была вода и… ноги.

— Будто твои ноги нарисованы, правда, Веточка?

Действительно, длинные стройные ноги, с тонкими щиколотками и аккуратными коленными чашечками, очень походили на ноги Иветты, за исключением того, что никогда в жизни девушка из рабочей семьи не имела такого шикарного нездешнего загара, явно морского, а не речного или дачного. Отливающие бронзой ноги твердо стояли на белом песке, попирая пальчиками с накрашенными ноготками золотисто-розовые витые ракушки. Позади ног пенилась сине-зеленая вода, плыла яхта и росли две лохматые пальмы, между которыми раскачивался гамак.

— В чем смысл игры? — неожиданно хриплым голосом спросила Иветта. — Соберешь колоду и желание исполнится?

— Не совсем. В твоей жизни произойдут перемены. Большие перемены к лучшему.

— И что, я тоже могу найти такую карту? Сыграть в… как его…

— «Грандасанго».

— …и выиграть новую жизнь?

— Конечно, Веточка, — горячо откликнулась Лиза. — Главное — не бояться рисковать и быть терпеливой. А! Когда ищешь, обязательно надо петь особую песню, так карты узнают игрока и приходят к нему.

— Какую песню? Эту?

Иветта стала напевать ту песенку, что слышала сегодня, когда проснулась:

Иди, где не ждут,

Бери, что дают.

Колоду собери —

Жизнь измени…

Машинально Борисова сняла крышку c давно уже опустевшей сахарницы и вскрикнула от неожиданности. Там лежала карта.

— Вот ты и в игре! С первого раза! — обрадовалась Лиза. — Какая же ты везучая! Один день, и у тебя уже три карты, — сказала она, подсовывая Иветте карты «Аква Олимпик» и «Дольче Вита» из своего обменника.

— Откуда она здесь взялась? Ты подбросила? Признавайся! Фокусница недоделанная, морочишь мне голову! — У Иветты чуть не случилась истерика.

Как могла, Лиза успокоила старую подругу, плеснув ей водочки, и объяснила, что она, Лиза Фрейзе, здесь совершенно ни при чем. Это все «Грандасанго»! Самую первую карту игроки-неофиты обычно находят у себя дома или среди своих вещей.

— Только вот для коллекции она, наверное, не подойдет.

— Почему? — резко успокоилась Борисова, подгребая к себе три карты.

— Смотри. — Лиза указала Иветте на маленький значок, что стоял внизу на рубашке карты, найденной в сахарнице.

В овальной рамочке, вплетенной в узор, были нарисованы перекрещенные ружье и мотыга.

— Прям как серп и молот, — рассмеялась Иветта.

— Именно, — на полном серьезе подтвердила Лиза. — Это — Эпоха.

И объяснила, что колоды «Грандасанго» разделены по трем категориям: «Реальность», «Химеры» и «Эпохи». Почти все игроки стараются собирать «Реальность», чтобы поменять жизнь здесь и сейчас, в этом мире. Перекрещенные ружье и мотыга — это символ конкретной эпохи, в которую попадет игрок, если соберет именно эту колоду.

— Но, — развела руками Лиза, — мало кто готов к настолько кардинальным переменам — к жизни в другой эпохе, даже если с трех лет и мечтал быть рыцарем или в набеги с викингами ходить.

— Попадет? — переспросила Иветта. — Как это? В прошлое, что ли, перенесется? — хмыкнула она. — Как на машине времени?

— Перемещение во времени — антинаучная чушь, — с видом знатока заявила Фрейзе. — Нет, если соберешь «Эпоху», то ты не в прошлое попадешь, а в параллельный мир. Похожий на наш, но время другое. — И добавила почему-то шепотом: — Этот мир возникнет из небытия специально для тебя. Вот так!

— А-а-а… Ну да! — расхохоталась Иветта. — Мир специально для тебя. А это какая чушь? Научная?

Даже голова перестала болеть! Иветта и не заметила, как развеселилась и расслабилась. Положительно она была рада визиту Фрейзе. Вот только что ей надо? Ну, нашла она карту, почему не уходит? Никогда тесно не общались, а тут прямо как родня. Приехала-прилетела… прискакала… где она там живет? На «Выхино»? Далековато. И почему взгляд у Лизки такой напряженный и хитрый, будто попросить чего-то хочет, но не решается?

— Что тебе нужно? — резко спросила Иветта у Фрейзе, перестав смеяться.

От волнения у Лизы запотели очки. Она замямлила что-то успокаивающее, а потом решительно вынула из кармана тысячу рублей и положила перед Борисовой.

— Бабушка твоя, Валерия Ивановна, тоже была игроком «Грандасанго» и жила в этой квартире. Мы с ней как-то пересеклись, и она проговорилась, что держит коллекцию и обменник в тайнике в серванте. Она умерла, так и не собрав колоду.

— И ты думаешь, карты еще в доме?

Фрейзе кивнула.

— Сервант на месте.

— И ты хочешь купить бабушкины карты у меня за тыщу деревянных?

Фрейзе снова хотела кивнуть, но остереглась, заметив нехороший блеск у Иветты в глазах и подергивающийся уголок рта.

— Или ты ждала, когда я напьюсь, и тогда ты бы их спокойно забрала?! — заорала Иветта на старую подругу.

— Нет, нет, Веточка, — залепетала Фрейзе. — Эти карты — твое наследство. Просто разреши мне взглянуть на обменник Валерии Ивановны. Вдруг там есть карта «Лазурный берег» номер 50.

Иветта задумалась. Деньги ей сейчас очень были нужны, даже такая ничтожная сумма. Правильно истолковав ее молчание, Фрейзе вкрадчиво заметила:

— Тысячу рублей за карту, которая тебе не нужна, а мне без нее хоть плачь. Последняя из пятидесяти четырех. Третий год ищу. Даже если ее там и не окажется, я все равно отдам тебе деньги, и все, что мы найдем, — твое. А больше никто не даст, хочешь — в инете расценки посмотри.

Иветта молчала, продолжая сверлить Лизу взглядом.

— «Грандасанго» не любит, когда карты… как товар. Опытные игроки знают: покупая карты, много не соберешь. Если ты олигарх или магнат какой-то, тогда да, можешь потратиться, нанимая других игроков, чтобы собирали нужную тебе колоду, а так…

— Я подумаю, — перебила словоизлияния Лизы Иветта. — А пока, — Иветта продолжила рассматривать карту из сахарницы, — скажи, как называется эта карта? Что за эпоха?

Радуясь, что конфликт исчерпал себя, так, по сути, и не начавшись, Лиза заулыбалась, показав кривые зубки:

— Не знаю, Веточка. В прадедушкином каталоге ее не помню, а у него там более двух с половиной тысяч колод описано, да и я еще десятка два дописала. Дай-ка взглянуть поближе.

Яркая, словно нарисованная маслом, миниатюра. Широкое крыльцо богатого дома, возможно усадьбы. Молодая черноволосая красавица в старинном пышном платье, белом с зеленоватым оттенком, сидит на стульчике в компании двух кавалеров — франтоватых рыжеволосых близнецов. Ее обнаженные плечики защищает от солнца широкополая шляпка. От карты веяло аристократическим эротизмом, снобизмом и богатством, что передается из поколения в поколение.

— Мне кажется, может быть, я ошибаюсь, но это — колониальный Юг.

— Что? — не поняла Иветта.

— Смотрела «Унесенные ветром»? — упростила ответ Лиза.

Иветта не только смотрела «Унесенные ветром», но даже одноименную книгу читала. Единственную, что ей удалось, а главное — захотелось дочитать до конца. Иветта Борисова всегда восхищалась главной героиней романа. Вот кто умел брать от жизни все! Даже чужое…

— Это же Скарлетт! — присмотрелась к карте Иветта. — А это близнецы Тарлтоны, не помню, как их звали. И что? Соберу эту колоду — стану как Скарлетт О’Хара? Бредятина!

— А ведь и правда — Стюарт и Брент, — задумалась Лиза. — Не знаю, что будет, если собрать. Никто не знает, что будет, если собрать «Эпоху» или «Химеру», — виновато пожала плечами Фрейзе. — Да ты и не соберешь — ты ее нашла, но она тебе не отозвалась.

— А хоть одного человека знаешь, кто собрал бы хоть какую-то колоду?

— Кто же признается. Но одного я все-таки знаю.

— И кто он?

— Фрейзе Петр Александрович.

— Родственник твой? Отец?

— Прадед.

Перехватив скептический взгляд Иветты, Лиза выбрала из своего обменника карту с потрепанными краями и незамысловатым цветочно-лиственным узором горчичного цвета, в который, как в рамку, вписалось имя «Петръ Фрейзе». Номер у карты был «4». На лицевой стороне карты в черно-белых тонах мчалась машина, вернее старинный автомобильный экипаж, где сидела дюжина усатых молодцев в пожарных касках и водитель. У экипажа были колеса со спицами и огромные фары. На высоком борту, скрывающем ряды сидений, отчетливо выделялась надпись «Фрейзе и К°».

— Это дубль-карта из коллекции моего прадеда. Он был известным изобретателем автомобилей и предпринимателем. Известным до революции.

Когда колода собрана и активирована, — объяснила Лиза, — то на рубашке, а иногда и на лицевой стороне всех ее карт возникает имя чемпиона «Грандасанго». Такие карты «гашеные», они «вне игры», но они ценны как напоминание о том, что большие перемены к лучшему возможны. И редки. Большинство чемпионов находят и уничтожают свои дубль-карты, чтоб никто не знал о причинах их успеха.

…Вот уже битый час Иветта с Лизой пытались открыть тайник Валерии Ивановны, спрятанный в недрах серванта между открытой полкой и двумя ящичками для ниток и шпулек. Девушки догадались вынуть ящички, и дело теперь оставалось за малым. Прокрутить крышку тайника влево. То ли дерево так рассохлось, то ли что-то внутри заржавело, но ничего не получалось.

— Давай я схожу за ножом, — предложила Лиза.

— Ага, за топором еще сходи и динамитом, — отвечала Лизе Иветта, надавливая сильными руками на крышку. — Лучше объясни, ну вот кто, например, тюремную колоду захочет собирать?

Лиза прыснула от смеха.

— На каждый товар — свой купец. Тюремную колоду собирают те, кто хочет стать вором в законе. Папа говорит, что в девяностые годы отбоя не было от желающих.

— А твой папа какую колоду собирал?

— Никакую, — потрясла жидкими волосиками Фрейзе.

— А что так?

— Ну я же говорила, чтобы играть в «Грандасанго», нужно быть рисковым и терпеливым, а папа таким не был. Сам признавал, рисковым был, терпеливым — нет. Зато он сохранил для меня почти полную коллекцию «Лазурный берег», которую прадед собрал для своей дочки, но она, бедняжка, рано умерла.

— Почти полную? Вот как… — заинтересовалась Иветта, не переставая давить на крышку тайника. — А сколько карт ты нашла сама?

— Семь! — с гордостью ответила Лиза.

— И сколько…

«И сколько ты лет собираешь свой „Лазурный берег“?» — хотела спросить у Лизы Иветта, но тут… крак! Крышка тайника отскочила, из краснодеревной тьмы выбрался на свет белесый паук. В тайнике прятались две пыльные, замотанные в паутину жестяные коробки оливкового цвета. Одна побольше, вторая поменьше.

— С какой начнем? — спросила Иветта.

— Давай с большой. Нет! С маленькой, — попросила Лиза. — Что-то я жутко волнуюсь.

В маленькой коробке оказалось пять одинаковых карт со знакомыми рубашками.

— Твоя бабушка тоже собирала «Дольче Виту»! — обрадовано воскликнула Лиза, на что Борисова лишь презрительно скривилась. — Повезло, Веточка!

— Повезло, Веточка! — передразнила Иветта Фрейзе. — Всего пять штук. А как это ты не знала, что бабушка собирала? — с подозрением спросила она.

— Понимаешь…

…Когда Лиза в первый раз встретилась с Валерией Ивановной, обмена не произошло. Лиза на тот момент имела всего три обменные карты. Мельком взглянув, Валерия Ивановна заявила, что меняться тут нечем, и выразила сомнение, что у Фрейзе хватит духу и терпения доиграть в «Грандасанго» до конца. Женщина привела Лизе в пример свою внучку, компанейскую зажигалочку Веточку Борисову, что никогда не сидит дома и где только не побывала. «Вот кто бы мог сыграть, да она и без карт в жизни хорошо устроится, — сказала она. — Умница, красавица, будущая олимпийская чемпионка по прыжкам с трамплина в воду. А ты, курица домашняя, сколько уже „своих“ карт САМА нашла? Ни одной? Я не сомневалась!»

— Вот, значит, как… — протянула Иветта. — А что это тебя прям всю трясет, подруга?

У Лизы действительно ужасно тряслись руки и зубы стучали, как от холода.

— Ты ведь помнишь, что последние годы Валерия Ивановна… э-э-э… плохо себя чувствовала.

— Да, чудила баба Лера знатно, — подтвердила Иветта. — То в милицию пойдет, расскажет, что соседи у нее яхту сперли, то на почтальоншу доносы строчит, будто она у нее миллион рублей с пенсии украла.

— Со мной она не общалась, даже узнавать перестала, прекратила всякие обмены, на порог не пускала, но все равно слухи как мухи, — выдохнула Фрейзе, растирая похолодевшие от волнения пальцы. — Друг моего деда, который нас познакомил и которому она доверяла больше других, рассказал, что видел у Валерии Ивановны несколько карт «Лазурный берег». Номера он по старости не запомнил, помнил только, что точно была карта с двузначным номером, оканчивающимся на ноль.

— И ты думаешь, что найдешь здесь номер 50? Хм… — Иветта открыла вторую коробку.

Там лежала пачка примерно из сорока разных карт.

— Ищи.

Иветта протянула Лизе всю стопку.

— Нет, нет, — замахала руками Фрейзе. — Я так долго этого ждала, если окажется, что там тридцатый номер или сороковой, — меня хватит удар. Давай ты мне будешь показывать карты по одной? — жалобно попросила она.

— Давай, — охотно согласилась Иветта. — Заодно проведешь ликбез. Что это за карта?

Первой сверху лежала карта с рубашкой цвета червонного золота. На золотисто-красном фоне зажаривался на вертеле дракон, большой сочный плод инжира торчал у сказочной рептилии из пасти, а на самой карте изображена была рама, сваренная из тонкостенных стальных труб.

— Это колода «Магнат Стайл», — легко опознала карту Фрейзе.

Следующей в стопке лежала еще одна карта «Аква Олимпик». Спортсменка застыла на полусогнутых ногах на краю трамплина, рельефные мышцы напряглись, чтобы одномоментно высвободить энергию и толкнуть девушку вперед. Лицо Иветты помрачнело, но, ничего не сказав, она стала перекладывать карты дальше.

— О! Да это же «Парижск»! — воскликнула Фрейзе, когда очередь дошла до карты с сетчатой рубашкой, цвета почерневшего серебра. — Глазам не верю!

— Париж? — переспросила Иветта.

— «Парижск», — поправила Фрейзе. — Легендарная колода, говорят, ее собирал Высоцкий. Это «Химера». Видишь значок?

Внизу рубашки карты была нарисована крошечная птичка с кудрявой женской головой, а на картинке бурлил эпический Парижск, точно из песни Высоцкого. Дамы и кавалеры, веселые и беззаботные, шли по прекрасной улице в мини-юбках и расклешенных брюках; белое авто с открытым верхом было припарковано под поросшей виноградом террасой. Какой-то мужчина стоял на террасе, но видны были только его руки: красивые сильные руки с бокалом белого вина.

— Что значит «Химера»?

— Это то, чего никогда не было, то, что существовало лишь в чьих-то мечтах или фантазиях

Далее последовала еще одна карта из колоды «Петръ Фрейзе». По горной дороге ехала вереница автомобилей. Поблескивали никелем ручки и бамперы; густой черный дым исторгался из выхлопных труб, а колеса поднимали облака пыли. Сверху вилась надпись: «Пробег автомобилей по Военно-Грузинской дороге из Владикавказа в Тифлис». Тонкий рисунок передавал мелкие детали лучше фотографии. Так, у автомобилей сверкали на солнце фары, а борта местами были темными от осевшей грязи.

— Кто выпускает эти карты? — спросила Иветта. — Нет, ну где-то же должна быть типография, где их печатают!

Лиза глубокомысленно указала взглядом куда-то вверх, а потом пожала плечами, скорчила скорбную рожицу и ткнула пальцем куда-то вниз.

— На форумах разное болтают, — заметила она. — А я так думаю — если есть Игра, значит, должны быть и Мастера Игры. Вот встретить такого, да расспросить что, да как, да почему.

— Понятно. Кстати, Лизка, а как долго ты собираешь карты?

Лиза погрустнела.

…В девять лет папа подарил Лизе на день рождения почти собранную колоду «Лазурный берег». Рассказал, что колода уже много лет хранится в их семье, но еще никому не подошла. А дедушка отдал внучке две свои обменные карты — он в юности тоже пытался играть в «Грандасанго» — и карту «Петръ Фрейзе». Через месяц Лизе и самой удалось отыскать карту. Это оказалась карта из колоды «Мисс Вселенная». Девочка нашла ее в собственном школьном рюкзачке, который зашвырнула на дерево злая и здоровая, как кабан, старшеклассница с ПМС. Никто не захотел помочь Лизе, а в рюкзаке были деньги на проезд и ключи от дома. Юной Фрейзе пришлось самой карабкаться по веткам, а чтобы не так было страшно, она напевала песенку: «Иди, где не ждут».

— Номер десять «Ярмарка антиквариата в Жуан-ле-Пен», — мечтательно зажмурившись, произнесла Лиза. — Вторая найденная карта «Лазурного берега». Нашлась в твоем капюшоне, помнишь, курточка у тебя была синяя с красным? В тот день меня застукали и раздеваться пришлось… Мне было восемнадцать.

— А первую ты когда нашла?

Лиза густо покраснела, но нашла в себе силы ответить:

— Тоже в восемнадцать, но на два месяца раньше. В трусах у Мирона, полезла туда рукой и… нашла.

— Ты лезла парню в трусы и при этом пела песню?!

— Я нервничала. Он тоже. Я его успокаивала… и себя, — поджав губы, ответила Лиза.

— Слов нет. Как ты не побоялась связаться с тем уродом?

— Боялась, конечно, но игрок в «Грандасанго» должен быть рисковым. Без риска никак! — Фрейзе сжала худенькие пальчики в костлявые кулачки, потрясая ими в воздухе. — Да и не было у нас ничего. Мирон так перепугался, когда карта в трусах нашлась, что у него случился приступ астмы.

— А где же ты пропадала тогда два дня? — удивилась Иветта.

— С папой знакомила, — хихикнула Лиза. — Мирон пожаловался на проблемы с мотоциклом, что-то стучало-вытекало, а у меня папа — автомеханик, ездили к нему на работу.

— Хм. Что за карту хоть тогда нашла?

— Номер пятнадцать «Велогонка „Париж — Ницца“». — Лиза так душевно улыбнулась, что на мгновение стала почти хорошенькой. — За то время, пока мы с тобой дружили, я собрала семь карт, а потом ты вышла замуж за своего тренера, компания наша распалась, и с тех пор я нахожу только обменники, — грустно подытожила она. — А! Еще на две удалось поменяться…

Номер шесть «Праздник Сен-Девот в Монако» Лиза поменяла на карту из колоды «Акуна Матата». Для этого Фрейзе пришлось тайно встречаться с одним из служащих северокорейского консульства. Номер сорок «Карнавал в Ницце» удалось поменять на карту из колоды «Мистер Президент». За ней приезжала француженка глубоко бальзаковского возраста, что собирала колоду для молодого бойфренда, начинающего политика.

Иветта так заслушалась рассказами Лизы, что не заметила карту, которая будто бы прилипла к ее ладони, как намазанная медом.

— Она тебя выбрала! — воскликнула Лиза.

— Кто?

— «Красная Луна»!

Большая красная пятиконечная звезда на рубашке карты восходила на фоне лунных кратеров. По краю шел узор из колосьев, переплетенных с зубчатыми колесами. На обратной стороне по белой безжизненной плоти планеты ехал луноход с красной звездой на круглой крыше, оставляя позади себя две полоски следов, на втором плане прилунившаяся красная ракета выпускала из своего чрева вереницу космонавтов с красными звездами на шлемах.

— «Химера»… — процедила сквозь зубы Иветта, рассмотрев в сплетении колосьев крошечный овал, в котором был нарисован человечек с птичьей головой и шестью крыльями. — А ведь в детстве я действительно мечтала стать космонавтом и просто бредила полетами на Луну.

— «Лазурный берег», — прошептала Лиза, увидав рубашку следующей карты — абстрактный узор в пастельных тонах. — Переверни… только медленно…

Вниз по кривой улочке ехали-летели велогонщики. Напряженные мышцы ног и рук, сжатые губы, надутые желваки спортсмена на первом плане свидетельствовали, что до финиша еще далеко.

— «Париж — Ницца», — всхлипнула Фрейзе. — У меня такая есть.

— Вот еще одна, — пряча улыбку, сказала Иветта и медленно, с каким-то садистским наслаждением перевернула следующую карту.

— «Ралли Монте-Карло», — упавшим голосом сказала Лиза. — Тоже есть.

— И еще…

Пожилые краснощекие женщины в национальных костюмах на следующей карте держали в руках огромные букеты мимозы, похожие на пламенно-желтые водопады.

— «Праздник мимозы в Мандельё»! Пятидесятый номер… — прошептала Лиза одними губами, сняла очки и заплакала от счастья.

Иветта протянула Лизе карту. Фрейзе взяла ее и держала осторожно, двумя руками, будто она была такой хрупкой, что могла треснуть пополам.

— И что теперь? — спросила Иветта.

— Теперь нужно сложить все карты по порядку от первой до пятьдесят четвертой и трижды перетасовать. Спасибо тебе, Веточка! — Лиза обняла Иветту за шею. — Ты настоящая подруга! — Фрейзе заскочила на кухню, стала убирать свои карты в бисерную сумочку, приговаривая: — Хочу поговорить с Мироном, перед тем как закончить игру. Не уверена, что он останется в моей жизни после того, как произойдут мои большие перемены, моя «Грандасанго».

Фрейзе направилась к двери, но Иветта перегородила ей дорогу.

— Ты ничего не забыла, подруга?

Лиза непонимающе похлопала ресницами.

— Ты про тысячу? Я оставила деньги на столе. А за «Парижск» на инет-аукционе можно выручить десять тысяч рублей, не меньше. Его давно уже не находят просто так. Ты попробуй, Веточка!

От злости у Иветты перекосило рот.

— «Лазурный берег». Быстро давай сюда!

— Но… но она не твоя! Ты должна собрать свою колоду!

— А ты ее сама собирала? — Иветта крепко схватила Фрейзе за тоненькое запястье и сжала так, что Лиза охнула и осела на пол. — Почему тебе досталась почти полная колода, а мне только пять карт? И где мне взять остальные? Собирать «Дольче Виту», пока от старости в психушке не загнусь, как баба Лера? Где взять? Где? Я тебя спрашиваю!

— Не знаю, Веточка! Пусти! — выла от боли Фрейзе.

— Не знаешь? А я знаю! Ты отдашь мне «Лазурный берег», и я его перемешаю.

— Не сработает! Он — не твой!

— А вот и проверим!

— Не отдам!

— Отдай! Я попробую перемешать первая. Ничего не выйдет — заберешь и уйдешь. Я отпущу тебя, обещаю.

— Не отдам! — заупрямилась Фрейзе, хотя от боли у нее уже лоб покрылся холодной испариной.

— Драться со мной собралась? — рассмеялась Иветта, снимая с носа Лизы очки и с удовлетворением наблюдая вселенский ужас в ее косящих глазах. — Попробуй! Если ты со мной не справишься, я порву колоду и оставлю тебе… пять карт, как у меня. Готова рискнуть?

— Нет, — сдалась Фрейзе, испугано тряся головой.

— Тогда… наберись терпения, — издевательским тоном проговорила Иветта, вырывая из свободной руки Лизы бисерную сумочку.

***

Что-то неуловимо волшебное витало в воздухе. Ароматы лаванды и соленый запах моря. Открыв глаза, Иветта поняла, что спала, уткнувшись носом в мягкую, явно не диванную подушку, такую мягкую, будто бы набитую ангельским пером.

Пробуждение было легким, никакой сонливости или обычных головных болей. Иветта обвела глазами большую комнату а-ля мансарда, с двумя окнами и балконом. Занавески из тончайшего шелка отбросил в сторону легкий ветерок, открывая вид на лазурное море, полоску пляжа, белые домики с одинаковыми черепичными крышами и вековые кипарисы. На дальней стене висели спортивные медали, сплошь почти золотые, ряды полок украшали многочисленные кубки. Рядом с кроватью стоял стул на колесиках, похожий на мини-мопед, и высокая белая тумба в нежных лазоревых разводах.

«Получилось!» — мысленно сказала Иветта.

Она попыталась вскочить с кровати, потому что ей очень захотелось подбежать к окну, чтобы посмотреть на новый мир, в котором она, без сомнения, будет счастлива, вспоминая с добром и любовью глупую, жалкую Лизку Фрейзе. Скатившись кубарем на пол из мореного дуба, ударившись локтем и разбив губу, Иветта сначала не поняла, что случилось, что не так, а когда поняла, то закричала:

— Où sont mes jambes?!

И сразу замолчала, испугавшись, что говорит на незнакомом языке.

А потом пришли воспоминания, накатили горячей волной, размазывая личность Иветты Борисовой. Как масло растекается по черному дну горячей сковороды, так же не спеша потекли в мозг Иветты смутные воспоминания о несчастном случае в трехлетнем возрасте, двух годах ада в жутком детдоме, из которого ее вытащила славная, бездетная и по-королевски богатая супружеская пара — Филипп и Селестин де Сегюр.

Иветта де Сегюр — знаменитая паралимпийская чемпионка по прыжкам в воду. Она хорошо зарабатывала на съемках в рекламе экологически чистых продуктов и на проведении мотивирующих тренингов по всему миру.

…На крики прибежала помощница — филиппинка Майя, которая подняла Иветту и усадила на стульчик на колесиках.

— Où sont mes jambes? — прошептала Иветта.

Распахнув двери тумбы, Майя спросила, указав на вереницу стоявших там ножных протезов, закрепленных на вращающемся тремпеле-колесе:

— Quel genre de couple voulez-vous, mademoiselle?

Пройдя череду алкогольных, а затем и наркотических срывов, Иветта де Сегюр оказалась в частной психиатрической клинике «Лазурный берег», что специализировалась на помощи людям с ограниченными возможностями. Она провела там долгие годы, постепенно смиряясь и привыкая, что жизнь теперь будет именно такой.

***

По улице Подбельского, постанывая и грохоча колесами на стыках рельс, ехал старый трамвай. Лиза Фрейзе стояла под подъездом, куда ее «вымела» из квартиры Иветты неведомая сила, и слушала стук колес. Она, не мигая, смотрела перед собой, беззвучно шевеля губами: «Нужно что-то сделать… нужно что-то сделать… нельзя просто так стоять!»

Собравшись силами, Фрейзе вновь поднялась наверх и позвонила в звонок квартиры. Дверь не сразу, но открыли. Заспанный пенсионер, выглянувший из-за нее, рассказал, что купил эту жилплощадь много лет назад у то ли Борисовой, то ли Тарасовой, а может, и у Гридасовой. Чтобы проверить свою страшную догадку, Лиза лихорадочно пролистала в телефоне список имен. Номера Иветты в нем не оказалось, как и не было номеров парней и девчонок из той компании, к которой она когда-то примкнула по наводке Валерии Ивановны.

«А может, нет и не было никакой „Грандасанго“? Почудилось все. Я просто сумасшедшая!» — с надеждой предположила Лиза, но нет… В бисерной сумочке сиротливо тарахтела жестяная коробочка из-под индийского чая с кучкой обменных карт.

Укрытое саваном облаков серое небо намекало на возможные осадки. Одинаковые серые люди проплывали мимо Лизы серой массой. Серые толпы на серых улицах, будто помехи, рябь на экране, мешали ей идти вперед, толкали, сбивали с пути. Поэтому она шла не то в сторону Сокольников, не то к ВДНХ.

Лиза брела, не чувствуя усталости, мимо пустырей и оврагов, мимо Ростокинского акведука. И наконец добралась до железнодорожного моста, что соединял два берега овражка, по дну которого грязно-коричневой змеей петляла неглубокая, неширокая Яуза.

Потерять колоду волшебных карт было невыносимо горько и обидно. Боль от расставания с мечтой получить все и сразу была настолько велика, что Лизе Фрейзе не хотелось жить. «Значит, судьба моя такая», — обреченно решила Лиза, забираясь на парапет и глядя на потухающее, набухшее влагой небо.

Но как же это глупо! Глупо умирать в тридцать с хвостиком из-за пятидесяти четырех кусочков картона! Поэтому Лиза просто сидела на парапете, напевая по старой привычке:

Иди, где не ждут,

Бери, что дают.

Колоду собери —

Жизнь измени…

Пропев так несколько раз, Лиза заметила, что возле ее руки к мосту скотчем приклеена карта. Отлепив ее и рассмотрев, Лиза поняла, что нашла гашеную карту «Грандасанго». Вот только имени чемпиона не разобрать: кириллица, латиница, прописные и строчные буквы, перемешавшись, устроили на рубашке карты дикую чехарду. А на лицевой стороне стоял расплывшийся большой красный штамп, полностью заливший багровыми подтеками и номер карты, и ее картинку.

— Штраф за об-ман у-пла-чен, — по слогам разобрала надпись Фрейзе, перевернула карту и попыталась сложить из имеющихся букв имя. Несмотря на сгущающие сумерки, риск свалиться с моста и расшибиться насмерть, Лиза проявила чудеса терпения, и через некоторое время у нее все получилось. И тогда она заплакала, прошептав: — О господи, Веточка! Что же ты… нет… что я натворила? Тебе и так плохо было, а тут я со своими картами. Совсем тебя с толку сбила! Погубила и свою жизнь, и твою.

Стал накрапывать холодный дождик, смывая с лица Лизы горькие слезы отчаяния и разочарования. Она спустилась с моста и, путаясь в мокром подоле юбки, побрела вниз по пешеходной дорожке. Зазвонил телефон. Лизе было тоскливо, холодно и не хотелось ни с кем говорить, но пальцы машинально нащупали кнопку, и она услышала голос того, кто никак не мог ей позвонить.

— Где ты? — спросил Мирон.

— Кто ты? — спросила Лиза. — Кто ты?!!

Ответом было молчание.

— Ты — Мастер Игры! Угадала?! Не молчи! Ну, пожалуйста, Мирон, не молчи!

— Нет, Елизавета Михайловна, — с легким смешком, чуть помедлив, ответил Мирон. — Вы правильно догадались — если есть Игра, то должен быть и Мастер, тот, кто следит за ходом Игры изнутри. Но Мастером Игры может стать только игрок, который потерял собранную колоду и надежду на перемены к лучшему, но… из-за этого не умер.

— А ты…

— А я умер, — легко и просто признался он. — Разогнал байк, да и врезался в бетонную стену, лет за пять до нашей встречи.

— Так ведь ничего этого не было! — закричала Лиза. — Не было Иветты в моей жизни — значит, не было и тебя! Ты умер до нашей встречи, которой никогда не было?!

— Ну что тут скажешь? Одно из непостижимых и неисчислимых чудес «Грандасанго».

— Кто ты, Мирон? — еще раз спросила Фрейзе.

— Курьер Игры — один из многих, — объяснил он. — Подбросить карту в закрытую сахарницу или подвезти будущего Мастера на работу — вот чем я занимаюсь. Где ты? — переспросил Мирон. — Я недавно подъехал и жду тебя у акведука.

Убийца (автор Виктор Колюжняк)

18.10.2019

Собрались в «переговорке». Комната, рассчитанная на десять-двенадцать человек, с трудом вместила в себя двадцать семь. Стас и еще кое-кто встали у входа, подпирая стену. А некоторые смогли вместиться по три человека на два стула.

Окна не открывали, чтобы никого не продуло, а кондиционер не включали, потому что и без того октябрь. В итоге одновременно было душно, липко и холодно.

Собравшиеся выглядели под стать. Сначала перешучивались, следом проявились раздражительные нотки. Постепенно шум усилился, переходя в гомон. Стас чуть прикрыл глаза, усилием воли рассредоточив внимание, из-за чего отдельные голоса слились в одну тоскливую мелодию.

Когда наконец-то вошел коммерческий директор, все разом смолкли. Лишь кто-то один не успел себя вовремя остановить:

— …трусы к жопе прилипли.

Несколько человек хмыкнули, кое-кто не смог сдержать смешок, но большинство сдержалось. Коммерческий не любил внезапных шуток.

— Руслан, начинай, — скомандовал он.

Поднялся зам по общим вопросам — человек неплохой и даже компетентный, если не брать во внимание его молодость и то, что он приходился коммерческому племянником.

— В этом году будем играть в Убийцу, — сказал Руслан и улыбнулся. Вышло зловеще, но, кажется, он на то и рассчитывал.

— Может, не надо? — Главный бухгалтер и крючкотворец поджала губы. — Звучит-то как!

— «Тайный друг», Лидия Анатольевна, всем давно надоел.

— Кому всем?

— Не важно. У нас не диспут, — вставил коммерческий. — Хотя название можно и поменять.

— Ликвидатор?

— Харон?

— Шредер?

— Киллер?

Предложения посыпались тут же. Руслан кивал в ответ на каждое, улыбался, но Стас по глазам видел, что это напускное. Играть будут именно в «Убийцу».

— Всем спасибо. — Руслан поднял руку, призывая к молчанию. — Предложения обдумаем. А сейчас послушайте правила. Пишем имена на бумажках, как в «Тайном друге». Только задача иная — подкараулить человека одного и показать ему бумажку с его именем. Если получилось, то забираете его «заказ» и переходите к следующей жертве. В конце у кого-то окажутся все бумажки, он и победит, ему и премию даем. Тут уж объективный критерий, а не «кто лучший тайный друг».

Лидия Анатольевна поджала губы еще сильней, но на выпад не ответила. К чужим деньгам она относилась как к своим собственным, потому все идеи коммерческого директора «сплотить коллектив и узнать друг друга» воспринимала в штыки. В первую очередь из-за постоянного мелькавшей там денежной премии.

— И пройдет быстро, — продолжал Руслан. — Должны к ноябрьским праздникам управиться. Есть вопросы какие-нибудь?

— Есть! — Ксения подняла руку. — Я на ресепшене одна сижу. Меня убить запросто. Мне что, на рабочем месте не появляться? Могу у программистов тусить. Их там пятеро.

— Мы — за! — заявил кто-то из программистов. Голос подозрительно походил на тот, что говорил о трусах.

— А вот этого не надо, — покачал головой коммерческий. — Не в ущерб работе, сами знаете.

— Может, все убийства в нерабочее время? — предложил Руслан. — Так сказать, подработка на ночь.

— Днем он был обычным офисным планктоном, а ночью выходил на охоту, — протянул кто-то из угла.

— Именно! Только без фанатизма. Не надо в три часа ночи врываться в чужую квартиру, ломая дверь топором.

— Я не буду, — заявила Ксения.

Народ проследил за усмешкой коммерческого и дружно хихикнул. Стас переступил с ноги на ногу и слегка потянулся, разминая затекшие мышцы. Собрание вот-вот закончится. Все определилось, как кажется.

— А если на бумажках имена друг друга? — не унималась Ксения. — Мы оба умираем? Или я не успела показать, а он успел. Отдаю бумажку, а там — его имя?

— Самоликвидация, — предложил коммерческий.

— Но тогда у нас не будет никого, кто соберет все бумажки…

— Значит, не повезло, — отрезала Лидия Анатольевна.

— Я придумаю, — сказал Руслан. — С такой бумажкой приходите ко мне. Буду выдавать запасную. С другим именем. На одного и того же человека могут охотиться двое. А если кто-то успел убить раньше — другому выдам новый заказ. Только сообщайте мне все. Я буду вести подсчет. И вывешивать сводки, чтобы были в курсе, кто не играет и кого можно не бояться.

Стас еще раз потянулся и сделал маленький шажок в сторону выхода. Время — почти обед, а мест на кухне не так много.

— Еще вопросы есть? Ну и славно, — поспешил закруглить Руслан. — Можно обсудить на перекуре или в свободное время. В понедельник раздам бумажки.

В животе заурчало. Стас взглянул на часы — ровно двенадцать. Желудок натренировался за последние пять лет и не желал ничего упускать.

— Будет весело, — улыбнулся коммерческий директор. — Руслан — организатор, а я участвую.

В ответ никто не улыбнулся.

21.10.2019

Утром Стас получил бумажку. Развернул ее, перечитал и пошел искать Руслана. Застал его у программистов — тоже получали потенциальных жертв. Не дожидаясь, пока взгляды перерастут в шутки и подколы, Стас отвел Руслана в сторону, развернул свою бумажку и спросил:

— Фанзиля Секфин — это кто?

— Имя-то какое, — пробормотал Руслан. — Сразу и не вспомню.

— Она точно у нас работает?

— Сейчас узнаем.

Руслан быстрым шагом двинулся по коридору, пока не пришел к кадровику. Дверь распахнул так стремительно, что та вскрикнула и мгновенным движением руки смела что-то со стола.

— Вы чего оба? Случилось что?

Краем глаза Стас заметил на экране смартфона кадровика фотографию развернутой бумажки. Может, какие-то дополнительные правила? Убийство на расстоянии с помощью мессенджеров? Но как убедиться, что жертва в тот момент одна?

Да нет, ерунда. Вряд ли такое будет. Иначе просто остается бомбардировать сообщениями, пока не застанешь человека одного.

— Фанзиля Секфин — это кто? — спросил Руслан.

— Ну и стоило ли так врываться? Уборщица это. Еще вопросы?

— Нет.

Руслан и Стас вышли за дверь.

— Уборщица, — повторил Руслан. — Теперь знаешь. Мог бы и запомнить. С Восьмым марта небось поздравляешь. С Новым годом там.

— Я не поздравляю. — Стас пожал плечами. — Она приходит и говорит, что будет мыть. Я выхожу из кабинета. Потом выходит она, а я захожу обратно. Так все устроено.

— Вот и отлично. Значит, у тебя не будет моральных терзаний при убийстве.

— Но разве уборщицы участвуют?

— Коммерческий сказал — бери весь список. Значит — участвуют.

— И ты ей бумажку дашь?

— Значит — дам. Чего привязался?

— А в «Тайном друге» она тоже участвовала?

— Стас… — голос Руслана изменился, — у тебя работы нет?

— Ну, есть…

— Вот и занимайся. А убийцей поработаешь после. Не парь мне мозг, пожалуйста. Я уже жалею, что не «Тайный друг». Только Лидии Анатольевне не говори.

«Я ведь могу просто не играть, — думал Стас на пути в кабинет. — Никто не заставит. Просто нужно дождаться, пока меня не убьют, и все закончится».

От мысли об убийстве неожиданно пробрала дрожь. Пусть ненастоящее, пусть всего лишь «с помощью бумажки», но что-то внутри не желало подобного исхода.

Дойдя до кабинета, Стас увидел, как Петр перед зеркалом тренируется быстро разворачивать бумажку. Он уже приделал к краям пустые катушки от ниток, так что получилось что-то вроде свитка.

— Дарю ноу-хау. — Петр нисколько не смутился. — КПД вырастает раз в десять.

— А не порвешь?

— Я скотчем обклеил.

— И так с каждой будешь?

— Ага. Потом устрою стену почета. Распечатаю фотографии жертв и прикреплю бумажки под ними.

Стас кивнул и сел за компьютер. На экране застыли наброски художника с персонажами к следующему проекту. Десяток угловатых фигурок, за которыми без труда читались эльфы, гномы, хоббиты, орки, аргониане, каджиты и прочие завсегдатаи компьютерных игр. Стас повертел наброски и так, и сяк, потом поморщился и отправил художнику назад с пометкой: «проявить больше фантазии».

Вскоре пришла уборщица и сказала, что будет мыть. Стас кивнул и вышел из кабинета, даже не взглянув на нее.

«А ведь она тоже должна кого-то убить», — подумал он.

23.10.2019

На ресепшене висел список из десяти убитых. Трое из них были на счету Петра. Особенно он гордился Леной из отдела маркетинга. Залез на незастекленный балкон на втором этаже, постучался в дверь и предъявил бумажку.

— Ты бы видел ее лицо! — не уставал повторять Петр. — Жаль, что я не догадался снять видео.

Стас кивал и натянуто улыбался. Вокруг только и разговоров, что об убийствах. Некоторые «жертвы» со смехом рассказывали про то, как их подловили. Некоторые скрежетали зубами. Стас и сам вчера вечером чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд в метро. Хотя изначально не собирался прятаться, домой шел, прислушиваясь к каждому звуку за спиной.

Очередной набросок художника вселял тоску. Теперь тот решился пройтись по мифологии. Кентавры, сатиры, лешие и прочие русалки. Попытка добавить постмодернисткую новизну и иронию имелась, однако неубедительная. Идея приделать русалки вместо хвоста раковину улитки выглядела перспективно, но ей не хватало шарма.

«Проявить больше своей фантазии», — резюмировал Стас и отправил ответ художнику.

— Кого-нибудь убил? — спросил Петр.

— Нет.

— Что так?

— Не хочу.

— Скучный ты.

— Ага.

Признавать свои недостатки Стас считал правильным. Обычно это убивало охоту к продолжению, но Петр слишком хорошо его знал.

— Тайный друг был из тебя паршивым.

— Ну, мне тоже не везло.

— Потому что хрен знает, что тебя порадует.

— У меня виш-лист есть.

— Там все слишком дорого. Или скучно. И наполовину сертификаты подарочные. Что за прикол в них?

— Не прикол, а очень полезно.

— Вот потому-то тебя никто и не убивает. — Петр хмыкнул. — Ты и без того такой скучный, словно уже мертвый.

А вот тут можно и не отвечать. К тому же в этот самый момент часы на руке тихонько пискнули. Стас поднялся и отправился в столовую. Пикировки перед обедом давно превратились в традицию и позволяли скоротать время. Все равно ведь ничего полезного за эти пять минут не сделаешь.

«А если бы Петру они не нравились, он бы молчал», — думал Стас.

Вернувшись обратно, он не застал соседа, зато обнаружил на столе рисунок. Наспех набросанное карандашом изображение электрических разрядов, бьющих с неба, в которых угадывался образ гигантской птицы, наполненной мощью и спокойствием.

«Громовая птица. Или молниевая». — Стас поразмышлял и решил, что «громовая» отчего-то звучало «правильней».

Он перевернул листок, но подписи не обнаружил. Однако это точно не был набросок штатного художника. Не его стиль абсолютно. Но если кто-то хотел порекламировать себя, то у него получилось. Таких персонажей он бы добавил.

«И в скуке есть преимущество, — подумал Стас. — Так сразу видишь настоящее мастерство».

— Послание от убийцы? — Петр неслышно вошел в кабинет и заглянул через плечо. — Ого! У нас такие монстрюки будут? Я бы взял!

— Я бы тоже. Но тут не подписан рисунок. Не знаешь, кто к нам в кабинет заходил?

— Пока я тут был — никого. Потом пришла уборщица, ну и я вышел, чтобы не мешать. До Ленки дошел. Потом до Артура.

— Уборщица… — повторил Стас. — Фанзиля?

— Да откуда я знаю, как ее зовут! Наша стандартная уборщица. Старушка эта. Темненькая. Слушай, может это все-таки послание от убийцы? Выглядит угрожающе. Или кто-то все-таки играет в тайного друга?

— Не знаю. — Стас пожал плечами. — Но это очень хороший тайный друг.

— Да. Ты недостоин.

Стас промолчал. Недостатки он готов был признавать, но чужие суждения — это недоказанный факт. Иными словами — ложь, смешанная с предубеждениями.

24.10.2019

В шесть вечера Петр пожал Стасу руку и, на ходу натягивая куртку, выскочил из кабинета. В коридоре уже раздавался скрип ботинок и цоканье каблуков. Наполовину приглушенные дверью прощания и пожелания хорошего вечера звучали, как голоса из громкого телевизора у соседей. Стас еще раз на всякий случай проверил почту, выключил компьютер и принялся медленно собираться.

Задерживался он по привычке. Приходить на полчаса раньше и уходить на пятнадцать минут позже. Меньше пересечений с людьми и необходимости пожимания рук, натянутых улыбок и ритуальных «привет», «здравствуй», «пока», «до свиданья», которыми люди обмениваются по необходимости, а не по желанию.

Эти ритуалы со временем превратились для человечества в нечто настолько связующее и повседневное, что чей-то намеренный отказ от них вводит людей в ступор и заставляет подозревать в сумасшествии, пренебрежении или тайной злобе. В простое «я не хочу это делать» никто не верит, предпочитая выдумывать тысячи иных причин.

Когда шум в коридоре наконец-то стих, Стас быстро вышел из кабинета, запер его и направился к лифту. Самое главное — задерживаться не больше пятнадцати минут. Иначе есть риск столкнуться с теми, кто остался, чтобы поработать еще полчаса-час.

На улице встретил промозглый октябрьский вечер в компании с легким дождем и холодным ветром. Они дружно сопроводили Стаса до метро и распрощались возле тепловой завесы, поставленной сразу за дверью. Там поток безличных людей подхватил Стаса и довел до турникета, а после втиснул в поезд. Наушники надеть не успел, сжавшаяся вокруг толпа мешала уткнуться в телефон. Только и оставалось, что развлекать себя привычным способом: представлять, что люди в вагоне метро — это последнее, что осталось от человечества.

Те, кто выходит на станции, — погибли, не сумев выжить в постапокалиптичной выжженной пустыне или занесенной ядерной снегом равнине. Те, кто заходит, — приток беженцев, которые сумели избежать всех трудностей и добраться до цивилизации.

Чем дальше по ветке к спальным районам, тем сильнее прослеживалась деградация и приспособляемость. Люди старели, их черты грубели, каблуки сменялись кроссовками, короткие юбки уходили, чтобы уступить место джинсам из толстой ткани.

Стас пытался вычленить лидера, который будет направлять остатки человечества, но то и дело удивлялся странным сочетаниям лиц. Волевой подбородок соседствовал с безвольными тонкими губами. Высокий лоб с залысинами сопровождался пустым взглядом и ощерившейся улыбкой.

А потом Стас на секунду встретился со спокойным умиротворяющим взглядом черных глаз Фанзили и тут же отвел взгляд. К тому времени в вагоне стало больше места, так что он отвернулся и попытался найти глазами уборщицу в отражении окна. Долго возиться не пришлось — она стояла на том же месте и продолжала смотреть на Стаса.

Он сглотнул, на секунду закрыл глаза, а когда открыл… ничего не изменилось. Фанзиля по-прежнему смотрела спокойно и выжидающе.

«Она знает, что я должен ее убить, — подумал Стас. — Но здесь люди. Я все равно не смогу».

Может, уборщица действительно знала, может быть, просто увидела знакомое лицо, а может, и вовсе не заметила Стаса и просто смотрела в одну точку, но этот взгляд в спину нервировал. Не его ли Стас чувствовал несколько дней назад?

Он протиснулся дальше по проходу. Ощущение взгляда исчезло, и только тогда Стас понял, как был напряжен. Даже ставшие мокрыми от пота подмышки вряд ли можно списать на давку и духоту — вентиляция в вагоне работала отлично.

Через станцию, когда поезд остановился, Стас увидел, что Фанзиля выходит.

— Черт, — прошептал он и шагнул следом на платформу.

Потоптался на месте, смотря на маленький, сухонький, но не сгорбленный силуэт уборщицы. Взглянул внутрь поезда — как раз рядом с выходом освободилось место. Можно сесть. Все равно ему ехать дальше.

Чего же он ждет?

Поезд захлопнул двери и оставил Стаса на платформе, умчавшись вдаль.

— Черт, — повторил он и, не дожидаясь следующего поезда, направился к выходу из метро.

По счастью, на этой станции их было всего два, так что наверху сразу удалось разглядеть знакомый силуэт и выскочить следом.

Фанзиля стояла у пешеходного перехода и ждала сигнала светофора. Стас встал неподалеку, стараясь, чтобы между ним и уборщицей оказались люди. Шпионские фильмы и книги он не любил, но все эти азы слежки словно были созданы для того, чтобы оседать в памяти и всплывать в нужные и не очень моменты.

Примерно через километр все ухищрения стали бесполезны. Толпа, идущая от метро, рассасывалась, исчезая в окрестных дворах, так что вскоре остались только Фанзиля и Стас, который старался держаться метрах в пятидесяти позади, благо улицы в этом районе оказались прямыми и хорошо освещенными.

— Только бы не обернулась, — бормотал Стас, сам не зная, чего боится.

Даже если Фанзиля его узнала, что с того? Мало ли по каким делам он здесь оказался. И ведь совсем не обязательно убивать уборщицу. Особенно если допустить, что над ним все-таки подшутили и никакая Фанзиля в игре не участвует.

И все же пальцы Стаса комкали бумажку в кармане куртки. Не отпускали ни на секунду, словно боясь, что она выпадет, потеряется и растворится в этой всеобщей моросящей серости. Пусть даже упадет на сухое место, но тут же сгинет, подхваченная любопытным ветром, который будет играть ею, перебрасывая с место на место, пока не подкинет ее Фанзиле на балкон. А что, очень даже возможно. Кто сказал, что у ветра нет чувства юмора?

Наконец Фанзиля свернула во дворы. Два дома спустя оказалась рядом со старой «хрущевкой», вошла в первый же подъезд и исчезла за дверью.

Стас по инерции дошел почти до подъезда и остановился. Удивительно, но домофона на двери не было. Можно последовать за Фанзилей, услышать шарканье шагов по ступенькам, попробовать вычислить этаж, а следом квартиру.

«А потом подняться к ней и постучать, ага», — мысленно закончил Стас.

Он еще потоптался на месте, разглядывая дом. На пятом этаже зажегся свет. Знакомый силуэт уборщицы мелькнул на фоне задернутого тюля.

— Ну все, хватит уже, — сказал Стас себе и, развернувшись, быстрым шагом отправился назад к метро.

25.10.2019

Утром Стас получил новую часть работ художников. Конечно, им было далеко до рисунка с птицей, однако наконец-то появилось что-то новое. Наброски персонажей одновременно походили на привычных монстров вроде троллей или гоблинов, но при этом имели свой стиль, который заключался в намеренной угловатости моделей.

Бо́льшая часть каждого наброска прорисована до мельчайших подробностей — плавная и округлая. А в неожиданных местах это переходило в мешанину угловатых наростов, нагроможденных друг на друга. Можно только догадаться, что там должно быть, но ничего толком не различить.

Притягательно и отталкивающе одновременно.

«То, что нужно! — написал Стас в ответ. — Можно продолжать».

Удачный выбор художника компенсировал раздражение, которое разливалось по кабинету. Вчера коммерческий предложил Петру подвезти того до дома, а заодно «кое-что обсудить». Все закончилось развернутой бумажкой с именем Петра и выбыванием из игры.

— Ну надо же, как я купился, — бормотал он. — Развел так развел.

— Бывает, — пожал плечами Стас.

После вчерашних злоключений он решил, что в эти игры играть не будет. Оставалось дождаться, пока кто-нибудь придет по его душу, а потом смело передать бумажку с именем уборщицы.

— Ты-то убил, кстати? — спросил Петр.

— Нет. Хочешь, тебе бумажку отдам. Передам свой заказ.

— Я — мертв. — Петр скривился. — Сам занимайся своим заказом.

Однако ближе к вечеру сосед по кабинету подуспокоился, найдя утешение у Лены из маркетинга. Что-то весело насвистывал и интересовался доставкой цветов.

Радоваться за Петра Стас не спешил. На его памяти каждый третий месяц начинался с доставки цветов, чтобы вскоре перерасти в глухое молчание, каменную физиономию и рассуждение о непостоянстве женской души и причудах женской логики.

Но, может быть, тут и повезет. В конце концов, в фильмах, книгах и сериалах жертвы без конца поддаются стокгольмскому синдрому и влюбляются в собственных убийц и пленителей. Учитывая современный культурный контекст, такой вариант исключать не стоило.

Уборщицу Стас не видел до самого вечера. Кабинет помыли ровно в тот момент, когда он куда-то вышел. Однако же стоило оказаться в метро, как снова силуэт Фанзили мелькнул в переполненном вагоне. Однако Стас не стал на нее смотреть. Усилием воли постарался сосредоточиться на чем-нибудь другом, и на ум сразу пришли утренние рисунки для игры. Стас несколько раз прошелся по ним, восстанавливая в памяти, и почувствовал некоторое облегчение. А когда поезд метро миновал станцию, где уборщица должна была сойти, разом наступило спокойствие.

Словно весь поезд и сам Стас стали легче, когда Фанзиля вышла.

30.10.2019

Постепенно сводки, вывешиваемые возле ресепшена, изменились. Теперь там был список не убитых, а оставшихся в живых. Стас пару раз видел, как они по очереди оглядывают список, сурово кивают или многозначительно улыбаются, а после уходят, довольные собой. Еще более примечательными казались встречи выживших в коридоре. Они внимательно оглядывали друг друга, словно бы выжидая чего-то. Беседовали на подчеркнуто нейтральные темы. Интересовались чужими планами на вечер и натянуто смеялись.

Стас не избежал подобного внимания, вот только не спешил говорить что-то в ответ. Он не собирался принимать участие в игре, так что не было никакого смысла притворяться. Как оказалось, это только раздражало других людей. Самостоятельно Стас причину определить не смог, но тут помог Петр:

— Каждый из них думает, что это у тебя такой образ крутого убийцы. Ты им мило улыбаешься, но не интересуешься их планами. Потому что ты настолько крут, что тебе этого не требуется знать. Ты — сама неотвратимость, которая подбирается к ним все ближе. А ставки ведь ужасно высоки. Из всего офиса в живых осталось только шесть человек.

— Но я действительно не собираюсь никого убивать. И с радостью выйду из игры. Можешь так им и передать!

— Думаешь, они поверят? Я-то понимаю, но это потому, что сижу с тобой в одном кабинете уже три года. Все остальные будут считать, что ты пытаешься подстроить ловушку. Их не переубедить.

Стас в ответ только покачал головой. Собственную жертву, Фанзилю, он старался избегать, чтобы не было соблазнов все-таки принять участие. Специально вышел с работы еще позже, чтобы не пересечься с ней в метро.

Всю дорогу домой и после, вечером, ждал, когда же его кто-нибудь навестит, но в итоге никто не появился.

Видимо, все должно было решиться завтра.

31.10.2019

Рано утром, когда Стас был в кабинете один, пришел Руслан. Сел на стул Петра, опустил его ниже, подстраивая. Подергал себя за нос. Потом с минуту рассматривал пальцы. Наконец поднял взгляд и посмотрел на Стаса.

— Ты почему не играешь?

— Не хочу. — Стас пожал плечами. — Пусть меня убьет уже кто-нибудь.

— Так не пойдет! — Руслан подскочил. — Надо играть! Вот кто у тебя жертва? Уборщица же эта. Фанзиля. Она ведь?

— Не хочу я ее убивать.

— Надо хотеть. Очень надо.

Руслан глубоко вздохнул и снова опустился на стул. Голос его стал спокойным и скучным. Таким обычно сообщают что-то очень неприятное, делая вид, что ничего особенного не происходит. В последний раз Стасу так говорили на предыдущем месте работы, когда предложили написать заявление по собственному желанию.

— Фанзиля убила коммерческого. И кого-то еще, наверное. Так что остались только вы двое.

— Как убила?

— Не важно. Это болезненный вопрос, так что не стоит у него спрашивать. В любом случае к идее, что семидесятилетняя уборщица выиграет у всех в «Убийцу» и получит премию, коммерческий относится отрицательно. К тому же вопрос чести и мести. Догадываешься, к чему все идет?

Стас догадывался. Гениальностью тут блистать не требовалось.

— Но нельзя же заставлять… — Попытка протеста звучала вяло, но была необходима. Любая «сдача» должна проходить по формальным правилам.

Руслан эту «вялость» уловил и понял. Улыбнувшись, он покачал головой. Слова не требовались. Могли заставить еще как. И ни в какую трудовую инспекцию Стас, разумеется, не пойдет, потому что себе дороже. Даже если удастся все выбить, то придется отсюда уходить и «приобрести репутацию»… А на правдоруба и героя Стас не похож. Он это знал, Руслан это знал, коммерческий это знал… да все вокруг это знали.

Выбора, в общем-то, не было.

— Надо сделать это сегодня, — сказал Руслан. — Коммерческий обещал, что игра закончится до ноября. К тому же чем меньше участвующих, тем меньше интереса. Мы сегодня список вывешивать не будем, чтобы никто не подозревал, что остались только вы с Фанзилей. А ты сделай все как надо. Личная благодарность от коммерческого. Заодно и премию получишь, чего расстраиваться-то? Если надо, то через отдел кадров тебе адрес ее скажу.

— Не надо. Я знаю, — буркнул Стас.

— Ну вот. — Руслан скривился. — А сидишь и ломаешься. Значит, собирался все-таки участвовать? И что потом? Страдания замучили? Тварь ты дрожащая или право имеешь? Раскольников-то сначала старушку убил, а потом совестью мучился. Так что давай, не теряйся.

На выходе из кабинета Руслан столкнулся с Петром. Пожали друг другу руки и разошлись.

— Чего он хотел? — спросил Петр. — Этот просто так по чужим кабинетам не ходит.

— Про тебя спрашивал. Коммерческому кто-то донес, что ты его материл за убийство. Вот и спрашивал, не слышал ли я чего.

— Дела-дела. А ты?

— Сказал, что не слышал ничего такого.

— Прям так и сказал?

— Нет. Говорю, что при мне Петр не матерился. Он, наверное, подумал, что ты кому-то другому это все рассказал. Но ты же ведь не матерился.

— Да. Не матерился. Технически ты даже не соврал, но… все равно спасибо.

— Не за что.

Петр повесил куртку в шкаф, переобулся, затем сел на стул и скривился.

— Какой-то урод сидел на моем стуле и сломал его.

Стас чуть улыбнулся, но мысли его были далеко. Даже не удивился, как легко удалось соврать Петру про цель визита Руслана. Вместо этого вспоминал, куда же он дел бумажку с именем Фанзили.

День как начался, так и пошел — скомканным и второпях. Едва Стас брался за работу, как тут же находил, почему это нельзя сделать именно сейчас. Начинал бездумно искать что-нибудь в сети, отвлекался на некоторое время, а потом вновь возвращался мыслями к предстоящему убийству. После обеда долго не шел в кабинет, чтобы не встречаться с уборщицей. Даже мысли о влажном после уборки линолеуме вызывали легкую дрожь.

Вечером, когда Петр выскочил из кабинета, Стас торопливо оделся и встал за дверью. Выждал положенное время и заспешил в метро. Оглядывался по сторонам, но на всем пути до метро Фанзилю не встретил.

В поезде оказалось на редкость свободно — словно все разом решили задержаться на работе, уехать пораньше или воспользоваться иным транспортом. Стас ехал в полупустом вагоне и смотрел по сторонам, выискивая Фанзилю, но уборщицы нигде не было.

Слегка осмелев, на следующей станции Стас вышел из вагона и зашел в следующий, но и там его встретила пустота.

Еще через станцию он в следующий вагон прямо-таки вбежал, чем слегка напугал засевшую в углу парочку и ни на чуточку не привлек внимание пожилой дамы в клетчатом пальто, которая читала газету. Разве что легкий взгляд из-под очков.

До конца поезда Стас не успел дойти, потому что они уже приехали к той станции, где Фанзиля вышла в прошлый раз.

«Если она меня заметит, то может убить», — подумал Стас запоздало. Однако страх упустить уборщицу был сильнее. Требовалось сначала ее обнаружить, чтобы думать об остальном.

В кармане куртки, под пальцами рук шуршал свиток с именем Фанзили. Стас воспользовался способом Петра — заламинировал скотчем и примотал к пустым катушкам из-под ниток. Не столько из-за удобства, сколько боясь ненароком порвать — чуть больше недели понадобилось, чтобы превратить бумажку в затасканный, помятый и потертый свиток.

Выйдя из метро, Стас затаился возле ларька с шаурмой. Купил себе одну — есть не хотелось, но и вызывать подозрений тоже. Медленно жевал, не чувствуя вкуса, пока не обнаружил, что сок из шаурмы пропитал бумажный пакет и капает на ботинки.

— Гадство, — пробормотал Стас, выкинул остатки недоеденной шаурмы в мусорку и потратил салфетку на то, чтобы протереть ботинки.

Помогло слабо — жирное пятно явно выделялось в свете фонарей, а впитавшая соус салфетка перепачкала пальцы. В конце концов Стас спросил в ларьке еще салфеток и кое-как привел себя в порядок.

Пока боролся с шаурмой, посматривал в сторону выхода метро. Фанзиля либо не появлялась, либо успела проскочить. Подавив порыв все-таки позвонить Руслану и спросить адрес, Стас отправился на поиски дома уборщицы. Номер он не помнил, дорогу — очень смутно. Вокруг стояли похожие друг на друга дома, напоминавшие фигурки из тетриса. Неизвестный щедро разбросал их по площади района, поворачивая в разные стороны таким образом, чтобы максимально затруднить возможность собраться в одну линию и исчезнуть.

Стас шел от перекрестка до перекрестка. Когда пейзаж показался знакомым, он свернул внутрь дворов. Внимательно оглядывал подъезды, пока не увидел то, что искал. Ликования и радости не было — только сосредоточенность и ощущение навязанной предопределенности.

Огромная толстая пружина, прикрепленная снизу к двери подъезда, застонала, поддаваясь давлению. Стас поморщился. Когда дверь закрывалась, он придержал ее, чтобы не хлопнула. Оказавшись внутри, Стас сделал несколько неуверенных шагов по ступенькам, вспоминая, в каком окне в прошлый раз загорелся свет. Кажется, на пятом. С левой стороны. Это ведь «хрущевка», так что можно попробовать и вычислить квартиру.

На четвертый этаж Стас едва ли не взлетел, перескакивая через ступеньку и вцепляясь в перила так, словно иначе сорвется в пропасть. Затем остановился и переждал, восстанавливая дыхание. Дальнейший подъем проходил тихо. Стас даже старался ступать так, чтобы не было слышно. Оказавшись на пятом этаже, он мысленно перенес себя на улицу, восстановил картину прошедших событий в памяти и, решившись, позвонил в дверь девяносто девятой квартиры.

Шаги зазвучали тут же, и Стас отпрыгнул в сторону, прячась от дверного глазка. Спустился на пару ступенек и замер, комкая в кармане свиток с именем. После секундной паузы дверь открылась. На цепочку.

«Она увидит. Я просуну и покажу, — подумал Стас. — А иначе она просто закроет и не откроет уже в следующий раз».

Он одним прыжком преодолел расстояние до двери, запустил руку в карман, готовясь рывком вытащить бумажку, но тут дверь захлопнулась прямо перед носом.

Стас остановился и оторопел. Дверь открылась снова, только уже полностью. Стоявшая за дверью Фанзиля крепко схватила Стаса за руку, которая уж наполовину залезла в карман, и втащила внутрь квартиры.

«Я могу сбросить ее руку и показать надпись. Могу отцепить хватку второй рукой. Могу убежать, пока она не убила меня», — думал Стас, но не делал ничего из этого. Просто стоял в прихожей на коврике из магазина «Все по сто рублей» и смотрел на Фанзилю. Кутающаяся в платье-халат — синее, в белую крапинку — уборщица выглядела обычной старушкой, живущей на пенсию, вспоминающую внуков и обсуждающую с другими подобными старухами цены на хлеб, коммунальные услуги и прочее.

«У нее, наверное, зубы с позолоченными коронками», — подумал Стас. А потом посмотрел Фанзиле в глаза. Они оказались наполнены властью и силой. Чахнущей силой и бывшей властью, если быть точным. Такие глаза могли быть у старой волчицы, которая уже недостаточно быстра, но все еще бесстрашна. Или у сказочной совы, в которой мудрость граничит с безжалостностью. Это были глаза той, которая привыкла повелевать, а не мыть кабинеты за мизерную зарплату.

— Руку из кармана убери. Еще не время, — сказал Фанзиля. Голос был из тех, которым привыкли повелевать. И даже хриплая надтреснутость ему не вредила.

Стас убрал руку, и Фанзиля отцепилась от него.

«Сейчас она выхватит бумажку, убьет меня и получит премию».

Однако Фанзиля молча развернулась и зашагала по коридору в дальнюю комнату. По прихожей разливался смутно уловимый жирный запах шаурмы.

Стас неловко скинул ботинки без помощи рук и зашагал следом за уборщицей. Куртку он решил не снимать. Рука раз за разом ныряла в карман, дотрагивалась до спрятанного там свитка.

В комнате, в которую привела Фанзиля, Стаса ждало новое потрясение. Рисунок с «громовой птицей». Точная его копия висела в рамке на стене. Вернее, это была картина, написанная красками, а не просто карандашный набросок.

То, что Стас принимал за всполохи молний, оказалось языками изломанного пламени. И птица, чей силуэт угадывался в центре, плясала и переливалась в этих языках, то загораясь алым, то становясь оранжевой, а порой впуская в себя тени, словно пробуя их на вкус.

Заметив пляшущее на ветру пламя свечи, Стас успокоился. По крайней мере не галлюцинации, а просто фантазии. Впрочем, адреналина внутри было столько, что галлюцинаций оставалось ждать недолго.

— Это вы нарисовали? — спросил он, указывая на картину.

— Нет. Просто скопировала.

— А-а… — протянул Стас.

Вертевшиеся в голове вопросы не давали покоя. Зачем она приносила ему этот рисунок? Что хочет от него Фанзиля? И не легче ли наплевать на прозвучавшие запреты и просто показать бумажку, чтобы покончить с этой дурацкой игрой?

— Давайте, я вас убью, а премию поделим пополам, — сказал он торопливо, боясь, что Фанзиля тут же откажется. — Потому что вы же коммерческого убили, а он обиделся сильно. Теперь если я вас не убью, то мне не жить нормально.

— Подожди. Сядь.

Стас опустился на стул, на который указывала Фанзиля. Обычный деревянный стул — обветшалый, но державший крепко. Трепетавшее на ветру пламя свечи добавляло происходящему гротеска и мистики. И то и другое заставляло Стаса попеременно возвращаться рукой к карману куртки. Молчание, которое воцарилось в комнате, тоже не добавляло понимания происходящего.

— Здесь, — сказала наконец Фанзиля, словно сжалившись над ним.

Стас моргнул, наморщил лоб и не сразу уловил, о чем идет речь.

Достав из кармана бумажку с именем, он повернул ее и показал Фанзиле.

Та покачала головой. Улыбка вышла слабой и измученной.

— Не так.

— Я никогда еще никого не убивал, — сказал Стас. — Я не знаю как. Надо имя произнести, да? Фанзиля Секфин — вы убиты. Все. Отдайте мне свою бумажку.

Следующая улыбка была тенью предыдущей. Еще более вымученная и более слабая. Казалось, Фанзиля теряет силу прямо на глазах.

«Того и гляди в обморок упадет. А потом скорую вызывать, да? И как я объясню, кто такой и что здесь делаю?»

Стас на секунду отвлекся, но тут же за окном полыхнуло и его передернуло. Вслед за молнией прокатился раскат грома. В углу зазвенело, и Стас дернулся второй раз. Часы удалось разглядеть не сразу, а время на них… нет, это невозможно!

Он заерзал на месте, не зная, куда деть бумажку. Сжал ее в пальцах одной руки, а второй вытащил из кармана телефон — на экране высветилось «двадцать три ноль-ноль».

Как такое могло произойти? Он вышел с работы почти пять часов назад! Добираться сюда не больше часа. Куда делись остальные четыре?

— Требовалось подождать, а сейчас — время подходит к концу, — сказала Фанзиля.

Голос, который раньше казался властным и надтреснутым, теперь превратился в глухой шепот. Стас едва различал его. Фанзиля сказала еще что-то, но уж очень неразборчиво. Пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать.

— Убей, — шептала она.

— Я не понимаю, — сказал Стас, едва ли не плача. — Что происходит здесь? Почему? Что я вам такого сделал-то? Как убить? Вы уже мертвы. Я сделал все, что требовалось. Сделал!

В новом сполохе молнии он увидел, что губы Фанзили шевелятся, но звука не доносилось. Лицо старухи побледнело и застыло, словно росчерк молнии, отпечатавшийся на сетчатке глаза. Стас дернулся вперед и поводил рукой возле рта Фанзили. Удалось почувствовать легкое дыхание.

Он зажмурился, щипая себя за руку, но спасительное пробуждение не наступило. В голове перемешались мысли, и каждая взывала к себе, как к единственно верной.

«Лекарство. Скорая. Бежать. Не оставлять одну. Звать на помощь. Убить».

Взгляд Стаса блуждал по комнате в надежде на подсказку. Пламя свечи постепенно догорало, уже освещая лишь маленький круг между ним и Фанзилей. Птица с картины смотрела строго и одновременно просительно.

Пришедшая следом мысль была скорее наитием, а не тем, что можно выразить разумными словами. Но Стас поспешил довериться ей, потому что даже при ошибке она не приводила к плохим последствиям. На самый крайний случай он просто выставит себя дураком. Ну так это не в первый раз. Да и не перед кем особо.

— Ты убита, — сказал он и скормил бумажку с надписью «Фанзиля Секфин» пламени свечи.

Огонь захватил бумагу тут же. Она вспыхнула сразу со всех сторон голубоватым пламенем, но не спешила прогорать. Огонь впитывал в себя лишь буквы, вымарывая тонер принтера из бумаги, словно солнце, выжигающее лужицы.

— Спасибо. Это сказка, что мы сгораем сами, — услышал Стас и вновь взглянул на Фанзилю.

Она горела одновременно изнутри и снаружи. Оранжевые сполохи мелькали в глазах и рту. Волосы искрились от голубоватых разрядов. Красное пламя окутало бывшую уборщицу, словно прозрачный плед.

Жара от пламени не было. Только свет и ощущение спокойствия.

— Держи, — Фанзиля протянула Стасу горящую бумажку, и тот взял ее без тени сомнений.

Огонь тут же погас и открыл Стасу его собственное имя. Фанзиля улыбалась теперь без тени боли. Впрочем, Фанзилей ее можно было назвать лишь с натяжкой. Она менялась, все больше и больше походя на птицу с картины.

— Иди, — сказала она. — Мы успели. Сегодня ночью потребуется большой костер, чтобы сжечь толику старого мира и приоткрыть дверь в новый. Иди.

Стас медленно кивнул. Слова отдавались в голове звоном. Часы в углу комнаты отсчитывали новый час, новый день, новый месяц и новое время.

01.11.2019

Коридор освещался всполохами света из комнаты, где осталась Фанзиля. Часы продолжали бить похоронным колоколом по вчерашнему дню, пока Стас обувался. Время в квартире вело себя так, как ему вздумается.

Он бежал по ступенькам, надеясь увидеть полет Феникса, но во дворе все оказалось обыденным. Чудеса закончились. Лишь накрапывающий дождь и сверкавшие вдалеке молнии намекали, что хотя бы часть из увиденного ему не привиделась.

Стас нащупал в кармане бумажку с собственным именем, посмотрел на нее и пожал плечами.

— Станислав, вы убиты, — прошептал он.

Затем скатал бумажку двумя пальцами в комок и отправил в лужу щелчком пальца. Не долетев, она вспыхнула и за секунду сгорела дотла.

— Ха-а-а, — протянул Стас и почувствовал разливающееся внутри тепло. Как от стакана глинтвейна во время суровой зимы.

Добираться до дома решил пешком, все равно дождь почти перестал. Холод обходил Стаса стороной, а в проносившемся ветре чудилось нечто новое, искреннее и пронзительно ясное. Словно кто-то открыл форточку и впустил в стылый застоявшийся воздух комнаты свежее дуновение.

Где-то на другом конце мира восходило прекрасное ноябрьское утро.

Y (автор Олег Титов)

По правую сторону сотканной из глянцевых кусочков картины высился маяк. Сноп света выхватывал нависающие над молом темные волны, скалы по левому краю, а также должен был обозначить силуэт далекого корабля в центре. Классический сюжет, один из самых популярных. Павлов видел его на каждом прилавке.

Однако вместо корабля в луч маяка попало нечто странное. Неясные тени тревожных очертаний, заглядывающие сквозь угольно-черный разрыв посреди затянутого тучами неба. И внутри него — россыпи звезд и серебряные росчерки, которые будто складывались в неведомые символы. И еще что-то едва угадывалось там, в бездне, ползло в щелях между пазлами, насмехаясь над человеческим зрением.

— Интересно, — сказал Павлов. — Я так понимаю, это тоже брак?

Молодой разговорчивый толстячок, которого директор попросил «все объяснить» Павлову, размашисто кивнул. Парня звали Володей. Это было все, что Павлов о нем знал.

— Самый яркий пример, пожалуй, — сказал Володя. — Оставили для подобных случаев.

— Каких?

— Показать кому-нибудь. Ну, вот как вам.

Павлов придирчиво изучал кусочки, из которых состояла бездна. Так сказать, всматривался по полной программе.

— И как же такое получилось?

— Все очень просто! Дело в браке! Пазлы, знаете, элитные, пластиковые. Были бы картонные, в случае брака можно всю картину выкидывать, копеечные потери. А тут нельзя, слишком дорого. Ну и директор придумал похожими кусочками заменять. Смотрите! — Володя наклонился над картиной и начал воодушевленно тыкать в нее пухленьким пальцем. — Этот, к примеру, из пазла про Винкс. Там шкаф есть приоткрытый, а внутри темно, плохо видно. Он оттуда. Этот, понятно, с карты созвездий. А этот, вы не поверите, кусок шкуры Тигры. Ну, из Винни-Пуха.

Вот так. Черные полосы на шкуре Тигры — это разрывы реальности.

Как говорится, живи теперь с этим.

— И что, так идеально по размеру подошли?

— У зацепов, знаете, не так много вариантов. А у внутренних кусочков всего три типоразмера. Техпроцесс специально настроен на максимальную эффективность!

Последнюю фразу Володя почти выкрикнул, с такой гордостью, будто техпроцесс настраивал лично. Хотя Павлов в этом сильно сомневался.

— Предположим, — сказал он, не в силах оторваться взглядом от картины. — Но здесь-то не просто отдельные кусочки. Здесь целый фрагмент заменен.

Володя сделал сложный жест руками, будто не знал, с чего начать.

— Вариантов брака много, — сказал он. — Иногда сразу несколько пазлов вылетает. А иногда, знаете, нужного кусочка найти не получается, но если заменить соседние, то все отлично подходит, один в один. Это, знаете, вы когда-нибудь исправляли щелчки на звукозаписи? Там если запустить экстраполяцию, форма звуковой волны становится совсем другая, а на слух совсем незаметно…

Он перехватил косой взгляд Павлова и стушевался.

— Простите. Показалось, что это интересно. Ну, так вот, тут то же самое…

— Незаметно? — ядовито переспросил Павлов.

— Незаметно! — уверенно сказал Володя и осекся снова. — Ну, то есть, как правило, незаметно. Но иногда нейросеть дает сбой…

— Нейросеть?

— Конечно! Это же компьютер делает. Видели, наверное, в интернете картины все в глазах? — Не заметив, как вздрогнул собеседник, парень продолжал: — Тот же принцип. Программа настроена на максимально безотходное производство. Поэтому, когда нужных фрагментов не хватает, иногда получается вот такое.

Павлов покачал головой.

Вот идиоты. Из-за копеечной экономии теперь на штраф влетят.

— Все понятно, — сказал он. — У вас товар не соответствует описанию.

Парень вытянул руки перед собой

— Стоп-стоп-стоп! — сказал он с вызовом. — У нас под это дело есть строчка в оферте! Более того, мы это позиционируем как уникальную особенность наших пазлов! Васильдуардыч сказал, что вы это знаете…

— Знаю. Только это не панацея. Ежели ваша нейросеть вместо Винни-Пуха голую бабу изобразит, с сиськами, отвечать кому?

— Это еще доказать надо. Мало ли кому что привидится…

— Ты хоть понимаешь, почему я здесь?! — потеряв терпение, рявкнул Павлов.

Володя отпрянул и в кои-то веки испуганно промолчал.

— Родители сыну подарок купили. На день рождения. Картина «Опять двойка». Знаешь, наверное. — Володя кивнул. — Тот его собрал тут же. Мамаша шмяк в обморок. А должность у нее, понимаешь ли, больно высокая и денежная. Весьма высокая. — Павлов значительно поднял палец. — Такая, что очень многое в тайне держать надо ото всех…

Может быть, не рассказывать, подумал он вдруг. Мало ли, подготовятся. Да и его не похвалят, если вдруг что…

Да и черт бы с ним!

— А на картинке все действующие лица на зрителя обернулись и смотрят, — продолжил он. — Глаза в глаза. Будто следят за ним. Она и подумала невесть что… И теперь их семья, что называется, хочет крови. А ты как думал?

Решила небось, что шантажировать ее кто-то взялся, подумал Павлов, не озвучивая. Если человека с нечистой совестью понервничать заставили, так это, по его мнению, всем исключительно на пользу. Только вот если в следующий раз обычного пенсионера на ровном месте прихватит? Видел Павлов те поделки нейросетевые. Тревожные, мягко говоря, рисуночки.

Володя замотал головой, забормотал:

— Есть ограничения, отличие от исходника не более определенного процента. Программа за этим следит.

— Уверен?

Беспомощный взгляд паренька был ему ответом.

Павлов вздохнул.

— Программиста вашего как найти? — спросил он.

* * *

Программист оказался таким же самоуверенным и словоохотливым, даром что тощим, как бес. Он неожиданно предложил встретиться в парке. Стояли последние теплые осенние дни, Павлов согласился, и теперь они грелись на лавочке под полуденными лучами солнца: светло-серый, под цвет новенького ноута, Гоша — так уж он представился — и затянутый в черное пальто Павлов. Азирафель и Кроули.

— Листинг программы я вам, сами понимаете, дать не могу, — звонко, с легким металлическим скрипом в голосе вещал Гоша. — Коммерческая тайна. Никакой тайны в ней, правда, нет, но все равно нельзя, по голове настучат. А как она работает, я вам сейчас покажу.

В пару легких взмахов над клавиатурой он вызвал очередное окно, заполненное строчками кода, которые Павлов не понимал совершенно.

— Вот эти два метода, — Гоша потер тачпад, и Павлов не сразу понял, что смотреть надо на курсор, — работают очень просто. Это строгая замена кусочков — один на другой. Их писал я, там очень узкие цветовые рамки, к ним вообще никаких вопросов быть не может. А вот этот, — длинное непонятное слово на английском вдруг закрасилось темно-серым прямоугольником, — уже использует сторонние методы. Я пуляю в нейросеть изображение, область, которую нужно восстановить, и все кусочки, которые сейчас есть в наличии. И там уже идет рекурсивный алгоритм, который подбирает один кусок, перестраивает исходные условия, подбирает другой, снова перестраивает и так далее, пока не найдет решение.

— И насколько это решение может отличаться от исходной картинки?

Гоша развел руками, случайно задев какую-то клавишу и переключив окно, в котором отобразилось очередное полотно кода.

— Философский вопрос. Там, конечно, есть требование по возможности быть ближе к оригиналу и даже какие-то процентные параметры. Но, честно вам скажу, я не до конца понимаю, на что эти параметры влияют. Что такое, например, отклонение по цветности в пределах десятки? Это во-первых. А во-вторых, для ускорения работы и максимальной эффективности все эти ограничения весьма ослаблены. Так что да, отличаться может сильно, хотя вероятность этого крайне мала. Я бы сказал…

— Простите, — перебил Павлов, — а что означают эти строчки?

На экране было написано:

# Y (20.10.2021 03:31:08): k^2*sqrt (2) *mod (2)

# NickoGT (20.10.2021): Георгий, это вы?

Гоша нахмурился.

— Это комментарии разрабов с аутсорса, — слегка сбавив тон, сказал он. — Это с их репозитория файл. Видимо, переписываются в комментариях. Нико — это Николай, один из тимлидов.

Павлов не все из сказанного понял, но решил не переспрашивать.

— А игрек?

— Не знаю. Точно не я. В это время я имею обыкновение спать.

— Что этот комментарий вообще означает?

— Без малейшего понятия.

Павлов потер переносицу.

— Дайте мне координаты этой конторы, — попросил он. — И я пойду. Спасибо за информацию.

Гоша поковырялся в сети еще немного и вывел на экран страничку с телефонами и даже картой проезда. Павлов щелкнул смартфоном, проверил, не смазалось ли.

— Только они вам свои секреты не расскажут, — предупредил программист. — Они точно у какой-то крупной фирмы под крылом, может, даже у «Гугла», такие вычисления…

— Да наплевать мне на их секреты, — буркнул Павлов, вставая. — Будто я их пойму. Мне нужно знать, кто виноват, что на ваших картинках люди башкой вертят.

Под любопытные возгласы «что, правда? правда, вертят?» Павлов пошел прочь, качая головой и невольно улыбаясь. Все-таки замечательно непосредственный парень. Интересно, программисты все такие?

Прогулявшись до ближайшего светофора, он достал телефон и, подслеповато щурясь, набрал номер. Долгое время никто не подходил, затем занятой, несколько даже запыхавшийся женский голос выпалил скороговоркой:

— Компания «КодКомплит», слушаю вас!

— Здравствуйте! Мне нужен Николай.

— Какой именно? Их у нас много.

— Разработчик он у вас. Один из главных.

— Хорошо, сейчас соединю.

С полминуты Павлов слушал «Пещеру горного короля», затем в трубке щелкнуло, и отрывистый мужской голос произнес:

— Алло!

— Здравствуйте! Можно с вами поговорить насчет одной вашей программы?

— Какой?

— Какая-то нейросеть, пазлы сортирует.

— А что вас интересует?

— Картинки слишком сильно отличаются от оригинала. Клиенты жалуются. Меня попросили проверить.

Голос вроде бы несколько напрягся.

— А кто вы?

— Василий Павлов, Роскачество.

— Говорите с программистами наших партнеров. Предусмотрены настройки, захотят, выставят так, что отличий никто не заметит.

— Так говорил уже. Мне ваше мнение тоже нужно, для отчетности.

Николай, похоже, расслабился, начал немного растягивать слова в раздумье.

— Вы знаете, сейчас некогда. Перезвоните завтра, спросите меня. Лучше вечером.

— А может быть, кто-нибудь другой поможет? Кто у вас под псевдонимом «игрек» работает?

Вопрос явно вывел собеседника из равновесия.

— Что?! Откуда вы?! знаете… что у нас есть такой сотрудник?

— Программист партнеров показал код из вашего хранилища. Там что-то вроде переписки было.

— Извините, сейчас некогда! — нервно повторил Николай. — Перезвоните завтра!

В трубке пискнуло. Павлов собирался было ткнуть отбой, но тут динамик еще раз произнес:

— Перезвоните завтра.

Голос, впрочем, был другой, округлый и гудящий. Будто кривлялся кто.

Немелодично попиликав, трубка добавила тем же дурашливым тоном:

— На Ленинском проспекте ничего не спрятано!

— Кто это говорит? — спросил Павлов.

— Ищите везде. Не только там.

— Кто говорит?!

Пиликанье оборвалось.

— А кто вы? — спросил вдруг Николай.

Павлов едва не выругался в голос.

— Я ж говорю, Василий Павлов, Роскачество…

— Какой именно? Их у нас много, — спросила женщина.

— Что?!

— Отличий никто не заметит, — снова Николай.

— Вы издеваетесь?!

— Вы знаете, сейчас вас выставят…

Последняя фраза, в которой Николай сказал все, кроме женского слова «вас», оборвалась со звучным щелчком. Послышалось шипение. Оно становилось все тише и тише, и наконец на его фоне Павлов различил голос, будто сотканный из помех.

— Вам не помогут здесь, — повторял голос. — Вам не помогут здесь. Вам не помогут здесь.

— Почему?

— Они слишком заняты. Они слишком заняты. Они слишком заняты. Они слишком заняты. Они слишком заняты. Они слишком заняты…

Павлов отнял трубку от уха. Он вдруг потерял всякое желание задавать вопросы.

Трясущимся пальцем он нажал отбой и хотел было сунуть смартфон в карман, как тот вдруг оглушительно дзинькнул эсэмэской. Павлов подскочил, заорал и выронил мобильник. Несколько прохожих удивленно обернулись.

Это всего лишь эсэмэска, уговаривал себя Павлов, нагибаясь за смартфоном.

Пришло оповещение от сотового оператора. Списали очередные двести рублей.

* * *

Светляк щедро ливанул беленькой. Чокнулись, крякнули, дружно хрустнули огурчиком. Только тогда Светляк откинулся на спинку стула и начал расспрашивать:

— Для начала, на хрена ты вообще во все это полез? Делать нечего?

— Попросили, — коротко сказал Павлов.

— Ну и послал бы.

— Убедительно попросили.

Павлов потер пальцами друг о друга. Светляк скривил удивленное лицо.

— Даже так? Тогда другое дело. Тогда давай разбираться. Чего ты там услышал?

Павлов рассказал.

— Это не человек был, Паша, — добавил он. — Человек так не умеет.

— Предположим. Робот какой-нибудь. И что?

— Робот, который делает нарезку из только что записанного разговора?

— Почему нет?

— А зачем?

Светляк пожал плечами, разлил снова.

— Тестируют чего-нибудь. Слышал про чат-боты? Что-то такое, только голосовое. Случайно ткнули кнопку, случайно перевели тебя на тестового болванчика. А тот и расстарался. Твое здоровье!

А перед этим кое-кто случайно ткнул кнопку и случайно выхватил фрагмент переписки, думал Павлов, закусывая. Не много ли случайностей? Кто-то что-то хочет сообщить, но делает это туманными намеками. Будто играет с ним. И только интерес Павлова — да даже не Павлова, а его заказчика — не позволяет спустить любой из этих намеков на тормозах и разорвать эту цепочку, потерять нить, сделать вид, что ничего не происходило.

Только вот получится ли? Не появится ли в этом случае еще один намек, и еще один, и еще?

Во что ты вляпался, Василий?

— Нет, — сказал он. — У них какое-то ЧП. Мы тут с одним парнем подсмотрели кусок их кода, и у меня сложилось впечатление, что они не знают, кем он написан. Он подписан одной буквой. Игреком.

— Программистом давно заделался? — промычал Светляк, дожевывая бутерброд.

— Да иди ты лесом! — беззлобно ругнулся Павлов. — Я у них спросил про этого игрека. С этого все и началось, собственно. Сначала их главный заюлил, занервничал, а потом меня переключили. На болванчика твоего.

— Он не мой, — задумчиво возразил Светляк. — Неважно. Хм-м-м. Ты говоришь, что у них кто-то пишет код, а они не знают, кто именно? Это, знаешь ли, совсем другой коленкор. Какие у них масштабы?

— Без понятия. Один их партнер говорит — контора серьезная.

— Понятно, почему они тебя слили. Они поняли, что у них дырка в безопасности. А потом, ты говоришь, странный голос и Ленинский проспект? Хм-м-м.

— Тоже, блин, идиотизм! Искать везде, кроме Ленинского. Что это такое?

— Ну, тут понятно, что надо искать именно там. Формулировка такая, возможно, чтобы формально не придрались. Не знаю уж кто.

Слово «формулировка» Светляк произнес по слогам, и Павлов понял, что друг уже ощутимо накидался. Посиделки плавно перетекали из формата «осмысленный дружеский совет» в какой-то другой, не менее приятный, но не очень нужный именно сейчас. Пришла пора заканчивать.

— Предположим, — буркнул он. — Только Ленинский проспект такой немереный, что абсолютно пофигу, там нужно искать или не там.

Светляк посмотрел на него ласковым снисходительным взглядом.

— Вася. Ты же коренной москвич. Абориген, едрить тебя за ногу. Должен знать, что Ленинский — это не только улица, — сказал он и опрокинул очередную рюмку.

* * *

С последней осенней рыбалки ехали уставшие, замерзшие, но довольные. С десяток небольших карпов плескались в специальном контейнере в багажнике. Павлов надеялся довезти их до дому.

Сыновья, обоим уже ощутимо за тридцать, сидели спереди. Старшего, Сергея, на пассажирском кресле слегка разморило — рыбалка прошла, вестимо, не без сугрева. Младший, Вадим, за рулем, естественно, не пил, поэтому держался бодрячком и без умолку болтал.

— Вот скажи, брат, — в очередной раз начал он, — как ты думаешь, какой сейчас самый вероятный сценарий того, что все человечество вымрет?

— Ничего себе разговоры у вас, — сказал Павлов и захихикал.

Сергей пожал плечами.

— Я думаю, биологическое оружие какое-нибудь. Искусственный вирус.

— А почему не естественный? — спросил Вадим.

— Природа обычно не создает такие, это нелогично. Вирусу нужно, чтобы его носитель был ослаблен, но не помер. Так как, если помрет носитель, помрет и вирус. Поэтому нас и не скосило до сих пор массовой эпидемией. А вот искусственно сделанный — другое дело. Настроить его так, чтобы человек некоторое время нормально себя чувствовал, ходил, заражал других, и тогда всем каюк.

Вадим скривил понимающе-одобрительное выражение лица.

— А мы вот с друзьями поболтали тут на днях, — сказал он, — и решили, что самое вероятное — это восстание машин. Появится суперкомпьютер и решит, что ему люди не нужны.

Сергей кивнул.

— Тоже может быть. Вообще, что произойдет, когда искусственный интеллект получит самосознание, невозможно предсказать в принципе.

— Почему?

— Прикол в том, что все чувства, которые ты испытываешь, идут из глубокой древности, когда ты был маленькой мышкой или кем-то таким. То есть из биологии. Любовь, ненависть, честь, уважение — вот это все идет из самых базовых биологических реакций. А у робота их нет. На каком основании он будет принимать решения, нам неведомо.

— Но человек с рождения их тоже не имеет.

— Ну как сказать… Какие-то базовые вещи имеет. В ДНК прописано.

— Почему тогда нельзя прописать их роботу?

Сергей задумался.

— Слушай, я не знаю. Может быть, и можно. Но у него все равно нет детства. Человека ведь в подавляющем большинстве своем формирует опыт.

— Почему роботу нельзя так же давать информацию? Сделать ему искусственное детство?

Старший поднял руки.

— Сдаюсь! Я ничего не знаю про роботов.

— Во-о-от! И получается, что мы имеем такого же человека, только свободного от морали и имеющего неограниченные возможности. Все упирается в контроль. Правильно, пап?!

Павлов встрепенулся, вынырнул из сумрачных мыслей, навеянных разговором сыновей.

— Конечно! — заявил он. — Вовремя не проконтролировал — червяка сожрали!

Машина, катившая к городу по сумеречному шоссе, ненадолго взорвалась дружным хохотом.

* * *

Потоптавшись немного по пустой квартире, Павлов не выдержал, собрался и пошел к метро. Благо, ехать было недалеко.

С тех пор как «Площадь Гагарина» закрыли на ремонт, людей на станции «Ленинский проспект» стало поменьше. Не то чтобы Павлова это слишком напрягало, он выходил здесь лишь по случаю — рядом находились несколько интересных магазинов. Но глаз все равно отмечал этакую человеческую разреженность, непривычную предтечу запустения, от которой становилось не по себе. Хотя, казалось бы, в этом городе уже давно никто не любит толпы.

Павлов пролез под черно-желтую полосатую ленточку, сунул покосившимся отдыхающим работягам корочки Роскачества. Корочки не имели здесь никакой силы, но вникать никто не стал. Немного послонявшись у перехода между станциями, не решаясь пройти дальше, Павлов для вида спросил:

— Как протекает?

— Не протекает ничего, — миролюбиво ответил кто-то. — Все сухо и комфортно.

Павлов усмехнулся.

Динамик под потолком зашуршал, ожил и начал что-то бормотать.

— Опять тестируют, — сказал тот же мужик. — Вчера только проложили. А звук — дрянь.

Остальные тоже оживились.

— Причем отдельную линию к каждому, — подал голос один. — Сам тянул. Зачем — непонятно.

— Эксперимент какой-то, говорят, — сказал другой.

— Да пилят, как обычно! — воскликнул третий.

Бубнеж над головой оформился в негромкие слова, настолько трескучие, что разобрать их получилось не сразу. А когда получилось, по спине Павлова вдруг пополз неприятный холод.

— Стой… — повторял женский голос, ждал пару секунд и повторял: — Стой… стой…

Павлов оглянулся. Рабочие, похоже, не придавали никакого значения этой литании. А возможно, просто не разбирали слов.

Конечно, с ними же роботы не разговаривают.

Пока Павлов шел по коридору, он понял, что имелось в виду под отдельной линией. Каждый динамик бубнил собственное слово собственным голосом. Причем, если не подводил слух, как только Павлов отходил от очередного динамика достаточно далеко, тот отключался.

— Стой… стой… стой… не ходи… не ходи… не ходи… дальше… дальше… дальше… иначе… иначе… иначе… глупости… глупости… — Павлов невольно перешел на бег, — будут… умножаться… умножаться…

Последнее слово заглушил шум подошедшего состава. Павлов взбежал по отключенному эскалатору, кинул взгляд на поезд — и опешил.

Вагоны поезда были расписаны игреками. Разных размеров, цветов и шрифтов. В виде граффити, в виде строгих геометрических форм, в виде каллиграфических завитушек. Составленными из игреков поменьше, переплетенными друг с другом, наползающими на окна и двери. Невероятное нагромождение игреков, которое глумилось над Павловым, издевалось над ним, безо всякой логики и смысла.

Среди игреков внезапно обнаружился QR-код. Павлов спохватился, неловко вытащил смартфон, сделал фотографию. Щелчок камеры будто разбудил поезд — тот тронулся, набрал скорость и вскоре уехал прочь, в темноту вечерней Москвы. Только сейчас Павлов понял, что внутри сидели люди, с интересом разглядывавшие закрытую станцию. Они ехали на расписанном игреками поезде и не видели в этом ничего особенного.

Переставляя внезапно ослабевшие ноги, Павлов вернулся в переход. Ему слишком поздно пришло в голову записать на телефон звук динамиков, они уже молчали. Он спросил, где находится радиорубка, но та оказалась закрыта и даже опечатана. Метростроевцы утверждали, что ее недавний обитатель уехал по МЦК. Павлов никого не видел, но спорить не стал.

Он спустился на «Ленинский проспект», вяло махнув рабочим на прощание, и поехал домой. Там он скинул на десктоп фотографию QR-кода, скормил его распознавателю и долго, громко истерически хохотал, пугая соседей и прохожих под окнами.

Код содержал одну-единственную букву.

Этого следовало ожидать.

* * *

Светляк, несмотря на поздний звонок, не ругался, внимательно слушал, не задавал никаких вопросов. Единственный звук, который он издавал, был коротким «да» на вопрос «ты все еще слушаешь?», поскольку Павлов периодически чувствовал, что разговаривает со стеной.

Реакция, впрочем, у Светляка была странная.

— Докажи, что это ты, — коротко, по-деловому сказал он.

— В смысле? — не понял Павлов.

— Что ты тот, за кого себя выдаешь. Скажи что-нибудь, что знаем только мы вдвоем.

Все подробности совместных походов, рыбалок и попоек мгновенно вылетели у Павлова из головы.

— Э-э-э… да я… черт…

— Помнишь, на Можайское ездили?

— Ну, помню.

— Помнишь, я тебе новый ножик показывал?

— Ну, помню. Я его еще чуть не утопил там, когда он раскрылся внезапно…

— Фу ты, наконец-то! — вздохнул Светляк. — Какой же ты тугой! Самое главное, вот что запомни — если я буду тебе звонить, точно так же убедись, что звоню тебе именно я. А лучше всего приезжай лично. Потому что даже это не панацея. Уяснил?

— А зачем?

— Затем, Вася, что ты вляпался в какое-то откровенное дерьмо. Я искренне тебе советую — шли своего заказчика в жопу, отдай ему деньги и больше никогда, слышишь, никогда не вспоминай про этот игрек. Лично для тебя в латинском алфавите с этого момента двадцать пять букв!

— Но почему? Он же мне не угрожает, просто что-то странное происходит…

— Что-то странное?!

Голос Светляка приобрел характерное напряженно-вкрадчивое звучание — верный признак того, что его владелец действительно на взводе. А Светляка на взводе за долгие годы совместной службы Павлов видел нечасто. И означало это обычно большие проблемы.

— Василий, сосредоточься, — будто через силу проговорил Светляк. — У тебя же не настолько заплыли мозги. Ты понимаешь, что кто-то покрасил вагон и подогнал его в нужное время к нужной станции? Там пассажиры были?

— Да, — обреченно сказал Павлов.

— Отлично! Еще и с пассажирами. Только для того, чтобы ты минуточку на него поглазел. Ты понимаешь, какие это ресурсы?

— Но зачем? — прошептал Павлов. — Я не понимаю — зачем?

— Тебе совершенно незачем это понимать! Предположим, играют тобой. Как пешкой. Подсунут тебе какую-то ерунду и смотрят, как ты среагируешь. Как в «Шоу Трумэна».

— Так меня разыгрывают?!

Облегчение затопило Павлова неловкой горячей волной. Розыгрыш! Как же он раньше не подумал? Это объясняло все. Он чуть не рассмеялся в трубку.

— Не думаю, — остудил его радость Светляк. — Мало кто может себе такое позволить. Здесь очень мощные силы в действии, Вася. И какие бы мотивы ими ни двигали, я не советую тебе находиться рядом с ними. А тем более — у них на пути.

* * *

На следующий день Павлов позвонил заказчику, заболтал его, как мог — мол, алгоритмы, допуски, отклонение по цветности в пределах десятки и так далее. Не подкопаешься. Деньги вернуть не предлагал, чай, не лишние. Ограничился лишь тем, что слил все контакты, не испытывая ни малейших угрызений совести. Пусть сами разбираются.

Потом позвонил Светляк. Отругал за то, что Павлов забыл убедиться, что это именно он, и заставил-таки это сделать. Рассказывал про то, как хакеры взломали программу покраски и чья-то халатность позволила вагону нестандартной расцветки несколько дней кататься по МЦК. Говорил, что перед тем, как прийти на «Площадь Гагарина», состав минут десять в общей сложности стоял на перегонах из-за семафорных сбоев. В общем, красочно и убедительно живописал ту самую лавину якобы случайностей, которая привела вагон в нужное время и место. Павлов вспомнил разговор сыновей и робко предположил, что это мог быть искусственный интеллект. Светляк наорал на него, обозвал идиотом, потребовал «забыть про все немедленно» и бросил трубку.

Павлов испытывал мерзкое, муторное чувство. Он будто щупальце за щупальцем отрывал от себя неведомое существо, вылезшее из темных глубин платяного шкафа Винкс. Приоткрыв дверь в стене, спешил сбежать прочь в страхе, что за ней живут монстры. Замуровывался в уютных серых буднях, где привычные логичные люди занимались привычными логичными делами: клали молотые кости в колбасу, маргарин — в мороженое, чип постгарантийного устаревания — в телефон.

В конце концов он уговорил себя, что больше зацепок в любом случае нет, что он остановился в шаге от раскрытия тайны не потому, что не хочет сделать этот шаг, а потому, что не может. Куда он полезет? Куда его пустят? В центр управления метрополитеном? Или программисты доверительно побеседуют о безопасности?

Утром Павлов проснулся с ватной головой и температурой, впервые за несколько лет. Он провалялся в постели больше недели. Днем его навещали дети, а ночью — вязкие кошмары, в которых он решал бесконечные системы уравнений, пытаясь вывести значение игрека, и каждый раз просыпался разве что усилием воли, осознавая бесполезность своих мучений.

Как ни странно, это помогло. Болезнь очистила его разум от одержимости. Когда он уже выздоравливал, пришел Светляк, принес бутылку коньяка и все поглядывал искоса, нарезая колбасу, в попытках вычислить душевное состояние товарища. Слово за слово, к удивлению даже самого Павлова, выяснилось, что ему стало почти неинтересно. Словно игрек превратился в дела давно минувших дней. Павлов нисколько не возражал, даже когда Светляк влез к нему в телефон и постирал все фотографии и контакты из истории.

Внутри оставалась лишь легкая грусть. Маленький кусочек Павлова тосковал по тайнам и приключениям.

Но весь остальной Павлов считал, что с него пока достаточно.

* * *

С сыном он столкнулся в дверях подъезда. Сергей заказал для отца кучку радиодеталей за рубежом, и тот заскочил, чтобы забрать их, ну и поболтать немного, с Нового года не виделись.

— Пойдем внучку вместе заберем! — обрадовался Сергей.

Павлов не возражал. Детский сад находился в двух шагах.

Внучке Настеньке недавно стукнуло шесть. Энергия у нее била через край. Она с воплями «дедушка, дедушка» носилась вокруг, а когда дошли до дома, взметнулась на родной пятый этаж и залезла по чердачной лестнице на самый верх, уткнувшись головой в люк.

— Папа, ищи меня! — крикнула она.

Сын подмигнул отцу, вытянув вверх указательный палец.

— Только ты меня не здесь ищи! — добавила Настя. — Ты меня везде ищи!

— Куда-то пропала Настенька, — сказал Сергей, отпирая дверь. — Наверное, уже домой ушла.

— Наверху никого нет! — заявила Настя.

— А это чья попа тогда свисает?

— Чья же это попа свисает с потолка? Наверное, папина! — кривляясь, передразнила Настя, спрыгнула и мгновенно скрылась в квартире.

— Вот так каждое утро, — улыбался Сергей. — Не надоедает.

Павлов задумчиво кивнул.

Сергей поставил чайник. Настя выклянчила у отца телефон и убежала в свою комнату, они же с сыном расположились на кухне. Впрочем, присутствие дедушки, которого Настя видела не так часто, вскоре пересилило, и она постоянно прибегала, демонстрируя то слепленную на занятиях по керамике игрушку, то очередной рисунок, то поделку из пластилина. Внучка росла талантливой, из ее рук выходили настоящие произведения искусства. С поправкой на шестилетний возраст, конечно.

Теперь она притащила крошечную пластилиновую шахматную доску. Снизу к доске были прилеплены колесики из набора «Лего», и Настя возила ее за собой на веревочке, как собачку.

— В настоящие шахматы умеешь играть? — улыбаясь, спросил Павлов.

Настя рассеянно кивнула.

— Учу помаленьку, — сказал Сергей. — Только она никак не поймет, что надо пытаться выиграть. Говорю — сейчас ферзя съем, ну и ладно — отвечает.

Настя тем временем примчалась с настоящей доской для шахмат, но положила ее не на стол, а на табуретку и сверху поставила пластилиновую копию.

— Это мама и ее ребеночек, — объяснила она. — Смотри, будешь хорошо учиться, у тебя будут такие же фигуры. — Она достала черного коня, повертела у пластилиновой доски «перед носом», а потом спросила: — Это ведь игра, да? Шахматы — это игра?

— Да, конечно! — ответил Павлов.

— Тогда это игра, а это ее маленький игрик… Деда! — вдруг вспомнила она. — А помнишь, ты мне на Новый год раскраску подарил по номерам? Я ее недавно доделала… Деда?! Ты чего молчишь?!

— Деда Вася что-то задумался, — усмехнулся Сергей. — Принеси, принеси! Там, наверное, с номерами что-то напутали. Очень интересно получилось.

— Напутали с номерами? — бессильно пробормотал Павлов.

У него внезапно закружилась голова.

— Да ты не расстраивайся так! Это не брак, а наоборот, гораздо круче. Уникальная штука практически.

Настя уже прискакала с полотном и торжественно развернула перед дедом. По задумке производителей, на рисунке должен был получиться ежик среди лесной чащи.

Ковер из грязно-синих листьев четырехпалой формы перемежали грибы, шляпки которых выгибались вверх и превращались в пластинчатые шары. По ветвям синелистого куста ползло насекомое, похожее на помесь кузнечика с гусеницей. А деревья на заднем плане — привычного земляного оттенка, подернутые привычным темно-зеленым мхом — явственно отбрасывали по три тени.

И среди этих теней крался кто угодно, но не ежик.

По белоснежному искристому меху существа на картине шли тонкие зигзагообразные черные линии. Раздвоенные уши направлены на зрителя, как и серебристые, с прозеленью, глаза. Существо, казалось, очень обрадовалось, увидев зрителя. Оно скалило зубы с красными прожилками, а на мордочке явно читалось яростное, голодное воодушевление, если не сказать — торжество.

Внучка и сын что-то восторженно говорили Павлову, что-то про инопланетян и сказочных существ. Он не слушал.

Он вспоминал другое существо, которое никогда не видел. Скорее всего, потому, что его нельзя было увидеть. Которое тоже пряталось так, чтобы привлекать внимание. Которое тоже кривлялось и дразнилось. Которое, возможно, просто хотело с кем-то поиграть, поскольку было всего лишь любопытным непослушным маленьким ребенком.

Но Павлову было страшно даже попытаться вообразить — чьим.

Фарт (автор Дмитрий Костюкевич)

— Твою ж мать…

На экране игрового автомата менялись заставки: ранжир покерных комбинаций, надпись «PIRAT-CLUB», процессия мастей. За червями следовали трефы, следом тянулись пики, в спину которым дышали бубны. Щиты, мечи, копья и знамена. Или духовенство, крестьяне, военные и купцы. Смотря какой символики карточных мастей придерживаться.

Сейчас Андрею было плевать на обе версии.

— Су-ука.

Он помассировал глазные яблоки, с силой надавливая пальцами на веки, словно хотел наказать себя за проигрыш. Открыл глаза, моргнул, взгляд сфокусировался на окошке «CREDIT: 0». Черт, как же тупо и уныло. В еще большее уныние вгонял пресловутый ноль в карманах. С чем он остался? Полпачки «Мальборо» и бутылка «Тинькофф».

— Во засада, — сказал Андрей, но тут же наигранно приободрился: — Ничего, ничего, придумаем…

Всегда оставался шанс сделать то, за что условный отец бил условного сына. «Не за то, что играл, а за то, что отыгрывался».

Он должен вернуть спущенные в электронный унитаз деньги. Столько вложил в этого мудилу (Андрей зыркнул на автомат), а тот хоть бы хны — ни флеш-рояля, ни каре по крепкой ставке, две «шляпы» на последней карте зажилил… Андрей лихорадочно думал, у кого бы занять, чтобы и проигранное вытянуть, и приумножить.

Он откинулся на спинку стула и постучал каблуком по упору для ног. Курить не хотелось, но он закурил. Пуская носом дым, поглядывал на затемненную лестницу, будто ждал, когда откроется дверь и в клуб внесут сундук с наличкой — у кого, парни, плохой день? Налетай!

Вместо этого в никотиновый туман «Пирата» юркнул мальчишка.

— Э-э, дверь перепутал? — крикнул заряжальщик. Сегодня была смена Дениса.

Паренек двинулся вдоль автоматов. Глаза в пол, работали только руки — длинные, костлявые, они выстреливали в направлении лотков для монет (хромированные кармашки исполняли роль пепельниц). «Он что, бычки собирает?» Андрей смотрел на мальчишку с жалостью и неприязнью. Замызганная футболка, рваные джинсовые шорты, дырявые кеды. Похожее на череп лицо: желтоватое, шелушащееся, с розовой выпуклой сыпью на лбу. Тощий, что смерть.

— Малой, с ушами туго? — Денис приподнялся над креслом. — В ГТА здесь не рубятся!

Ходячий Освенцим скатился по лестнице и хлопнул дверью.

Андрей наклонился и заглянул в лоток соседнего автомата. Под хромированной табличкой «AMERICAN POKER II» лежала визитка. Не бычки, значит… Брезгливо, двумя пальцами Андрей выудил прямоугольник плотной бумаги. Черный фон, барабаны «однорукого бандита» с черепами, костями и уродливыми мордами… игровой клуб «Фарт», адрес. Тут недалеко. Что, еще один? Хотя чему удивляться. Когда открылся «Питер», первый игровой клуб в городе, в узком длинном помещении к автоматам стояли очереди. Казино для малоимущих.

В «Питер» Андрея затянул Вадик, дворовый друг. Они быстро подсели, срослись с новым миром, в котором десять долларов можно превратить в сто, а сто в пыль, только кто думает о фиаско перед первым ударом по «старту»? За два года они сделались завсегдатаями игровых клубов, познакомились с заряжальщиками, пропитались суевериями (по пути к клубу Андрей неизменно скармливал халяве несколько мелких купюр — комкал и бросал по ветру), знали, при ком лучше не светить лавэ и у кого можно одолжить. Это был жестокий мир со своими законами, главный из которых — «Как ни крутись, всегда будешь в минусе» — игроки упорно игнорировали. Умом Андрей понимал, что падает в яму, на дне которой, в смрадной куче кредитов и заложенных вещей, стонут изломанные тела игроков, а редкие удачи — всего лишь отчаянные попытки ухватиться за ржавые перекладины лестницы, но… но как же пьянили победы, эти маленькие рывки к свету, пойманные в экранные сети стрит-флеши, флеш-рояли, каре на тузах, да на чем угодно; как же бурлила кровь от мелодии пробитой «шляпы», растущих в окошке кредитов, сигаретного дыма, крика «сними!»; как же ласкал взгляд вид кассирши, которая отсчитывала за барьером кассы твой выигрыш, спасибо, спасибо, а это тебе, улыбчивая, на шоколадку, и тебе, Денис, на пиво, выручал ведь, в кредит не раз заряжал, бонус догнать, ладно, чао, мы праздновать, казино начинает и проигрывает, сегодня наш день, увидимся завтра! Назавтра «нажитое непосильным трудом» и не пропитое вчера спускалось вчистую, автоматы высасывали до дна — деньги, настроение, силу — и отхаркивали в серый вакуум. Эта песня хороша, начинай сначала… Редко, но случались полосы фарта. Однажды им с Вадиком перло в течение недели: доили клубы, обналичивали кредиты, шли в город — прикупить шмотья, перекусить и хлебнуть пива, а потом возвращались за автоматы, с лихвой отбивали потраченное и продолжали кутеж. Алкоголь, проститутки, дорогие вещи. Мир вертелся вокруг них, границ не существовало. В конце концов они настолько уверовали в свою везучесть, избранность, что ломанулись в «Интурист». Из казино вышли с бутылкой шампанского — приз за три собранных в «очко» семерки — и ветром в карманах; говорить не хотелось, пить не хотелось, они сделали по глотку и вылили шампанское на клумбу перед ЦУМом…

Андрей сморгнул воспоминание и сунул визитку клуба «Фарт» в карман ветровки.

Денис с раздраженным выражением на лице прошелся по автоматам, собирая остальные визитки.

— Задолбали уже, — процедил заряжальщик, но перед тем, как бросить карточки в мусорное ведро, прочитал информацию о конкурентах.

В «Пират» зашли двое ханыг, устроились за одиннадцатым автоматом, откупорили бутылку яблочного винища и позвали Дениса. Зарядили на сто кредитов, которые спустили по первой ставке в электронную черную дыру.

— Эй, друже, — повернулся к Андрею высокий и краснолицый, — бонус догнать не долганешь?

Андрей развел руками:

— Сам пустой.

Ханыги допили вино и ушли. Занимать автомат не стали. Денис подошел к «одиннадцатому», в окошке бонуса которого значилось «98», кивнул и подпер автомат стулом. Заряжальщики, против правил, играли сами, в основном без риска догоняли оставленные бонусы: ничего не словишь, так бонусом сотню кредитов вернешь.

За стенами клуба люди спешили по бульвару между саженцев берез и ив, кто-то к речке, кто-то с набережной. Время в «Пирате» текло по-другому, его течение преломлялось, становилось величиной случайной. Иногда Андрей чувствовал себя пилотом, ежедневно минующим часовые пояса.

Появились три подростка. Уселись скопом за шестой автомат, закинули триста кредитов, прогнали ставку по кругу; длинноволосый погладил кнопки, отвечающие за подтверждение и смену карт. Автомат не принял ласку — сожрал кредиты за двадцать минут, побаловав двумя стритами и фулл-хаусом. Подростки ретировались с туманными взглядами.

Андрей поджег сигарету, подумывая завязать. Ха, уверенность в том, что удастся бросить курить, крепче всего после выкуренной сигареты.

В этот момент на лестнице появился Вадик.

— Ба, какие люди в Голливуде!

Андрей с невеселой усмешкой пожал протянутую руку. Вадик был младше его на три года, заканчивал одиннадцатый класс, торговал сотовыми, воровал у брата шмаль и постоянно нуждался в бабле — новая краля тянула на шмотки, кабаки и дискотеки. Брал свое и «Пират». Последние полгода друзья редко играли в другом клубе — «Пират» под боком, всегда можно сгонять домой за деньгами; Андрей занимал у родителей Вадика, а Вадик — у его.

— Шикуешь? — Вадик кивнул на бутылку «Тинькофф» и «Мальборо».

— Как же, — протянул Андрей. А ведь и вправду шиковал, только весь шик вышел, когда автомат сожрал последние кредиты.

— Много всадил?

— Да писец… полстипухи.

— Так еще половина есть!

— Да не своей. Группы лавэ. Городские после пар дождались, а с общаги пацаны по домам ломанулись… И на хер с баблом сюда поперся…

Вадик присвистнул.

— Всю стипуху общажных?

— Ага.

Андрей жевал губу. Было стыдно, но к стыду, к его вариациям и оттенкам, он привык. Как к похмелью после пьянок. Когда сидишь на игле азарта, стыд — перед родителями, кредиторами, самим собой — обычное дело. Но вот так вляпаться — не одолженные слить, а тупо чужие, которые в понедельник надо отдать, иначе деканат, отчисление…

Ладно, не киснуть. До понедельника два дня. Целых два дня. Прорвемся.

— У самого как? — с надеждой спросил Андрей. — Есть зарядить?

— Пыль. На две сотни кредитов.

— Долганешь?

— Давай на двоих. Поднимем — рассядемся.

— Добро.

— Бонус на одиннадцатом чей?

— Денис занял.

— А тебя какой нагнул? Этот гад? — Вадик кивнул на автомат, за которым сидел Андрей. Над экраном висела наклейка «№4».

— Ага.

— Будем вынимать. Денис, закинь!

Заряжальщик, молодой жилистый парень со шрамом на правом виске, выбрался из кресла. Вотчиной заряжальщиков было небольшое пространство перед кассой: столик, телик на тумбочке. Сидя в кресле, Денис походил на отца огромного семейства, часто выдергиваемого с насиженного места окриками детишек.

Денис пересчитал деньги.

— На все?

— Так точно, — сказал Андрей и пододвинул к автомату высокий табурет с мягким сиденьем. Стряхнул чешуйки растрескавшегося кожзаменителя и уселся верхом.

Денис вставил ключ, повернул вправо, зашел в меню набора кредитов, два раза ударил по кнопке «старт», повернул ключ влево и озвучил:

— Двести.

— Спасибо, — сказал Андрей.

Денис был толковым парнем, не то что второй заряжальщик «Пирата» — сорокалетнее чмо по имени Олег, нервный очкарик, который часто оставлял себе часть выигрыша (борзых ребят побаивался, наглел только с теми, кто, по его прикидкам, не мог ответить). Денис такой херней не занимался, работал «по понятиям». Шрам он заполучил в драке с пьяным упырем, который не хотел уходить из клуба после закрытия. Денис получил по голове пустой стекляшкой из-под водки, но, истекая кровью, уложил упыря мордой в пол.

— Сцапаем гада за хобот, — сквозь зубы, сцепленные на сигаретном фильтре, процедил Вадик.

— Кого?

— Кого, кого… фарт! — Друг сплюнул окурок в лоток и затушил пивом (Андрей покосился в сторону кассы: при Денисе лучше не наглеть). — Ох, чую — фартанет сегодня. Раком сучку отдрючим.

Андрей не стал уточнять, какую сучку: видимо, женскую ипостась фарта — удачу.

Вадик суеверно похлопал автомат по шершавому пластиковому боку, выбрал пятую ставку, поплевал на сложенные щепотью пальцы и нажал на «старт». Андрей подвинулся ближе: поехали, два против одного.

Через сорок минут он пнул автомат ногой и выудил из пачки последние две сигареты. «CREDIT: 0». Знакомо, как же знакомо. Электронный мудила снова его поимел.

— Андрюха, дай стипуху, — глупо улыбаясь, поддразнил Вадик, — ну дай стипуху…

— Очень смешно.

Заверещал мобильный. Вадик похлопал по карманам штруксовой куртки и выбежал на улицу. Наверное, Даша, краля с вселенскими запросами.

Андрей докурил, ткнул сигаретой в пачку «Мальборо» и бездумно уставился на вход. Ступеньки покрывала истоптанная красная ткань, слева лестницу огораживали «дорогие» автоматы, на которых сто кредитов стоили в два раза дороже, чем на обычном. Больше и куш. Или стремительней влёт.

Вернулся Вадик. Взвинченный, задумчивый.

— Новая сумочка или сапоги? — спросил Андрей.

— Чего? А-а, не… Тут другая тема, не с Дашей. Лавэ можно поднять.

— В чем косяк?

— Косяк, Андрюха, в том, что и огрести можно хорошо. У человечка, который мне телефоны возит, партию на границе отжали. Пятьдесят труб.

— Ого. А кто отжал?

— Авторитеты одни, в «Командоре» часто в билик шпилятся. Человечек сам лезть боится. Говорит, если верну мобилы, отдаст партию за полцены.

Андрей сник.

— Гиблое дело. Да и пока продашь…

Вадик постучал сотовым по раскрытой ладони.

— Скинуть не проблема, у меня на двадцатку уже клиенты есть. Да и заложить всегда можно… Ты как, в доле?

— У бандюков мобилы выбивать? Шутишь?

— Не-а. Половина навара твоя. И трубу новую подкину, а то ходишь с хламом каким-то. Короче, есть одна задумка.

Андрей почесал затылок. Похоже на выход, но… мало у него проблем? Только с блатными осталось зацепиться. От задумок Вадика всегда не ахти попахивало.

Вот только — был ли у него выбор? Где найти деньги за выходные? Лимит доверия у родителей давно исчерпан, одолжить не у кого.

— Лады, — сказал он онемевшим от плохого предчувствия языком. — Выкладывай.

Глаза Вадика блеснули. Нехорошо так блеснули, с придурью.

— Знаю, где надыбать гранату.

*

Старенькое, без номеров, такси с визгом сорвалось с парковки и нырнуло во дворы. Бильярдный клуб «Командор» растворился в сумерках. Андрей и Вадик орали на заднем сиденье — от радости, от шока, от неверия в победу. Выгорело, отбили, ушли! Ушли?.. Андрей следил за дорогой через заднее стекло. Пусто, никакого огромного внедорожника, нескладного и бурого, как медведь.

— Нет, ты видел, ты видел! — нервно смеялся Вадик. На его коленях подпрыгивал металлический чемоданчик, внутри бренчали мобильные.

— Уф! — выдохнул Андрей. — Чуть кирпичей не наложил.

— Как прошло? — обманчиво сонно спросил Миша, знакомый таксист Вадика. Сутулый мужичок в потертой кепке. Вадик рассказывал, что Миша сидел по малолетству за разбой.

— Как по маслу!

Такси скатилось с моста, свернуло налево и через три минуты встало около частного дома, утихло, фары освещали деревянный забор. Миша закурил «Астру». Вадик выбрался из салона с чемоданчиком, а вернулся без него.

— Все хоккей, — сказал он. — Десять труб сразу ушло, остальные под залог оставил.

Миша тронулся с места.

Вадик отсчитал и передал таксисту «благодарность». Тот взял купюры, открыл бардачок, закрыл. Андрею досталась стопочка потолще.

— Здесь за пять мобил навар, лады? Ах да… — Вадик полез в карман и кинул на колени другу новенькую «нокию» с откидной крышкой. — Трофей!

Андрей неловко улыбнулся. Адреналин схлынул. Остался страх — «авторитеты» видели их лица. Его потряхивало, как там, в «Командоре»…

Бандиты гуляли в вип-комнате на втором этаже бильярдной. Пятеро молодых, шумных, плечистых. Стол ломился от красивых бутылок и еды, в центре высилась горка вареных раков. Чемоданчик с мобильными лежал на скамейке рядом с детиной в легком свитерке. Он первым заметил Вадика и Андрея. Глянул лениво:

— Чего?

Большие руки оторвали раку хвост, хрустнул панцирь.

— У вас мои телефоны, — сказал Вадик, стараясь придать голосу уверенность.

— У нас только наши телефоны, — сказал «авторитет» и положил рачий хвост на стол.

Теперь на парней смотрели все пять пар глаз. У седого не по годам бандита, который сидел ближе всех к двери, глаза были тупые, опасные.

Вадик достал руку из кармана куртки. Рука сжимала гранату.

— Опа-опа, — сказал седой, неприятно улыбаясь. — Бузить-то зачем? Приболели, что ли?

— Чемодан сюда, — кивнул на лавку Вадик.

Андрей стоял слева и немного сзади и делал каменное лицо. Он старался не смотреть в глаза сидящих в вип-комнате. Мышцы вибрировали на хрупких костях.

— А если не дадим? — спросил детина в свитерке.

Вадик сунул палец в кольцо и выдернул предохранительную чеку.

— Мне терять нечего. Что с вами себя в расход пущу, что голову потом отстрелят за трубы. Так и так — хана.

— А другу твоему?

Вадик не понял.

— Другу твоему есть что терять? — спросил седой, щурясь. Говорили только он и детина в свитерке, остальные наблюдали с полуулыбками.

Вадик не ответил. Поднял гранату над головой, немного разжал пальцы на спусковом рычаге. Андрей на секунду усомнился: точно бутафорская или таксист боевую подсунул?

— Ладно, не кипиши. — Детина в свитерке поставил на пол чемодан и подтолкнул к Вадику.

— Бежать быстро будете? — усмехнулся седой. — Мы пожрать успеем?..

Такси остановилось у ночника, недалеко от «Пирата».

Миша щелкнул по елочке-пахучке, сунул в рот не менее пахучую «Астру» и сказал:

— Теперь в «Командор» дорогу забудьте, за километр обходите. И ухо востро — искать будут.

В ночнике они взяли две пачки сигарет, два «Ред булла», четыре стекляшки пива, попросили разогреть сомнительного вида хот-доги.

Андрей прикинул. Денег, что дал Вадик, без малого хватало на покрытие долга перед одногруппниками. Сейчас бы сдать назад, пролистнуть этот сумасшедший день, выдохнуть, но…

— Вот черт! — сказал Вадик на ступеньках «Пирата».

Андрей тоже остановился. Сердце провалилось к копчику.

— Что?

Вадик усмехнулся и распахнул куртку: внутренний карман бугрился, будто там лежал лимон.

— Гранату Мише забыл отдать.

*

Им катило. Они прыгали с автомата на автомат и с каждого снимали сливки.

Обналичивая выигрыш, Вадик порывался поцеловать тонкую белую кисть кассирши, называл ее «девочкой» и с каждого выигрыша оставлял на шоколадку, тортик, шампанское. Ему трезвонила Даша, и он поставил мобильный на беззвучный.

Андрея захлестнула волна эйфории. Наколотить гору бабла — лучшее лекарство от хандры.

Они пересели за «вишню» — «однорукого бандита», который сыпал монетой, если собрать три вишни в линию. В «Пирате» было всего два таких автомата, Андрей и Вадик не особо их жаловали. Хотелось думать, что на покерных автоматах от них хоть что-то зависит, а здесь — только жми на «старт» и смотри, как крутятся барабаны с фруктами.

Они смеялись, пили пиво, табачили, как паровозы, вспоминали забавные случаи.

Однажды мама послала Вадика за сметаной, по пути в продуктовый тот свернул в «Пират», просадил все деньги, вернулся, сказал, что потерял, мама дала еще, история повторилась, мама все поняла, сунула в руки ведро — мусор хоть выкинь, балбес. У мусоровоза Вадик встретил Андрея, у того нашлось на минимальную зарядку, они оставили ведра в подъезде и ломанулись в клуб, проиграли, вернулись — под лестницей пусто, ведра кто-то спер…

Все это забавляло лишь издалека, по прошествии времени. Потому что, если присмотреться, к их головам — головам всех игроков — присосался огромный клоп, округлый, с алым от крови брюшком, но перманентно ненасытный, он пил, и пил, и пил… деньги, время, нервы, чужое уважение…

Но какое сейчас им было до этого дело? Автоматы выворачивали карманы, фартило так, что мама не горюй.

— Денис, сними! Пятьсот на третий перекинь.

Заряжальщик ударил кулаком по панели пятого автомата и пошел снимать и перекидывать. Злой как черт: попал ключом в замок с третьего раза, заколотил по кнопке.

— Много слил? — спросил Андрей.

— Косарь втюхал. Как теперь кассу сдавать…

Андрей сочувственно покачал головой.

«Вишня» отдала шестьсот кредитов. Раскинули по сто пятьдесят на «дорогие» автоматы. Часы над телевизором показывали половину первого. Время летело, как птичка.

Андрей вытряс из пачки «Парламента» сигарету и закурил. Автомат раздал пять карт «рубашкой» вниз; он подтвердил первую, вторую и пятую — три короля, нажал на «старт», автомат заменил третью и четвертую. Пришел еще один король: каре. Заиграла «победная» мелодия. Вадик за соседним автоматом поднял вверх большой палец.

Хлопнула дверь.

Рослый, крепко сбитый парень с накинутой на голову и плечи кожаной курткой вкатился по ступеням. С косухи стекала вода. Крепыш стянул куртку, кинул на спинку стула и с прищуром осмотрел зал. Миша Ежевикин, кажется. Все звали его просто Ежевика.

— Денис, приветствую! — пробасил Ежевика.

Рука заряжальщика всплыла над спинкой кресла, вяло вильнула кисть. Ежевика был тем самым пьяным упырем, что разбил ему голову. После того случая Денис не заряжал Ежевике, даже не пускал на порог, но потом как-то порешали, уладили. Пьяным Ежевика в «Пират» не совался.

Андрей внутренне напрягся.

— Курево есть? — панибратски навис над плечом Ежевика, небритый подбородок почти касался уха Андрея. — Как оно, выдает сегодня?

— Потиху, — осторожно сказал Андрей.

Ежевика без спросу нашарил в лотке пачку, вытянул сигарету с зажигалкой, прикурил, выпустил в экран дым и только тогда спросил:

— Я угощусь?

— Валяй.

Андрей старался выглядеть беззаботным, но внутри все сжалось. Он удвоил каре в красную — загорелась нижняя ступенька пирамиды («шляпы», как ее называли игроки).

— Дай пробью! — гаркнул Ежевика, чуть ли не хватая за руки. — Черная будет, зуб даю!

«Заряжай на свои и пробивай», — подумал Андрей, поспешно сливая выигрыш в счет кредитов. В окошке значился косарь с хвостиком. Ощущение полета, всемогущества улетучилось, Андрей пожалел, что не успел снять тысячу и закинуть сотню или две, которые можно было проиграть и остановиться — мол, нет у меня денег, Ежевика, видишь, последнее ушло.

Он уменьшил ставку, проиграл «хвостик» и крикнул Денису, чтобы снял. Играть перехотелось, не с Ежевикой над душой.

Крепыш разочарованно фыркнул. У него были круглые желтые кулаки с буграми вазелина под кожей на костяшках, этими руками часто приходилось кого-то бить.

— Слушай… — начал Ежевика, собираясь одолжить денег, но между ним и Андреем вклинился заряжальщик, позвал на разговор.

Андрей и Денис отошли к ширме около кассы, за которой прятались маленькая кухонька и туалет. Денис попросил занять до завтра, и Андрей тут же согласился — отпадала необходимость что-то мямлить, оправдываться перед Ежевикой, а Денис железно отдаст, как в банк положить, а потом и сам выручит, если понадобится.

— Спасибо. Не забуду. — Денис хлопнул его по плечу и пошел снимать с «дорогого» автомата набитый Андреем косарь.

Ежевика все понял без слов. Уже нависал над Вадиком, который трижды пробил фулл-хаус, списал и позвал Дениса.

— Малый, долгани пару сотен. — Ежевика не просил, командовал.

— Не могу.

— Да ладно. Два косаря срубил, что тебе пару кредитов.

Вадик развел руками.

Ежевика вышел за ними на крыльцо. Дождь закончился, асфальт почти высох.

— Да че ты щемишься?

Ежевика толкнул Вадика в спину, тот едва не упал, развернулся.

— Свои же, Миша… — нетвердо улыбнулся Вадик. — Что творишь?

Ежевика несколько секунд смотрел на Вадика, склонив голову набок. У него был незрячий, вызывающий взгляд — так смотрят мертвецы.

— Ты, что ли, мне свой? С какого перепугу?

— Ну так… с одного района…

— И хули? Мне теперь с каждым чепушилой брататься? — Ежевика взял Вадика за воротник куртки. — Лавэ, говорю, долгани.

— Сам в долгах.

Вадик покосился на Андрея. Тот не знал, как себя повести. Лицо Ежевики выглядело каким-то осунувшимся, исхудалым, но он все равно оставался тем, против кого у Андрея не было ни шансов, ни смелости.

Наличка в карманах джинсов давила на задницу.

— Хули твои долги, — наседал Ежевика. — Еще настучишь.

— Руку убери…

— А то что? Брата натравишь?

Ежевика раньше имел со старшим братом Вадика какие-то делишки. Вадик не ответил, держал взгляд. Глаза блестели, он уже не улыбался.

— Ладно, хер с вами. — Ежевика отпихнул Вадика с презрением, живи, мол. Зыркнул на Андрея. — Валите.

— Зря ты это. — Вадик отряхнул воротник, словно измаранную гордость, и медленно спустился с крыльца. Уходить, даже после такого, надо уметь. Иначе — в «Пират» лучше не соваться, каждый удод начнет деньгу сшибать.

Ежевика сплюнул через перила и вернулся в клуб.

Андрей догнал Вадика и услышал, как тот цедит сквозь зубы:

— Сам ты чепушила, вафел.

*

Они остановились во дворике возле опорки, закурили.

— Раз прет, надо дожимать, — сказал Андрей. Он не считал, сколько выиграл, — тоже своего рода традиция, главное, в плюсе, — но, по прикидкам, две стипендии группы, а то и три. Мысли были легкие, несущественные, приятные, и ни одной о том, чтобы остановиться. Раз прет, надо…

Вадик допил энергетик, отрыгнул и швырнул банку в урну. Не попал.

Со стороны улицы кто-то стремительно шагнул в арку.

Андрей инстинктивно отступил. На них надвигался Ежевика. Он шел как пьяный, но пьяным не казался. Скорее, истощенным. Наверное, так ходят изголодавшиеся вампиры.

— Что, малые, думали так уйти? Карманы вывернули, живо!

Андрей потянул Вадика за рукав: бежим.

Вадик не сдвинулся с места. Улыбался, снова с придурью в глазах, чего-то ждал. Андрей обернулся на опорку: может, хоть раз менты в тему придутся? В зарешеченных окнах не горел свет.

— Я туда, сука, попаду… — сбился на бормотание Ежевика, — весь их фарт вытрясу…

Вадик шагнул навстречу и сделал то, чего Андрей уж никак не ожидал, — подпрыгнул и ударил Ежевику кулаком по макушке. Словно кувалду обрушил. Отскочил, снова подпрыгнул, чтобы компенсировать разницу в росте, и саданул.

Ежевику повело на стену. Он рухнул на колени. Вадик схватил его сзади за волосы, оттянул голову и ударил в лицо, в переносицу, плотно, глухо.

Ежевика упал лицом вверх, глаза закатились, из ноздри выдулся розовый пузырь.

Только сейчас Андрей понял, что кулак Вадика уж слишком округл. Вадик держал бутафорскую гранату. Он присел на корточки рядом с телом и, тяжело дыша, сказал:

— Сколько тебе отслюнявить, вафел?

В окнах опорки зажегся свет.

Андрей подскочил к Вадику, потянул из арки.

Они перебежали на другую сторону проспекта и немного попетляли по дворам. Затем, сидя на детской горке, долго молча курили.

— О чем он там тер? — спросил наконец Вадик. — Какой фарт?

Андрей достал и протянул визитку.

— По ходу, об этом.

— Что-то слышал, — покивал Вадик, — сказки Венского леса. Типа, в вип-зале у автоматов отдача девяносто процентов.

— Гонево.

— Ага. И взнос бешеный, чтобы туда попасть.

— В клуб?

— В вип-зал.

Друзья переглянулись.

— Проверим? — сказал Вадик.

Андрей щелчком отправил бычок в песочницу и устремился к гаражам, чтобы отлить.

— Айда.

*

«Фарт» прятался в глухом дворике за молочным комбинатом. Андрей здесь почти не бывал — не мог вспомнить, новое ли перед ним здание или отреставрированное старое. На парковке стояли дорогие иномарки.

Вадик первым поднялся по лестнице и толкнул дверь.

В полутьме круглого зала светились только экраны автоматов. Зал был головкой черного сыра, а мерцающий свет — дырками в нем. Вдоль высоких стульев бродили заряжальщики, тонкие и медлительные, как скелеты.

— Ого, — присвистнул Вадик. — «Пират» и рядом не валялся.

Вадик имел в виду не только интерьер, но и количество автоматов. Полсотни, не меньше. Ни одного покерного, сплошные «однорукие бандиты». Большая часть занята.

На входе в вип-зал скучал охранник, похожий на гориллу, которую не первый месяц морили голодом. Под глазами темнели круги, кожа на лице воспалилась; казалось, что охранник не спал несколько дней. «Они здесь все такие… высохшие? — подумал Андрей. — Какой-то дебильный дресс-код?» Словно в подтверждение его мыслей, мимо проскочил тощий мальчишка в дырявых кедах. Шмыгнул на улицу с пачкой визиток в костлявой руке.

— Куда? — спросила горилла.

— В вип-зал, — ответил Вадик. — Деньги есть.

— Деньги не главное, — сказал охранник, наклоняясь и заглядывая в лица. — Вам еще рано.

— С какого?

— Рано еще, говорю.

— А когда не рано будет? — влез Андрей.

— Поиграйте здесь, а там посмотрим.

Друзья отошли.

— Что за хрень, — недоумевал Вадик. — Ладно, давай зарубимся.

Они сели за слот, на барабане которого крутились золотые монеты, горшочки и мешочки с золотом, и сразу зарядили на косарь. Стулья были удобными и, судя по всему, дорогими — из цельного дерева, с сидушкой из крокодильей (да ладно!) кожи. Имелись даже подлокотники.

Андрей распечатал вторую пачку «Парламента».

Через час на экране значилась сумма с пятью нулями, а автомат продолжал крутить и крутить в призовом режиме. Из горшочков сыпались золотые, в углу экрана плясал веселый лепрекон. Андрей хлопал Вадика по плечу, тот улюлюкал и подпрыгивал.

Принесли пиво, хотя они не заказывали. Сухой, как сломанная ветка, заряжальщик поставил бокалы на подставку и исчез с серебристым подносом под мышкой.

«Однорукий бандит» накрутил еще одну призовую.

В лотке заерзал сотовый. Вадик глянул, кто звонит, и поморщился. Телефон не замолкал. Вадик схватил трубу.

— Пошла в сраку, шлюха драная! Что непонятного? Не беру, значит, занят! — Вадик нажал на «сброс» и рассмеялся.

Андрей поддержал кашляющим смехом.

— На проституток ща поедем, — сказал Вадик.

Андрей пялился в экран. В голове было хмельно, звонко и тягуче. Он не хотел уходить, но спорить было лень. Он плыл по золотой реке.

— Сними! — крикнул Вадик.

Андрей открыл рот, чтобы возразить, не нашел слов, блаженно улыбнулся и кивнул. Глаза чесались.

— Андрюха, ты тут денег дождись, а я на улицу выскочу. С водилой каким добазарюсь, поедем девок мять.

Вадик вернулся через минуту. Весь взвинченный, кадык дергается.

— Твою! Там их джип!

— Кого?

— Бандюков командоровских.

Андрей встал из-за автомата, подошел к окну и глянул в щель между рекламным щитом и откосом. Так и было: на парковке, под кривым фонарем, припал на брюхо большеглазый внедорожник, в салоне горел свет.

Он не почувствовал страха. Скорее, облегчение: теперь не надо никуда ехать, можно продолжить игру.

Обернулся в зал. Игроки за слотами почти не двигались, поднимались только руки, жали на клавишу… или не жали, автоматы крутили барабаны по своей воле.

Вадик куда-то подевался.

Андрей словил за локоть — ух и острый! — светловолосого заряжальщика.

— Где здесь туалет?

— Там. — Под впалыми щеками наклюнулась учтивая улыбка, сорвалась.

Андрей двинулся, куда показали.

Облегчившись, он долго отмачивал лицо в холодной воде. Затем вспомнил, что не забрал выигрыш. Или забрал Вадик? Забрал и… нет, Вадик не мог…

Андрей резко выпрямился. В кадыкастую раковину капала вода — из крана, с подбородка, носа. В зеркале кто-то был.

Сзади стоял Ежевика. Бледное лицо, разбухшая синей почкой переносица, слипшиеся от крови волосы. На крепыше была футболка с эмблемой компании Diesel, косухи не было.

Андрей развернулся. В коленях сделалось пусто. Страха по-прежнему не было, только какая-то слабость, апатия. Туман в костях.

Ежевика размахнулся и ударил его кулаком в зубы. Андрей почувствовал, как взрываются губы. Он налетел позвоночником на умывальник. Рот наполнился кровью.

Ежевика поднес кулак к своему лицу и слизал с уродливых силиконовых костяшек кровь.

— Какая группа? — сказал он.

— Что? — не понял Андрей.

— Крови! Какая группа крови?

«Что за бред?» — подумал Андрей, губы опухали, но не болели. Язык расшатывал верхний клык.

— Ну?!

— Третья отрицательная.

Ежевика потер ладони:

— Отлично. Заряжу тебя на «дорогой»…

Он потянул к Андрею раскрытую пятерню, видимо, намереваясь схватить за воротки.

Дверь открылась, в уборную вошел Денис. Заряжальщик посмотрел на Андрея цепкими воспаленными глазками, затем перевел взгляд на Ежевику, кивнул и с наскока влепил крепышу локтем в ухо. Ежевика упал на четвереньки, замотал головой. Денис со спокойным лицом ударил остроносой туфлей по ребрам. Ежевику подбросило. Он закашлялся и пополз в сторону писсуаров.

Денис ударил еще раз — в висок, и Андрею показалось, что он услышал треск, с каким откалывается дно керамической вазы.

Руки Ежевики растянулись по плитке. На небритом лице застыло недоумение.

Денис открыл дверь кабинки, отмотал ленту туалетной бумаги и стал вытирать обувь.

— Спасибо… — выдавил Андрей, — но…

Денис не взглянул на него. Бросил скомканную бумагу в унитаз, зашел в кабинку и закрыл дверь.

— Уходи отсюда, — услышал Андрей.

Он повернулся к зеркалу. В губы словно закачали фиолетовые шарики, по подбородку текла кровь. Он набрал в ладони воды.

«Где Вадик?..» Мысль ушла на дно. Он попытался ее ухватить, но в голове зазвучала мелодия призовой игры. Надо вернуться в зал и вздрючить другой автомат, их всех, ему сегодня прет, он…

Он понял, что уже в зале. Стоит перед исхудавшей гориллой в черном костюме.

— Так, так… — Охранник всмотрелся в глаза Андрея. — Ага, вижу, уже готов.

Он отошел в сторону, освобождая проход.

«В смысле?» — хотел было спросить Андрей, но ответ пришел сам: «Готов… замариновался азартом… заходи».

В конце длинного, похожего на кишечник коридора горел свет. За фешенебельным залом скрывался другой мир: кирпичные осклизлые стены, сочащийся влагой потолок, чавкающая под ногами грязь.

Андрей оказался в квадратном помещении пять на пять метров. Три стены занимали автоматы. Он сел за свободный.

— Эй, — позвал скелет за соседним автоматом, — знаешь, кто карточные масти придумал?

Он не смотрел на Андрея, только на экран. Если вообще видел — глаза игрока были цвета воды, в которой прополоскали грязное белье.

— Ну, — кивнул Андрей. — Или лягушатники по принципу социального деления: черви — святоши, пики — вояки, бубны — торгаши, трефы — деревенщины. Или рыцари, когда от оружия в глазах зарябило: черви — щиты, пики…

— Ага, точно… Ланселот, готика… А третью слыхал?

— Третью чего?

— Версию… распятие Христа…

Скелет закашлял, сухо, страшно. Его будто выворачивало наизнанку: широко открытый рот, подпрыгивающая грудина.

— Не-а, — сказал Андрей, когда игрок откашлялся, резко сплюнул в сторону и замолчал.

— Карты у христиан — грех, кощунство… дьявольская игра. Отсюда символы: крест, на котором распяли Христа…

— Трефы, — одними губами произнес Андрей.

— Копье, которым ткнули под ребра Иисуса…

— Пики.

— Губка с уксусом, которую воины поднесли к его губам…

Червы или бубны?

— Четырехугольные металлические шляпки, торчащие из рук и ног прибитого к кресту… ублюдка! — Игрок сорвался на крик. — Мерзопакостной паскуды! Светолюбивой твари!

Сосед снова закашлял всем телом. На экран полетели брызги слюны и желчи. Андрей ощутил боль между ребрами, перед глазами расплывались круги света — будто это он заходился надрывным кашлем.

Скелет замолчал. Андрей тут же забыл о нем и странной вспышке гнева. Понял, что если смотреть на экран, то остальные звуки — кашляющие, чавкающие, сосущие — становятся неважными, тают. В окошке кредитов значилось «1000». Хотя он не помнил, как заряжал. И взнос у него никто не требовал… или…

Плевать. Рука вдавила «старт». Кнопка казалась влажной и теплой. Тоже плевать.

Иногда он все-таки поворачивал голову и смотрел на других игроков. Некоторые были высосаны до дна. Автомат справа от входа втягивал через лоток пустую оболочку, как ломкую купюру. Звонко потрескивали кости. Кожа порвалась, и по полу покатился череп, белый и чистый, он ударился о стену и замер, в полых глазницах ползали жирные пиявки, желтые зубы скалились на Андрея, высохший язык прилип к небу, мертвый, жалкий…

«Это он зря… надо уметь остановиться… я смогу…»

На лицах скелетов застыли блаженные улыбки.

В помещение проник сухощавый мужчина в костюме уборщика и смел череп в полиэтиленовый пакет. Андрей забыл о нем, как только повернулся к экрану.

Полая трубка, похожая на хвост змеи, заползла под футболку, под мышку, присосалась; к лимфоузлам потянулись белесые жгутики…

На барабане крутились распятия, кресты Лалибелы, катакомбные кресты. Джокером служил распятый Христос в армейских башмаках и противогазе, богохульная картинка, что-то подобное Андрей видел в научно-исторической передаче: антимилитаристские манифесты и прочая бодяга.

На третий день у него сломалась левая рука, хрустнула под собственным весом и упала на пол, он не отреагировал и продолжил игру.

Глаза помутнели. Щеки ввалились. Из пор на лице сочилась кровь — капли вызревали, но не стекали, а с шипением растворялись в воздухе. По одним трубкам к автомату ползли черные столбики, по другим бежал голубоватый раствор. Андрей представлял азарт именно так: жидкий электрический ток.

Помещение дышало, питалось, жило.

Автомат выдавал призовые игры, еще и еще. Выигрыш рос. Андрей чувствовал себя счастливым.

Он поймал удачу за хвост. Или фарт за хобот. Или… поймали его?

Андрей улыбнулся треснувшими в уголках губами: без разницы.

Восьмая (автор Татьяна Хушкевич)

Октавию злить не стоило. Но служанка Жози, привыкнув к вежливому обращению, вообразила себя птицей высокого полета. Наивная.

Жози — суетливая и простоватая — попала в Полумир случайно, потому до сих пор хранила верность дедовским традициям и обрядам, живя по глупым и надуманным правилам оставленного позади мира. Вот и теперь взвизгнула, когда Октавия вошла через балкон в ее спальню, попыталась прикрыть наготу тушкой черного петуха: кровь потекла по коричневой коже, подчеркивая изгиб бедер, обогнула ладошку, заструилась вниз по длинным ногам.

— Кто?

— Не знаю, госпожа, не понимаю, о чем вы… — забормотала Жози.

Удар получился сильным. А ведь она старалась сдержать гнев! Но стерпеть еще одну порцию лжи было попросту невыносимо — хватит вежливости.

— Говори.

— Но, госпожа Октавия, я не знаю о чем!

— Мод. Кто забрал Мод?

В глазах Жози мелькнул страх. «Знает, шваль, точно знает», — уверилась Октавия. Ладони обожгло жаром: магия просилась наружу. Если не обуздать ее, если не схватить гнев за шею — она сожжет и Жози, и ее дом, и весь квартал в придачу. За такое даже наследнице Раду достанется.

— А ее забрали? — удивилась Жози. В другой день она бы ей даже поверила, настолько честным выглядело плоское лицо.

Второй удар вышел еще сильнее: на скуле проступила кровь, ссадина тут же налилась тяжестью.

— Кольцо только о тебя испачкала… Последний раз спрашиваю: кто забрал Мод?

— Это барон, госпожа! Это все он! Он меня заставил, он же сильный лоа, самый сильный!.. вцепился в нее, не отобрать, а я, а что я? Что я могу? Я ничего не могу, я только…

— Хватит ныть, — оборвала ее Октавия. Из-за лжи и высокого голоса звенело в ушах. — Без твоей помощи он не попал бы внутрь. Что он тебе пообещал и куда ее унес?

Жози глянула искоса. Утерла слезы, погладила ссадину кончиками пальцев.

— То, чего тебе никогда не видать. Молодость и красоту!

Октавия приподняла бровь. Фиолетовый — магия постаралась — глаз вперился в высокую фигуру: ну так и есть, опутана вся какой-то дрянью липучей.

— Он унес ее к своей любовнице, далеко, на Нижнюю Землю, и ты никогда ее больше не отыщешь! — Жози скалила в усмешке крупные белые зубы; от нее густо пахло мокрой псиной. — И мне ничего не сделаешь. Подумаешь, сама Октавия Раду из тех самых Раду. Да ты одна-одинешенька осталась, и силы у тебя — с мышиный кулачок!

Хоть кисти рук и пересекли шрамы от химических ожогов, татуировкам это не мешало — магия свободно струилась по цветным линиям узоров. Октавия поддела липучую сеть, что покрывала все тело Жози, завязала узлом пару свободно свисающих нитей и дернула. Жози повалилась вперед — на пушистый ковер. Она стояла на четвереньках, позвонки вздымались под тонкой кожей горным хребтом, и изо рта вниз лилась густая тягучая кровь.

Барону Самди стоило отдать должное: он наложил на дурочку смертельное проклятие, и хватило лишь небольшого импульса, чтобы его ускорить.

— Что ты знаешь об этой жрице?

Белки глаз затягивало алым — Жози кашляла, пыталась отхаркнуть кровь, но не могла, и темные бисеринки разлетались веером. Октавия брезгливо вытерла ботинок о ковер, когда на черную кожу попали брызги.

— Мари… Мари из… Мезон-Бланш…

— Так бы сразу.

— П-пожалуйста. — Жози закашлялась сильнее. В горле у нее забулькало, захрипело.

Ее темное лицо стремительно выцветало; с красками из нее по капле уходила жизнь. Кап. Кап. Октавия не была безрассудно жестокой — она не находила никакого удовольствия в том, чтобы мучить без пользы, так что страдания служанки не оставили ее равнодушной. Она щелкнула пальцами, оборвав завязанные нити, и вышла за дверь. Позади остался шум: духи дрались за опустевшее тело.

Портал на месте не стоял: эту громадину из ведущих в никуда лестниц, слепых окон и разноразмерных этажей видели то зависшей над холмами, то плывущей посреди реки, то в трущобах. Октавия поднялась на платформу неподалеку от ближайшего арочного окна. Из него свешивалась вниз любопытная горгулья.

— Цель визита!

— По делам.

— По каким? Куда? Надолго? Что с собой провозите?

Октавия распахнула сумку: внутри той льдисто поблескивали кристаллы да просила крови пустая плошка.

— Нижняя Земля, Мезон-Бланш, срок не знаю.

Горгулья принюхалась и, видимо, сочла путешественницу достойной доверия, потому что выбросила из окна веревочную лестницу. Октавия перебросила сумку на спину, натянула кожаные перчатки и полезла наверх.

На той стороне ее встретила старушонка — не будь она человеком, Октавия решила бы, что они с горгульей сестры, — ощупала цепкими лапками и вытолкнула за дверь, прямиком на шумную улицу. Тут, в иномирье, солнце уже зашло и людское море освещали яркие фонари, цветные гирлянды и распахнутые настежь окна. Гремела музыка: пульсом в висках отдавался барабан, вдалеке завывала дудка, стонал и кричал о муках надтреснутый голос невидимого певца.

Октавию толкали, об нее пару раз споткнулись, а какой-то мальчишка и вовсе упал на нее. Она брезгливо стряхнула пьяное тело. Толпа щерилась белоснежными улыбками, хватала горячий воздух сотней рук и жарко и влажно дышала. Рубашка и брюки прилипли к телу, тяжелая куртка оттянула плечи. Октавию подхватило потоком и понесло прочь от дверей местного портала, но она успела запомнить приметное розовое крыльцо и каменную ухмылку горгульи.

Через пару кварталов огненное веселье поиссякло, обтрепалось. Молоденькие девицы, с радостным визгом задирающие майки, сменились унылыми шлюхами. Тоскливой песне вторил блюющий клекот. Под ногами спали люди. Такой мир нравился Октавии больше, чем та напрочь искусственная подделка, что встретила ее за порогом. Тут она чувствовала себя как дома.

И на ногу ей наступили как-то даже не больно, по-домашнему.

— П-прошу прощения, — пробормотал пьяный парень и облапил ее крупными руками, которые словно достались ему от великана.

Она отстранилась и окинула его долгим взглядом. Молодой. Здоровый, хотя печень уже надкусана. Подойдет.

— П-позвольте…

Октавия потерла ладони друг о дружку, дождалась, пока татуировки не засветились, и хлопнула парня по щекам. Слабак. Никакой защиты — его разум сразу же рухнул в колодец из ее чар. Теперь им можно было управлять как марионеткой. Конечно, с Мод все прошло бы проще.

— Имя?

— Жук. — Парень выпрямился, оказавшись лишь немного выше невысокой Октавии, выкатил грудь колесом и даже сделал попытку вытянуть руки по струнке.

— Настоящее имя, идиот!

— Том.

Сойдет. Улица опустела: шлюхи разбрелись с клиентами, пьяниц смыло вместе с блевотиной в канаву. Их никто не видел. Хорошо.

— Ты сейчас пойдешь в Мезон-Бланш, найдешь там Мари и предложишь ей купить душу.

— Чью? — Жук умудрился заглянуть ей в глаза снизу вверх.

— Свою!

— Понял, — кивнул он. Помялся и спросил: — А где это?

Октавия так удивилась, что даже не разозлилась. Неужто местные не знают, где тут живут жрицы? В Полумире любой пес мог проводить прохожего к дому Раду.

— Без понятия. Но ты же в курсе, где живут жрицы?

— Какой веры?

Веры? Они еще и верят во что-то? Какая глупая условность.

— Ищи! — Она подстегнула приказ толикой магии.

Жук моргнул раз, другой, затем полез в карман и вытащил оттуда телефон. Уж с этой штукой она была знакома — приносили торговцы.

Нарисованная линия прочертила путь. Жук пошел по улице, не отрывая взгляда от телефона. Октавия отстала на пару шагов. Поводок держался крепко.

Мезон-Бланш оказался скромным двухэтажным домом с галереей, опоясывающей беленые стены. Бароном воняло на весь квартал. Октавия поморщилась и прислонилась к стене здания напротив — во мраке ее было не заметить, лишь фиолетовый глаз иногда сверкал холодно.

Жук постучал в дверь, и Октавия взмахнула поводком — теперь она могла видеть и слышать все то же, что и ее марионетка.

— Да? — Мари наверняка гордилась собой: подбородок задран, на длинной шее связка бус, в вырезе длинного белого платья светится карамельная грудь.

— Я хочу продать душу.

— Здесь не филиал ада, — рассмеялась Мари, но Октавия заметила, как та бросила взгляд через плечо. — Поищи дьявола в церкви.

Дверь захлопнулась. Жук снова постучал.

— Что? — рявкнула Мари.

— Я хочу продать душу.

— Не принимается!

Жук стучал еще двадцать минут. Наконец Мари сдалась и впустила его в дом. Провела узким коридором в заднюю половину дома, вышла во внутренний двор и направилась к беседке. Внутри кто-то был. На скамейке развалился Барон Самди: по иссиня-черной коже ползают вытатуированные змеи, в ярко-желтых глазах — вертикальный узкий зрачок.

— Вот, пришел душу продавать, — со смешком обратилась к нему Мари.

Тот потянул ее за руку и усадил к себе на колени. Жук стоял у стола. Наконец Барон оторвался от своей любовницы и посмотрел парню прямо в глаза. Октавия ощутила, как Жука повело, и довольно присвистнула: силен, стервец! Ее поводок, конечно, так просто не сбросить, но разум обычного человека уже поджарился бы.

— Можешь начинать, он готов. Продать душу… Да ты мне еще должен за нее останешься! — обратился Барон к застывшему столбом парню.

— А я? Мы в расчете? — Мари спросила это будто бы невзначай, между делом. Спросила и опустила глаза вниз, чтобы спрятать вспыхнувший интерес.

— Посмотрим.

Мари ухмыльнулась и принялась за дело. Достала из пузатого шкафчика Мод, склянки с тухлой кровью, соль в мешочке, кладбищенскую землю, длинные иглы и пучок змеиных шкур. Жука Барон перетащил на лавку. Мари всыпала соль в кровь, добавила землю, нарезала туда же шкуру и зашептала:

— Элегуа гбо-гбо на ла муэре. Ита ла гуани, отонилэ фу куикон, фу гуани…

Получившимся зельем она начертала круги на лбу, груди и в паху застывшего в оцепенении Жука. Куколка Мод глядела на обряд равнодушными стеклянными глазами. Иглы Мари воткнула в виски. В яремную впадину. Под ребра.

С каждым уколом у Октавии все сильнее и сильнее стучало сердце. Прихваченная поводком душа жаждала освободиться и улететь к Барону Самди. Но ее останавливала чужая магия. Октавия сползла вниз по стене — ноги дрожали и подкашивались. Если не начать бороться, то ее утащит вместе с этим придурком.

Пальцы на пальцы, напрячься, так чтобы свет от татуировок лег на осунувшееся лицо, и зашептать:

— Ни ору ко мо…

— …мо эли вем ди, — продолжил Жук. Ей пришлось натянуть поводок до упора.

Нарисованные круги вспыхнули и выгорели в миг. Иглы поползли вверх, вырываясь из бледной влажной плоти. Мари завизжала и отпрыгнула назад, поближе к Барону Самди, забила руками по воздуху.

— Октавия! За куклой пришла? — Барон подхватил хрупкую куклу и полоснул ее отросшими когтями. Вниз упали лохмотья шелкового платьица. Октавия застонала. — На, получи! Получи!

Кукла пялилась в потолок беседки бессмысленным взглядом — Октавия теряла силы. Чем яростнее становились удары Барона Самди, тем больше ослабевал магический поводок. Когда у Октавии закатились глаза, Жук пришел в себя.

Вокруг него царил ад: высокая негритянка, которой он предлагал душу, визжала и отбивалась от чего-то невидимого, ее странный друг рычал и бил старую куклу. Сам Жук лежал на скамейке позади этой парочки. Болела грудь. Он осторожно встал: взгляд метнулся по сторонам — выход свободен. Жук подтянул штаны, подхватил ближайшую к нему шкатулку — на вид довольно старую, а значит, и ценную — и на полусогнутых побежал в дом, по коридору, в дверь и прочь от проклятого дома.

Пока Октавия лежала под стеной в подворотне, ее марионетка пыталась убедить себя в том, что вчерашний вечер ему привиделся. Перебрал с выпивкой, может, закинулся какой таблеточкой, вот и виделось всякое. Но воспоминания были такими яркими!.. И шкатулка, прижавшаяся к экрану телика, была такой реальной, что списать все на глюки не получалось.

Телик стоял на тумбе, напротив громоздилась кровать. Справа — диван, шкаф и дверь в ванную, слева — дверь на лестницу. Большего Жук позволить не мог. Работать он не любил, а воровать не получалось.

Жук подхватил шкатулку. Тяжелая. И вроде бы серебряная. Он поддел крышку, та легко откинулась. Внутри лежал сморщенный кусочек чего-то, в чем он с отвращением опознал сердце, и бумажный свиток. На плотной старой бумаге некая Мари Леваж клялась стать верной рабой Барона Самди в обмен на силу и расписывалась кровью.

Бред. От наркоты не отошел еще.

Но вчера ему хватило только на бутылку дешевого пойла. А потом долгие блуждания по ярким улицам, карнавал чужих далеких улыбок, и смех, и девчонки, и зависть, и бездонное море жалости к себе, в котором так просто захлебнуться, сдаться, пойти на дно и лежать, любуясь темнотой. Но ему встретилась странная тетка… С разноцветными глазами. Он еще подумал, что это наверняка одна из тех двинутых, что обряжаются в героев комиксов.

Не, ну точно.

От всей этой неразберихи у него разболелась голова. Ща бы выпить. Холодного. Только в карманах были лишь катышки пыли и билет на поезд, который привез его в город.

Жук встал, огляделся и, не обнаружив в своей конуре ничего нового, подхватил шкатулку и вышел под палящее южное солнце.

Октавия очнулась от того, что кто-то лизал ей щеку. Было мокро и противно. Она отмахнулась от надоедливого языка и попала по густой шерсти. Животное взвизгнуло и убежало.

Она лежала в подворотне. Косые лучи солнца падали вниз, высвечивая носы ее ботинок. От духоты и вони, а может, и от магического ответа голова раскалывалась. Поводок дергался: наверняка неугомонный Жук не сидел на месте.

Она бросила взгляд на Мезон-Бланш — легкие ставни прикрывали окна, кроны деревьев нависали над внутренним двориком. Если бы не проклятое бессилие, если бы не Мод!.. Октавия тяжело поднялась, отряхнула одежду от грязи и пыли и пошла на восток — где-то там сейчас находилась ее живая марионетка.

Пузатый продавец не хотел уступать.

— Пятнадцать.

— Да ты рехнулся! — бушевал Жук. — Ты глянь, она ж из серебра! Из настоящего! Тут весу фунта три, не меньше!

— Пятнадцать, или вали.

Жук засомневался: жара все сильнее давила на плечи, а шкатулка на прилавке смотрелась так убого — может, и стоит согласиться.

Звякнула дверь. В крохотный магазин, забитый полками со всяким хламом, вошла невысокая полная женщина. С разноцветными глазами. Жук обомлел — это же она! Та самая! Та, которая…

— Привет. — Он раздвинул губы в широкой, насквозь фальшивой улыбке.

Октавия молча сгребла его за майку и дернула к себе. Он и с места не сдвинулся бы, но его тело не слушалось — оно подчинялось кому-то другому.

— Не, я не против, но не на людях же.

Ее бесила его болтливость, но сил подчинить разум полностью не было. Она и так едва на ногах держалась после последнего рывка поводка. А Жук не умолкал:

— А ты любишь покомандовать. Да? Матриархат, феминизм, все такое. Не, ты не подумай, я только за. Как по мне, так отличный вышел бы мир. Тетки правили, а я только из гарема в гарема переползал бы.

Продавцу его болтовня надоела раньше.

— Продаешь или уходишь?

Октавия оглянулась: волосатая смуглая пятерня ласково оглаживала крышку шкатулки. От серебряной вещицы так и несло магией. Она сгребла шкатулку, подхватила Жука за руку и потащила его наружу, в слепяще-белый мир.

— Двадцать! Эй, слышишь? Даю двадцать!

За порогом она обернулась и осмотрела свою марионетку еще раз. Молодой, сильный. Под глазами синяки. Рожа подозрительная — такие обычно своей смертью не умирают. Сойдет для короткой вылазки. Потом Октавия распахнула шкатулку и не смогла сдержать радостного вскрика. Сердце! И расписка. Ну, теперь кошке драной от нее никуда не деться.

— Пошли.

— Куда? — Жук говорил, а ноги сами несли его домой. — Если ко мне, то предупреждаю сразу — красть там нечего, а я невкусный и больной, на органы не сгожусь.

— Сгодишься.

Дальше они шли молча.

Барон Самди негодовал. Возмущался. Гневался. Мари носила ему холодный чай, массировала ступни, пряча отвращение от вида желтых растрескавшихся ногтей, даже купила свежей крови у знакомого бомжа. Все было зря.

— Мари, жарко!

— Мари, чаю!

— Мари, да сколько ты будешь там возиться? Иди сюда!

К середине дня он достал ее своими придирками и нытьем. Подумаешь, какая-то ведьма из другого мира пришла за своей дурацкой куклой. Отдал бы и все дела. Но нет, вцепился в нее, как младенец в титьку, из рук не выпускает.

Мари злобно зыркнула на истерзанную куклу и отвернулась к шкафчику. Надо было перебрать припасы. Уж очень сильно они вчера повеселились.

Мешочки наверх, склянки вниз. Протереть полочки от вездесущей пыли. Капнуть масла в замок. Заменить цветы в вазе. Проверить шкатулку. Только вот ее не было. И под шкафчиком не было, и под скамейкой тоже, и даже в доме она не отыскалась.

Мари закусила губу: унести ее мог лишь вчерашний придурок. И что он с ней делать будет? Сердце с распиской ему ни к чему, магии в нем нет совершенно. Выбросит или продаст, а ей служи Барону ни за что до конца времен. Носи чай, разминай ноги, ищи глупые наивные души.

Через пять минут она уже вышагивала по улице с рюкзаком. Ну его, такого покровителя! Можно подумать, никого сильнее не завезли. Вон кузен Жан, тоже ведь жрец, но никакого сердца своим духам не отдавал, батрачить вечность не клялся. Решено! Пересидит пока у него, а потом или веру сменит, или что-то еще придумает.

Октавия развалилась на кровати в одежде и обуви. Жук обязательно что-нибудь сказал бы, но сейчас ему было не до того — он перевязывал бинтом аккуратный порез на предплечье.

Конечно, силу можно было восстановить и сексом, но кровью проще. Легче. И не надо контролировать себя, чтобы случайно не вычерпать все до донышка. Теперь осталось только отобрать Мод, и можно назад домой. Октавия достала из шкатулки сморщенное сердце и аккуратно отковырнула серый кусочек. Обнюхала его, поморщилась, но все же положила на язык и проглотила.

— Фу! — не выдержал Жук. Теперь она могла бы полностью лишить его воли, но почему-то не спешила этого делать.

— Это еще не самое мерзкое.

— А вдруг у нее гепатит? Или ВИЧ? Или и то и другое?

Октавия только хмыкнула и полезла к тумбе, на которой лежала ее сумка. Достала парочку кристаллов поменьше и бросила их на кровать, к плошке со следами крови на стенках.

Жук даже поддался вперед. Такого колдунства он еще не видел, хотя успел и дома, и тут навидаться всякого. Одни проповедники со змеями чего стоили! А кузина, которую из комы вывели с помощью молитвы? Не все, конечно, верили в божью благодать, но их смерчем зашибло. То-то, каждому по вере его.

Октавия легла навзничь: вытянула ноги прямо, положила кристаллы на глаза и прижала их ладонями. По линиям узорных татуировок пробежали огоньки. Белые. Лиловые. Снова белые.

— Ну один в один гирлянда, — восхищенно выдохнул Жук. — А ты еще что-нибудь умеешь? Там это… демонов вызывать, ставки угадывать… О, а давай в лотерею сыграем? Деньжат срубим. Не, тебе они наверняка не нужны, а я б не отказался. Так что? Я пойду? Куплю билетик.

Октавия смахнула с лица искрящуюся пыль, в которую рассыпались кристаллы, села и потянулась за сумкой.

— Ну ничего страшного, вдвоем сходим. Так даже правильней — увидишь, что я тебя и не думал обмануть.

Жук пристроился у нее за правым плечом, громко и шумно дышал, но сдерживался — ничего не спрашивал. Дома вдоль дороги становились все ниже и ниже, врастали в землю, оплетали корнями мертвых предков, на костях которых и вырос город. Солнце садилось, но напоследок словно решило выжечь весь воздух.

Октавия шла по пылающему следу, видеть который могла лишь благодаря кристаллам. Она уже знала, что сделает. И это знание грело ей душу.

— О, а тут друган мой живет! — оживился Жук, когда они остановились у крохотного домишки.

— Постучи.

Жук взбежал на крыльцо и забарабанил по двери. В окне рядом дрогнула серая от грязи тюлевая занавеска.

— Жан, открывай, это я! Жан! Я же знаю, что ты дома! — К ударам кулаком добавились частые пинки ботинком.

— Да хорош колотить. Открываю, — ответил пока еще невидимый Жан густым голосом.

Октавия подошла поближе, оттерла Жука плечом и встретила хозяина первой. Огромный Жан казался слишком большим для своего домика: из рукавов грязно-розового халата торчали руки, живот вываливался мешком, ноги крепко упирались в пол.

— А ты еще кто такая? — буркнул Жан. Сощурился, увидел что-то над головой у Октавии и попробовал захлопнуть дверь.

— Мари знает. — Когда надо, она умела двигаться быстро.

— Не знаю никакой…

Мари встретила ее на кухне. Подбородок выше прежнего задран, а пальцы дрожат. В комнате тихо переговаривались Жук с Жаном.

— И чего тебе надо?

— Побольше уважения, жрица.

— Ха! — Мари отводила взгляд, не смотрела ей в глаза. Ну, хоть об этом она знала.

— Ладно, будем по-плохому.

Октавия щелкнула пальцами, и воздух застыл. Умолк шум голосов. Жужжавшая на ленте муха наконец замолчала. Мари выпучила глаза, захрипела и схватилась за горло.

— А теперь слушай…

Барон Самди явился ровно в полночь. Вошел в домишко, печатая шаг, и замер. Дал возможность оценить все его великолепие. Мари оценила. Рухнула на колени там же, где стояла, и поползла вперед, к протянутой руке. Расцеловала пальцы. Смахнула пыль с сапог и подняла голову вверх: дозволяет ли повелитель подняться. Барон кивнул и сбросил на пол накидку из шкуры какого-то диковинного зверя — полоски на ней сочетались с пятнышками.

— И где же ты была, Мари? — Голос звучал мягче обычного. — Куда ты так торопилась?

Мари подняла плечи, а потом собралась с силами и взглянула прямо в желтые змеиные глаза.

— Я ходила искать того, кто вызвал ваш гнев.

— Октавию? — От удивления у Барона на лбу зашевелились вытатуированные змеи.

— Нет, нет! Человека. Мужчину. И я нашла его! — Она нагнулась и с усилием выволокла из-под кушетки связанного Жука.

Барон Самди сел в кресло и уставился на Мари. В доме было так тихо, что они могли слышать визг тормозов с соседней улицы. Одурманенный Жук слабо улыбался, в глазах у него отражался перевернутый крошечный Барон.

— Вот, попробуйте! — Мари чиркнула острым ножичком запястье Жука и сцедила кровь в кофейную чашку.

Барон понюхал кровь. Отхлебнул немного. Поцокал языком, допил остатки и снова протянул чашку Мари: наливай! Зря Жук бинтовал руки — нож легко вскрыл едва затянувшиеся раны. Чашка наполнилась быстро. Барон выпил и захмелел: притянул к себе Мари, укусил за плечо и присосался, как клещ. Она сжала губы и только иногда поворачивала голову вправо, туда, где на стене висели старомодные часы.

Через несколько минут в коридоре зашуршало. Тень.

— Ты слышала? — спросил Барон. Он едва ворочал языком.

— Нет, ничего не слышала.

Но Барон все равно столкнул с колен жрицу и тяжело встал. Его шатало. Он сделал два шага и упал — вытянувшаяся вперед рука легла на ботинок.

— Что… что ты сделала? — Голос изменился: в нем появилась хрипотца и старческое дребезжание.

Из теней выступила Октавия. Она стояла над распростершимся телом и ждала. Барон подтянул колени к телу, оперся ладонями о вытертый ковер и встал. Попытался встать. Его повело в сторону — он упал на бок, сбив столик, обрушив вниз кипу старых журналов, газет и упаковок из-под еды. Камзол распахнулся, рубашка задралась, обнажив черный живот с цветными кольцами змей, и куколка Мод скатилась с груди прямо к ногам Октавии. Барон рванулся из последних сил — но Октавия успела первой. Схватила куколку и рассмеялась, наблюдая за яростным разочарованием, разлившимся по лицу Барона.

— Как тебе сейчас плохо. Как обидно, наверное. Мари?

— Что? — Мари жалась к стене коридора.

— Расскажи своему хозяину, что ты сделала.

Мари посмотрела на Октавию исподлобья и неохотно сказала:

— Я сварила зелье бессилия, Октавия его зачаровала.

— И? Ну же, рассказывай.

— Мы опоили им Жука, затем я вызвала тебя. Все.

Октавия присела на корточки. У Барона Самди тускло блестела кожа: сквозь поры сочилась темная, почти черная кровь, выступала капельками. Он тяжело дышал и мог только вращать глазами. Одурманенный Жук тихонько напевал мелодию без слов.

— А ведь вся эта история случилась из-за сущего пустяка. Из-за моей милой, дорогой Мод.

Октавия легко провела куклой по коже Барона. Ее истерзанное платьице окрасилось кровью.

— Неужели ты не мог выбрать кого-нибудь попроще?

— Т-ты…

— Я, я. — Она встала и лениво пнула его под ребра.

Ей надоел этот разговор. Мод при ней, Барон валяется у ног — можно было спокойно возвращаться домой. Возможно, стоит захватить и сувенир: ее взгляд замер на неподвижном Жуке.

Октавия обернулась и увидела, как Мари шарит в ее сумке. Перебирает кристаллы, тихо и осторожно прощупывает дно. Октавию не стоило злить. Жаль, что Мари этого так и не поняла.

Октавия выудила из кармана иглу и поднесла к Мод. Хмыкнула и вонзила ее в центр кукольного тела, в особо крупное кровавое пятнышко. Барона Самди выгнуло дугой — он зашипел, задрожал, из груди повалил дым. Позади, в коридоре, Мари вторила ему тоненьким голосом — она так же билась в судорогах, разве что не дымилась. Октавия примерилась и ткнула иглой в глаз. Мари завыла громче Барона, заколотила головой о пол.

Из темного домика долго доносились крики. На них никто не обращал внимания.

Вход в портал сторожила та же любопытная горгулья. Она встретила Октавию как родную: выставила клыки в радостном оскале и даже попыталась обнять.

— Домой? Дела сделаны? Довольны ли вы путешествием и нашими услугами?

Из портала выбрался взъерошенный Жук. Он тащил сумку Октавии, потертый саквояж и огромный туристический рюкзак.

— Ну ни хрена себе! А у вас тут всегда так темно? И небо черное? У вас что, солнца нет?

— Сейчас ночь.

— А-а, это многое объясняет. — Пристыженный Жук на время умолк.

Октавия взяла у него сумку и протянула ее горгулье.

— Дела в порядке. Путешествие было… любопытным. Вашими услугами удовлетворена.

— Книгу отзывов не дополните? — Горгулья вытащила из-за спины огромную книгу, прикованную цепью к стене.

— В следующий раз. Кстати, оформите: Жук, вассал Раду.

Горгулья споро застрочила в другой книге, толще прежней.

— И еще сувенир. В сумке.

Цепкая лапа подняла за волосы отрезанную голову. Октавия улыбнулась ласково-ласково, так что горгулья предпочла побыстрее спрятать сувенир обратно.

— Держите, это ваше. Приходите к нам еще!

Загрохотал металл: из окна вниз пополз ржавый трап. Жук спускался первым, рискуя свалиться вниз и свернуть шею.

— А это река? У вас и реки есть? Круто! А это город? А где замок? Я думал, у вас тут замки, короли, ну типа полное средневековье. Лошадки там, рыцари. А это дракон?! Реально?! Дракон! Эй, дракон! — Он замахал саквояжем. — Блин, не заметил меня… Ну, хоть сфоткать успел. Сеть не ловит. Чего она не ловит? У вас сети нет?!

Октавия хмыкнула и обогнала расстроенного Жука. Она шла по улице, подбитые каблуки новых сапог звонко цокали по булыжнику, и встречные люди и нелюди спешили поздороваться с той самой Октавией Раду.

Приятно вернуться домой. Да еще и в обновке. Сапоги из черной кожи с клубками разноцветных змей сидели идеально. Ручная работа. Отличная кожа.

Здорово и вечно (автор Дмитрий Орел)

0

В нашем дворе стоял танк. Прямо между качелями и клумбой — Т-26 с Великой Отечественной. Его вроде как для памятника еще лет десять назад везли в центр, но по бумагам вышла ошибка. Поднялся скандал, а танк так тут и остался. Люк ему, конечно, заварили, еще и оградку выстроили. Шло время, мы читали журнал «Юность» и слезно провожали олимпийского мишку в какой-то олимпийский рай, а танк все стоял. Ребзя гоняли в футбол на коробке и бегали в кинотеатр смотреть «Спортлото-82», а танк все стоял. И даже когда брежневский пиджак упал саваном — танк никуда не делся. Зимой мы штурмовали его, как снежную крепость, а летом на нем спал одноухий кот Соломон. Дворник нехотя сметал с башни палую листву. На субботнике в камуфляж вдыхали новую жизнь, выводили красную звезду и отскребали наклейки. Однажды Вася Гречко́ нацарапал сбоку фломиком: «ЗА АТЕЧЕСТВО И РОДИНУ-УРОДИНУ!!».

Танк крепко врос в нашу действительность и остался там каким-то странным уравнением детства. Вот этим, пахнущим грибным дождем и зеленкой с разбитой коленки. Этим, в котором не существовало слов «постмодернизм», «пневмония» и «прибыль». Этим уравнением без переменных, накаляканным на пионерском знамени цветными мелками. Танк посреди детской площадки.

Сейчас уже трудно установить, почему вместо военной машины мы видели те самые крылатые качели. Мне кажется, всему виной некая «большая мечта», которую нам с рождения вколачивали в сознание, как ледоруб в череп Троцкого. Без усложнений и подробностей, без домыслов и последствий — танк просто должен был выстрелить, пусть даже по детской площадке.

Существует множество различных игр: начиная от лапты и завершая (вероятно, в голову) русской рулеткой. Наш танк выполнял те же функции, но как-то фантомно, не покидая пределов подсознания. Вот все берутся за руки, вот раздается грохот, вот по скованным одной цепью пробегает судорога, вот замирают красные сердца, искажаются лица. Звезды лопаются, как разбитые бутылки, и тут звучит считалочка. Ну, вот эта, знакомая и родная:

…три

…два

…один

Пое-е-е-ехали!

1

— А зовут-то тебя как?

— Сеня.

— Ага. Арсений, значится.

— Сергей.

— Это ж другое имя.

— Я знаю.

— А почем…

— Родители не знали.

— Дела-а-а. А меня можешь Митричем звать.

— Дмитричем?

— Да, Митричем.

Надо сказать, что из университета меня отчислили с пятью неудами и одним резким оскорблением от усатого химика. Также надо сказать, что принял я все это с достоинством королевского гвардейца. Не стал устраивать скандал, а стал думать, как бы устроиться продавцом в пивной ларек на углу Октябрьской. Однако скандал все же случился, но уже по инициативе моего отца, он был таким раскладом крайне недоволен. Сошлись на том, что я пойду по его старым знакомствам в наш ракетостроительный комплекс «Заря». Инженером или, не дай бог, конструктором я бы и сам себя на пушечный выстрел не подпустил, но в архиве требовался кто-то «на побегушках». Что поделаешь, когда стране нужны не пулеметчики, а патроны?! Вот от этого подай-принеси-подержи-прикури уже стоило отталкиваться. В корпусе «Д» в основном ошивались простые работяги. Им, может, и снилась земля в иллюминаторе, но исключительно после того, как они наклюкаются одеколона. Вообще, оказалось, что не все здесь расхаживают в белых халатах, а научная фантастика пахнет обычным машинным маслом.

— А ты как вообще, Сеня, к этому всему относишься?

— К чему?

— Ну, я не знаю. Переходящему знамени советской космонавтики, во.

— К чему?

— Да ну тебя.

— Не, я вообще очень космонавтику люблю. Всегда мечтал полететь к звездам и все такое. Мне даже Гагарин снится иногда.

— Снится?

— Ага. Стоит в соболиной шубе на табуретке и говорит мне: «Сеня, а я знаю, где ты бутерброды спрятал».

— И чего это значит?

— Для космонавтики?

— Да вообще.

— Поди разбери. Наверное, что он знает, где я бутерброды спрятал.

— А ты?

— А я не знаю.

Чтобы все рассказать-показать, ко мне приставили сухопарого мужичка с загадочно-дебильной улыбкой. Он нервно дирижировал сигаретой и в целом походил на Шурика из «Операции Ы». Но на такого Шурика, который знает за тяжелую промышленность и самогон.

— Мы по деталям на образец работаем, — объяснял он, — считай, завод, Сень. Начальство не хочет с заводом из Москвы дела иметь, поэтому собираем тут.

— А что собираем?

— Пепелац.

— А?

— Бэ. Разное собираем. Вон даже космоплан.

— А это чего? Ракета?

— Сам ты ракета. Космоплан — это космоплан, — Митрич почесал затылок, — а ракета — это ракета.

— И собрали?

Он промолчал, только открыл массивную дверь, и мы оказались в узеньком коридорчике. Солнечный свет из распахнутых окон полировал зеленые стены, на подоконниках стояли цветочные горшки. Ну, не прям цветочные, а со всякими папоротниками и алоэ, как у моей бабушки в Королёве. Выглядело уютно, и я решил, что все не так уж плохо с этой «Зарей».

— Хреново, — сказал Митрич, — явился.

Он сощурился на полуоткрытую дверь дальше по коридору, а точнее, на какое-то строгое эхо, доносящееся из-за двери.

— Ой, не вовремя ты вышел, Сеня, не вовремя.

— Кто там?

— Там… да, — он потянул меня за собой, — давай-давай, быстро пошли.

Ситуация не сулила ничего хорошего, обрывки слов барабанили по моему черепу матерной картечью. Над дверью не хватало разве что таблички: «Оставь надежду, всяк сюда входящий товарищ». А еще ближе я расслышал смачное: «…как телега с говном!» — и решил переспросить:

— Там кто?

— Шпагин, Сень. Начальство, — он нахмурился, — капээсэсовец, если ты понимаешь.

— Если.

За дверью находился какой-то ангар, хотя разбросанные всюду детали, перевернутые табуретки и сваленные в кучу тряпья комбезы скорее роднили его с гаражом соседского алкаша. В центре полукругом стояли люди, мягко говоря, из победившего пролетариата, а чуть дальше коренастый мужчина в костюме-тройке — Шпагин. Он вел с ними активную беседу, парой переходящую в пассивную агрессию.

— Умеешь не отсвечивать? — прошептал мне Митрич.

— Нет.

— А зря.

Тем временем этот Шпагин устало покачал головой и продолжил:

— Просто ни в какие рамки. Понимаете? Смесь бульдога с носорогом, тьфу!

Мужики закивали. Безразлично, зато страсть как печально, словно после похорон или перед свадьбой.

— Мы это обсуждали? Я приходил? Говорил? Говорил. Да? Да.

Ритуал повторился.

— И чего вы? Все понимаете, а сказать не можете? Лучшие друзья человека?

Я про себя вдруг подумал, что эту самую «телегу с говном» притащил к ним как раз Шпагин. Тон у него был такой резкий, как сверлом по зубам, да и костюм с оттенком талого шоколада.

Еще я подумал, что молчание — золото.

— Кто дал добро на чертеж? — спросил он.

— Ну так Поганкин и дал, — ответил кто-то из рабочих.

— Ну еще бы! И не явился?

— Может, опять ушел в пике?

— Куда? — повысил голос Шпагин.

— Ну, в запой.

— Ну, а может, последний выговор и пусть летит, куда хочет?

Рабочие только лениво закивали, мол: может и может. Шпагин тем временем умудрился перебороть негодование. Его голос теперь звучал ровно и необратимо, как ледокол:

— Есть правила, товарищи. Есть прямые инструкции, нормы и указания. В конце концов, проверки сверху, да? Да. Мы не можем полагаться на творческое видение Поганкина при строительстве таких объектов! При всех его… былых заслугах.

Шпагин как бы взял паузу, чтобы подумать. Мне показалось, что он взвешивает все в голове. Там внутри какой-то Шпагин поменьше ставит на мысли штампы: гуманно, нормативно, справедливо. А потом кидает все в печь.

— Поганкин, — наконец продолжил он с хрипотцой, — конченый человек, поймите. Ему тут без году неделя осталась, а он вас за собой тащит. Вам эти проблемы нужны? Мне нет. Мне бы… Знаете, мужики, мне бы не хотелось, чтобы вот так.

Разговор Шпагин закончил, как в упор выстрелил, потом по-армейски развернулся и пошел к выходу. Недовольно посмотрел на Митрича, а потом перевел взгляд на меня:

— А это кто?

— Сеня я.

— Пополнение, так сказать, Борис Викторович, — вмешался Митрич, — мы давно искали, кого бы на архив поставить, чтобы чертежи разносил… ну и всякого другого.

Я заглянул в лицо Шпагину. Оно показалось мне каким-то неправильным, будто бы перевернутым. Губы и глаза стягивало вниз, как у бульдога или грустного арлекина. Я подумал: а вдруг он таким лицом и мир видит кверху дном?

— А, знаю, — сказал он, — ну, добро пожаловать, — и совсем без добра продолжил: — В корпусе «Д» сейчас определенные сложности, и в том числе с чертежами, да? Да. Я надеюсь, что ты все понимаешь. Дисциплина и труд, да?

— Да.

— И не лукавить. Арсений? Не лукавить, если вот, например, уважаемый инженер Поганкин, как сегодня, забракует чертеж — ты иди сразу ко мне. Чтоб по-честному, без самодеятельности.

— По-честному.

Какое-то бесконечное мгновение мы смотрели друг другу в глаза: Шпагин тяжело, как девятиэтажный дом, я с легким волнением.

К счастью, это закончилось, и Шпагин вдруг улыбнулся и, хлопнув меня по плечу, добавил:

— Будут за «Примой» посылать — не робей, требуй себе процент, да? Арсений?

— Ага.

А потом он вышел вон, а я остался пялиться в темную пустоту над ангаром. Со мной такое иногда случалось, бабушка говорила: «Закрой рот, муха залетит».

— Прикрой хлеборезку, — сказал Митрич, — ты чего там увидел, Сень?

— Ничего. Лампочка висит.

Мы немного постояли, молча любуясь этой картиной. Я подумал, что лампочка в сути своей похожа на застывший в темноте выстрел, а Митрич подумал, что: «Чет тусклая, зараза — надо б поменять».

Потом он повернулся ко мне и спросил:

— Сеня, а ты же про веру в космонавтику и Гагарина соврал, да?

— Нет.

Митрич почесал затылок.

— И сейчас врешь?

— Вру.

2

Когда я умер, не было никого, кто бы это опроверг. Впрочем, не было и никого, кто бы с этим согласился. Поэтому я просто работал дальше, как все. Отрывал себя от зябкости сна и брел на электричку, жевал чебурек вприкуску с какими-то лениво-грустными мыслями и ничего не мог с этим поделать.

В стране великих надежд и безвкусных одежд наступила осень, долгая и душная, как Черномырдин. Порядочные люди пили чай, а порядочно уставшие — чай с водкой, все шло своим чередом. Советское колесо вращалось. Возможно — как я тогда думал, — вращалось на месте, возможно — как я понимаю сейчас, — по инерции.

Рабочие строили светлое «завтра», но иногда заглядывали в серое «сегодня», чтобы поесть или поговорить. И вот тогда я слушал анекдоты, занятные истории и споры. Митрич научил меня разгадывать кроссворды по двум буквам и курить взатяг. Объяснил, что основная работа сейчас направлена на образец космоплана «Бесконечность».

— Бесконечность? — сказал я. — Как-то длинно.

— Как-то да. Все говорят Бес.

— Бес. — Так мне нравилось больше, словно всю нашу лозунговую действительность легонько присыпали чем-то злым и настоящим.

— Только, — продолжил Митрич, — мы ее все равно не достроим.

— Почему?

— Потому что не достроим. Шестой образец меняем, выходит вещь красивая, конечно, но несовместимая с жизнью.

— Как смерть.

— Как… Да ты, Сень, поэт.

— Дедушка мой поэт, а я просто внимательный. Так почему не достроим-то?

— Не знаю. Может, там сверху просто выгодно требовать новые бюджеты, а может, строят хреново. Это ты лучше у Поганкина спроси.

После той сцены со Шпагиным Поганкин приобрел в моих глазах классический набор сложной таинственной личности. Грубо говоря, такого кроссворда, который ни я, ни Митрич решить не могли. Конечно, ситуацию усугубляли слухи. Говорили, что Поганкин был лично знаком с самим Королёвым, что работал когда-то помощником конструктора, но при таинственных обстоятельствах пал в эту слепую кишку советской космонавтики. В корпус «Д», к нам.

Сюда же примешивался целый ворох второсортных: жена ушла к поляку, по пьяни лез в петлю, хотел ехать воевать в Афган, и все в таком духе. Из моего воображения выходил высокий мужчина с сединой на висках и месячной щетиной. Его усталое лицо отмечала печать сверхъестественной грусти. Но при этом в каждом появлении Поганкина должны были непременно слышаться какие-то красно-кубинские нотки, шум океана и, может, даже блюз.

Разумеется, я стрелял по воробьям. В реальном образе Поганкина не было никаких пересечений с тем исключительным Че Геварой из моего воображения. Он был сделан из неуверенности школьного ботаника и глупой печали кокер-спаниеля. Всюду ходил в затасканной мастерке и остроносых туфлях. Даже голос у Поганкина оказался мягким, как стены в психушке.

— Вот сюда. Сюда-сюда, ребятки, — он не распоряжался, а скорее просил что-либо сделать, — вот сюда давайте… спасибо, хорошо.

Хотя и это было редкостью, потому что больше всего Поганкин любил растворяться. Когда он не растворялся в бутылке, то растворялся в собственных мыслях. Его приходилось чуть ли не выискивать по углам, а потом чуть ли не собирать по кускам, чтобы он пришел в себя.

Как-то я спросил у Митрича:

— А как он это… того?

— Живет?

— Да нет, как его не послали еще отсюда?

— А куда его пошлешь, если он имеет непосредственное отношение к самому проекту?! Шпагин и так его вон куда забросил, а тут не так важно. Он-то вообще мужик хороший, душевный и с бригадой язык знает. Ну, знал раньше. А оно видишь, как жизнь согнуть может. Да, были люди в наше время, как задумаешься — грустно.

Мне не было грустно, скорее, непонятно. И, конечно, по-своему жаль Поганкина, как бывает жаль затюканного учителя литературы, который рассказывает классу про внутреннее счастье и доброту лишь для того, чтобы потом дома в одиночестве давиться бутербродом с пивом и рыдать в кулак.

Мне стало любопытно узнать, что же с Поганкиным случилось, я искал задушевного разговора. Однако всю задушевность задушила его скрытность. Он мог переброситься парочкой фраз, кисельно улыбнуться или подсказать что-нибудь по чертежам, один раз даже поделился обедом. Но в отличие от других работников Поганкин никогда не рассказывал историй.

Тогда я пошел самым прямым путем — через мрачное царство курилки.

— Мне как… Мне, в общем, Митрич сказал, что ракету не достроить.

Поганкин моргнул:

— А?

— Ну, что Беса нашего не достроим, вот. И что вы знаете почему.

— Почему?

Я почесал затылок:

— А?

— Что?

— Говорю, Беса не достроим.

— Какого беса?

— Ну, космоплан. Митрич так сказал.

— Ну, ладно.

Я вздохнул:

— Да нет… Там просто… Я про то, что… Ну, ладно.

— Ага. Ладно.

И в этой немой трагедии жалко и бесславно умер наш разговор. Я накрыл его сверху саваном табачного дыма, и мы немного помолчали. А потом еще помолчали много.

3

Мне снился наш детский танк, только он почему-то был ярко-желтый, как лимонные карамельки, которые мой отец когда-то привозил из Венгрии. Недолго думая я вскарабкался на башню и сел там, скрестив ноги. Непонятно откуда (возможно с Западной стороны) к танку подошли Beatles. Я поздоровался со всеми за руку, а один из них даже сказал мне крайне вежливым голосом:

— Джон Леннон мертв, у-у-у.

Я кивнул:

— Очень приятно. Сеня.

Они забрались на танк, и мир начал шататься. Земля стала жидкой, как квас, и мы поплыли, подгребая электрогитарами. Beatles затянули песню, а я закрыл глаза, чтобы лучше слышалось. Пели, конечно, «Время колокольчиков».

На строке: «Колокола сбиты и расколоты» меня разбудил телефонный звонок.

— Але.

— Сенечка? Сенечка, это Тамара Петровна — секретарша, узнал?

— Кого? — Я клюнул носом и чуть не провалился в сон. — А, да, узнал.

— Сенечка, у нас ЧП, выручай!

— Кого?

— Говорю, у нас ЧП. В ночную вызваниваем.

— Кого… случилось?

— Поганкин не дал роспись на седьмой образец, а его завтра надо отправить.

— Ну так пускай завтра и подпишет.

Тамара Петровна пару секунд тяжело молчала в трубку:

— Сенечка, миленький, так говорят, что он это… опять.

— Чертей ловит?

— По бутылкам, да. Выручай, Сенечка, я адрес дам, он телефон не берет, пропил, наверное, сволочуга.

Я зевнул в ладонь.

— А я че самый скорый на помощь?

— Сенечка, ну так твой район же у него. И мне тут… Сенечка, подожди, мне тут сказали, что ты, если что, на подхвате.

Я уронил голову на стол и пробубнил:

— Его, этого Поганкина, все равно рано или поздно уволят, а тут хоть сам виноват.

— Сенечка, всем же достанется. Шпагин над проверкой трясется, у него и без того не все так гладко, а мы под руку, под руку, Сенечка.

— Мы под жопой, — сказал я, — давайте адрес.

***

Я шел по пустым улицам, вымокшим от октября, дышал в замерзшие руки и жмурился. Поздняя ночь и раннее утро никак не могли поделить небо, фонари горели плохо, в шашечном порядке. Где-то над городом кружила песня Цоя, желая людям спокойного сна, и оттого я чувствовал себя еще большим дураком.

У подъезда Поганкина стояли люди и о чем-то спорили. Я решил, что спорить в такой час могут только алкаши или поэты. Отмерив в голове самую широкую траекторию, я начал их обходить, а потом встал как вкопанный и почему-то не удивился.

— Сеня, ты?

Ко мне повернулся растерянный Поганкин. Он стоял в той же мастерке, но вместо туфель был обут в домашние тапочки.

— Я, — сказал я.

— Ты чего тут? Ты точно ты, Сеня?

Эти слова он уже протянул с выдающейся алкогольной музыкальностью, и я вдруг понял, что попал в беду.

— Да, я, кто ж еще?!

— А как ты… — Поганкин хотел обвести пространство вокруг рукой, но внезапно засмотрелся на свои пальцы и замолчал. — Ну, дае-е-ешь.

— Мне сказали вам…

— Это вот, — Поганкин указал на худощавого дядьку с лицом деревенского Геббельса, — Роман Ильич.

Я нашел в себе силы осторожно кивнуть.

— А вот это его… кто? Брат?

— Друг, — прохрипел Роман Ильич.

— Его, Сеня, друг — Татарин.

— Турок, — поправил второй алкаш.

— Да-да, Турок.

Турком он, разумеется, не был. Имел вполне славянские черты лица, сильно траченные хорошей жизнью и плохой водкой. Вместо «турка» — в голову лезло слово «окурок». Это если без мата.

— Я их… Что? — бормотал Поганкин. — Я их уже провожал, а тут… кто? Ты, Сеня? Тебе б пойти отсюда. Сейчас не очень ты вовремя.

— Слушайте…

— Твой сын, что ли?! — каркнул Ильич.

— Да пофиг! — вмешался Турок. — Ты стрелки не переводи, ага.

Поганкин прихлопнул веками свои пьяные видения, а потом отшатнулся.

— Вы серьезно, что ли, ребята?

— А ты тут несерьезных видишь?!

— Да я же завтра… Я как только… Ну вы чего?

Турок резко обернулся на меня. В его глазах плавала тягучая вино-водочная темень. А потом ее вдруг прострелила какая-то новая и злая мысль. Мне стало не по себе.

— А ты чего такой увертливый, а, братик? — прошипел он Поганкину. — Куда так менжуешься, хочешь мне обидно сделать, а? Кого-то необразованного тут увидел?

— Да я не…

— Ну, все-все, я же не серьезно, брат, — замогильно улыбнулся Турок, — я же шучу, а? Я шутки шучу. Ты куда так на очко присел, а? Тут все как надо, тут все грамотно, чего тебе бояться?

— Да я не боюсь, ребята. Я просто…

— Ну, хорошо. Главное, что не боишься, а? Глянь, — Турок опять посмотрел на меня, — все знакомы, а вот малого не знаю. Твой малой? Твой. Здорова. А? Че молчишь? Че он молчит?

— Да какой он… Да он тут вообще ни при чем.

— Тихо-тихо. Конечно, нет, брат. Ты не волнуйся, ага? Слышь, спокойно. Щас мы с малым немного прогуляемся, поговорим, ты ж не против? Та не против, конечно, все ж друзья, а?

— Ну-ка… — Ильич протер воспаленный глаз, и я увидел на его костяшках посеревшие наколки. — Иди… Да ты че как дура, пацан? Иди сюда, иди.

— Не надо, — я отступил на шаг, дыхание застряло в горле, и быстро-быстро застрочило сердце, — я предупреждаю, не надо.

— Кого ты там предупреждаешь?! Поразмыслим с тобой, да? А? Давай, куда отходишь? Нормально поговорим, ты че? Пойдем-пойдем, давай. Как дура, малой, ты че меня смешишь, стой на месте!

Почему-то в тот момент из моей головы испарились все храбрые мысли, а вместе с ними испарился тот фильм про карате, который я как-то раз смотрел у Бори Дроздко, обсуждение бокса с отцом и борцовский прием дяди Окопа. Я вдруг вспомнил… нет, я ничего не вспомнил, в черепе звенела пустота, вместе с рвотой к горлу подкатывал комок ужаса.

А потом я увидел, как Поганкин вцепился в куртку Ильича. Он выдохнул что-то среднее между: «Положь ананас» и «Не трожь пацана» и сразу получил в печень. Хрипя, Поганкин натуральным образом повис на Ильиче.

Турок схватил его за шиворот и начал оттаскивать. Он прохрипел:

— Слазь, гнида! — и дал раскрытой ладонью в затылок.

Тут я внезапно вспомнил, что по какой-то неведомой причине должен помочь Поганкину. Залитое адреналином сознание не смогло выдать подходящих аргументов, но факт оставался фактом.

Я размахнулся и ударил Ильича по лицу. Наудачу. Без какого-то прицела.

Попал в скулу. Попал недостаточно хорошо, потому что в следующую же секунду моя голова залилась бенгальскими огнями. Четвертак луны будто бы подскочил в небе и упал на меня жесткой стеной асфальта. Я подобрал под себя колени и кое-как встал. Губа жутко болела, словно я поцеловался с окурком, кружилась голова.

Я увидел, как Поганкину прилетело кулаком в нос. Не очень сильно, но ему хватило. Он сделал пьяный шаг назад, а потом нелепо рухнул на задницу.

Турок тем временем выхватил нож.

— Иди сюда, блядь! Иди!

Он медленно подходил к Поганкину, и в этом было что-то неотвратимо древнее. Стоило убрать пятиэтажки, гаражи, дороги и машины, убрать заводы и фабрики, клетчатые пиджаки и рубашки, телепередачи и рестораны. Тогда с мира сойдет весь этот перегар современности, и останется только вечно молодая жестокость. Вещь конкретная и несовместимая с жизнью.

От страха я забыл дышать.

— Ой! Что твори-и-ится! Глянь, пьянота, что делает! Я милицию вызываю! Смотри-смотри, с ножом, урка пропитая!

Какая-то соседская баба Маруся сама голосила не хуже любой милицейской сирены. В некоторых окнах загорелся свет. Я вспомнил Гоголя.

— Алкашня! Я милицию… милицию!

Ильич посмотрел на меня тупо и безразлично, как врач на труп в морге. Из его глаз веяло могильным сквозняком.

Турок сплюнул в сторону Поганкина.

— Решили? Решили, а? Черт безногий. Я бы вами набил… Я бы вами составы… Голыми руками давил бы, давил, мякоть ебаную!

Когда они пропали из вида, я подошел к Поганкину и помог встать. Ноги у меня безумно тряслись, а зубы клацали куда сильнее, чем положено при такой погоде.

— Спасибо, Сень, — тихо сказал Поганкин, — спасибо.

Я посмотрел вслед Турку и Ильичу. Их тени все еще скользили по золотым лужайкам фонарей. Мне представилось, что они заходят за ближайший угол и ждут меня там. В любом направлении, на любой улице, даже перед домом. Страх крепко впитался в ночь.

— Можно я у вас до утра подожду? — нервно бросил я. — У меня велосипед сломался, я не доеду.

На меня обрушилась тошнота. Страх сменился омерзительным ознобом, к сердцу, словно подвесили какую-то холодную скользкую гирьку.

— Какой велосипед? — спросил Поганкин, прикладывая к разбитому носу рукав.

— Я не знаю. Я его только что придумал.

— Ты чего, Сень? Шутишь, что ли?

***

Квартира Поганкина являла собой наиболее точную метафору шизофрении. К безупречному беспорядку прилагались кривые стены, прокуренный потолок и счесанные обои. Депрессия вперемешку со стылой кашей плавала на дне десятка кастрюлей. Грязные вещи покрывали почти весь пол. И раз уж речь зашла о шизофрении, скажу, что внутри пахло мертвым Хрущевым.

— Налить? — спросил Поганкин.

— Если можно, чаю.

— Ага, посмотри на полке рядом с шампанским.

— Да я ж спросил просто.

Поганкин уселся напротив сгнившего окна. Обхватил руками голову и долго смотрел в прожженную столешницу.

— Знаешь, Сеня, — наконец, произнес он, — а не приди ты сейчас, и они бы могли меня за дом отвести и там тихонько положить. Ты представляешь… Нет, ну ты представляешь, чтобы еще хотя бы года два назад такое могло случиться? Нет, Сеня, я тебе говорю, что-то в стране развинтилось.

— Что?

— Не знаю. Люди.

— А эти чего? Долги?

— Ну-у, вроде.

— Много?

— Да там… Кто его знает?!

— Ну, не хотите говорить, не говорите. Я вообще сперва подумал, что это ваши собутыльники. Ну, в смысле друзья.

— С того и начали, а оно вон как вышло.

Я почему-то вспомнил слова Митрича:

— Да, были люди в наше время, как задумаешься — грустно.

— И не говори, — Поганкин выдал поганенькую, так сказать, улыбочку, — ну, в общем, Арсений, большое тебе человеческое спасибо!

— Вам тоже спасибо.

— За что?

— За то, что получили по голове и протрезвели. У меня к вам дело из комплекса.

— Ты поэтому?

— Да, — кивнул я.

Поганкин вдруг засуетился, вскочил на ноги, потом снова сел.

— В глухую ночь? Да они там с ума посходили, Сеня! Цирк.

— Что есть, то есть.

— Из-за подписи? Ну, конечно, из-за нее. Этот Шпагин хочет всю кровь из меня выпить. Знаешь что, Сеня?

— Что?

— А хрен ему килограммовый! Да, вот так. Пусть списывают, увольняют — я больше в этом цирке не участвую. Этот бред… Я этот бред подписывать не буду, так Шпагину и скажи! Думал, я терпеть буду? А хрен ему. Хрен ему, Сеня.

— Сильно.

Я не узнавал Поганкина, он как-то невероятно ожил, загорелся. Для грубых слов огрубел и ватный голосок, с глаз сошла пелена, и даже засохшая на лице кровь вдруг заиграла этот красно-кубинский мотив.

— Ты вообще знаешь, что он делает? Он понабрал сплошь идиотов, Рыбного этого инженером поставил, и тянут резину, тянут.

Поганкин подскочил, трясущимися руками вынул сигарету и принялся нервно курить в форточку. Надо сказать, что весь пепел падал на подоконник.

— Молодец, Шпагин, страхуется, падла. Седьмой образец меняем, а ему что? Копеечка-то падает. Падает, сука. Они ж ни черта не знают, Сеня. Грузовой отсек у них в поперечнике восемь и пять метра, а экипажу, наверное, снаружи сидеть? Я… Я говорю… Сеня, я им говорю: герметичную… кхм… — Поганкин закашлялся. — Герметичную кабину, не их говно, а цельносварную, но нет же, Шпагину виднее. Он человек простой, маленький, а маленькие люди не испытывают большой вины.

— Ага.

— Чего?

— Ну, нехорошо, да.

— В общем, ноги моей там больше не будет. Плюют они в космос. На все эти… на старания, Сеня, пускай, а вот на меня не надо. На меня не надо.

Мне почему-то стало обидно. Обидно за себя и обидно за Поганкина. Я подумал, что это ночное Бородино никуда не привело нас в итоге. Или скорее — привело в никуда. Все было зря, даже синяки и ссадины, которые теперь заболели сильнее.

— Чего собираетесь делать? — спросил я.

— А? В смысле?

— Ну, когда уйдете. Пить?

— Пить… наверное.

— До поросячьего визга… наверное?

— Кто знает.

Я наклонился к Поганкину через стол, стараясь смотреть точно в глаза:

— А когда придет время — повеситесь?

Он застыл на месте, только дым от сигареты чудной медузой полз к его лицу. Молчали долгую минуту.

— Ты чего, Сеня?

— А вот такая ночь сегодня. Нас уже один раз чуть не убили, давайте теперь прямо и без волнений?

— Хорош!

— Вешаться, наверное, дико сложно и непрактично. Веревку эту покупать, а у вас люстра паршивая — оторвется.

Мне до сих пор сложно объяснить, что тогда произошло. Возможно, Ильич ударил меня по голове намного сильнее, чем показалось.

— А знаете что, — сказал я, — время — деньги, че его терять, а?

И распахнул окна, выпуская в ночь золотую лавину света. Холодный ветер дунул в лицо так, что проступили слезы.

— Сдурел?!

— Самое оно, — сказал я, — где вас там могли положить? За домом? Можете сами лечь. Пятый этаж, считай, гарантия качества.

Поганкин посмотрел в окно полными ужаса глазами.

— Ты что пьяный, Сень? Ты это давай брось.

— Бросить туда что-нибудь?

— Нет! Нет-нет, давай лучше присядь. Присядь на стул лучше, ага?

— У вас комплекс не «Заря», а «Зря». Круто придумал? Поэтично?

— Сень, ну хорош.

— Ага. Сядь на лодочку, выпей водочку. Так вы мыслите смешно… Я говорю, так вы смешно мыслите. Тут люди живут от зарплаты к зарплате, ни о чем не мечтают, кроме квартиры-машины-дачи, оно им и не надо, чего зря мерзнуть?! Если долго смотреть вверх — оно ж и шея может затечь. А у вас такая мечта, такая… ну, нам такие и не снятся, у нас таких нет. Ладно, чего вы вскочили? Я же просто шучу.

Я захлопнул окно.

— Такая мечта. И вы ее просрали! Нас всех вот так опа — ломают, и все вот так хопа — становятся нормальными, правильными. Оно и дельно, чего, дураки, до сих пор в игры играть?! Ковер-самолет не сделаешь, только ноги переломаешь о землю.

У меня заболела голова, громко говорить не получалось. В мысли начал просачиваться сон.

— Как оно там в фильме-то было? Мы перебесимся и все пройдет? Вы как, перебесились? Я — да.

Поганкин ничего не ответил, просто долго смотрел в пустоту за окном. Пустота обещала какой-то неизвестный, но прекрасный мир. Далекий от обмана, от долгов и от насморка. От всего земного.

Когда я начал проваливаться в этот мир, Поганкин внезапно спросил:

— Сеня, а сам ты о чем мечтаешь?

Я немного подумал, а потом серьезно ответил:

— О пейджере.

4

Со взрослением у меня были детские отношения. Это можно понимать двусмысленно, но еще лучше не понимать никак. По сути, я предполагал, гадал, додумывал, но вот взять и действительно понять не мог.

Наверное, мой уважаемый отец выразился бы прицельно и крайне лаконично, сказав: «Ля какой вымахал, здоровенный лосяра. Чем сидеть сопли размазывать — пошел бы делом занялся». И все же я чувствовал какой-то обман. Не могла загадка решаться так однозначно.

Главный факт «за» заключался в том, что мир вокруг меня не претерпел никаких существенных изменений. Не стал меньше, темнее или пластмассовей. Точно так же светило солнце, цвели каштаны, и соседский дядя Толик точно так же чинил свой «Урал» в гараже на выходных.

Главный факт «против» заключался в том, что в этом прежнем привычном мире я начал подмечать совершенно новые детали. Песня о «Прекрасном далеко» вдруг дала фальшь, а потом заиграла мотивами Pink Floyd, Мика Джаггера и Шевчука. Мой футбольный мяч не выцвел и не порвался, но каким-то неведомым образом оказался на верхней полке в кладовой. Там же, где отбывали срок плюшевая лиса, коробка с цветными карандашами и деревянная ракетка для бадминтона.

И, вместо того чтобы, как раньше, вечером учиться играть на гитаре — я научился подолгу смотреть в окно и быть неприятным самому себе.

Мир остался прежним, но как-то раз тот же соседский дядя Толик спросил: «Сень, найдется закурить?» И у меня внезапно нашлось.

Я был сделан из какого-то непонятного вещества, из двух несовместимых столкновений. Одно представляло собой ярко-алую бурю салютов, чудес и жвачки, а второе тянуло к земле черным эспандером обиды и детского непонимания. И тому и другому я отдал все свои слезы и улыбки, прожил с ними бок о бок маленькую жизнь. И вот сейчас, только сейчас, стал понимать, что скоро столкновение обернется взрывом, после которого не останется уже ничего, кроме серо-взрослого понимания. Мой детский танк уедет по детской площадке в никогда, так и не выстрелив.

— Слушаешь?

— Слушаю, — кивнул Митрич.

Я прокашлялся на манер актера:

Милый мальчик, ты так весел,

Так светла твоя улыбка,

Расцелует душу плесень —

Хулли будет впереди?

Митрич приподнял светлую бровь:

— Маяковский?

— Чего?

— Это.

— Это сам.

— А-а. Ну… молодец, чего еще. Поэт.

— Дедушка мой поэт, а я просто разносторонний.

А тем временем работа шла своим чередом, я привыкал, втягивался, интересовался и делал. Решал кроссворды и запоминал анекдоты.

Поначалу я обижался на Поганкина, хотя подпись свою он все же оставил и на работу вышел. Трудно было избавиться от осадка. Наверное, той ночью я злился на себя, а Поганкин просто попался под руку.

А потом я почувствовал в нем изменения. Сперва пустяковые: он перестал прятаться по углам, из глаз выветрился спирт, голос перестал походить на похлебку. Это было только началом.

Новый Поганкин рос с каждым днем. Он всегда приходил в срок, мог часами объяснять мужикам инженерные излишки, а потом влегкую травить истории. Улыбался он, конечно, все так же — в промежуточном диапазоне между интеллигентом и инвалидом, но зато намного чаще.

Я догадался, что Поганкин настроен серьезно, когда понял, что каждый вечер после работы он исчезает в Главном ангаре. А как-то раз в курилке от него проскочила фраза:

— Я, конечно, никого не заставляю, согласие сугубо добровольное.

На что Митрич ответил:

— Да чего ты, Петь, все ж все понимают.

Вскоре посвятили и меня. Оказалось, что Поганкин хочет воспользоваться самым правовым и честным днем в году — днем проверки.

— Приедет комиссия из Москвы, скорее всего во главе с Ибриошвили — я его знаю, принципиальный мужик. Шпагин будет им показывать корпус, работников и, конечно, объекты. И там, в Главном ангаре, мы уже будем доказывать. Я когда-то давно так же Шпагину объяснял, но ему это совсем не нужно было.

— А Ибриошвили-то нужно?

— Ему в первую очередь, седьмой образец поганят. А он старой закалки, у него одеколон со вкусом пятилетки и башмаки стахановской марки. Если заявим все и я сразу объясню на примере нового, то, может, он даст добро на разбирательство, пришлет специалистов, а мы уже тогда вспомним Шпагину с его инженерами все бредни за прошлые образцы. И прямоугольные крылья, и этот недо-«Восток» вместо кабины, и чего он про посадку городил. Ну?

— А Шпагин ничего нам не сделает? Он мужик серьезный.

— Сделает все, что сможет. Если у нас доказать не получится, то сгноит на месте, я сразу предупреждаю. Поэтому без героизма, ребята. Никого не заставляют.

Равнодушных нашлось предостаточно. На них зла не держали — надо, как говорится, и семью кормить. Но, к моему удивлению, за Поганкиным пошел солидный процент. Бурлаков вроде и отвязали, и с плетью никто не стоит, а они зачем-то продолжали тащить свой корабль (космический) дальше, вверх. От этой мысли мне даже стало стыдно за свою шутку про Гагарина.

Победивший пролетариат готовился к тому, что действительно умел, — к перевороту.

***

— Мужики, ну я на вас надеюсь. Давайте там.

За день до проверки к нам пришел Шпагин с напутственными речами и здоровенным долболомом по фамилии Внучок. Видимо, для внушительности и театрального эффекта.

Внучок работал в комплексе охранником, а до этого служил в Красной Армии. Наслужил два пулевых ранения и бледно-пунцовый шрам в виде реки Тахара на щеке. Я бы охарактеризовал Внучка как шкаф, претендующий на мыслительный процесс. За исключением фамилии, он обладал полным набором черт, за которые человека, как правило, могли счесть угрожающим. Впрочем, не обязательно человека, так как многие из этих черт пересекались, например, с чертами лома или строительной кувалды.

— Утречком отстреляемся, да? Да, — продолжал Шпагин, — и, может быть, вас пораньше отпустят.

А потом он встретился взглядом с Поганкиным, и весь пломбир в его голосе как-то внезапно растаял.

— Петя, а ты, я смотрю, за голову взялся.

— В каком смысле?

— В прямом! — рявкнул Шпагин, а потом уже спокойно добавил: — В прямом, Петя. Очень хорошо, что ты у нас все понял и осознал. Знаешь, я не ожидал уже. Молодец.

— Спасибо.

— Уважаю прямо. Знаешь… — Шпагин демонстративно почесал затылок. — Знаешь, я вот думаю, что завтра ты можешь даже не приходить. Отдохнешь дома денек, никто за это не спросит, комиссии все объясню, выйдешь как новенький. Да?

Поганкин моргнул:

— Я бы хотел…

— Да я же о вас и забочусь, ну чего ты?! Решили. Решили же?

Поганкин особо не раздумывал, произнес с холодным спокойствием:

— Ладно.

— Замечательно. Ну, все. — Шпагин развернулся к остальным, отыгрывая Жукова на параде. — Верю в вас, мужики, не подведите. Выспитесь там, завтра важный день, да? Для всей советской космонавтики важный.

А затем, как утюгом, прижег:

— Не хотелось бы никаких проблем. Завтра делаем большое дело, а от большого дела могут быть большие проблемы.

Когда они с Внучком вышли (я не хочу рисовать это зловещими красками, но как-то так выходит), Поганкин подошел ко мне и сказал:

— Ну, Борис Викторович. Ну дает. Вот по кому Большой театр плачет, а он тут все с этими ракетами.

— А вы что делать будете?

— Все то же, Сеня. Врагу не сдается наш гордый «Варяг».

— Это какой-то красный генерал?

— Белый. В общем, я тут подумал: ты завтра в сторонке постой, ничего не говори, делай вид, что не знал.

— Чего это?

— Того. Может не выгореть, чтоб тебе потом не прилетело.

— Да ладно, пойду в пивной ларек торговать, я давно хотел. Вы меня не переубедите, уже договорились, в стороне не пойдет. Нет.

У меня на душе вдруг стало так легко, ушли дурные мысли. Повеяло чем-то старым, почти забытым. Мы набрали побольше снежков, спрятались за старым кленом. Мороз пощипывает щеки, из носа течет, но нам не до этого, мы собираемся штурмовать наш танк. И пускай он двадцать лет как стоит без топлива, пускай его люк надежно заварен, а гусеницы, считай, вросли в землю — мы уже смеясь мчим на нем в будущее.

— Ладно, Сеня, — сказал Поганкин, — но если решил играть, играй красиво.

— Как Дасаев?

— Угу. Наверное. Ты ж у нас по архиву, понесешь Ибриошвили чертеж.

— Чего, прям специально для него?

— Для всех. Общий план-схему космоплана «Бесконечность». Только я тебе другой дам, его принесешь.

— Ваш?

Поганкин кивнул.

— Хорошо, — сказал я, — только можно я тогда еще чего-нибудь Шпагину скажу?

— В смысле?

— Ну, чего-нибудь критичное… эдакое.

— Это еще зачем?

— Помимо того, что он сволочь?

— Да хоть как. Не надо, Сеня. Лучше — не надо.

***

Все заварилось с самого утра. Инженеры напялили белые халаты, как и полагается, простые работяги — комбезы, Шпагин — свой орден, а Тамара Петровна — золотые сережки.

«Зарю» охватила суета, которую можно увидеть, например, в школе перед Новым годом. Только вместо дождиков и бумажных снежинок выкатывались стотонные махины, разворачивалась аппаратура, звенели открепленные детали.

Я вышел за чертежом сразу после того, как Поганкин обратился к комиссии. Разумеется, все это сопровождалось убийственным взглядом Шпагина, который за последние десять минут примерил с десяток различных гримас негодования.

— Врагу не сдается наш гордый «Варяг», — пробормотал я себе под нос, когда понял, что начинаю дрожать от волнения.

Казалось, что я иду по Главному ангару уже вторую вечность. Стройлеса венозной сетью пронизывали стены, лязгали лифты на втором уровне, и слепяще-белый свет рушился мне на макушку.

Шпагин что-то грозно доказывал комиссии. В общем шуме я уловил лишь: «…поэтому считаю, что ответственен за это инженер Поганкин» и «Ну, я просто не вижу смысла тратить на это время, мы же все помним, что было в прошлый раз с самолетом».

Чуть дальше стоял Поганкин. Он улыбнулся мне, я попытался ответить тем же, но вдруг понял, что совершенно не умею блефовать.

— Спасибо.

Поганкин взял чертеж и пошел к Шпагину, но тот мигом запротестовал:

— Ну не смешите меня, пожалуйста. Глеб Муратович, мы правда будем смотреть какие-то догадки алкоголика Петра Поганкина? Он здесь больше не работает.

— Вы сейчас этим не распоряжаетесь. — У Ибриошвили в голосе был Берия, холодный и безразличный.

На лице не дрогнул ни один мускул, только громадная черно-коричневая родинка привлекала внимание. У нее была странная, кляксообразная форма. Я подумал, что так дошкольники рисуют бабайку.

— Это несерьезно. Петя, ты уже вообще не соображаешь, да? Мозги сжег?

Но Петя не реагировал, тогда Шпагин перевел взгляд на меня. Вот этот, тяжелый, как кашалот, и давящий, как БТР. Я подумал, что он хочет что-то сказать, и попробовал опередить. Не от большого ума, от страха скорее. Но поставить на место едким словцом не получалось, испуганные мысли терялись, кровь бухала в висках. Я покраснел.

Что-то про «Приму», что-то про «Приму»…

— Я хочу сказать… — начал Поганкин.

И тогда я выкрикнул:

— Борис Викторович, вам сейчас процент за «Приму» отдать или когда капээсэсовцы уйдут?

И провалился под землю, растворился в H_2O, стек в трещины.

На какую-то секунду бетонный взгляд Шпагина разбился об искреннее удивление. А потом скуластый инженер Тройко крикнул:

— Что за чушь?

И наш соцреализм заиграл всеми оттенками сюрреализма. Поднялся галдеж. Люди брали друг друга голосом, отказывались слушать. Поганкин рассказывал что-то над ухом у Ибриошвили, и тут же, в двух шагах, Шпагин пытался его перебить.

Я ощутил себя внутри сломанного часового механизма.

Положил конец спорам опять же Ибриошвили. Безразлично и сухо, как расстрелял:

— Борис Викторович, — сказал он, — можно вас на пару минут?

И они со Шпагиным вышли в коридор.

Я боялся пошевелиться, ладони вспотели от волнения. Трудно было сразу осознать — какую же чушь я только что сморозил.

Благо подошел Митрич:

— Какую же чушь ты только что сморозил, Сень.

— Почему?

— По кочану. Сдурел, что ли?

— Я?

— Ты-ты. Чеши домой. Завтра напишешь объяснительную, мол, приболел, может, отравился там. Денек-два не мозоль Шпагину глаза, понял, Сеня?

— Понял. Но я просто…

— Чеши!

Уходил я тихо и сумрачно, как Меркадер.

5

В ту ночь мне приснилась мраморная голова Ибриошвили. Сразу за ним сверкали звезды и кометы тащили по черному небу свои реактивные сопли.

— Я отравился, — сказал я.

— А граната намного функциональнее солнца.

Я посмотрел на родинку Ибриошвили, она была то ли в форме Сталина, то ли в форме ядерного взрыва.

— Я отравился.

— А Покрышкин повесился на мертвой петле.

Мне стало страшно.

— Я отравился, послушайте!

— А Гагарина переехал танк.

***

Утром я действительно написал объяснительную и долго сидел за столом, обдумывая завтрашний день. А потом мне сообщили, что работы в корпусе «Д» приостановлены на неопределенный срок. Идет разбирательство.

Тревожные каникулы длились полтора месяца. Я бы не назвал это время печальным или унылым, скорее пустым. Каким-то даже бессмысленным, словно один день просто растянули на много недель. Я успел собрать модель самолета И-16, дважды сходить на дискотеку и отравиться шпротами. На сей раз по-настоящему.

Вновь «Заря» взошла в моей жизни внезапно и бескомпромиссно. Я возвращался домой с буханкой хлеба под мышкой и, в общем-то, не ждал никаких проблем. Мороз неприятно жег кожу, и мне хотелось поскорее попасть в тепло. Однако попал я просто.

Перед самым моим подъездом стоял Внучок. На нем была черная куртка, меховая шапка и угрюмое безразличие ко всему вокруг. Сперва я хотел поздороваться, но тут же вспомнил про выговор Шпагина и загадочные «большие проблемы». А Внучок был большим, тут спору нет.

— Стоять! — крикнул он мне в спину. — Не узнал?

Я повернулся, натягивая постную улыбку.

— О! Здрасте.

— Ага, — он кивнул на синий «Запорожец» у дороги, — поехали.

У меня мелькнула мысль сразу побежать, но я ее переборол.

— Куда?

— Вызвали. Сказали тебя забрать.

— Куда? Меня никуда не вызывали. Меня вот вызвали… меня хлеб вызвали купить. Ждут.

— Подождут. Давай садись.

Внучок подошел ближе, и я подумал, что не может все быть настолько глупо. Под окнами моей же квартиры, среди бела дня грузят в машину. Идиотизм.

Потом я, правда, вспомнил, что такой идиотизм крепко впечатан в список тревог русского человека на каком-то сталинско-подсознательном уровне. Черный Воронок вполне может быть и Синим, надо только приложить чуточку партийной смекалки.

— Вы не имеете права! — сказал я, пятясь к подъезду. — Я никуда с вами не поеду! Я вообще… Я отравился.

Внучок нахмурил брови, и мне показалось, что сейчас он просто подбежит, ударит меня, а потом закинет в багажник. Где-то вдалеке прозвучит голос Шпагина: «Ну, я же предупреждал, да? Да?» — и все закончится поучительно.

Внучок пожал плечами.

— Ну, не хочешь ехать — не едь. Так и скажу Поганкину, что ты отравился.

Я моргнул.

— Поганкину?

— Ну. Мне по пути, попросили тебя захватить. Они в «Экспедиции» собираются, какой-то банкет.

— А чего мне не позвонили?

— Может, и звонили. Ты же сам сказал, что за хлебом выходил.

В «Запорожце» пахло старым ковром и бензином. Нервничать я перестал, когда дорога к ресторану «Экспедиция» стала совсем узнаваемой.

Мы вышли.

Я подумал, что во всем этом есть что-то празднично-новогоднее. Снег весело скрипел под ногами, загорались вечерние фонари — их свет дробился в стеклянных витринах. На перекрестках малиново-изумрудно-медовым огнем полыхали светофоры. Мне почему-то стало так приятно дышать морозом.

Внутри действительно намечался какой-то праздник. Я застал Митрича с «Советским шампанским» в руках, пробка выстрелила в потолок. Какая-то полная женщина со свекольными щеками (жена Митрича, как я узнал позже) закричала: «Ура-а-а!»

— Сеня, а ты зачем хлеб притащил? — спросил Митрич.

Я посмотрел на «кирпичик» в руках.

— Из уважения.

— К нам?

— К Госплану.

А потом все растворилось в шумном веселье. Я помню, как поднимали бокалы за «Зарю», как поздравляли Поганкина с повышением и как выходили перекурить в черный мороз.

Поганкин бормотал:

— Все теперь. Теперь все наладится. Я теперь… теперь-то наладится.

Я ничего не говорил, только слушал, и на душе у меня был сплошной рафинад.

— Сенечка, пойдемте танцевать!

Тамара Петровна, наверное, была видной женщиной с рыжими кудрями, как у Гурченко, но еще она была почти ровесницей моей мамы. Поэтому танцевал я, скажем так, без особой инициативы.

А тосты все звучали и звучали.

Последнее воспоминание сильное и яркое. Поганкин в какой-то машине горланит «Землю в иллюминаторе», я лежу на заднем сиденье и отчаянно пытаюсь подпевать. Пьяная речь сливается в какие-то поразительные смыслы — умные-умные, глубокие-глубокие.

И вдруг я уже стою перед своим подъездом. И холодно, и странно, и здорово. Надо мной звездное небо ждет встречи с нашей «Бесконечностью», а под мышкой у меня надкусанная буханка хлеба. И остается только упасть в ночь, дристать цветными снами.

6

Возможно, Волк из «Ну, погоди!» умер где-нибудь в тесной хрущевке, сраженный сильной депрессией и циррозом. Кто знает? Аргументов, опровергающих данную теорию, нет, а сам Волк вроде как выпить не простужен. Это не значит, что каждый Фунтик должен быть зажарен, извините, как свинья, а Карлсон — принимать «винт» внутривенно. Суть в том, что добрая сказка заканчивается ровно там, где автор поставил точку, дальше герои попадают в ничто, остаются на мерцающей пленке сознания красивыми картинками. Но реальность не умеет заканчиваться, в реальности нет точек и занавесов. Поэтому Петров и Васечкин вполне могут открыть свою автомойку «Приключение» и ездить на разборки с новыми русскими, Буратино — мучиться от страшной боли в суставах и искать спасение в религии, а тот самый Антошка, который копал картошку, — переехать во Владимир и там написать роман о коммунистах, подражая стилю Солженицына. За красивой вывеской «Конец» всегда есть длинная брусчатая дорога. Вдоль дороги растут ароматные розы и смердят заплеванные урны, а фонари светят как-то через раз.

И наш праздничный вечер с салютами и сладким финалом — я оставил где-то на дне бутылки пузырчатого лимонада, а сам просто продолжил жить дальше.

Как оказалось, после повышения Поганкина и свержения Шпагина воздух не стал чище, а космос ближе. Я все так же просыпался от звона ненавистного будильника, мерз в старой дутке и читал «Комсомольскую правду» в электричке.

Славная победа советской идеи оставалась где-то в прошлом, а мы шли дальше, строили, спорили и курили. Со временем я заметил, что старая бригада сильно поредела: кто-то уходил на лучшие места, кто-то менял город, у кого-то возникали разногласия с вершками. Даже Митрич однажды оставил заявление «по собственному» и исчез в сыром феврале, захватив свои кроссворды и кибальчишечью улыбку. Помощник конструктора Петр Поганкин затерялся в высоких кабинетах, и я перестал его видеть.

Интересно, но драмы от этого тоже не случилось. Просто жизнь. Все течет, и все тикает. Я занимался своими делами (а их было предостаточно), впадал в рутину и разбавлял ее мелкими радостями. О большой мечте Поганкина с его Бесом вспоминать было некогда. Я копил на красные «Жигули», потому как с красными-то «Жигулями» жизнь совсем не та, что без них. Сразу появляется важность и шанс влюбить в себя симпатичную Василису Якутину в обтягивающих американских джинсах. А еще хочется в июле съездить в Анапу, взять у Коли Мильцова кассету с настоящим выступлением Rainbow и пейджер еще.

Когда я понял, что от столкновения двух детских состояний не произошло никакого взрыва, — мне стало смешно. Жизнь не приобретала серых оттенков, сознание не помещали в бетонную тюрьму, и лицо не становилось угрюмо-взрослым по щелчку пальцев. Старые мысли и мечты никуда не девались, просто получали некое переосмысление, задвигались назад за глупостью и наивностью. Впервые я задумался: «Если танк во дворе все-таки выстрелит — никаких игр не будет, только дым и мертвые дети». Лучше уж правда копить на «Жигули».

Вновь прошлое повстречалось мне ровно на том месте, где улицу Горького надвое разрезали трамвайные пути. Мне навстречу шел невысокий мужчина в восьмиклинке, в одной руке он держал сетчатый пакет с какими-то газетами, а в другой — пухлый портфель из желтого кожзама. Раньше я подумал бы, что этот гражданин чем-то смахивает на Шурика из «Операции Ы», но сейчас такой параллели почему-то не последовало. Обычный мужик.

— Сеня, а ты чего тут делаешь? — спросил он.

— Иду, — ответил я, — а ты?

— Шел. Теперь вот стою.

— И я.

Мы пожали руки. Потом пробежались по святой троице: Как жизнь? Как дела? Как здоровье? И, разумеется, свернули к работе.

— Чего там, — спросил Митрич, — восходит еще наша «Заря»?

— Чего?

— Да ничего. Это я так, хотел поэтично. Говорю, строительство продолжается?

— Продолжается. Сейчас судорожно идут досмотры всякие по образцам, проверки. Хотят к апрелю уже запустить, ну, чтоб символично было. Ну, как Гагарин.

Митрич удивленно моргнул:

— Как к апрелю? Оно ж только вот-вот перестраивалось, что за бред?!

— Поганкин у руля. Мчится впереди планеты всей, договаривается с Москвой. Что, мол, запуск по телевизору покажут, что это будет особенный день и еще чего-то про коммунизм.

— Да-а, взялся он крепко, а мы и не верили.

Я вдруг испытал гордость за то, что в свое время так повлиял на Поганкина. Считай, возродил в человеке веру, а человек возродил космонавтику. Мне даже захотелось похвастаться Митричу, но он перебил:

— Я думал, что все, разрушилась его мечта из-за того полета. Оно, может, и к лучшему.

— Какого полета?

Митрич вдруг стал совсем серьезным, даже немного грустным:

— Поганкин самолет конструировал. Отлично вышло все, он как инженер — мужик золотой, но чего-то они с баком намудрили, отправили на испытания, а там то ли утечка топлива, то ли недолили. Грустно вышло.

— Разбились?

— Нет, слава богу, повезло. Вовремя заметили и на экстренную посадку. Но Поганкина тут же пинком под зад и в наши пенаты. Мы все понимали, жалко его было, он пару раз пробовал вернуться, но Шпагин крепко душил.

Интересно складывалось. За Поганкиным действительно вырисовывался печальный образ, на этот раз настоящий, без домыслов. И оттого только слаще было его восхождение к верхам. Мечта у человека сбывается, подумал я.

— Дела.

— Ага. А теперь вот не просто самолет, а такую вещь… знаменательную. Молодец он, чего сказать?!

— Если он такой молодец и ты так за него рад — чего ж ушел-то? Я как-то и спросить не успел. Вместе б уже эту мечту в космос отправили, — я задумался, — да и без кроссвордов скучно.

Митрич улыбнулся — совсем добродушно, словно у него ребенок спросил: почему небо синее?

— А ты не знаешь?

Я хотел ответить: потому что воздух рассеивает свет, но вовремя опомнился.

— Что не знаю?

— Ну, ты, Сеня, в танке, конечно, хоть бы иногда из архива вылазил.

— Не хочешь рассказывать — не надо. Мы люди любопытные, но гордые.

— Да просто чего там знать? Поганкин нам и помог соскочить.

— Это как?

— Это просто, Сеня. Это просто. Или ты думал, что ему и должность дадут, и Шпагина вышлют за просто так?

Я моргнул. Очень глупо (если такое вообще возможно) моргнул:

— Так и думал.

— Нет, Сень. Тут одного Шпагина мало. Козлы отпущения нужны были, которые под руководством Шпагина нарушали все правительственные установки. Когда и руководитель говно и рабочие говно — легче из этого говна лепить свою благородную статую.

— Да, — пробормотал я, — материала больше.

— Ага. Так бы неизвестно — стали бы его слушать, а тут компромисс с московским начальством, проредили не одного Шпагина, а всю бестолковую бригаду. И Поганкин на всем этом в беленькой шапочке.

Я смотрел с недоумением. Очень хотелось, чтобы Митрич вдруг просто рассмеялся и сказал: «Ну, ты чего, поверил?» Я бы даже признал, что тут-то он меня действительно подловил.

Все что получилось, — это пробормотать:

— Как же?

— Ну ты как ребенок, Сеня. Хорошую партию отыграл Поганкин, молодец. У него вон… большая мечта. А у большой мечты нет маленьких друзей.

— Так он тогда… это… — Я нелепо вертел головой в поисках подходящего слова. — Он тогда… Да козел он тогда!

Но Митрич почему-то не разделял моего негодования, хотя ему же и следовало бы поносить Поганкина прежде всех. Вместо этого он продолжал снисходительно улыбаться.

— Ты, Сень, действительно еще не совсем понимаешь, чего как работает. Идти по головам — это значит не карабкаться по ним, а рубить.

— И ты бы рубил? Ну, в смысле… ну, как Поганкин.

Митрич рассмеялся сухим проржавевшим смехом.

— А мне-то оно зачем, Сеня? У меня нет таких целей. Мне и тут хорошо.

— Мне тоже. Мне тоже тут хорошо.

Мы немного помолчали, потом Митрич кивнул:

— Ну и хорошо.

А мне вдруг стало так мерзко. Не в метафорическом смысле, а в гастрономическом. Тошно. На асфальте проступили уродливые трещины, деревья покрыли косые струпья. Даже солнце кололо и резало глаза. В весенней духоте я увидел, как гуща черных муравьев тащит в свою землянку мертвого жука.

— Ладно, — сказал я, — ты бывай, Митрич.

Он протянул руку.

— И ты бывай, Арсений.

— Я Семен.

— Конечно.

Спустя пару шагов Митрич меня окликнул.

— Слушай, — сказал он, — я тут спросить забыл. Говорят, тебя к Поганкину посылали, когда его уволить хотели, а потом опа — и он уже как новенький. Чудо какое-то. О чем вы с ним тогда говорили, Сень? Мне интересно просто.

Я опустил глаза.

— Да так, да как все. О женщинах.

7

Как любой человек, выросший на советском кинематографе, я плохо отличал моральные идеалы и наивную дурость. После разговора с Митричем что-то во мне начало поскрипывать, фальшивить. Мир вроде бы не изменился, но в то же время его словно подсветили болезненно-белыми лампами, демонстрирующими все морщины, шрамы и гнойники.

Терпеть все это я не мог и не хотел. План созрел сразу — самый прямой и банальный.

После работы я шмыгнул в электричку и отправился к дому Поганкина. Тому самому, где нас чуть не угостили тяжкими ножевыми.

В дороге я рассуждал, как лучше, острее и правильнее обрисовать ситуацию. Пытался предугадать ответы Поганкина: от добродушного удивления до высокомерного безразличия. По правде сказать, я сильно волновался, как и положено человеку, который не верит в удачу своей же затеи. Чистая и чувственная речь в голове почему-то не складывалась. Я представлял, как таращусь на Поганкина ужасные две минуты, а потом молча разворачиваюсь и ухожу. Такой вот беспонтовый пирожок с пустотой.

Однако все вышло иначе. Дверь мне открыл долговязый мужичок с оплывшим лицом. Он умудрялся одновременно быть седым и лысым. И пьяным.

— Здравствуйте, — сказал я, глядя в тот глаз мужичка, который не был закрыт сальным багровым ячменем, — а Поганкин дома?

— Кто?

— А здесь живет такой. Петр По-ган-кин, а?

Мужичок почесал макушку, под ногтями у него была бурая короста.

— Ты че, денег хочешь? — наконец сказал он. — У меня нема.

— Нет-нет, я просто…

— Ну, и пшел от сюда на хер, — и, уже закрывая дверь, пробормотал, — сраные пионэры, тфу. Ворье.

Как оказалось, Поганкину давно выделили квартиру ближе к центру, а эту оставили на произвол таких вот товарищей.

Я испытал позорное облегчение от несостоявшегося разговора, но все же попытался разыскать Поганкина уже на работе. Три раза ничего не выходило из-за его участия в скором запуске «Бесконечности», а один раз меня даже выгнал какой-то сердитый дед: «Чего пороги обиваешь, люди работают, давай-давай, не мешай, шельмец».

Когда я уже решил, что встреча не состоится, Поганкин сам позвонил мне и попросил задержаться в Главном ангаре после работы. В этот раз я не раздумывал над речью и не фантазировал про развитие событий. Выпил минеральной воды и лег спать.

***

В Главном ангаре почти не осталось людей — все расходились по домам, закрывали ворота, тушили прожектора. Вечер забрался внутрь — грузный и насмешливый, как Бегемот.

Поганкин стоял в оранжевом кругу света, а за ним высилась черная пустота размером с футбольное поле. На таком холсте Поганкин действительно смотрелся бесконечно одиноким и печальным. Казалось, что темнота давит, рушится на него со всех сторон.

— Здравствуй, Сеня, — сказал он.

— Ага, — ответил я.

Очень хотелось увидеть символизм из дешевенькой повести — вкусивший новую жизнь, порозовевший, пополневший, одетый в дорогой костюм, возможно, пышущий высокомерием из глаз Поганкин. Хотелось бы, однако напротив меня стоял все тот же бледный, сгорбленный задохлик в растянутой мастерке и туфлях.

Он держал серую коробочку, наподобие тех, в которых обычно хранят обувь или хоронят щенков.

— Через неделю мы запускаем космоплан, — сухо сказал Поганкин, — назначили на двенадцатое апреля из-за символизма. Будет очень много телевизионщиков, журналистов. У поселка Котинского пройдет целый праздник, люди смогут наблюдать взлет у испытательного космодрома. Мы заметно… прогрессировали за последнее время.

— Прогрессировали, — сказал я, — раковая опухоль тоже прогрессирует.

Поганкин выдал совершенно ниточную улыбку.

— Я просто хотел поблагодарить, Сень. Ты мне очень помог в свое время.

— Вышло, как вышло.

Поганкин кивнул.

— Вышло, как вышло.

— Я тоже вам просто хотел сказать. Я просто хотел сказать, что вы — сволочь и конченый человек…

Я осекся, ожидая от Поганкина реакции, однако он остался предельно спокойным, только опять кивнул.

— Люди вам верили! Люди вам помочь пытались! Помогли… а вы. Вы их просто использовали. Как ступеньки! Вы… Они помочь пытались… А вы…

Я замолчал, когда понял, что иду по второму кругу. Первый-то тоже не содержал особой поэтики.

Я вновь посмотрел на Поганкина — ни оправданий, ни отрицания, он тихо соглашался со всеми обвинениями. В его глазах переливалась смиренная печаль, но печаль такая, какую можно увидеть у мученика, погибающего ради великой цели.

— Чего молчите?! Нечего сказать?

— А что тут скажешь? Все так, ты прав. Ты прав, Сеня, я всех продал.

То ли от неожиданности сказанного, то ли от пустого безразличия в голосе — мне стало тошно. Хотелось выйти на воздух, убежать от этой духоты. Слова Поганкина будто бы воняли, гноились. Так фантазеры превращаются в обманщиков?

— И все?! — крикнул я. — Просто… Вы как вообще, нормально? Вам после такого…

— Переживу.

— А! Переживете. Вы всех переживете, да.

— Да брось ты уже, — внезапно голос Поганкина стал жестким, отрезвляющим, как пощечина, — хватит комедию ломать, Сеня. Разувай глаза, соображай, куда попал! Все всё понимают, иначе нельзя было, иначе не получилось бы. Я приму любые обвинения, ты только из себя дурочка не строй. Я думал, ты умнее.

— Я думал, вы честнее.

Поганкин пожал плечами.

— Ты сам мне говорил… Ты говорил, что все все просрали, что игры закончились, мечты забылись. Я вот ничего не забыл.

— Не так. Это уже не игры, это обычное предательство. Просрали все только вы. Все и всех.

— Ты их едва ли знал, — отмахнулся Поганкин.

— А? Были люди в наше время, как задумаешься — грустно. Я вас, оказывается, едва ли знал.

— И меня. Понимаешь, Сеня, тут все намного проще. Игры, они никуда не делись. И о детских мечтах никто не забыл, понимаешь? Просто в жизни оно куда серьезнее, острее. Они злее, эти игры, Сень. И ради них приходится что-то отдавать.

— У вас бракованная мечта, — выплюнул я, — а в играх часто проигрывают. И что тогда? На помойку?

Поганкин долго молчал, глядя вдаль. За пределами единственного прожектора — почти все было облеплено чернотой.

— Да, — наконец бросил он, — на помойку. Нужно принимать правила.

Сперва показалось, будто мир вращается вокруг нашего оранжевого пятна, а потом стало ясно, что это обычное головокружение. Я уже хотел развернуться и уйти, когда Поганкин протянул мне свою коробочку.

— Вот, — сказал он, — я подарок решил сделать, ты возьми — пусть хоть что-то на память будет.

Я взвесил коробочку в руках.

— Какая-то деталь с вашей ракеты? Символичный шуруп?

Поганкин улыбнулся:

— Потом откроешь и увидишь.

— Понятно. Щедро, конечно, но вы мне лучше вот что скажите: почему меня со всеми не уволили? Неужели пожалели? Совесть? Благородство?

Я ожидал в ответ чего угодно, но только не смеха. Поганкин даже слезку с глаза смахнул.

— Ну ты… Ой, Сеня, ну ты, конечно, можешь сказать… Ох, ты иногда как скажешь…

Я смотрел с непониманием.

— Что это значит?

— Правду?

— Что?

— Правду тебе?

— Правду.

Поганкин снисходительно улыбнулся:

— Кому ты там на хер нужен, а, Сеня?!

Я едва не пошатнулся. Потребовались все силы, чтобы просто сказать:

— Ясно.

— Прощай, Сень. — Поганкин протянул руку.

— Как-то не простил, — ответил я, — хотел бы, но что-то такое героическое мешает.

— Бывает, — он убрал руку, — что теперь собираешься делать?

— Пойду в пивной ларек продавцом. Там как-то… как-то приземленнее.

— Да, не поспоришь. Бесконечность, — протянул Поганкин, — бессмертные космонавты на бесконечности. Громковато, однако. Лозунгово.

Он почесал бровь.

— Но ты только посмотри.

И махнул рукой на вычерненные контуры космоплана. Для финального смотра его подняли носом к небу. Выглядело внушительно: распятие громадных крыльев, мертвый блеск кабины, немые глотки двигателей. Над нами словно навис сумрачный айсберг, готовый в любую минуту обрушиться. Бес.

— Вот так и выглядит большая мечта, — сказал счастливый Поганкин.

Я поморщился:

— Похоже на гроб.

Песенка про красную гуашь и про мечту

Взмывая выше ели,

Не ведая преград,

Крылатые качели

Тревожно в ад летят.

Гагарин запахнул свою соболиную шубу и подошел к холодильнику.

— А я знаю, — сказал он, — где ты, Сеня, бутерброды спрятал.

— Дела-а, — удивился я, но все же решил поинтересоваться: — А вам не следует к отлету готовиться? Думать там о всяком… о высоком? О звездах.

— А кто бутерброды съест?

— Тоже верно, — согласился я.

— А эти — так далеко. Вон аж где.

И кивнул в окно.

На синем небосводе виднелись красные пятиконечные звезды. Я хорошенько пригляделся и понял, что они нарисованы обыкновенным фломастером.

— Красивые.

— И несовместимые с жизнью, — подытожил Гагарин, — с комфортной жизнью.

Я пожевал губу.

— Как-то… мелковато.

— Всему виной некая «большая мечта».

— Это как?

— Ну-у, — задумался Гагарин, — знаешь, Сеня, у нас во дворе стоял танк, еще с Великой Отечественной остался. Мы вокруг него играли, всякое фантазировали.

— Ого. И что с ним стало?

Гагарин полез за бутербродами.

— Ничего. Снегом замело, и забыли.

***

Я проснулся под шум телевизора. Я сел на кровати. Я увидел громогласного ведущего в клетчатом пиджаке.

Я подумал: «Раньше головы насаживали на копья, а теперь отправляют в голубой экран».

Я оделся. Я позавтракал гречневой кашей с молоком. Я зачеркнул «12 апреля» на календаре. Я услышал из телевизора: «…и космонавты: Александр Муртузов, Дмитрий Забегаев, Влад Канопаткин, Егор Шумный, Виталий Заростайко, Юрий Поздний, Олег Пятка и Олег Медведев. Конструкторы: Виктор Огнев, Александр Вернов и Петр Поганкин. Космоплан „Бесконечность“, дорогие друзья, — новое слово в советском ракетостроительстве. Оставайтесь с нами — в прямом эфире, чтобы увидеть, как история пишется на ваших глазах».

Я заметил промелькнувшее лицо Поганкина — изможденное. Я улыбнулся ему.

Потом я взял нераспакованный подарок в серой коробке (не могу вспомнить зачем). Я сел на велосипед (который купил, чтобы ездить к пивному ларьку «Прилив») и поехал.

Я ехал два часа (2 часа 44 минуты). Я надышался пылью и один раз упал на выбоине. Болела коленка, как в детстве.

Я приехал к самому отлету. Человеческие гущи стягивались из поселка — где устроили какую-то космическую ярмарку — к бескрайнему полю. Русское поле было широким и русским, как Россия. Что тут еще скажешь?!

Я (ровно через 12 минут ожидания) увидел, как вдалеке из космодрома взмывает треугольный силуэт «Бесконечности». Гуща зааплодировала, раздалась радостными криками. К сине-озоновым небесам с ревом летела мечта.

Я увидел бледную полосу дыма. Я сказал себе: белее, чем пар от чаши с молоком на морозе. Я тоже улыбнулся.

А потом раздался грохот, словно Бог выстрелил себе из револьвера в висок. И вот по скованным одной цепью прошла судорога, и вот исказились лица, замерли красные сердца. Звезды лопнули, как бутылки «Царской» водки.

От слепящего света в мире стало темно.

У большой мечты был большущий разлет осколков. Космоплан рванул мясистым мертвым салютом Победы. Небо обуглилось.

И все удивленные граждане увидели, как над нашей Родиной-Уродиной восходит солнце мертвых в форме ядерного хуя.

Хой!

Меньше, чем через год, здорово-и-вечно одной многострадальной страны перестало существовать, красные звезды на воротах перерисовали в цветы, цветы рассыпались лепестками. Раздолбанное здание коммунизма снесли ко всем чертям, а на освободившемся месте построили баню. Нормальную такую, с бассейном и шлюхами. Куда-то слилась советская мечта, а про русскую мечту никто ничего не знал. Солдаты, многие годы взбиравшиеся на вершину пищевой цепи в Афганистане, по приезде на этой же цепи повеселись. И все стало как раньше. Только совсем по-другому. Мнения разложились на плесень и липовый мед. Одни с теплой улыбкой ностальгировали по пионерской эстетике и кино за рубль с носа. Другие говорили: «СССР СССРал ГУЛАГами!» Мы застряли в баге между туманом войны прошлого и кальянным дымом будущего. И стали просто жить.

Но это потом. А сейчас умирающая империя в прямом эфире разразилась в космос последним выдохом господина ПЖ. И бесконечность как-то внезапно закончилась, и все бессмертные умерли.

Я отошел в сторону.

Я слышал крики.

Я почувствовал, как у меня трясутся руки.

Жаркий день душил, и я нигде не мог найти тень.

Я вытер пот со лба. Пот был холодным.

Под каким-то ржавым гаражом, в пыли — я сел. Я вскрыл коробку выброшенной в гравий отверткой. Пропорол.

За моей спиной раскаленной лампочкой застыл над землей взрыв. Взрыв этот был призраком несбывшегося Иерусалима, туманным очертанием воздушного замка, до которого нам никогда не добраться.

А в моей коробке лежал черный пейджер «Motorola Advisor». У него был болотный экран с надписью «АЛЬФАКОМ», стрелочки в углу и две кнопки: зеленая и красная.

А еще была записка от Поганкина. Одно черное слово на белой бумажке:

«Мечтай!»

Я знаю пять имен (автор яна Вуйковская)

— Я! Знаю! Пять! Имен! Девочек!

Алена — раз! Светлые волосы разлетаются невесомо, летят за ней тонкой паутинкой, щекочут лицо тем, кто встает сзади, чтобы закрыть ей глаза руками — угадай кто? Она не угадывает, она смеется, она ждет того КТО. Но он не закрывает ей ладонями глаза, ему кажется, что его кожа расплавится от соприкосновения с ее кожей или он отравит ее одним касанием, он ходит вокруг, не встречаясь с ней глазами, а ее взгляд повсюду, куда ни повернись, — светло-серые глаза смотрят ожидающе и задорно, но он чувствует внутри нее темноту, иначе как бы она оказалась здесь?

Марта — два! Марта как с картинки — аккуратная стрижка, блестящий шлем темных волос, длинные ресницы, белоснежные зубы. Как с упаковки печенья или рекламы сока. Марта в детстве снялась в рекламе, и теперь со всех баночек детского питания «Гипербэби» смотрит ее пухленькая мордашка. Она заходит в супермаркет как в ад своего детства, в бесконечный фотоальбом, где повсюду она, она, она и еще тот негритянский мальчик с быстрорастворимого супа. Марта никогда не улыбается.

Илона — три! Хитрая лиса, русые косы, притворяется невинной овечкой, простой девчонкой. Никому не расскажет, что делала в тех развалинах, никто не узнает, с кем целовалась под лестницей, почему у нее золотая медаль и красный диплом, куда уехала ее сестра. Илона перекидывает из ладони в ладонь спелое желтое яблоко, Илона хочет быть Еленой, но может быть только Арахной. Но пока все это поймут, станет поздно.

Варвара — четыре! Ее зовут Барби, она для всех Барби, хотя похожа на Барби меньше всего. Она валькирия, безумная воительница, она выше ростом даже Игната, у нее длинные пальцы и тонкие щиколотки, у нее роскошная грудь и взгляд пули, ждущей тебя в черном дуле винтовки. Барби — это отстраниться, переиначить, переселить могучий ясень на чужую почву в надежде, что корни засохнут и он умрет. Барби все равно, на что они надеются.

Дебби — пять! Дебби стоит в стороне, Дебби не говорит по-русски. Она хотела просто пошутить, она не знала, что отказаться нельзя. Дурочка Дебби. Добрая Дебби. Динь-динь, Дебби, динь-динь, долгая дорога до дома, да дубовые доски домовины.

— Я! Знаю! Пять! Имен! Мальчиков!

Игнат — раз! Высокий Игнат, самый младший, самый наивный. Игнат мечтает о мече, чтобы повергнуть врагов, но у Игната только нож с рынка. Лезвие болтается в рукояти, таким и промахнуться можно. Ничего больше нет у Игната.

Максим — два! Темноглазый, странный. Не за славой Максим, не за смертью. За ней Максим. Он всегда шел за ней, пошел и сюда. Его съедят первым.

Олег — три! Олег — победитель. И неважно, что не Виктор, Олег путает Вещего Олега, Александра Великого и Владимира Красное Солнышко, но Олег может быть любым из них. Олег не знает, что он — и правда может. Смотрит своими синими глазами, детскими, прозрачными, не щурится на солнце, прижимает Илону к борту, обрисовывая крутизну ее бедер, притягивая к себе как в последний раз, хотя на самом деле — в первый.

Роман — четыре! Роман хочет быть Региной, Роман субтилен и робок. Роман опасен, как ядовитая змея или крыса, доведенная до отчаяния. Держись от Романа подальше, оставь Романа одного. Он не выживет, но он пригодится.

Эдик — пять! Эдик красив как Адонис, талантлив как Аполлон, ловок как Гермес, безумен, осужден за убийство, трижды сбегал. Отсюда бежать некуда. Но он этого еще не знает. У Эдика в кармане проволока, моток бечевки и шило, он дружит с Барби. Жаль, что Барби с ним не дружит. Барби помнит бледное лицо на посмертном фото, которое показывали по всем каналам, она до сих пор чувствует холод в затылке, когда думает об этом. И волосы на загривке встают дыбом, когда к ней подходит Эдик.

— Я! Знаю! Пять! Названий! Фруктов!

Гранат — раз! Алая кровь стекает по подбородку Илоны. Дебби смотрит на нее широко раскрытыми глазами. Ее тошнит. Ее тошнило на ужине, когда все ели стейки, сочащиеся кровью, ее тошнило за кофе, когда красный сок слив выступал из пор пирогов и оставался лужицами на блюде, ее тошнит, когда она видит разверстые чрева гранатов.

Виноград — два! Олег кормит виноградинками из рук Илону. Она зажимает их между губ, надкусывает острыми зубками, они взрываются терпкостью и сладостью, прошедшим летом, надеждой, радостью. Виноград мог стать вином. Вином этого года, вином старым, чтобы постаревшие дети: Олег, Илона, Роман, Алена, Марта, Роман — доставали бутылку на свадьбе своих правнуков и говорили: «Этому вину семьдесят лет, тот год был самым счастливым, ведь тогда никто не явился за нами, и больше уже не явится».

Яблоко — три! Алена держит желтое яблоко в руке. Она отходила на корму подышать воздухом, посмотреть назад, туда, где осталось прошлое. Но прошлое оказалось скрыто туманной взвесью, в которой вставали маленькие радуги. Радуги позади — никогда впереди. Алена вернулась к себе и нашла на столе яблоко. Ты богиня красоты, говорит это яблоко, ты настоящая Елена. Но берегись! Ведь не ты одна. Не ты одна.

Слива — четыре! Кто-то выбросил в мусорное ведро баночку из-под сливового пюре. Марта смотрит на свое улыбающееся лицо на этикетке, заляпанное гранатовым соком. Лицо настоящей Марты будто из камня. Смотрелась ли Медуза в зеркало? Видела ли Медуза себя? Что стало потом с Медузой? Спросите Персея, почему Медуза окаменела, только когда кто-то другой показал ей себя.

Персик — пять! Лежит на столе, надкусанный, забытый. Из косточки выползает змея… Ах, нет, просто невинный червячок. Кто забыл персик на столе?

— Я! Знаю! Пять! Слов! На букву И!

Игра — раз! Сначала всегда игра. Или потом всегда игра. Иногда сначала игра и потом игра. А в середине… Вы ведь играли в войну? Обязательно играли. Это нестрашно — когда война далеко, тогда легко играть. Ты будешь фашистом, а я нашим. Ты будешь белым, а я красным. Ты будешь богом, а я смертным. Воспитание бойцов. Чтобы знали — кто враг. Враг — твой сосед по двору. Он — фашист, он — белый, он — бог. И потом ему будет легко выстрелить в голову, ты же помнишь, что он был богом. А ему будет легко вписать твое имя в список жеребьевки. Он же бог.

Искренность — два! Лучше лицемерие, чем имитация искренности. Приходите, герои, говорят они. Мы отправим только отморозков, говорят они. Это малая жертва, говорят они. Убийца, социопатка, извращенка, предательница, шпионка. Уголовник, сумасшедший, маньяк, биомусор, смертник.

Идол — три! Однажды идолы оживают. Если пролить достаточно крови на их постамент. И достаточно долго молиться. Они поверят в вас, когда вы поверите в них.

Изгнание — четыре! Самым умным сказали: там никого нет, это детские сказки для народа. Они будут жить на острове, вы бы и сами не отказались.

Избавитель — пять! Тезей не придет.

— Я! Знаю! Пять! Мифических! Существ!

Сфинкс — раз! Информация под рукой в любую секунду — это так удобно. Найти быстрее, чем вспомнить. Рассказать быстрее, чем подумать. Задай любой вопрос — и ответ будет ждать тебя в трех секундах от входа. Однажды вопросов становится так много, что график вываливается за пределы оси координат, блуждает по царству Аида и возвращается с другой стороны. И тогда вопросы начинают задавать уже тебе.

Химера — два! Возьми идею, попробуй, пойми, что не работает. Возьми другую, снова попробуй. Не работает. Идея всегда прекрасна, воплощение всегда не работает. Идеальное политическое устройство? Идеальный социум? Гуманизм, устраивающий всех? Давайте возьмем все лучшее! Давайте соединим. Давайте вырастим химеру.

Сирена — три! Что такое объективность? Попробуй прочитать все газеты сразу. Услышать все мнения сразу. Объективность — это так просто, надо выслушать все мнения и судить, зная, что было на самом деле. Думая, что знаешь.

Феникс — четыре! Нельзя уничтожить экономику, нельзя уничтожить культуру, нельзя уничтожить народ. Можно похоронить семена и думать, что они мертвы там, под землей. Можно думать, что избавились от старых богов, забыв их имена и превратив в сказки. Но вино, выпитое без меры, пойдет Дионису, а стихи, написанные в тщеславии, — Аполлону. Каким бы именем их ни называли.

Минотавр — пять! Привет, это я.

— Я! Знаю! Пять! Сторон! Света!

Восток — раз! Почему не у нас, спрашивали они. Ведь нигде больше не поддерживают связь со своим язычеством так крепко, как в Индии, Японии, Таиланде, Китае… Потому что вы понимаете, кому вы приносите жертвы, отвечу им я. Вы знаете, когда молитесь Аматэрасу, а когда Христу, когда просите мудрости у Ганеши, а когда у Маркса.

На востоке от корабля чистое море. Они плывут мимо, и Марта смотрит, как восходит солнце.

Запад — два! Мы же не верим в богов, говорили они. Есть Единый, есть Книга. Откуда вы все взялись? Я уже объяснял. Если вы пропустили объяснения, мне вас жаль. Следующий корабль ваш.

На западе от корабля заходит солнце. Там собираются сегодня все. Последний закат. Они так думают. С разными ощущениями. Кто-то нащупывает в кармане нож, кто-то молится, кто-то покрепче обнимает за талию того, кто ближе.

Север — три! Не люблю север. Холодно, солнце по полгода шляется где-то по своим делам. А когда спохватывается и возвращается блудной матерью, задаривая подарками не узнающих, но радующихся детей, оно все равно отвратительно холодное, далекое. Север мог бы выжить, ведь там верят только в себя. И в деньги. Вот тут-то мы и просочились.

На севере от корабля встают ледяной стеной торосы. Туда никто не смотрит, им страшно. Зря. Не того боитесь.

Юг — четыре! Вот уж у кого не было проблем со снаряжением корабля. Только сначала они хотели меня убить. Но тут такое дело — или ты не веришь в меня, и тогда убивать некого, или ты веришь в меня и тогда играешь по моим правилам, отринув своего бога. Потому что он прямо сказал: нет других богов. А если есть я, то другие боги есть. Ловушка для дураков.

На юг от корабля расстилаются волшебные земли. Там сирены поют, сидя на камнях, там сталкиваются Сцилла с Харибдой, там блестит Золотое Руно на носу «Арго». Алена кинула туда яблоком.

Смерть — пять!

Это не казнь. Это не изгнание. Это даже не жертва. Это капитуляция. О, они не знают, насколько это капитуляция. Сначала Сфинкс задает вопросы. Потом Химера изменяется прямо на глазах. Потом Сирена очаровывает песнями. Потом Феникс возрождается из пепла. Они смотрят на это и называют «спонтанное развитие искусственного интеллекта», «кризис западного общества», «девальвация информации», «спонтанное возрождение мифологического сознания». А потом прихожу я и прошу себе долю малую. Пять девушек и пять юношей. Корабль. Лабиринт.

Корабль плывет в сторону смерти. Но ведь смерть — не конец? Или конец?

— Я знаю пять живых и пять мертвых.

Когда я появляюсь на палубе, на меня не обращают внимания. Они уже сыграли в пять алкогольных напитков, а теперь они играют в пять поз в сексе. Понять, кто сплелся в комок из рук, ног и разноцветной плоти, я могу только методом исключения. Исключаю Варвару, смотрящую на это с любопытством и отвращением, Романа с явной эрекцией и жадным взглядом, Максима, отвернувшегося к сиренам за бортом, и Марту. Единственную, кто меня замечает. И кивает, как будто мы старые друзья. Глазами показывает на корму и идет туда. Я следую.

Там, свесив ноги за борт, сидит Игнат и полирует меч. Пространство мифа, вот где он его взял, чему тут удивляться. Жаль, он не знает таких слов.

— Ты убьешь нас? — спрашивает Марта и ждет моего ответа как обещания огромного торта ко дню рождения.

— Вы уже мертвы, — мягко отвечаю я. Я мог бы рассказать о том, что они были мертвы еще несколько дней назад, когда правительство выбирало, кого отправить в лабиринт к Минотавру. Или о том, что общество, отдающее своих детей чудовищам, мертво изначально. Или о том, что каждая из причин, по которой они были избраны, делает их мертвыми для людей вокруг. Вместе с ярлычком «социально неадаптированная, посттравматическое стрессовое расстройство, генерализованное тревожное расстройство, депрессия» на большой палец ноги Марты повесили бирку с именем, полом, годами жизни и причиной смерти.

Но я лучше скажу, что пять минут назад они пересекли границу мира мертвых и через час прибудут к пристани Елисейских полей.

— И будем свободны? — В ее голосе легкое разочарование. Ах, Марта, Марта. Ты никогда не умела выбирать мужчин, но красавчик с головой быка — вершина твоей карьеры неудачницы.

Медленно качаю головой, и мне даже не надо читать ее мысли, чтобы увидеть в них ее, Игната, Романа, Максима и Варвару в роли новых богов Олимпа. Сражающихся с Аленой, Илоной, Дебби, Эдиком и Олегом, одетыми в шипастые доспехи слуг Тартара.

Вот так мы вас и поймали. На удочку штампа, в сети архетипа, в капкан тщеславия избранных.

— Вы будете сражаться. Друг с другом. Макс будет вечно ходить за Аленой, не замечая, что вечерами она и Эдик пропадают в одно и то же время. Олег будет травить Рому, бить, унижать, наслаждаться. Варвара будет стоять выше всех, завидуя, и плакать по ночам. Илона — добиваться места лидера, Игнат будет этим лидером, и кроме них это никому не будет интересно. Дебби научится русскому, но все равно так и не поймет никого из вас. А ты всегда будешь несчастна.

— Это будет такой рай? — Она уже готова вырвать у Игната меч и отрубить мне голову. Славно.

— Это будет такая жизнь. Настоящая, как у всех.

— Я! Знаю! Пять! Эмоций!

Страх — раз! Когда тебя отдают чудовищу, иначе оно уничтожит твою страну, ты боишься. Когда чудовище говорит тебе, что смерти нет, и есть только вечная жизнь, и только она настоящее наказание, — ты боишься в пять раз сильнее.

Злость — два! «Чем вы лучше нас?!» — кричала в порту Алена, а оркестр заглушал ее слова. Нет, выбирали не тех, кто умер бы так или иначе. Слишком было бы очевидно, куда они все отправляются. Но срез получился не менее впечатляющим. Все они хоть раз слышали «Лучше бы тебя не существовало». Мы, боги, мы, мифы, слышим это регулярно. Но это значит лишь, что мы — существуем.

Грусть — три! Они оделись, мои первые жертвы, собрались в кружок, обнимают друг друга за плечи, держатся за руки, отгородились от всего мира своей печалью. Без скорби не бывает смерти. Да и жизни не бывает. Это хорошо, я в них не ошибся.

Скука — четыре! Давайте здесь промолчу?

Любовь — пять! Любовь — это выбор. Я обнимаю Марту и смотрю, как они уходят по серебристой траве Елисейских полей, такие яркие, такие живые. Тени тянутся к ним призрачными руками, касаются и вспоминают.

Вспоминают все. Падают на колени, падают ничком, утыкаются в землю, рыдают, молят забрать у них обратно память, ждут, пока их покинет эта крупица жизни. Но это теперь навсегда. Тени, что прикасаются к ожившим теням, тоже оживают. За ними все оживает, чтобы никогда не стать мертвым снова. Чтобы ворваться в реальный мир, в настоящий мир мертвецов и разбудить их тоже.

Кто сказал «зомби-апокалипсис»? Я смеюсь и целую Марту в вишневые яркие губы. И Марта улыбается мне той самой улыбкой с баночки детского питания.

СТАТЬИ

ЛитРПГ — цифры & буквы (автор Зеленый Медведь)

Если компьютерная игра и вдруг на книгу налезет? Кто кого сборет?

Пролог

На фоне массового падения тиражей в последние годы запуск новых серий и появление прежде неизвестных авторов не могли пройти незамеченными. А бурный взрыв сетевой популярности окончательно закрепил в лексиконе читателей звучное слово ЛитРПГ. Разумеется, у нового направления немедленно нашлись как преданные поклонники, так и яростные противники. И славословия новаторству столкнулись с обвинениями в безвкусии. Поэтому теперь, когда отечественное ЛитРПГ уже в значительной степени сформировалось, стоит разобраться, что стоит за этим термином, а затем всесторонне охарактеризовать новое направление.

Для начала избавим ЛитРПГ от самых распространенных ошибочных трактовок. А именно — от понимания его как игровых новеллизаций или книг, основанных на игровых вселенных. В них демонстрируется игровой мир изнутри, глазами персонажей, и заимствуются из сценария игры лишь антуражные элементы, в ряде случаев — сюжетные линии. В ЛитРПГ же речь идет именно об игроках. Кроме того, иногда ставят знак равенства между любой фантастикой про геймеров в виртуальной реальности и ЛитРПГ, что также неверно, поскольку, к примеру, ни «Диптаун» Сергея Лукьяненко, ни «Мир Кристалла» Степана Вартанова к направлению ЛитРПГ не относятся. Причины обсудим далее, а пока совершим небольшой исторический экскурс.

От киберистока

Обратившись к прошлому, выделим два истока, каждый из которых можно назвать далеким предком ЛитРПГ. Первый, как легко догадаться, — это киберпанк с его развитием компьютерных технологий и виртуальными мирами полного погружения. Ко второму же стоит отнести тексты геймерского сообщества: прохождения игр и рекомендации, художественные рецензии и описания своих похождений. Общей чертой для них является неформальность, юмористический стиль и отсутствие требований к композиции.

Авторы прохождений и рецензий соперничали, изобретая все новые шутки в стремлении завлечь читателей. При этом порой возникали миниатюры и зарисовки, где герой проходит игру, художественно комментируя свои действия и разбавляя сухие инструкции отвлеченной болтовней. Или похожий случай — в №5 журнала Game. Exe за 2001 год вошел рассказ, в котором Олег Хажинский и Андрей Ом представили стебную трактовку геймплея игры Black & White.

Среди разнородных и малоинтересных для широкой аудитории текстов изредка рождались настоящие жемчужины. Например, в бумажном журнале «Лучшие компьютерные игры» на протяжении многих лет — с 2004 по 2010 год — публиковался цикл рассказов «Бета-тестеры» Николая Ромашова (Призрак). По сюжету в недалеком будущем появилась технология Вирта, обеспечивающая полное погружение в виртуальный мир, суммируя изображение и тактильные ощущения. Колоритная команда бета-тестеров из-за своей профессии постоянно попадала в неожиданные истории, связанные с играми.

Ключом к успеху оказалось сочетание удачного юмора, как специфично геймерского, так и понятного любому читателю, динамичного развития сюжета и богатой фантазии автора, который постоянно изобретал интересные повороты истории. При этом в тексте постоянно использовалась игровая лексика, собственно, весь сюжет и строился на прохождениях различных типов игр, решении квестов и обнаружении багов. Взгляните на цитату из «Бета-тестеров»:

« — ВОЗДУХ!!!

Махмуд инстинктивно упал ничком, забрасывая за спину причудливо выгнутый щит. Над его головой с истошным воем пролетело что-то, осыпая сверху забарабанившими в щит снарядами.

— Минус пять процентов брони. Сейчас оно пойдет на второй заход.

— Нормально!

Махмуд вскочил, прикрываясь щитом и выхватывая какую-то новую диковинную штуку, сверкающую лезвиями и остриями.

— Попишу-порежу!

— Товсь! А, это птица-лэлэка, второй уровень, полтинник хитов…» Н. Ромашов.

Как видно, уже весьма похоже на ЛитРПГ. Однако автор, хотя и возвращался к некоторым играм по несколько раз, никогда не выстраивал глобального сюжета, довольствуясь малой формой. Кроме того, чем дальше, тем меньше его интересовали числовые характеристики умений или классов. Однако одного прародителя жанра мы уже обнаружили. Теперь вернемся к отечественному киберпанку.

В этом случае на ум сразу же приходит знаменитый цикл Сергея Лукьяненко «Диптаун», где в виртуальной реальности разыгрываются нешуточные игровые баталии. Давайте вспомним, как это выглядело:

«На тридцать втором уровне меня мгновенно убивают. У входа стоит паренек с винчестером и расстреливает меня в упор. Боеприпасов нет, я пытаюсь добежать к врагу и забить кастетом, но три пули подряд выбивают из меня остатки жизни.

Начинаю уровень заново. Без брони и с одним пистолетом, как водится.

От ярости у меня темнеет в глазах. Я расстреливаю гаденыша, зигзагом приближаясь к нему, он роняет винчестер и падает навзничь. Начинаю молотить его головой об асфальт, вытрясая при каждом ударе один процент жизни». С. Лукьяненко.

Если бы вся книга была посвящена огненному маршу Леонида по коридорам и уровням Лабиринта, то она бы вполне сошла за первый литературный шутер. Однако Диптаун гораздо больше и разнообразнее, чем прямолинейная стрелялка. Компьютерная игра — только одна из многих граней этого виртуального пространства, где нашлось место и барам, и банкам, и борделям. Игровая механика для Лукьяненко — лишь очередной инструмент, чтобы воздействовать на читателя.

Если пройти чуть вперед, то мы увидим «Смерть взаймы» Степана Вартанова (1998). Историю о виртуальном мире, созданном на базе квантового компьютера, который после сбоя стал тюрьмой для разумов десятков тысяч игроков, впавших в кататонию. Главный герой также оказался взаперти, однако благодаря проклятию одного из магов сумел вернуться обратно. Заметим, здесь вновь встречается мотив «запертые в виртуальности», как и в «Лабиринте отражений».

Однако игровая механика Вартанова не интересует. Тем более что после сбоя виртуальность становится особым параллельным миром, где освободившиеся NPC — то есть персонажи, управляемые не игроком, а компьютером, — активно возвращают долги «демонам» — запертым игрокам. Какая уж тут игра!

Можно не останавливаться на перечисленных книгах и заглянуть на огонек к «Личному врагу Богу» Михаила Кликина (2001). Однако и здесь автору интереснее закручивать сюжетные интриги, гнуть и мять пластичную виртуальность, чтобы добиться максимального психологического воздействия на читателя. Игромеханика с численными величинами уровней, характеристик, классов и опыта никому из писателей не требуется, поскольку они устремляются в податливую виртуальность именно для того, чтобы избавиться от физических оков.

С другой стороны, читать формализованное представление номера и вправду скучно.

Хотите, ая вам расскажу, как появился этот, отойдя от традиционного формата? Раньше все журналы собирались вокруг определенной темы, причем десять тем были придуманы еще до того, как первый номер отправился в печать. То есть все предсказуемо — плюс-минус. Конечно, итоговый облик журнала складывался из рассказов-кирпичиков и авторских трактовок, но изначально я продумывала дизайн хотя бы в целом. Этот же номер, про игры и имена, родился сам, причем довольно внезапно.

На конкурсных площадках «Прикл» и «Фантлаб» нашлись рассказы, которые полностью захватили меня — не как редактора, но как читателя. Как ни странно, они были про игры. Меня вообще хлебом не корми — дай почитать про этот феномен, про homo ludens, про аддикции, про геймеров, про несуществующие игры с невозможными правилами и взрослые игрушки для тех, кто давно вырос из конструкторов, кукол и пластмассовых вертолетов на дистанционном управлении. Параллельно я как раз обдумывала тему следующего номера — имена. В конце концов, что может быть круче, чем рассказывать словами о магии слова?

Азия наносит ответный удар

Тем временем на интернет-просторах Японии происходили не менее интересные события. В 2002 году Рэки Кавахара выложил в сети ранобэ Sword Art Online (SAO), наверное, первое ЛитРПГ в современном его виде. Создатель многопользовательской онлайн-игры в виртуальной реальности (VRMMORPG) Sword Art Online вскоре после запуска превратил ее в смертельно опасную ловушку для десяти тысяч игроков. При попытке снять нейрошлем тот уничтожал мозг игрока мощным электромагнитным импульсом. Чтобы освободиться, запертые в игре геймеры должны были пройти все сто уровней гигантского летучего острова-скалы Айнкрада. На каждом ярусе полно монстров, а чтобы попасть выше, надо найти донжон с лестницей и уничтожить обитающего там босса. Однако виртуальная смерть теперь равна реальной. Кончатся хит-пойнты, и шлем убьет игрока.

SAO стало культовым циклом отнюдь не только из-за оригинальности жанра. Основываясь на японской традиции легких новелл, Кавахара создал яркую подростковую фантастику, цепляющую искренностью эмоций и остротой конфликтов. Главный герой «Айнкрада», мечник с переднего края и бывший бета-тестер Кирито, учится дружить и доверять, бьется за свою любовь и освобождение запертых игроков. Присущие ранобэ мотивы: «я всегда буду защищать тебя», «никогда не сдавайся» — органично сочетаются с атмосферой постоянного напряжения и угрозы, что царит в летающей крепости.

Примечательно, что Кавахара собрал в SAO большую часть основных сюжетных приемов, широко используемых в современном ЛитРПГ. «Запертые в виртуальности» — игроки не могут вернуться в реальный мир. «Реальная смерть» — умерев в игре, погибнешь по-настоящему. «Клановые противостояния» — игроки могут создавать сообщества в рамках игровой механики. Между кланами редко возникают устойчивые союзы, зато процветает конкуренция. «Уникальная способность/артефакт» — главный герой обладает редким или единственным игровым приемом/предметом, который дает ощутимое преимущество. «Глобальный квест» — перед игроками стоит задача с ценной наградой, способная кардинально изменить положение дел. «Одушевление NPC» — управляемые компьютерной программой персонажи тоже иногда могут чувствовать и мыслить, ничем не уступая людям. А также «гений-маньяк», «опасный псих» и уменьшенная до отдела «злобная корпорация».

Да и стиль, совмещающий обычное повествование с логами игровой механики, крайне близок к современному ЛитРПГ с поправкой на то, что геймплей SAO основан на фехтовании, а не на магии.

«Получив три коротких удара в корпус, скелет чуть приподнял защиту; Асуна тут же сменила стиль и дважды рубанула по ногам. Кончик ее клинка светился ослепительно-белым. Следом она нанесла два мощных укола, один верхом, второй низом.

Восьмиударное комбо. По-видимому, это был высокоуровневый навык «Звездные брызги». Точно поражать скелета узким клинком, который обычно против таких монстров малоэффективен, — показатель невероятно высокого класса.

Сила ударов, которая снесла скелету уже процентов тридцать хит-пойнтов, тоже поражала, но больше всего я был заворожен грацией самого игрока. Вот это, должно быть, и называется «танец с клинком»». Р. Кавахара.

Воплотив в себе едва ли не все лучшее в жанре, цикл SAO сделал всех последователей в какой-то мере вторичными, но одновременно продемонстрировал и многие негативные черты ЛитРПГ. Первый роман «Айнкрад» был отлично сбалансированым и динамичным, но Кавахара не смог расстаться с историей. Так на свет появился сборник примыкающих к первому тому рассказов, уже значительно отдающий фансервисом. Дальше последовала частичная перезагрузка сюжетной завязки «Айнкрада», вылившаяся в арку из третьего и четвертого томов, в которых Кирито вновь спасал запертых в игре — некоторые геймеры, как выяснилось, так и не пришли в себя после краха виртуальной тюрьмы. В новой VRMMORPG ALfheim Online Кавахара добавил магическую систему. Пятый и шестой тома перенесли действие уже в онлайн-шутер, но и там автор любовно сохранил фехтование.

Однако с каждым новым томов сюжетные повороты все чаще повторялись, фансервиса становилось все больше, а Кирито окончательно превратился в решающего любую проблему игрока. В результате Кавахара сделал ход конем… и запустил новую арку на десятки томов, еще более затянутую и вторичную. Мораль проста — надо уметь заканчивать цикл вовремя!

Любительский перевод SAO на русский язык появился в интернете уже в 2010 году, задолго до выхода аниме, принесшего циклу еще большую популярность. К этому моменту в Корее уже появился еще один основоположник ЛитРПГ — Нам Хи Сон со своим «Скульптором лунного света» (2007).

В отличие от Кавахары, Нам Хи Сон шагнул дальше и воспроизвел в повествовании не только игровую механику с численными параметрами и структурой классов, но также текстовую составляющую интерфейса. Всплывающие окна, системные сообщения — весь тот информационный поток, на который геймер обычно поглядывает краем глаза, отсеивая словесный мусор и оставляя лишь критичные величины. Однако в книге все отражено в полном объеме:

«Сила увеличилась на 1.

После шести часов избиения пугала Виид наконец услышал хорошие новости. Он почувствовал, что как будто меч стал немного легче.

— Окно характеристик, — пробормотал Виид, продолжая избивать пугало.

Герой: Виид. Тип: Нейтральный.

Уровень: 1. Класс: Нет.

Титул: Нет. Слава: 0.

Здоровье: 100. Мана: 100.

Сила: 11. Ловкость: 10. Живучесть: 10.

Мудрость: 10. Интеллект: 10.

Лидерство: 0. Удача: 0.

Атака: 3. Защита: 0.

Сопротивляемость магии: Нет». Нам Хи Сон.

Так окончательно обозначилась граница, отделяющая ЛитРПГ от обычной фантастики про геймеров, а также камень преткновения для многих читателей, пожелавших ознакомиться с новым жанром. Если в игре можно проматывать или скрывать системные логи, то в книге игнорировать повторяющиеся однотипные фразы гораздо труднее. С точки зрения полноты погружения они могут быть оправданы. Однако, строго говоря, несмотря на всю свою популярность, видеопрохождения компьютерных игр тоже нравятся далеко не всем геймерам. А «играть» в книгу выглядит еще большей экзотикой.

С другой стороны, можно вспомнить про книги-игры, где требовалось бросать кубики и в зависимости от исхода переходить на ту или иную страницу. Или про всевозможные настольные игры, где также художественный текст дополнялся комментариями и числами. Хотя книги по вселенным D&D как раз уходили от смешения игровой механики и художественного повествования. А ЛитРПГ сделало шаг назад.

Особенности национального ЛитРПГ в ранний период

Несмотря на то что в подавляющем большинстве обзоров перечисление современных авторов начинается с «большой четверки»: Дмитрия Руса, Василия Маханенко, Руслана Михайлова и Андрея Васильева, — тем не менее один из первых отечественных романов, написанных в формате современного ЛитРПГ, был издан на бумаге значительно раньше, еще в 2009 году. Давайте сравним:

« — Первое, что я сделаю, когда вернусь домой, — со злорадством сказал я, — это возьму молоток и оставлю от компьютера мокрое место.

— Обязательно вернетесь и оставите, но только если будете следовать моим рекомендациям. Я ввожу окончательные параметры в систему. Смотрите!

На панели появилась моя визитная карточка:

ГЕРОЙ — АЛЕКТО

Профиль — лох

Раса — человек

Уровень — 1

Специализация — боевой лох-новичок

Особые способности — фехтовальщик, стрелок

Дары: Ловкая Рука, Обольщение

Недостатки: Венец Безбрачия, Страх Темноты». А. Астахов.

Следует признать, что автор ввел виртуальные миры скорее как параллельные измерения, поэтому герой мало отличается от попаданца. Да и классы обыграны с откровенным стебом. Тем не менее стандартная игровая механика была представлена и оказывала заметное влияние на сюжет.

Однако по иронии судьбы «Главное задание» Андрея Астахова прошло почти незамеченным. По-видимому, в тот момент целевая аудитория ЛитРПГ из числа заядлых геймеров и просто интересующихся компьютерными играми еще не сформировалась, поэтому ни переводы SAO, ни отдельные рассказы и романы не вызывали цепной реакции и сопутствующего ажиотажа. Лишь к 2012 году публика созрела настолько, что несколько авторов почти одновременно уловили еще не высказанный запрос и внезапно для себя сорвали куш, оказавшись пионерами и столпами нового жанра.

К моменту публикации первого тома «Господства кланов», которое позднее разрослось до огромного «Мира Вальдиры», Руслан Михайлов уже был достаточно известен как автор сериала фэнтезийно-попаданческой робинзонады «Изгой». Завязка сюжета нового цикла заключалась в следующем. Ростиславу, временно оставшемуся без работы, друг предлагает поучаствовать в некоем квесте в онлайн-игре с полным погружением в виртуальность. Маленькая загвоздка — придется создать новый аккаунт.

«С трудом удерживая топор на весу, я потопал к крайнему левому дереву — два года назад я его уже срубил, а вот поди ж ты, опять выросло и опять высохло. Попутно закрыл появившуюся перед глазами сияющую всеми цветами радуги надпись:

Поздравляем!

Вы получили свое первое задание!

Достижение!

Вы получили достижение «Рука помощи» первого ранга!

Увидеть таблицу полученных достижений можно в настройках вашего персонажа.

Ваша награда за достижение:

+0,1% к шансу идентификации предметов.

Текущий шанс успешной идентификации: 0,3%». Р. Михайлов.

Слоняясь в зоне для новичков, герой нечаянно находит пластину с уникальным заклинанием, делающим его единственным в своем роде Навигатором, на котором основывается глобальный квест по открытию нового материка. А далее Ростислав ввязывается все в новые и новые приключения, открывает все новые и новые квесты, впутывается в сложные клановые комбинации, становится все более и более влиятельной фигурой. Из приятного — автор не забывает о приключениях героя в реальности, порой не менее интригующих, чем в вирте. По крайней мере, поначалу.

В отличие от Михайлова, Дмитрий Рус не имел сложившейся фанбазы, что не помешало ему стремительно раскрутиться в интернете, а там добраться и до бумажного издания. Цикл «Играть, чтобы жить» начинался как попытка главного героя спастись от неоперабельной опухоли головного мозга с помощью полного и необратимого переноса сознания в один из ВИРТ-миров.

« — Удар! Вы получили 12 единиц повреждения от лап гнола-посыльного! Жизнь 32/60.

Больно, однако! Я выхватил свой кинжал, и теперь мы фаршировали моба в три клинка. Параллельно я пытался прочитать Поглощение Жизни. Дважды монстр своими ударами сбил мне концентрацию, но на третий раз заклинание прошло. У меня оставалась лишь треть жизни, когда гнол в последний раз заорал что-то неразборчивое и сдох.

— Вы получили опыт!» Д. Рус.

На старте прокачки Глебу сказочно повезло. Добив уже изрядно покалеченного другим игроком монстра, Красного Медведя, он поднял его в виде ручной нежити. А дальше начался стремительный фарм, нагиб, выполнение эпического квеста на возвращение в мир Павшего с его Темным пантеоном, статус Первожреца… События не просто приобретают глобальный масштаб, но еще и становятся отражением геополитического противостояния России, Китая, США и ЕС. Любопытно, что из «большой четверки» лишь Рус закончил цикл на семи романах, обойдясь наименьшим числом томов и без подциклов.

Для Василия Маханенко ЛитРПГ стало надежной путевкой в литературные круги. Цикл «Путь Шамана» выделялся не только необычным классом главного героя, но и любовью автора к регулярным сюжетным разворотам на 180 градусов. Главный герой по откровенно нелепому поводу получает солидный тюремный срок с отбыванием в онлайн-игре с полным погружением в виртуальность. Куча ограничений и единственный шанс на свободу — глобальный квест по воссозданию Легендарного набора Шахмат Императора Кармадонта.

« — Внимание, осуществляется начальный вход в Барлиону через тюремную капсулу ТК3.687ПЗ-13008/ЛТ12. — От холодного металлического голоса, который дублировался бегущей строкой неприятного блеклого цвета, тело покрывалось мурашками, поэтому я сразу пришел в себя. Голос, лишенный всяческих эмоций, заставлял чувствовать себя неуютно. И сделано это было специально: я знал, что голос может быть мягким и дарить спокойствие. — Начальные установки заданы, изменению не подлежат. Пол — мужской. Раса — Человек. Класс — Шаман. Внешность — идентична объекту». В. Маханенко.

Андрей Васильев также вошел в фантастику через дверь с надписью «ЛитРПГ», однако в дальнейшем нашел в себе силы попробовать и другие пути. В отличие от многих главных героев, его Харитон Никифоров не заключенный, не смертельно больной и даже не безработный. Обычный журналист в московской газете. Ироничный, смекалистый и неунывающий. Получив заказ на цикл статей про виртуальную онлайн-игру, он не только удачно зацепил широкую публику своими публикациями, но и по стечению обстоятельств стал обладателем глобального квеста на возвращение божеств. А дальше оказалось, что для владельцев игровой компании очень важно, чтобы квест был благополучно выполнен.

«Три танка, хант, маг и клирик, стоящий ближе всех к выходу и, видимо, работающий хилером, играли на местном кладбище в «Зловещих мертвецов». С той разницей, что это они мертвецов, а не мертвецы их.

— Слева трое! Один лич!

— Танки!

— Минус один!

— Минус два!

— Охиливай танков, — проорал клирику маг, который, судя по всему, был координатором группы. — Давите лича!» А. Васильев.

Посторонние вмешательства в виртуальности запрещены, зато в реальном мире герой получает полный картбланш — от собственной газеты до огромной зарплаты. Пожалуй, «Файролл» Васильева ближе всех оказался к «Бета-тестерам» Ромашова. Минимум мегакрутых артефактов или эпических способностей, максимум юмора и веселья.

Input and output

Таким образом, после 2012 года и массового ажиотажа вокруг нового жанра понятие ЛитРПГ, по крайней мере в русскоязычном пространстве, обрело вполне конкретный смысл. Это книги, в которых неотъемлемой и ключевой частью на протяжении всей истории является полноценное воспроизведение игрового процесса, включая интерфейс, квесты и механику, как правило, ММОРПГ, хотя бывают и исключения. Иначе говоря, вербализация игровых логов в оболочке приключенческого романа, чаще иронического, реже мрачного и трагического.

Нельзя не отметить сильное родство ЛитРПГ с попаданцами, вплоть до того, что есть сильный соблазн просто выделить его в качестве подвида жанра. Не случайно в некоторых японских ранобэ и манге попаданцы оказываются в мирах, основанных на магических РПГ-системах, например «Герой восходящего щита» или «Арифурэта: Сильнейший ремесленник в мире». Уж больно просто и наглядно численные характеристики описывают совершенствование героев.

Однако РПГ-элементы, являющиеся основной сюжета, слишком сильно отличаются и от традиционного фэнтези, и от киберпанка, и даже от геймерской фантастики. В том же «Первому игроку приготовиться» (2011) Эрнест Клайн хотя изначально и демонстрирует числовые характеристики, описывающие персонажа, однако вскоре бесповоротно отбрасывает их в сторону, сосредотачиваясь на главной цели — погрузить читателя в ностальгическое путешествие по разным старинным компьютерным играм, приставкам и настолкам. В то время как в ЛитРПГ игровая механика работает каркасом для повествования на протяжении всей истории. Через нее вводятся квесты, описывается взаимодействие игроков. Автор отчасти избавляется от необходимости самостоятельно придумывать и обосновывать антураж. Вот вам эльф восьмидесятого левела, и этим все сказано!

С другой стороны, добросовестный писатель все равно оказывается перед непростой задачей. От него требуется разработать более или менее оригинальную игромеханику, наполнить ее навыками и умениями, провести численные расчеты для характеристик. А оценят эту работу лишь немногие достаточно внимательные и дотошные читатели, среди которых все равно найдутся недовольные и несогласные с авторскими решениями.

При этом можно выделить два важных мотива, удерживающих читателя в ЛитРПГ-романе. Во-первых, ощущение первооткрывателя, когда на героя регулярно падают все новые и новые артефакты, обнаруживаются многообещающие заклинания и приемы, отворяются таинственные подземелья и порталы. Здесь важно соблюсти баланс, не завалив читателя десятками объемных сводок о находках, которые не сыграют ни малейшей роли в дальнейшем, зато перенасытят текст бездумными повторами стандартных фраз.

Во-вторых, герой должен постоянно сталкиваться с препятствиями и преодолевать их. Чем интереснее выстроена интрига, чем сложнее задача, тем любопытнее, как же автор спасет персонажей из очередной ловушки. Однако и здесь после определенного момента очень трудно поддерживать должный градус напряженности. Ведь перед нами «всего лишь» компьютерная игра. Вот и вынуждены авторы сгущать тучи, запирая героев в виртуальности, приравнивая игровую смерть к настоящей, создавая проблемы в реальном мире, от которых не так-то и просто скрыться. Впрочем, где-то к третьему или четвертому тому даже самый доверчивый читатель начинает подозревать, что ничего авторским любимцам на самом деле не угрожает. Кто же станет резать курицу, несущую золотые яйца?

Увы, наверное, ЛитРПГ более, чем любой другой жанр, поражен вирусом сериальности. Слишком тяжело совместить последовательную прокачку героя, глобальный масштаб главного квеста и описание гигантского мира, необходимое, чтобы сильнее зацепить читателей на крючок любопытства.

Однако не стоит спешить и обвинять ЛитРПГ в заведомой антилитературности. В конце концов, однажды уже существовало четкое деление жанров на «высокие» и «низкие», но это не помешало комедиям Шекспира стать мировой классикой. Возможно, ЛитРПГ еще ждет своего талантливого певца?

Спектрограмма современного ЛитРПГ

На пике популярности попаданцев «Самиздат» буквально трещал по швам от всевозможных комбинаций миров и героев. Инженер переносится в тело гнома в техномагический мир. Офисный менеджер оказывается шаманом в фэнтезийном. Какие только расы и виды не становились жертвой авторской фантазии: драконы и дроу, демоны и вампиры, орки и гоблины. Магические способности тоже были перебраны от и до: чернокнижники и алхимики, целители и артефакторы, клирики и ведьмаки. Нечто подобное произошло и с ЛитРПГ.

Взрывной рост популярности нового жанра привел к тому, что едва ли не каждый второй или третий автор отметился хотя бы шуточной зарисовкой в интернете. Одновременно многие сетераторы сообразили, что у них есть неплохой шанс оседлать волну, вот так и хлынули на просторы интернета самые разные вариации на тему онлайн-игр в виртуальных мирах.

Со временем отметились в ЛитРПГ и некоторые известные писатели, уже заработавшие себе громкое имя и постоянную аудиторию в других жанрах. Андрей Ливадный, получивший известность благодаря гигантскому космооперному циклу «Экспансия. История Галактики», попробовал свои силы в раскрытии космических онлайн-игр. «Вселенная „Призрачный Сервер“» (2015) стала одним из лидеров в техносферном секторе ЛитРПГ, довольно скромном на фоне бурно расширяющегося магического.

К фэнтезийному формату обратился и Павел Корнев в цикле «Дорогой мертвеца» (2018). Из-за мести находящегося под следствием работодателя главный герой Ян оказался заперт в виртуальном мире, ко всему прочему — еще и в теле ходячего мертвеца NPC. Кнопка «выход» недоступна, сервиса личных сообщений нет, администрация уже публично открестилась от проблемы. Зато в качестве «компенсации» автор наделил героя возможностью расти в уровнях и генерировать задания, а также выдал двойной класс — вор и нежить. Так начинается бег наперегонки со смертью — поскольку в игре за Яном тоже идет охота. Благодаря жестким условиям у героя нет времени на странствия и развлечения. Единственная надежда, что одна из главных наград за глобальный квест с «Царством Мертвых» позволит воскресить изначального персонажа и штатно разлогиниться.

Не прошел мимо ЛитРПГ и Андрей Каменистый, известный своими циклами про попаданцев-робинзонов. В романе «Самый странный нуб» (2014) главный герой после аварии в лаборатории впадает в кому. Очнувшись, он вынужден выбирать между явной или завуалированной эвтаназией, а также погружением в игру «Второй мир» с высоким шансом на перенос сознания в виртуальность.

Из-за того что раньше с такими играми герой не сталкивался, при создании аккаунта он выбирает эксклюзивную расу — физически слабую, зато с бонусами к некромантии. И затем пытается заработать на жизнь тяжелой работой в шахте, граничащей с рабством. Но удачное стечение обстоятельств дарит ему поднятого после гибели монстра, который позволяет играючи прокачиваться все выше и выше. Увы, автор фатально переборщил с системными сообщениями, порой растягивающимися на несколько страниц. И это при том, что большая часть информации никак не влияет на сюжет, имитируя поток логов.

Еще один писатель, Сергей Зайцев, закруглив старые циклы, тоже сосредоточился на ЛитРПГ. В его «Душелове» (2014) герои страдают от амнезии и не знают даже, оказались ли они в виртуальном мире, или это чрезвычайно сложная и высокотехнологичная имитация. Зато автор придумал оригинальную интригу. Герой обнаруживает записку от «себя прошлого», в которой не просто объявляется, что окончательная гибель в игре может стать таковой и в реальности. Нет, к этому добавляется детективная завязка — его убийца где-то неподалеку. Будущий убийца, если герой не будет очень осторожен и внимателен.

Выше упоминалось о том, что для ЛитРПГ также характерно расовое и классовое разнообразие, как и для попаданцев. Из «большой четверки» особой оригинальностью отличился в основном Маханенко, у которого фигурировали среди ключевых героев сирены и вампиры, дворфы и кобольды. Зато другие авторы иногда делали ставку именно на неординарность персонажей. Например, главный герой у Евгения Старухина в цикле «Лесовик» (2015) и вовсе обзавелся уникальным классом «Лесной шибздик», чем-то вроде лешего или хранителя леса. У Ивана Субботы в цикле «Темный Эвери» (2014) главный герой оказывается личем с петом — привидением.

К слову, первым сделал ставку на безъязыкого зомби еще Иван Магазинников в «Мертвом инквизиторе» (2015). Громкий успех циклу обеспечили и сочный черный юмор, и увлекательный сюжет, и опасное положение героя — корпорация, под которую он копал, запихнула его в капсулу виртуального погружения. Лишь благодаря тому, что другой узник успел раньше оставить лазейку, герой умудрился сбежать внутри игрового мира и теперь должен как можно быстрее найти выход в реальность.

Злобная корпорация отметилась и у Сергея Извольского в цикле «Проект Данте» (2014). Героя помещают в виртуальную пыточную, где якобы содержат социально опасных людей. Выясняется, что руководство использует ее для сведения счетов и для удовлетворения своих низменных наклонностей.

Не повезло и главному герою цикла «Семнадцатое обновление» (2015) Георгия Смородинского. Мстительный босс игровой компании обеспечивает персонажу полное погружение в виртуальность в шкуре демона с максимальными болевыми ощущениями. Однако вскоре происходит странный программный сбой, и игра после нового обновления становится ловушкой для всех без исключения игроков. А герой натыкается на призрак архимага, высокоуровневого NPC, который после недолгого квеста неимоверно щедро осыпает его ценными наградами и бонусами. Так начинаются странствия героя по зажившему своей жизнью виртуальному миру.

А вот у Олега Здрава в цикле «Нас здесь не было» (2015) главный герой оказывается «всего лишь» заперт в локации виртуального мира, где нет ни игроков, ни возможности для нормального развития персонажа. Выход из игры тоже не работает, зато со дня на день должен начаться ледниковый период. Увы, автор подошел к робинзонаде предельно механистично. Декорации описаны крайне скупо, герой почти не рефлексирует — мы даже имени его не знаем! — просто прокачивается и избивает монстров, чем дальше, тем больше и быстрее.

Интересный вариант со специализацией героя в торговца выбрал Роман Прокофьев в цикле «Игра Кота» (2018). После бана за нелегальную коммерцию в прежней игре ХотКот регистрируется в VRMMORPG «Сфера Миров». Но при этом автор наделил его совершенно выбивающимся из баланса игровым предметом — Огненным Мечом Семи Братьев, сделанным из мифрила, обладающим множеством мощных способностей. С одной стороны, весьма интересно наблюдать за внутриигровой торговлей, схватками на аукционах, между- и внутриклановыми активностями. С другой стороны, уже на третьей книге имбалансный Меч убивает всякую интригу, связанную с игровыми действиями. Лишь загадка авиакатастрофы, убившей прежнюю команду разработчиков, а также подлинный смысл семи Мечей поддерживают интерес к происходящему.

Интересный вариант компьютерной игры с полным погружением предложил Владимир Василенко в «Хрониках Эйдоса» (2019). С помощью нейрокомпьютерного интерфейса и Эйдос-модема во время особой ЭТ-фазы сна человеческий мозг подключается к виртуальности, ускоренно и ярко воспринимая происходящее там. В результате сильно меняются темпы прокачки, повышается фактор сыгранности команды. Вот главному герою и повезло вступить в гильдию без официального названия, к своего рода отмороженным наемникам, которые работают на безымянного олигарха. К тому же и класс у героя нестандартный — монах, сочетающий хороший баланс Силы и Ловкости со способностями к особой магии.

Титул самой безумной истории в ЛитРПГ, наверное, достанется «Бессистемной отладке» (2015) Тимофея Царенко. Главный герой пробуждается в виртуальности спустя более чем три века после гибели. Чтобы вновь обрести тело, ему требуется сущий пустяк — поднять свою социальную значимость до трехсот, находясь в игре. Иначе говоря — стать богом. Для этого герой выбирает себе расу оборотней со звероформой филина, класс мага-менталиста, а затем дает волю воображению в отыгрыше не скованного моралью или этикой психа. Обзаводится ручным питомцем по кличке Кошмарик — отрубленной головой. И отправляется в странствия, сокрушая разумы всех, кому не повезет встать у него на пути.

Несмотря на заветные буквы «РПГ», в некоторых книгах представлены и другие виды игромеханики. Причем речь не только об отказе от «многопользовательской» компоненты, конечно. Такие примеры были рассмотрены выше — тот же «Нас здесь не было» Здрава. Стратегия — пусть и редкий, но все же иногда встречающийся вид. На «Самиздате» можно найти «Земли меча и магии» Ярослава Горбачева, у которого личная прокачка персонажа сочетается со стратегическим развитием поселения. Дмитрий Билик в «Фортификаторе» позаимствовал игромеханику из Stronghold Kingdoms, хотя и сменил антураж на более современный: пехотинцы с бластерами и экзоскелетами, пушки и ДОТы, транспортеры и флаеры.

Не остались без внимания и MOBA-игры. В частности, «Смертельная Высота» автора BlackSpiral начинается с активным использованием игромеханики, сильно напоминающей Dota 2 или ее многочисленные клоны, однако чем дальше, тем больше возникает расхождений, и герой понимает, что происходящее больше и страшнее, чем просто игра.

А завершим краткий обзор книгой, которая находится на границе ЛитРПГ и киберпанка. Завязка «Хардкора» (2015) Владимира Венгловского похожа на сплав SAO Кавахары и «Лабиринта отражений» Лукьяненко. С одной стороны, смертельно опасная игра с отключенным выходом, а с другой — герой-ретурнер, обладающий способностью «выводить» зависших в квантово-виртуальном пространстве игроков. Но на этом сходство почти заканчивается, поскольку Венгловский развивает сюжет в неожиданном направлении.

Если обычно герой-игрок старается погрузиться в виртуальный мир, то здесь, напротив, ему приходится прилагать значительные усилия, чтобы держать дистанцию. Игра не просто сочиняет легенду — она конструирует, сочиняет воспоминания и переживания герою, которые вытесняют из памяти реальный мир. Никаких справочных описаний, атмосферные обрывки прошлого, ожесточенные схватки, проникновенные беседы, простые и саднящие трагедии — они сами всплывают в нужный момент, окончательно вплетая сознание игрока в виртуальную реальность, делая его неотъемлемой частью Хвергельмира, одного из запрещенных из-за зависаний игровых миров.

Шоу должно продолжаться

На сегодняшний день множество институтов и компаний вкладывают солидные средства в разработку технологий виртуальной реальности. В первую очередь речь идет про аппаратное обеспечение: устройства для взаимодействия с человеческой памятью и различные виды обратной связи. В отличие от практиков, фантасты обычно предлагают стереотипный и общий образ — капсула или шлем с нейроинтерфейсом, а сами сосредотачиваются на программной части и приключениях. Тем не менее встречаются и в ЛитРПГ необычные концепции. И кто знает, какой облик примет виртуальная среда, когда произойдет долгожданный научно-технический прорыв? Возможно, кто-то из авторов ЛитРПГ даже сумеет в точности предугадать ее. Хочется надеяться, что реализуется все же позитивный сценарий, а не пугающие триллеры с пытками и расправами. С другой стороны, все в человеческих руках… и мозгах. Ведь мы сами создаем и выдумываем миры: в литературе, кинематографе, компьютерных играх, в том числе и в ЛитРПГ, которое было и остается лишь очередным порождением нашей фантазии.

У ИГРЫ ЕСТЬ ИМЯ

ЗАРИСОВКИ

Майский жук, жужжи, жужжи (автор Максим Тихомиров)

Всю дорогу до работы Лидочка прошла, не поднимая глаз.

Зонтик тоже не закрывала. Так было нужно.

Смотрела под ноги: на старый бетон дорожки, на увядающие по случаю наступившей осени газоны и клумбы по сторонам, на палую листву под ногами. Куда угодно, только не вверх.

Вверх смотреть было нельзя.

Там, наверху, были они.

При одной мысли о них Лидочкина голова сама собой втягивалась в плечи, а Лидочкины плечики, остренькие из-за сильной худобы, так и норовили проткнуть светлую ткань легкого югославского плащика, как будто это были уже не просто обычные человеческие плечи, как будто у Лидочки резались сквозь натянувшуюся на спине кожу самые настоящие крылья — как у них. Поэтому время от времени Лидочка замедляла шаг и осторожно, стараясь, чтобы никто не обратил внимания, ощупывала свои плечи и спину, боясь обнаружить страшное.

Но нет, ничто пока не резалось, ничто не рвало плащ на лопатках, и тогда Лидочка с облегчением переводила дыхание и шла дальше, гордо распрямив спину, и не замечала, что через несколько шагов снова начинала сутулиться и прятать голову в плечи, каждое мгновение готовая упасть на землю, стоит только зашуметь этим их ужасным крыльям в небе над головой.

Время от времени ей попадались встречные прохожие, и Лидочка каждый раз успевала избежать столкновения, быстро отклоняясь в сторону, стоило носкам чужих туфель или ботинок попасть в поле ее зрения. Иногда чужие встречные ноги сами поспешно сворачивали в сторону, едва попавшись ей на глаза, и тогда Лидочка понимала, что это такие же, как она, люди, которые боятся смотреть на небо и поэтому ходят так же, как она, потупив глаза. Возможно, что кто-то из них, как она, тоже держит над головой зонтик, хотя дождя нет и, согласно прогнозу, сегодня уже и не предвидится. И хотя зонтик нисколько не защищает от их взглядов, но с ним спокойнее, потому что он закрывает небо, и даже если забудешься и случайно посмотришь вверх, то ничего, кроме суставчатых спиц и ткани в горошек, не увидишь.

Дважды по пути встретились беспородные собаки, и один раз — полузнакомая кошка-трехцветка.

Собаки заглядывали в глаза, махали хвостами и явно были не прочь познакомиться. Им не было дела до них; собакам явно было все равно, есть кто-то там, в небе, или нету. Жизнь собак была проста и понятна — есть враги, есть друзья, у кого-то есть даже хозяева, и важно в жизни не то, есть ли кто-то в небе, а то, найдется ли сегодня чем перекусить, и есть ли на сегодняшнюю ночь место для сна.

Кошка же, в отличие от собак, деловито протопала мимо, упрямо глядя прямо перед собой и не поднимая глаз. У кошки, вне всякого сомнения, была своя цель, своя программа в жизни, и в уравнении, которое эту программу описывало, явно нашлось место и Лидочке, и дворнягам, и уж точно — им. Просто влияние Лидочки и собак на кошачью жизнь было кошкой давно изучено и признано пренебрежимо малым, а вот они оставались пока темной лошадкой, и неизвестно было, чего вообще от них ожидать. За демонстративным игнорированием кошка явно скрывала большое волнение, но делала это так умело, что никому бы и в голову не пришло, что она чего-то настолько всерьез боится.

Вот с кошки и надо брать пример, упрекнула себя Лидочка, не пытаться спрятаться или провалиться сквозь землю от ужаса, а загнать этот ужас глубоко внутрь и научиться вести себя как ни в чем не бывало: просто вынести их за скобки и жить своей обычной жизнью, вновь научиться улыбаться и спать по ночам, усыпить их бдительность, дождаться, пока они расслабятся и перестанут обращать на нее внимание, — и только после этого, когда они будут менее всего к этому готовы, нанести удар. Сумочка словно услышала ее мысли и, напоминая о своем содержимом, тяжело толкнула ее в бок, и Лидочка крепче прижала ее локтем.

У самой работы идти, глядя под ноги, стало сложнее. Дорожка от ворот и до входа была новая, асфальтированная, и в мокром после ночного дождя асфальте, среди разлапистых пятерней кленовых листьев и полусмытых водой цветных меловых линий, которыми старшая группа разметила еще по теплу площадку для игры в классики, среди размокших трамвайных билетов и скрюченных муравьиных трупиков отражались они.

Их было много, и они постоянно двигались, перечеркивая силуэтами своих тел отраженную в черном зеркале асфальта небесную синь и белизну облаков. Лидочка заставила себя не кричать, зажмурилась изо всех сил, задержала дыхание и оставшиеся до входной двери шаги почти пробежала, вытянув перед собой руку и слепо нашаривая дверную ручку. Шагнула внутрь; зонтик, про который она, разволновавшись, конечно же, совершенно забыла, зацепился спицами за края дверного проема и вывернулся наизнанку. Лидочка швырнула его на пол, закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной.

Ее окутали знакомые запахи: пшенной каши и киселя с пищеблока и хлорки из ближайшего туалета. Окружающие звуки: неясный гул голосов, хлопанье дверей, топот множества маленьких ног, чей-то далекий и оттого совсем не настоящий плач — тоже были привычными, знакомыми и потому успокаивали своей обыденностью. Теперь Лидочка чувствовала, насколько она вымотана. Мышцы ног, еще недавно сведенные судорогой напряжения, теперь расслабились и обмякли, мелкой дрожью дрожали колени, и редкими электрическими разрядами дергало правую щеку. Лидочка заставила себя успокоиться и только тогда открыла глаза.

Коричневая, советских еще времен кафельная плитка пола. Стены, выкрашенные до половины высоты казенно-синей краской. Поверх синей краски очень непрофессионально, но с большой любовью были нарисованы герои мультфильмов, все как один — тоже советские: Винни-Пух и Пятачок, Карлсон, Львенок и Черепаха, Бонифаций, Ежик и Медвежонок…. Лидочка улыбнулась и позволила себе наконец расслабиться.

Здесь она чувствовала себя как дома.

Подняла, вывернула обратно и сложила зонтик. Спокойно, с прямой спиной и разведенными плечами, простучала каблуками по коридору до кабинета. Там разделась в темноте, убрала плащ в шкаф. Проверила, задернуты ли шторы, и только потом включила свет. Помедлив, открыла сумочку. Долго рассматривала содержимое; потом, коснувшись напоследок пальцами рифленой рукояти, решительно застегнула молнию и убрала сумочку в ящик стола. Поправила у зеркала прическу, посмотрела себе в глаза, кивнула. Накинула на плечи халат и отправилась на обход.

— Лидия Максимовна, сегодня трое новеньких. — Рая, секретарша, протянула тонкие папки с документами. — В старшую, среднюю и младшую.

Замялась. Лидочка приподняла бровь.

— Ну? Говори уже.

— В младшую…. В общем, там этот….

Лидочка справилась с приступом дурноты, заставила себя снисходительно улыбнуться.

— Рая, Рая! Ведь не первый же случай и даже уже не второй. Ну когда ты уже привыкнешь, а? Так тебя в ксенофобы запишут, а это, знаешь ли, уже вызовет лишние вопросы на предмет твоей профпригодности.

— Лидия Максимовна, да я же….

— Просто старайся держаться в рамках приличий, дорогая моя. И называй все своими именами.

— Ну их же нельзя называть чужаками, — понизив голос, заискивающе пояснила Рая. — Нетолерантно. А то, как они сами себя называют, человеку не выговорить. А как тогда быть?..

— Включи фантазию, — пожала плечами Лидочка. — Ты же ведь современная девушка. Мы же все ждали, когда отыщутся наши братья по разуму, верно? Ну, братьями их назвать сложно. Называй побратимами — неплохое ведь слово? И, главное, ни к чему особенному не обязывающее.

Лидочка коротко хохотнула, довольная собой, кивнула в ответ на слабую улыбку Раи и, забрав личные дела новичков, отправилась знакомиться.

За матовым стеклом двери младшей группы двигались смутные разноцветные силуэты — один большой и с десяток маленьких. Лидочка постояла, не входя, прислушалась.

— А теперь, дети, давайте сыграем еще раз! — громко сказала за дверью Ираида Петровна, пожилая воспитательница малышей.

— Да-а! — ответил нестройный хор тоненьких голосков.

— Васенька, сейчас будет твоя очередь, хорошо? Ну, давайте!

— Да-а!..

Ираида Петровна продекламировала громко и отчетливо:

— Майский жук, жужжи, жужжи, свое имя мне скажи!

— Ващя, — тихо сказал в ответ детский голос.

— Отлично! А ну-ка, дети, давайте-ка повторим теперь все вместе: Ва….

— …щя!!! — радостно закричали дети.

— Хорошо, молодцы! А теперь давайте познакомимся с нашим новым дружочком!

— Да-а!..

— Майский жук, жужжи, жужжи, свое имя мне скажи!

Лидочка замерла.

— @%#`^@$&&!*}.! — услышала она из-за двери.

Больше всего эти звуки напоминали чавкающий шум, который производит работающий бетоноотсос, смешанный с визгом металлорежущего станка, запущенного на высокие обороты. Нежные волоски вдоль позвоночника Лидочки поднялись дыбом, на лбу выступил холодный пот. «Как хорошо, что я не взяла с собой сумочку, — с громадным облегчением подумала она, — как же все-таки хорошо, что я не взяла ее с собой!» Ног она не чувствовала, но с души словно упал неподъемно объемный камень неслучившегося греха.

— Замечательно! — радовалась меж тем за дверью Ираида Петровна. — А теперь, детки, все вместе, дружно, ну-ка!..

— @%#`^@$&&!*}.! — закричали детские голоса.

— Ай как хорошо! Какие мы все молодцы! Теперь можно разобрать игрушки, и….

Кто-то засмеялся, кто-то радостно взвизгнул, и что-то яркое, разноцветное, размером с ребенка-трехлетку, с веселым жужжанием пролетело мимо двери раз и другой. Малыши загалдели, наперебой задавая вопросы воспитательнице, а та отвечала им, спокойно и терпеливо, так, словно не было в группе детеныша прилетевших сквозь полную звезд пустоту чужаков, а были просто самые обычные дети.

Лидочка вздохнула, промокнула лоб кружевным платочком и толкнула дверь.

— Здравствуйте, дети! — поздоровалась она с порога, обводя взглядом человеческие и нечеловеческие лица и изо всех сил стараясь удержать на лице улыбку.

— Ждравштвуйте, Лидия Макщимовна! — радостно ответила ей младшая группа.

Никто не любит Скрябышева (автор К.А.Терина)

Скрябышев маленького роста, щуплый, нервный; взгляд вечно отводит; за левым ухом — пластиковая хреновина для улучшения слуха.

Но не любят его в классе не за это.

Скрябышев ворует. Ладно бы что ценное. Всякую же ересь тибрит.

Раз эксперимента ради Мартынец принес из дома шикарную, синюю с золотом, пачку из-под Rothmans. Положил на видном месте. Мы с пацанами всю перемену просидели в засаде за шкафом: ждали, когда Скрябышев эту пачку спионерит. Взять его на горячем и вломить как следует.

Хрен там. Скрябышев мимо Мартынцевой парты трижды прошел и даже не дернулся. Зато из ранца у Зайчука пропала четвертинка ластика «Архитектор». Никто не видел, но никто и не сомневался: Скрябышев. Зайчук, правда, не переживал особо и волну не гнал. Его в тот день к директору вызвали, сказали: батя твой жив, Зайчук. Мы тоже сразу про ластик забыли. Зайчуковский батя был полярник и не вернулся из экспедиции. Его уж и оплакать успели. А тут такое.

У Быстровой исчезла старая тетрадка с глупыми вопросами и не менее глупыми ответами быстровских подружек. Любимый цвет («бирюзовый», потому что звучит красиво), любимая строчка из песни («милион-милион-алыхрос»), любимое слово («вечность»).

За тетрадку Скрябышев, опять же, не отхватил, не до него было. На следующий день вся школа гудела про быстровского отчима, которого вечером увели в наручниках. И Быстрова, надо сказать, совсем не выглядела печальной по этому поводу. Наоборот, как будто расцвела. Похорошела. Про тетрадку свою забыла напрочь.

А у меня сегодня утром ручка пропала — старая, с изгрызенным колпачком и без стержня. Я из нее собирался плевательную трубку сделать.

Вот я и думаю, что пора Скрябышева научить ценить чужую собственность. Позвал пацанов — никто не пошел. Ни Зайчук, ни Мартынец. Глупо, говорят, из-за какой-то плевательной трубки бить человека Скрябышева. Да у тебя, говорят, рука не поднимется. Потому иду и сам себя накручиваю. Вспоминаю. Перечисляю. Ручки, тетрадки, ластики. Действительно, глупо. Мелочь. Ерунда. Но если все вместе сложить, набирается…

…Что набирается, все мы знаем. Давно уже выследили тайное место Скрябышева. За школой, у забора растет старый каштан. Почти у самых его корней, низко-низко, есть большое дупло. В дупле — красно-желтые осенние листья и сокровища Скрябышева. Гирлянда мелкой чепухи: сухие каштаны, мятые тетрадные листки, огрызки ластика, иероглифы из веток и карандашей, колпачки от ручек, обломки точилок… Все это шелестит и постукивает на ветру. И шепчет — тихо-тихо, как раковина с морским прибоем; а в шепоте, говорят, можно различить имена.

Вот ведь бред. Девчачьи фантазии.

И все же — когда нет уроков, Скрябышев здесь. Слушает, приложив свое неслышащее ухо к стволу каштана.

Думал: не буду бить его слишком сильно, так — проучу. Но воспоминание об этом его вселенском умиротворении почему-то ужасно бесит, и я чувствую: остановиться будет нелегко. Вот сейчас, поверну за угол и…

— Нецепляев! — слышу за спиной.

Оборачиваюсь: Быстрова.

Сколько раз ловил себя на том, что украдкой наблюдаю за ней. Как она откидывает челку. Улыбается одним уголком губ. Вертит в руке карандаш. У нее прохладные пальцы. Я знаю, потому что она как-то раз прикоснулась ко мне, передавая тетрадь для контрольных. А глаза у нее сине-зеленые. Иногда, вот как сейчас, — почти бирюзовые.

Сколько раз шептал: посмотри на меня, Быстрова. Не слышала. Не смотрела.

Сейчас — смотрит.

Протягивает мне ранец.

— Понесешь?

Совместный досуг (автор Дарья Головина)

То лето выдалось в нашем Лесу жарким и хлопотным. Друг друга мы никогда особо не жаловали, но обилие туристов частенько вынуждало работать рука об руку.

Над тем, чтобы обезопасить наш Лес, трудились кто во что горазд. Русалка и Леший, старый извращенец, работали в паре: она с ветвей пела жуткие заунывные песни мужчинам, чуть не круглые сутки, а женщин Леший поджидал по одной, за деревом, когда те отходили по нужде. Грязная работенка, ничего не скажешь, но старик был доволен.

Охотников вылавливал Оборотень. Вообще-то не совсем оборотень. Днем он огромная собака, ночью — собака безумных размеров. Вот и все перевоплощения, но шуток на эту тему он почему-то не терпит. Если с охотниками возникали проблемы — подключался наш местный Призрак. Когда-то он сбежал из тюрьмы, заблудился в Лесу и помер. Теперь вот с нами. Вообще-то он тихий малый, жуткий меланхолик, но люди его по-настоящему боятся.

Скромница Спригган тушила костры и впадала в бешенство при виде топоров и любых других инструментов для рубки леса. Когда осенью, раз в несколько лет, приходит бригада убирать сухостой, что все мы более-менее терпим, у нее случается жуткая хандра. Когда-то ее родной лес в Англии вырубили подчистую во время бума судостроения, вот она до сих пор не отошла, а прошло ведь уже лет пятьсот.

У нас вообще довольно много пришлых, но пришли они так давно, что уже свои. Боггарт, например, тоже эмигрант, пугал у нас детей, да так ассимилировался, что ни дать ни взять — чистая бабайка. Дуэндэ — испанец, мерзкий тип. Занимался в Лесу мелкими пакостями: воровал мелкие вещи, всячески мешал незваным гостям наслаждаться отдыхом. Ему никогда не надоедало, например, разливать в рюкзаках и внутри палаток сгущенку.

Я, как и положено черному коту, создавал мистическую атмосферу и всем подряд перебегал дорогу. Скажу без ложной скромности, что размеры мои частенько поражают воображение всех этих воображал-туристов.

Эту систему совместной работы нам предложил Ведьмак. Мужик, что уже лет десять жил у нас. Мы поначалу пытались его выжить, но потом успокоились. Не мешает — и ладно. А он, как единственный в Лесу представитель породы, которую все мы терпеть не можем, оказался на удивление ничего. Людей он тоже не любил, Лес оберегал, в силу своих убогих возможностей, конечно. Его идея разделения обязанностей явно пошла нам на пользу. Как минимум стало меньше стычек и грызни.

Только все мы знаем, что люди не умеют вовремя остановиться. Он все пытался нас мирить и объединять. И весь тот общий праздник в честь Дня Летнего Солнцестояния, о котором я хочу рассказать, был целиком его идеей.

На самом деле Ведьмак явно скучал по своим старым привычкам, даже назвал все это не как-нибудь, а шабашем. Созвал всех лесных жителей с нашей половины. Разжег костер на небольшой полянке рядом с высоким старым дубом. Наварил медовухи и приготовил угощения для каждого. Хотя Леший, кажется, ничего не ел, ему хватило медовухи. Он очень быстро наклюкался и уснул, свернувшись комочком у костра. Не самое умилительное зрелище, честно скажу.

Все мы немного расслабились, никто не побрезговал медовухой. И в самую короткую ночь нам и правда оказалось нечего делить. Мы выпили, захмелели, поглазели на костер, Боггарт отплыл на ночной обход, я уже было задремал на ветке, слезать с которой не намеревался, если честно. Тут Спригган начала громко вздыхать, я уж удивился, что она так долго продержалась. Она суетилась, крутилась на пеньке. Ведьмак это заметил, начал расспрашивать ее, мол, что не так, неужто ей не понравилась вытяжка липового нектара и прочее, и прочее.

— Дурак, — говорю. — Костер.

Ведьмак картинно хлопнул себя по лбу и быстро засыпал костер. На наше празднество собрались поглазеть блуждающие огоньки со всей округи, поэтому поляна, на которой мы сидели, все еще была сносно освещена.

— Совместный досуг — это не для всех. Смирись, — промяукал я.

— Ну что ж, — протянул Ведьмак, игнорируя мои слова. — Костер мы потушили, теперь все можем повеселиться? — Он вопросительно оглядел собравшихся. — Предлагаю поиграть. Есть простая человеческая игра. Говорят, помогает узнать друг друга.

— Наивный, — говорю. — Мы знакомы целую вечность.

— Ладно, тогда просто развлечемся. Вот вы называете друг друга просто Кот, Призрак, Леший. — Он глянул себе под ноги на лежащую груду лесного опада, от которой сейчас был неотличим Леший. Отступил на шаг и понизил голос: — Неужели у вас нет имен?

— Имя каждого — большая тайна. Знание о нем дает власть над его носителем. Или ты хочешь обрести власть над нами, человек? — Я встал и хищно выгнул спину. Пусть знает, что вошел не на ту территорию.

— Не горячись. Я имел в виду… Ну, может, вы дадите друг другу клички? Просто на болотах тоже живет Призрак. Он — энтомолог. Толстый, общительный. Совсем не такой, как наш, но тоже Призрак. Спригган и Боггарт, конечно, в одном экземпляре на весь Лес, но…

— И Кот, между прочим, тоже, — сказал я.

— И Оборотень. — Этот пес, конечно, не мог промолчать.

— Вообще-то, — начал я, желая напомнить этому задаваке о стае на другой стороне леса. Стае настоящих оборотней, но Ведьмак меня прервал:

— Ладно, все. Я понял. Давайте просто поиграем.

— В человеческую игру? — уныло спросил Призрак, но то, что он вообще что-то сказал, значило невообразимый интерес с его стороны.

— Да, хотя бы для разнообразия, — кивнул Ведьмак. — Итак, игра называется «Я». Правила просты: первый участник говорит «Я» и добавляет к нему существительное, например: «Я — Ведьмак», второй повторяет то, что сказал первый, и добавляет к нему еще одно слово, на этот раз любое. Понятно?

— Глупости, — ответил я и вновь улегся.

— Давай, Котик, ну пожалуйста, — ласково попросила Русалка с соседней ветки.

— Я сказал — нет.

— Иначе я начну петь.

Как видите, у меня не осталось выбора.

— Начинай ты, Кот — сказал Ведьмак.

— Я — гибель. — Я демонстративно зевнул.

После небольшой паузы я услышал тихий голос Русалки:

— Я гибель… накликала милым,

И гибли один за другим…

О, горе мне! Эти могилы

Предсказаны словом моим.

— Стой. Кажется, ты не поняла. Нужно повторять то, что сказал предыдущий, и добавлять только одно слово, — вмешался Ведьмак.

— Я поняла, поняла, просто… — Русалка, кажется, слегка покраснела, — вспомнилось.

— Ладно, давайте еще раз попробуем. — Человек и не думал унывать. — Давай, Русалка, продолжим.

— Я — странник — сказала она.

— Я странник убогий.

С вечерней звездой… — тихо продекламировал почти слившийся со стволом дуба Призрак.

— У нас что, вечер поэзии? — Кажется, Ведьмак начинал злиться.

— Мне тоже вспомнилось… — меланхолично и немного обиженно сказал Призрак и отвернулся к стволу. — Я — пастух. — Эту фразу было еле слышно.

— Я пастух, мои палаты

Межи зыбистых полей, — тявкнул Оборотень.

— Стой, стой, стой! Не хотите играть — пожалуйста. Только не нужно устраивать цирк. — Ведьмак явно был расстроен.

Оборотень потупил взгляд, но все равно огрызнулся:

— Им можно, а я чем хуже?

— Ой, а можно мне? — скромно сказала Спригган. После того как Ведьмак молча уселся, а мы все согласно покивали, она начала: — Я берег покидал туманный Альбиона:

Казалось, он в волнах свинцовых утопал.

— Я конквистадор в панцире железном, — откуда-то вылез Дуэндэ, видимо, его уже сменил Боггарт. — Я весело преследую звезду!

— Привет, Дуэндэ. — Ведьмак был, как обычно, вежлив. — Вечер поэзии — это все же лучше, чем ничего. Давай, Кот.

— Я есть антифашист и антифауст. Все мне наскучило. — Почему-то я очень смутился.

— Ну все, можем расходиться по домам. — Он уже встал, будто правда собрался уходить.

— А как же ты? — Мы все с интересом глядели на Ведьмака. Он улыбнулся и громко процитировал:

— Я ваш — и никогда из вашей власти

Не выйду; мне дано такое счастье

Любить вас вопреки ушедшим дням.

Уж не знаю почему, а прозвище с тех пор появилось только у меня и Ведьмака. Теперь в Лесу я зовусь Бродским, а Ведьмака называют Ульям.

О, сколько нам открытий чудных, как говорится.

Неяшка (автор Петр Новичков)

Дед услышал звук разбившейся крынки и вошел в избу. Машуня, стоя на лавке, с виноватым видом теребила тряпочку, которой протирала полки. Кот Прохор уже примостился у растекающейся лужицы сметаны и, урча, лакал.

— Это не я, — протянула Машуня, — я к ней спиной стояла.

— Точно не ты? — спросил дед и хитро прищурился. — Смотри, станешь как Неяшка и пропадешь с белого света.

— Точно не я! — Машуня поняла, что ругать дед не будет.

Она сползла с лавки и стала собирать черепки.

— Деда, а кто такой Неяшка?

— Жил тут у нас один сорванец, Яшкой звали, озорник был, каких мало. — Дед достал трубку и стал набивать ее, как делал всегда перед долгим рассказом.

Машуня выкинула черепки, села на лавку, мимоходом огладив кота, и стала внимательно слушать.

— Значит, дело как было — Яшка не только сорванцом был, в таком-то возрасте кто не озорничает, но он, что ни сделает, тут же — «Это не я». И правда, никто не мог его за шкодой поймать. То козу кто-то отвяжет, то ведро в колодец спихнет, то горшки на плетне разобьются, а то и камень кому в окошко залетит. Видят Яшку рядом, а он знай себе — «Это не я, это не я!». Так и стали его звать Неяшкой. Нравилось Неяшке, что нашкодил, а наказания нет, и озоровал он все пуще. И все бы ничего, да только скоро стало его сверстникам за его проделки попадать. А Неяшка все на своем стоит — «Это не я!». Перестали с ним друзья его бывшие играть и разговаривать, даже видеть его не хотели. Да и взрослые, как начнут в очередной раз виновника искать, скользнут по нему взглядом и как будто не замечают, даже если он перед ними стоит и твердит свое «Это не я!». За людьми и живность домашняя перестала Неяшку замечать. Стал он навроде домового бездомного. Никто его не видит, да уж и не помнит почти никто. Разве что вспоминают его, когда малышей остерегают, да и то все реже.

— Дедушка, — чуть не плача, спросила Машуня, — как же так? Он же живой, нельзя так! Неужто помочь ему нельзя?

— Сложно это. Он теперь сам, как озорство какое заметит, кричит: «Это я! Я это!» — но разве сдюжить призраку-небылице против живых ребятишек, которые говорят «Это не я», а он от каждого «Это не я» все дальше от нашего мира уходит.

Машуня, вскочив, воскликнула:

— Это я крынку задела! Я! Я нечаянно.

— Ну и ладно, — улыбнулся дед и погладил ее по голове. — Пусть у Прохора сегодня праздник будет.

Кот, расправившись со сметаной, умывал морду. Он нализывал лапу и тер ею уши и нос, одним глазом наблюдая, как в темном углу улыбается полупрозрачный и невидимый людям чумазый мальчишка.

Редкая порода (автор Василиса Павлова)

— Доигрались! — Хозяйка с досадой шваркнула сковородку на плиту и вытерла руки о клетчатый фартук. Затем сложила ладони рупором и зычно рыкнула в сторону комнат: — А ну все сюда, общий сбор!

Из комнат на кухню потянулись домашние: глава семейства, худощавый интеллигент в очках, с газетой под мышкой, пацан лет пятнадцати в драных джинсах, старшая дочь — без пяти минут студентка и младшая дочурка, чье перемазанное красками личико и взъерошенные волосы выдавали творческую натуру. Прибывшие на зов растерянно смотрели на гостя, невысокого упитанного мужчину средних лет, одетого в форму зоополиции.

— Доигрались вы со своим любимцем! — Хозяйка обвела присутствующих грозным взглядом. — Теперь из-за вас придется штраф платить!

— Ну зачем сразу штраф? — успокаивающим тоном произнес зооинспектор. — На первый раз обойдемся предупреждением. Ну и постараемся совместными усилиями все исправить.

— А в чем, собственно, дело? — решил наконец прояснить ситуацию глава дома, осторожно присаживаясь на край табуретки.

— Поступил сигнал, что у вас проживает незарегистрированный домашний любимец. Вы же понимаете, по законам Светлофаунска это серьезное нарушение.

— Нет, кто стукнул, интересно?! — снова рявкнула хозяйка и тут же подозрительно сощурилась. — Гадюкины накапали? Позавидовали, что у нас любимец лучше?

— Я не вправе раскрывать служебную информацию, тем более что в данном случае неважно, откуда поступил сигнал. Факт остается фактом — вы подтверждаете наличие в вашем доме любимца без паспорта?

— Подтверждаем, — недружным хором отозвались домашние, бросая робкие взгляды на хозяйку. Та лишь горестно махнула рукой: — Подтверждаем, куда ж деваться.

— Так в чем же дело? Давайте зарегистрируем, — обрадованный тем, что обошлось без препирательств, проверяющий достал из портфеля фирменный бланк и ручку: — Имя, порода?

— А кто ж его знает, — вздохнула хозяйка и приказала младшей: — Неси, у тебя небось разлегся!

Юная художница гордо тряхнула золотой головкой и направилась в третью комнату от кухни. Вернулась она, неся на руках что-то непонятное, розоватого окраса. Под ярким светом любимец недовольно заворочался и сполз на пол, а затем свернулся уютным калачиком на свободной табуретке и, казалось, моментально задремал. Зооинспектор приподнял очки, пытаясь понять, кто перед ним, но потом сдался и повторил свой вопрос, обращаясь к хозяйке:

— И все-таки — имя, порода?

— Не знаем! — воскликнула хозяйка с истеричными нотками в голосе. — Все как с ума сошли, видят свое. И зовут по-разному. А он откликается! Поэтому и зарегистрировать до сих пор не можем… Но я-то знаю, что это поросенок!

Сказав это, она умоляюще посмотрела на инспектора, ожидая подтверждения своих слов. Тот же в свою очередь перевел взгляд на главу семейства и обратился к нему:

— А вы что видите?

— Соб-баку, — неуверенно протянул муж и заерзал на табуретке.

— Да кот это! Мурзик! Только окрас редкий, Дыня Крайола, — заспорила почти-студентка.

— Сама ты кот! Глаза протри! — нахально заявил пацан и указал на любимца. — Попугая не узнаешь? Кеша, скажи «Дура!».

— Ну а ты как думаешь? — обратился представитель зоологического надзора к младшей.

— Это пушарик неизвестной породы, — важно произнесла шестилетка. — И зовут его тоже Пушарик. Потому что он пушистый и похож на шарик.

— Тэ-экс, ну мне теперь, кажется, все ясно, — тоном доктора, ставящего диагноз, произнес инспектор. Присутствующие напряженно замерли в ожидании вердикта. — Вам очень повезло, дорогие граждане Ивановы. Вы не сошли с ума, и со зрением все в порядке, просто у вас поселился зоометаморф — животное редчайшее, занесенное в Зеленую книгу и повсеместно охраняемое. Содержать такого в доме — большая ответственность и не меньший почет. Примите мои поздравления!

Семейство Ивановых радостно захлопало, а хозяйка даже утерла уголком фартука набежавшую от облегчения слезу. Инспектор продолжил:

— Животное очень добродушное и принимает обличье того любимца, который каждому из вас больше нравится. Поэтому вы и не смогли договориться. Но это не беда, для регистрации зоометаморфов существует специальная процедура. Мы можем зарегистрировать вашего любимца как Иванова Первого, если нет возражений.

Возражений, конечно же, не было. Успокоенное хорошей новостью семейство желало побыстрее вернуться в число законопослушных граждан Светлофаунска. Инспектор быстро выписал документ и откланялся. Все вздохнули с облегчением и разошлись по своим делам. Любимец остался на кухонной табуретке, шевеля ушами и помаргивая глазками на яркий свет.

Хозяйка вернулась к выпеканию оладий, радостно бормоча себе под нос:

— Борька, все равно ты Борька! Хры-хры, моя прелесть!

Выложив стопочкой оладьи на тарелку, она выбрала самый аппетитный и, воровато оглянувшись по сторонам, сунула его любимцу. Оладушек исчез в розоватом комке, послышалось довольное урчание. Иванова-старшая расплылась от умиления.

— А кто у нас с Бо… с Первым сегодня гулять пойдет? — опомнившись, крикнула хозяйка в недра квартиры.

На пороге кухни, боясь, как бы его не опередили, возник глава семейства.

— Я пойду, — твердо заявил он и вытащил из кармана поводок.

И убедившись, что хозяйка покинула кухню, с чувством добавил:

— Ко мне, Мухтар! Гулять!

Пан или пропал (автор Мелалика Невинная)

Эта игра называется «Пан или пропал», но между собой мы зовем ее «Бег с препятствиями». В «Пан или пропал» играют парами, реже тройками. Если не добежишь до цели первым или хотя бы вторым, если играете втроем, теряешь жизнь. Правда, есть один секрет: не обязательно терять собственную — можно отдать чужую. Я никогда не играю на свою жизнь — только на чужие.

В этот раз мы бежим до булочной в Крестьянском переулке. Я стартую от казарм на Красного Курсанта, а Макс — от Дворца молодежи на Профессора Попова. Это только кажется, что играть в «Пан или пропал» легко. Во время игры любая часть города может стать препятствием на пути к цели. Предсказать препятствия невозможно — они всегда разные.

Первое препятствие я обнаруживаю на пересечении с Чкаловским проспектом. Лужа покрывается пузырями, и из нее вырастает Петрович. В другие дни он — неприметный питерский алкоголик, сегодня — рассерженный водяной дух.

— Пан или пропал? — ревет он.

Молниеносно извлекаю из рюкзака бутылку водки и, отвернув крышку, одним движением выливаю содержимое в лужу. Петрович ныряет обратно, а я легкой трусцой устремляюсь вперед.

На Съезжинской меня подрезает Колесница. Колесница — это голем, возникший из отрыжки эгрегора Таро и вечной городской сырости. Обычным прохожим она не страшнее резкого порыва ветра, а вот меня может и раскатать. Единственное спасение — забежать в парадную и переждать. Вот только парадные теперь закрываются на кодовые замки.

Пан или пропал?

Все же пан — из ближайшего дома выходит девушка, я придерживаю ей дверь и сигаю в спасительный полумрак. Поднимаюсь на один пролет и смотрю в окно на Колесницу. Одновременно гадаю: кого еще встречу, что пригодится из лежащего в рюкзаке, успею ли я…

Колесница нетерпеливо ерзает по тротуару туда-сюда, словно выжидает. Впрочем, это, скорее, программа, чем осмысленное действо, — разума у Колесницы нет. Именно благодаря этой особенности она скоро переключится и укатится дальше. Наконец Колесница делает резкий рывок и исчезает из вида. Для проформы стою в парадной еще пару минут, а затем покидаю убежище.

По Кронверкскому я бегу расслабленно. Мне остается только пересечь Каменноостровский — и я у цели, но в подземном переходе на меня надвигается Сфинкс. Он растягивает губы в улыбке и вопрошает:

— Пан или пропал?

Пройти Сфинкса можно, только разгадав загадку, но я не понимаю, что он имеет в виду — название игры, результат этой игры для меня, для Макса, для того, чью жизнь я отдам взамен своей в случае проигрыша… Пан или пропал, пан или пропал, лихорадочно думаю я. Какое слово правильное? Я отвлек Петровича, я спрятался от Колесницы, я не играю на свою жизнь. Значит, пан.

— Пан, — отвечаю я Сфинксу, рефлекторно зажмуриваясь — за неверный ответ можно огрести когтистой лапой по голове, но удара не следует. Сфинкс заливисто смеется и растворяется в воздухе. Путь свободен!

Когда я вбегаю в булочную, Макс уже сидит за стойкой у окна.

— Ты проиграл, Алекс, — вместо приветствия говорит он. — Выбирай!

Я обвожу помещение взглядом. Помимо нас в булочной находятся женщина с ребенком, байкер, офисный клерк и девушка-продавец за кассой.

— Вот его, — отзываюсь я, указывая на бородача в косухе.

— Хорошо, — соглашается Макс, — эту жизнь я у него забираю, а он пусть найдет новую.

Байкер достает из кармана сотовый телефон, делает звонок.

— Буду в универе в пять, — басит он в трубку. — Нет, конечно. Такси возьму.

Я мысленно ликую: если бы Макс не забрал эту его жизнь, бородач бы пропал — сел бы на байк и не разминулся с фурой, а в новой жизни он пан — поедет на встречу выпускников на такси, встретится с бывшими сокурсниками и преподавателями, его пригласят на кафедру…

Впрочем, дальше мне уже не интересно — это его жизнь, а не моя. Мне пора готовиться к новой игре в «Пан или пропал». Я никогда не играю на свою жизнь — только на чужие.

Price_less (автор Лев Самойлов)

— Тишина.

Голос крупье сух и безжизненен, как и полагается. Эмоции обладают определенной ценой, а за этим столом нет ничего бесплатного.

— Делайте ваши ставки, господа!

По этой причине все присутствующие одеты в бесформенные балахоны, полностью скрывающие фигуры. Хотя это было и проявлением вежливости. Как-то сложно играть на нейтральной территории, когда твой собеседник при взгляде на тебя теряет рассудок или умирает от ужаса.

— Ставлю первую любовь.

— Удваиваю — ставлю любовь посмертную.

— Настоящий последний смех!

— Душу праведника!

— Отказать. — Голос крупье мгновенно стирает шум торговли. — Напоминаю пункт первый правил: никаких ставок, не обеспеченных будущим. У вашей ставки будущего нет.

В подтверждение своих слов крупье извлек из тьмы под своим капюшоном длинный изогнутый серп и положил на зеленое сукно стола. Игрок отодвинулся — насколько ему позволяла теснота помещения.

— Второе предупреждение. Страха смерти недостаточно для оплаты ставки.

— А может…

Голос, только что лоснившийся от нахальства, теперь был сиплый и писклявый.

— Третье…

— Последняя ставка!

Игрок с трудом выдавил эти слова из себя, и воздух в помещении будто потеплел на пару градусов.

— Три дня жизни повешенного короля!

— Карта звезд на правильных местах!

— Сбывшаяся надежда смертника!

— Дуновение божественного ветра!

Ставки снова шли по нарастающей, все игроки кроме одного искренне шутили и наслаждались торговлей. Шумели, как маленькие дети, наконец-то дорвавшиеся до взрослых игрушек. Как те, кто мог в кои-то веки, спустя эпохи, позволить себе ненадолго снять маски и быть собой — в той мере, в какой это переносимо другими игроками.

— Довольно. — Одного слова крупье хватило для того, чтобы все замолчали. — Ставки сделаны.

Одним движением серпом он взрезал зеленое сукно, стол и локальную реальность, в открывшейся бреши сияла бездна голодных звезд — и новый мир, свежий, еще не знавший ни счастья, ни ужаса.

— Он ваш, согласно сделанным ставкам. И пусть победит тот, кто сможет.

Игроки удалялись в порядке значимости своих ставок: новый мир мог ждать их, мог не ждать, но возможность что-то изменить там — и получить за счет этого власть где-нибудь еще сама по себе бесценна.

В конце их осталось двое: игрок, сделавший последнюю ставку, и крупье.

— Интересно, когда они все-таки догадаются? В этот раз я даже перебил тебя — и все равно никто не заметил!

— Когда они догадаются, тогда, наверное, у них появятся какие-то шансы. — Крупье пожал плечами, затем провез пальцем по лезвию серпа. — Тогда, быть может, я смогу уйти на покой.

— Издеваешься? — Игрок медленно откинул капюшон, скрывавший пустоту. Балахон рухнул на пол, больше ничем не поддерживаемый, и голос Игрока теперь звучал отовсюду.

— Нисколько. Ты один раз уже сделал все правильно — и где теперь мое жало?

— Там же, где их победа.

Провал в новый мир расширился, но крупье продолжал пристально смотреть в пустоту — или на своего собеседника.

— А самое смешное, — игрок сокрушенно вздохнул, — что будь они внимательнее, назови они меня или Игру по имени…

— Или просто чти они традиции, — согласился крупье. Игроки в искусственном мирке теряли свои ставки, но не замечали этого, слишком поглощенные процессом — и новыми ощущениями.

— Ведь так легко обо всем догадаться, если помнить, что в начале было Слово.

ИМЕНА

РАССКАЗЫ

Голос в моей голове (авторы Ольга Цветкова, Денис Приемышев)

Точно Обри знала одно: когда-то, в другой жизни у нее были волосы. Пышные, красивые, вьющиеся. Знала, хотя и не помнила. Просто без волос лицо, отражавшееся в масляных лужах, казалось слишком тонким. Просто рука сама тянулась откинуть со лба прядь, которой там не было. Просто плечи помнили скользящую тяжесть, движение по обнаженной коже, стоило мотнуть головой. Сейчас тело облегал лишь грубый черный комбинезон.

«Не отвлекайся. Работай, пока не приехали уборщики».

Бестелесный голос в ухе заставил вздрогнуть. Куратор. Хозяин. Она послушно оглядела мрачный закоулок между двумя стенами, унизанными квадратными решетками вентиляции. Ни окон, ни дверей, только серость бетона и узкая полоска света, теряющаяся в смоге. Она пнула яркую обертку с кислотно-желтыми иероглифами по краю и передернула плечами. То, что мусор под ногами выглядел интереснее и красивее неба, казалось… неправильным. Но краски завораживали, и запах гнили, пусть противный, ничуть не напоминал лабораторию. Он был живым.

«Дальше. Сигнал пришел оттуда».

Тело само сделало несколько шагов, и Обри наконец увидела то, ради чего ее сюда привели.

Мертвая женщина лежала на спине, открыв глаза. Разъем на виске — аккуратный, с серебристой отделкой — был выдран с корнем и валялся рядом. В отверстии виднелись заляпанные кровью и чем-то серым контакты. Наверное, поэтому женщина выглядела недовольной. Или ей тоже не нравилось тусклое небо. Зато какие волосы!.. Как можно быть недовольной с такими красивыми волосами, даже когда ты мертв?

Не дожидаясь новой команды, Обри шагнула ближе, опустилась на колени прямо в лужу крови. Не обращая внимания на холод, Обри пропустила шелковистый локон между пальцев.

«Ты здесь, чтобы найти того, кто это сделал».

— Как? Я — детектив? Кто я?

«Как? Не знаю. Тебе виднее, Вторая».

— Почему ты называешь меня Второй?

«А почему ты называешь себя Обри?»

Откуда в голосе, который не звучит по-настоящему, столько насмешки? И разве кураторы не должны быть равнодушными?

И это никак не отвечало на ее вопрос. Как искать? Без памяти, без понимания, без знаний? Она снова оглядела женщину. Разъем, срезанная на груди одежда, длинная извилистая рана меж ребер, синий от кровоподтеков живот, сломанные пальцы, вывихнутая нога. И все это ровным счетом ничего не давало. Найти убийцу она могла бы, только распишись тот на стене. Бессмыслица. Зачем Компании…

Сзади раздался резкий металлический лязг. Обри обернулась и успела увидеть, как решетка падает на бетон. По переулку прокатился грохот, и она поморщилась. Слишком громко. И что там — проржавели болты? Какое-то животное? Наверное, в шахтах могут водиться крупные крысы?.. Но вместо серой усатой морды из темного проема показалось грязное круглое лицо. Мужчина подмигнул ей, ловко выполз из люка и подошел, размазывая по лицу пот. Остановился рядом, глядя на тело и вздохнул.

— Жаль.

Обри кивнула — как она надеялась, сочувственно.

— Вы ее знали?

— Не-а. — Мужчина длинно сморкнулся, едва не попав ей на ботинок, и ухмыльнулся. — Но сиськи у нее были красивые. А терь вона, изрезаны все, тока уборщикам.

«Ну разве не прелестный образчик? Эдакое сопливое дитя трущоб».

Проигнорировав Куратора, Обри кивнула снова, признавая правоту Сопли. Груди женщины даже сейчас, когда она лежала на спине, смотрели вверх, ничуть не оплыв. Наверняка искусственные.

— Это вы сделали вызов?

— Я что, идиот? Должно быть, маячок на угрозу смерти. Знаешь, эта новомодная страховка, которая никогда не работает?

Обри не знала. Страховка? Нужно платить, чтобы тебя защитили? И оно не работает?

Сопля продолжал:

— Нет уж, мне внимание уборщиков привлекать не с руки. Не успеешь оглянуться, как фьють — полмозга нет, и на принудительных работах коряжишься. Уволь. А ты-то не такая, хоть и херня эта на груди. Сиськи у тебя, кстати, ничего.

Обри опустила голову, глядя на нашивку с перевернутым созвездием. Орион. Яркие точки поднимались и опускались в такт дыханию, и казалось, что рисунок живет. Набирается сил, чтобы сорваться с ткани, на свободу. Была ли ее грудь правда «ничего»?

— …так что я тока смотрел, но не лез. Себе дороже, а когда еще такое увидишь? Жаль, записать через решетку хер получится.

— Что? — Обри невольно схватила мужчину за плечо, и тот поморщился.

— Полегче, подруга. Интересно тебе — так я расскажу. Но не задаром.

— У меня нет де…

— На хрен деньги. Такие гладкие тут, думаешь, часто бродят? Она вот да ты. Так что давай, расстегивайся.

Голос в ухе молчал. Возможно, Куратор и сам не знал, что сказать. Возможно, ему было все равно. Вживую тишина бывает разной: густой, напряженной, легкой, угрожающей, стерильной. Обри знала про виды тишины все, но сейчас молчание было никаким — или его забивало сопение Сопли. Его любопытство. Вероятно, тот был болен, и это не удивляло — в шахтах наверняка рос грибок. Соглашаться? Нет? Сопля сморкнулся снова — длинно, зеленым. Обри проследила сгусток слизи взглядом, невольно ожидая, что тот, упав, поползет дальше, и потянулась к клапану комбинезона.

Интересно, а зачем ему комбинезон? Сопля, конечно, был тощим и угловатым, но все равно на полголовы выше Обри и шире в плечах. Не влезет.

Голую кожу на груди и животе укусил ветер. И вообще, кажется, она не должна тут вот так стоять. Обри даже захотелось застегнуться обратно, но грязная холодная рука не позволила. Забралась под комбинезон и выстудила то, что еще прикрывала грубая ткань. Сопля засопел громче, принялся сжимать и разжимать пальцы на полукружье груди, будто та была резиновой уточкой, а он пытался заставить ее пищать. Похоже, ему нравилось.

А как же комбинезон?

«Что ты чувствуешь?»

Сначала Обри показалось, что это спросил Сопля, но тому вряд ли было дело до ее ощущений. Слишком был поглощен грудью и попытками расстегнуть комбинезон еще глубже.

— Что он царапает меня обгрызками ногтей. И холодно еще.

— М? — Сопля на миг оторвался от своего занятия, всхрюкнул носом и навалился сильней, обдав канализационной вонью.

Почему Куратор спросил? Что она должна чувствовать? Он часто задавал странные вопросы. Спрашивал, не помнит ли Обри — нет, не помнит. Тогда чем она отличается от уборщиков или тех, других в одинаковой одежде, с одинаковыми лицами, одинаковыми цифрами вместо имен? Одинаковыми пустыми головами, помнящими лишь, как двигаться и произносить примитивные фразы? Куратор говорил, что отличалась.

Стало холодней теперь и внизу. Когда уже Сопля закончит там возиться?

«Постарайся не думать. Просто слушай себя, Вторая».

И это он тоже часто говорил. Обри слушала, старалась по крайней мере, но не понимала, что должна услышать. А вот сейчас — поняла. Ее не должно тут быть, давно не должно.

— Эй, ты чо делаешь? — взревел Сопля. — Не такой уговор, я только начал.

Обри почти без усилий вытолкнула его сопротивляющиеся руки из-под комбинезона и застегнула его до горла. Развернулась спиной.

— Тогда ничо и не получишь, сука, — зло пробурчал Сопля.

Жаль, наверное, Куратор хотел бы, чтобы она что-то выяснила? Или нет… Он молчал. Обри пошла по серому бетонному переулку. Только раз коротко оглянулась на изрезанную женщину — какие же все-таки у нее красивые волосы…

***

Что означает «слушать себя»? Это будто внутри какой-то голос твердит тебе: сейчас, за стрипклубом, поверни налево, переходи дорогу, остановись? Обри не слышала никаких голосов. Только звенящую тишину, бьющуюся внутри опустошенного сознания. Что от нее хочет Куратор, почему от нее?

Обри попыталась ухватить лежащую на груди прядь, привычно накрутить на палец, но поймала лишь воздух. Ах, да…

Город здесь был не такой, как в проулке. Стен, казалось, нет вовсе. Вместо них тянулись бесконечные стеклянные витрины или просто провалы, внутри которых скворчала и пахла одуряюще еда. Разноцветная, на палочках и в тарелках, без названия, потому что названия, если Обри их когда-то и знала, тоже были стерты.

— Зачем их забрали?

Мужчина в форме уборщика обернулся на нее. Приготовленный под мусор мешок завис в воздухе. Обри скользнула по его невыразительному лицу — такому же, как у других уборщиков, — поспешила дальше. С чего он решил, что она вообще к нему обращалась?

«Кого их, Вторая?»

— Мои воспоминания. Разве я бы не лучше справилась, если бы помнила?

«Это вряд ли».

— Я не понимаю…

«А тебе и не надо. Память — это, знаешь ли, иногда вредно. Ну же, давай, куда тебе хочется сейчас? Просто будь собой».

Как память может быть вредной?

— Разве мы — это не наши воспоминания?

«Охохо, какая мысль. Сама придумала или услышала где?»

— Сама.

И все же почему память может быть вредной? Когда Обри увидела ту женщину, ей показалось, будто она что-то вспомнила. Вдруг это могло помочь? Вдруг…

Ее накрыло так, что пришлось вжаться плечом в рекламный щит остановочного комплекса. Это женщина ведь была не первой? И эти ее волосы. Такие же как…

Могла ли такая память быть вредной? Ломающей, уничтожающей.

Но тогда чем Обри могла помочь, что сделать? Снова приманить? Уж точно не с этой лысой башкой.

— Вы идиоты, — тихо проговорила она, не уверенная даже, что Куратор мог ее услышать.

Кажется, он ответил. Или нет. Обри подняла глаза на вывеску, висевшую на очередной стеклянной витрине на другой стороне дороги. Неоново-розовые ножницы, под ними, за стеклом — розовые же округлые кресла на высоких ножках, точно большие тропические цветы, сожравшие людей. Вокруг них кружили другие люди с фенами и расческами, баллончиками лака. Обри ощутила, что ей туда надо. Она даже сделала шаг на пешеходный переход, но…

Нет.

Все не так, неправильно! И место — то и не то одновременно.

Нужно вернуться назад и сделать все, как надо.

За прошедшее время в проулке стало оживленнее. Отпихнув ногой сопленыша, тащившего снятый с убитой красивый алый шарфик, Обри протолкалась в центр толпы. Помогало то, что люди, заметив эмблему, отодвигались, пусть неохотно и ворчливо. Ей было все равно.

Долго искать не пришлось — Сопля обнаружился над телом. Он с сожалением разглядывал женщину, покачивая головой, а толстые грязные пальцы двигались, словно мяли… Обри рванула его на себя за плечо и толкнула к стене.

— Говори.

— Ну, подруга, мы так не до-ох!…

Обри не помнила, кем была, но тело отлично знало, как реагировать, когда требовалось. Кровь брызнула из разбитого локтем носа, и Сопля осел на бетон, уже начав подвывать от боли в подбитом колене. Начать выть по-настоящему не успел — Обри уткнула его в стену и сунула руку между ног, стискивая и перекручивая яйца. Возможно, без воспоминаний было и лучше.

Вместо Сопли завыл какой-то ребенок, но и ему хватило одного взгляда, чтобы угомонился.

— Говори.

— Да я и не видел ничего!

— Что-то видел.

«Я ли это? Нет? Откуда я такое умею? Солдат? Боевые искусства, импланты? И что это за чувство, когда здоровый мужчина дрожит и чуть не плачет под рукой? Я… довольна? Когда увидела, как он стоит, когда вспомнила его прикосновения…»

Грязь под комбинезоном ощущалась даже сейчас — мерзко, гадко. И это было неправильно. Кожа — всего лишь кожа. Оболочка тела. У уборщика был шанс бездумно отработать долг и жить дальше, у нее — нет. И все же…

«Ну-ну, какая сердитая. — В голосе Куратора переливалась насмешка, но и что-то еще. Гордость? — Какое шикарное тело, правда ведь. Подправить чуть тут, чуть там — и загляденье».

Подправить. Обри знала, что тело и она сама — собственность компании, только что об этом думала, и все равно слова заставили ее сильнее сжать пальцы. Сопля тонко заскулил.

— Ладно, ладно! В маске он был, модной такой, под китайского демона, половина золотой, мать ее, молодежи так ходит! Ткни пальцем в толпу, аккурат попадешь! Ну, помогло тебе?

— Дальше.

— А дальше, — Сопля осклабился, шмыгнул носом, — дальше началось веселье. Потому как фантазия у этого ублюдка, понимаешь ли…

Обри не понимала. Но кивнула все равно — и чуть разжала руку. В качестве поощрения. И чем дальше она слушала о фантазии убийцы, тем сильнее накатывало ощущение неправильности — и одновременно полной логичности происшедшего в переулке. Такого быть не должно. Но если оно было — то должно было оказаться именно таким, это она знала точно. Возможно, по тени памяти. Об этом она предпочитала не думать. Иначе слишком легко было представить себя на грязной улице в окружении ярких фантиков. Смотрящей в бесцветное небо.

И когда Сопля закончил, она, кивнув, отпустила его и встала на колени рядом с телом.

«Повторение — мать учения, но мы бы предпочли, чтобы оно работало с первого раза».

Обри пропустила шелковистый локон между пальцев, пробежала по нему до корней, развела пряди в стороны. Там тоже виднелась кровь. Выдран клок тут, клок там. Да. Вот так должно было быть. Словно случайно, но ведь вокруг не валяются выдранные с корнем волосы, и ветра тоже нет. Прядь, две, три. Пальцы скользили по голове женщины, застывая на прорехах. А потом Обри почувствовала на себе чей-то взгляд и вскинула голову. Девочка лет семи, закутанная в тусклую шаль, смотрела прямо на нее, задумчиво сунув палец в рот.

— Тетенька, а ты хочешь забрать себе все волосы? Папа говорит, они такие рас… роскошные, что можно выменять на… много на что.

На что? Чего стоят волосы мертвой женщины?

Обри медленно покачала головой.

— Нет. Кажется, все, что можно, здесь уже забрали.

***

Обри осторожно разжала кулак и позволила тонкой каштановой пряди расправиться на ладони. Это, конечно, не то же самое, что пропускать между пальцами собственные волосы. Чужие, вырванные украдкой, рассыпались на волоски, их даже пришлось связать тугим узлом. И все равно это было лучше, чем в тысячный раз хватать воздух.

Такие гладкие, длинные…

Ведь той женщине уже все равно? Обри выдернула совсем немного и быстро. Даже если бы хозяйка была жива, то вряд ли ощутила бы боль. Уж точно не такую, как… Обри с силой сжала кулак. Сопля сказал, будто убийца делал это медленно, а еще — не дожидаясь смерти. Разве не проще было забрать после?

«Ты помнишь?»

Обри даже вздрогнула. Раньше она будто плавала на поверхности мыслей, и голос Куратора в голове не пугал вот так. Слишком глубоко погрузилась — сложно выныривать.

— Помню что? — Обри скомкала прядь, чтобы ни один волосок не было заметно.

Даже так — чертовски приятно пальцам.

«Можешь оставить себе». — Он усмехнулся.

Значит, скрывать нет смысла? И значит, Куратор интересуется, помнит ли она, как из нее живьем драли волосы? Помнит ли, как ее имплант вырвали и воткнули в голову другой? Или то, как к бьющемуся еще сердцу подводили провода, а потом резали грудь, чтобы спрятать следы?

Обри не помнила. Как такое вообще можно помнить? Как можно оставаться живой, пока с тобой проделывают подобное? Но она почему-то не сомневалась, что Сопля не наврал.

— Зачем такое делать?

«Пока не знаем. Может, ты мне скажешь?»

— Я?

Обри наконец выбралась из переулка и огляделась. Куратор не давал никаких заданий, и она воспользовалась этим, чтобы отправиться туда, где в сгустившихся сумерках призывно светили вывески магазинов. Они обещали праздник, которого если и нельзя коснуться, то хотя бы можно посмотреть.

— Я не знаю, — ответила Обри, ощутив, что молчит слишком долго. — Ему нравилось? Сопля… То есть тот бездомный сказал, что не все порезы были там, где провода, некоторые он наносил… Иначе. С удовольствием?

«Раны — да. Наши специалисты проверят. А волосы?»

Обри подумала, что ей нравятся волосы. Вот те, что лежат в руке. Но вряд ли убийца тоже страдал от недостатка волос, так что… Она поднесла прядь к лицу, провела по ней кончиками пальцев, разглаживая.

«Пра-а-авильно, — протянул Куратор, хотя Обри ничего не отвечала. — Волосы наверняка трофей. У всех жертв были каштановые, на это мы сразу обратили внимание. Как и у тебя, к слову».

Пока он говорил, Обри перебежала дорогу и замедлила шаг у длинной сияющей витрины. За ней в мягком золотом свете медленно кружились манекены. Красивые женские лица, отрешенно смотрящие перед собой. Похожие на мертвых людей. Или мертвые люди похожи на них? Головы у них были лысые, как у самой Обри, но все равно эти женщины казались такими ослепительными в струящихся платьях с оголенной правой грудью или в свободных брюках с крупными радужными чешуйками. Глянцевые кожаные сумки, кокетливо перекинутые через плечо, фиолетовые чулки, каблуки. Если бы она надела такое, тоже стала бы красивой? Даже без волос?

«Вторая?»

— Как и у меня… — рассеянно повторила она.

Ну да, конечно. Она ни секунды не сомневалась в их цвете. Обри легко коснулась стекла и двинулась вдоль витрины, скользя пальцем по прозрачной границе между сумеречной улицей и теплым золотом магазина. Женщины внутри перебирали жакеты на вешалках, несли в примерочную блузки, перекинув через предплечье. Жили. Они были настоящими, а не просто страшным отражением в окне…

«Я говорю, — кажется, Куратор был раздражен, — и постарайся на этот раз услышать, что он выдирал волосы с корнем. Возможно, хотел убедиться, что цвет натуральный. Не исключено, что даже носил их к специалисту. Ты ведь туда пошла сначала, в парикмахерскую?»

— Я не красилась! — почему-то это обидело.

Нет, нет, ее волосы были настоящие! Каштановые, как… Как каштан! Так шутил папа. Папа? Белые рубашки с подвернутыми манжетами…

«Знаю. Я не о том».

— Он находил их в парикмахерских? Тогда бы точно знал цвет. Если дело в волосах, то он ведь мог, да? Вы все хотели, чтобы я вспомнила, и я вспомнила парикмахерскую. Он и меня там подкараулил?

Магазин неожиданно кончился, и Обри, тронув вместо прохладной гладкости стекла сухую известку стены, резко отдернула руку. Куратор коротко усмехнулся. Обри так и не поняла чему: ее досаде или ее догадке.

«Короче, мы проверим парикмахерские».

— А я?

Дальше был ювелирный, и драгоценный блеск пробивался на улицу, окружая витрину неким подобием силового щита. Куда бы она надела вот это колье из розовых топазов? Мог бы Сопля подарить ей кольцо из одиннадцати бриллиантов, если бы все же получил свой секс? Для этого ему пришлось бы продать свой разум Компании в вечное пользование.

«А ты… Погуляй тут пока, может, вспомнишь еще что-то. Все равно одна ты все не обойдешь».

Обри хотела уточнить, не шутка ли это, но не стала. Так можно было притвориться, что не поняла и просто выполнила приказание. Тем более впереди еще так много магазинов.

Любила ли она их раньше?

Куратор часто спрашивал ее, помнит ли она дом, любимый цвет, правила дорожного движения. Правила Обри помнила. У нее никогда не получалось понять по интонации, одобряет он или нет. Помнить — это хорошо или нет? Тогда у нее не было выбора в ответах — к лжи нечего приложить. Теперь же Обри была уверена, что любит красный, но сообщать об этом не спешила.

Она прошла мимо парфюмерного, мимо кафе с окнами, задернутыми тяжелыми коричневыми шторами, мимо магазина кукол, у которого задержалась неприлично долго. Мамаши с дочками смотрели на нее так, будто у нее была страшно заразная кожная инфекция.

Здесь вообще все смотрели. Жилой район — не какие-то подворотни и даже не центр, где уборщики и другие поделки «Ориона» были обычным делом. Тут комбинезон с нашивкой притягивал настороженные или откровенно недружелюбные взгляды.

Интересно почему. Может, она просто была напоминанием о том, кем можно стать, если плохо себя вести? Как если бы в церкви сидел живой черт с вилами.

Обри захотелось скрыться от этих взглядов, тем более она уже час бродила, заглядывая в витрины, как голодный беспризорник — в чужие окна. Ей хотелось зайти, потрогать ткани, пересчитать пальцами бусины в ожерелье.

Но дверь, в которую она вошла, вела в бутик с головными уборами. Свет там был странный, серо-сиреневый. Зато не такой яркий, как в других магазинах, и Обри стало спокойнее. Она прошла между стойками с пестрыми бейсболками, а потом не удержалась и провела ладонью по головному платку из какой-то тонкой шелковистой ткани.

— Вам помочь?

Обри от неожиданности отдернула руку. Наверняка выгонят. Она еще пахнет прикосновениями Сопли?

Девушка-продавец улыбалась. Не перестала даже, когда Обри развернулась, невольно демонстрируя форменный комбинезон и нашивку на груди.

Обри мотнула головой, но взгляд предательски скользил по ярким пятнам на полках.

— Если хотите, можете что-нибудь примерить, — предложила девушка.

У нее были красивые ровные зубы и длинная каштановая коса, перекинутая через плечо. Толщиной, наверное, с запястье. Если ее распустить…

— Я не знаю. — Обри рассеянно тронула лысую голову.

— О, это ничего! У нас есть такие прикольные штуки, сейчас покажу… Я Элисон.

Она легко маневрировала между стойками, набирая в руки береты, какие-то мохнатые шапки и целый ворох платков, а Обри пыталась понять, в какой момент Элисон рассмеется и попросит ее немедленно убраться. Но она не смеялась.

— Вас не будут ругать? — с сомнением спросила Обри.

— За что? За то, что показываю клиенту товар?

На Элисон была фирменная темно-серая блузка из какой-то явно дорогой ткани, но туфли не кожаные, с обшарпанными кругами там, где соприкасались косточки ног. И браслет. Браслет тоже не золотой.

— Здесь вряд ли рады таким клиентам, как я, — ответила Обри. Ей не было стыдно за себя, но это была правда, как есть.

— А мне нравится, что ты… Ничего, если я на «ты»? Что ты зашла сюда и смотришь на то, что тебе кажется красивым. Многие стесняются, потому что дорого, потому что думают, будто это место не для них. Но ведь это магазин! Сюда можно зайти и посмотреть, потрогать. Итак, на чем я остановилась?

Пока они опустошали крючки, прозвонил дверной колокольчик. Вошла женщина, куда более подходящая этому бутику, чем Обри. Разодетая, как манекен из того первого магазина, она прошла напрямую к Элисон.

— Покажите мне, что у вас…

— Простите, я сейчас занята с клиентом.

— С клиентом? — Женщина впервые посмотрела прямо на Обри. — Эта ничего не купит.

— А вы? — безукоризненно вежливо спросила Элисон.

В этот момент у женщины, кажется, лопнул какой-то жизненно важный сосуд в мозгу, и ответ придумать не вышло. Пока она размашистым шагом ретировалась из магазина, Элисон честно держала серьезное лицо. Потом засмеялась.

— Я действительно ничего не куплю, — созналась Обри.

— Нестрашно, — улыбнулась Элисон. — Она бы тоже не купила, я знаю таких. Перемеряет все, проторчит тут полдня, а потом уйдет.

— Но теперь тебя точно отчитают.

— Не-а, у нас сломалась камера, а техник уже вторую неделю не может до нас добраться. Только тш-ш-ш! — Элисон заговорщически понизила голос.

Обри улыбнулась уголком рта — кому она может проговориться? От кого она может что-то скрыть?

— Слушай, а каково это?.. — Элисон вдруг кивнула на нашивку. — Я в таких долгах, что наверняка еще после смерти придется отрабатывать.

«Ты там себе подружку, что ли, нашла? А она ничего. Даже похожа. Неужто завидуешь?»

Вот уже второй раз за час голос Куратора вышиб из колеи. Зачем он здесь, сейчас?.. Сам же дал время. Обри упорно молчала в ответ. Элисон, наверное, решила, что сболтнула лишнего, и не стала повторять вопрос, а Обри принялась излишне внимательно разглядывать кепку со стразами в форме крошечных розовых единорогов.

«Ладно, завязывай с мечтами. Есть три новости, и все — паршивые».

— Прости, если обидела. — Элисон тряхнула головой. Выглядела она в самом деле виноватой. — Вечно ляпну невпопад.

«Во-первых, мы смогли проследить ту женщину, и действительно, кто-то спрашивал, не крашеная ли она. Плохая новость, что парикмахер не помнит ни хрена кроме голубой маски с зеленью — красиво, говорит, было. Голос невыразительный, глаза светлые — вот и все. Я бы с удовольствием вытряс из него душу, но он и в самом деле не помнит. И раньше такого не видел, то есть наш милый маньяк достаточно умен, чтобы искать женщин в разных районах».

— Подожди…

— М? — Элисон подалась к Обри, но та отрицательно качнула головой.

— Я сейчас немного…

Как-то она быстро забыла за этой болтовней и шляпками, что настоящая ее жизнь — та, с голосом в голове и изрезанными жертвами. И Обри не хотела смешивать две эти реальности.

Серо-сиреневый свет, ряды шапок, крик Элисон вслед:

— Ты это… Заходи еще, если захочешь?..

***

«Второе — наши умники разобрали женщину по клеткам, и кое-что им сильно не нравится. Так-то и не заметишь, но убийца явно понимал, что делает. Работа грубая, но к нервной системе он подключался, все так. Выкачивал. Повторюсь, грубо, очень, без шанса на сохранение, но это его, думаю, и не волновало. И паршиво то, что технологии больно похожи на наши. С другой-то стороны, конечно, способов снимать данные с системы — не так и много, но все же для совпадения многовато маркеров. Разве что мы потоньше будем. Опыт, чистенькие лаборатории, все удобства. Думаю, сама помнишь».

Обри помнила, даже слишком хорошо. Поэтому чистенькая витрина магазина игрушек, кивавшего голограммами кукол, вызывала только желание швырнуть камнем. За яркими красками, нарядами все равно мелькали белые полки, а пластик окна слишком напоминал о других окошках — прозрачных или нет, но в любом случае означавших только одно: на тебя смотрят. Всей разницы — что сейчас она была снаружи, а куклы — внутри. Снаружи? С этим голосом в голове? Пьеро важно кивнул белоснежным колпаком, и Обри двинулась дальше, спрятав сжатые кулаки в карманы комбинезона. Жаль, она не могла себе позволить хоть яркий шарфик, хоть что-то.

— Хоть что-то свое…

«Прости?»

— Ничего.

Даже память была чужой, потому что сама она такой не выбрала бы никогда. Память, тело, чертова одежда — все дали взаймы, на время. Зачем она вообще что-то делает, зачем мечется по чьим-то указаниям, если можно просто сесть у стены и ждать, пока… да, именно поэтому. Если не идти — то ее заберут прямо сейчас. Посреди этого короткого, но все же ее дня. Чувство, когда пряди волос скользят в пальцах, запах улицы, хохот молодых девчонок, собравшихся у клуба. Элисон. Вот это — ее. И как же не хочется с этим расставаться!

— Продолжай.

«В-третьих, когда я заикнулся, что надо прошерстить всех — вообще всех, кто хотя бы теоретически на такое способен, — совет директоров был очень-очень против. Дескать, общество не оценит. Нет, ты бы их послушала, словно в самом деле средний управленец о таком беспокоится! Наверняка их волнует лишь то, что пропажа со дна сотни-другой спецов разом перегрузит систему до беспорядков. А беспорядки плохо отражаются в прессе — опять же, словно не мы ее держим. Что за мир… В общем, тупик. Невозможно обойти всех этих придурков, даже если я наскребу полный лист, а карт-бланш на легкое насилие нам не дают».

Куратор звучал разочарованно. Жалел, что не получится просто выбить сведения? А она? Жалела? Может быть, это и есть — жизнь? Может, стоило обойтись с Соплей круче и тогда она стала бы… более настоящей?

— Не нужно обходить всех. Дай мне список.

Снова то чувство, что сорвало ее с места и притащило к парикмахерской. Она знала, что нужно делать, и в этот раз — отчетливо, точно. Откуда? Разве просто то, что она была жертвой, в таком поможет? Схожесть с другими? Но ведь когда ловят убийцу, говорят, что нужно встать на его место, а не на место жертв. Или с маньяками оно работает наоборот?

Перед глазами мелькали имена, клички, айди — если кто-то не удосуживался завести себе что-то понятное. Что-то такое, что можно произнести вслух. Видимо, вслух к таким не обращались. Люди. Люди с именами. Обри им завидовала — горько. Список закрывал половину поля зрения, но ей было плевать. Что-то в сознании требовало действовать, двигаться дальше. Императив, приказ. Не только осознание, не только жажда жизни — черт, для этого, наоборот, стоило бы все затягивать! В конце концов, она живет, пока не добралась до цели, так? Но и сопротивляться Обри не могла. Голос Куратора, вложенные приказы подгоняли и, что хуже, дарили азарт. Радость погони, словно от съеденного черного шоколада… странно, откуда она помнит? В этой жизни шоколада пробовать еще не доводилось. И уже не доведется. Разве что маньяк угостит.

— Стоп!

Парень, присматривавший себе имплант памяти с уличного прилавка, вздрогнул и покосился, но Обри только махнула ему рукой: не до тебя. Лист замер и отмотался чуть назад, так, что нужное имя оказалось прямо посередине.

«Стою. А зачем?»

— Где найти этого… Этьена Анри?

«Хороший вкус, хотя, как по мне, слишком пафосно. Любят же они такое. — Куратор явно забавлялся, и Обри сильнее стиснула кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Боль помогала стоять на месте. — Но лучше, чем какой-нибудь Сладенький Джо. На дне, но не совсем. В обычном справочнике не найти, но и шифруется так себе. Судя по файлу, когда-то подвизался в одной из лабораторий, но, увы, оказался слишком жадным. И имечко выбрал, конечно… Наша птичка?»

Вместо ответа Обри с горечью спросила:

— А как звали ту женщину из переулка?

«Тебе в подземку. — Куратор тоже умел игнорировать вопросы. — Куда именно — я скажу. Двигайся, Вторая».

— Я — Обри.

Из принципа она простояла на месте еще несколько минут. На большее не хватило сил.

***

Подземка гудела и шумела, заглушая мысли в голове. Среди других бритых и патлатых, затянутых в рабочие комбинезоны и наряженных в короткие салатные шубки Обри наверное могла бы затеряться. Выдрать чип из головы и бежать, бежать, бежать… Но куда? Нет денег, дома, даже памяти нормальной. Где папа, где друзья? У нее ведь должны были быть друзья? Почему она подумала об отце, но не о матери?..

В носу защипало, и Обри потерла его рукавом. Вместе с толпой загрузилась в вагон, встала лицом к дальнему окну. Темное — почти зеркало. Отражение некрасивой женщины с маленькой неровной головой.

За что? За что с ней так поступили? Ведь так наказывают только преступников и должников. Разве она уже недостаточно страдала? И почему выбрали именно ее? Ведь жертв было много…

— А как же другие? — тихо спросила Обри у стекла-зеркала.

«Какие другие?»

— Других вы тоже вернули и отправили по следу?

«Нет никаких других, Вторая». — Смешок.

— Но ведь ты зовешь меня «Вторая», значит, есть Первая? И будет Третья? Четвертая?

— Не говори глупости.

Двери разъехались, выпуская пассажиров на станции. Той самой станции. Да, Обри хорошо помнила бетонные стены, изрисованные граффити с монструозными роботами и голыми девушками. Помнила огромного розового пони через половину сводчатого потолка. Из глаз пони текли кровавые слезы, но губы тянулись в счастливой — до жути, до желания закрыть глаза — улыбке.

Она резко отвернулась от окна — в последний момент ей показалось, будто там, в отражении, взметнулся веер густых каштановых волос. Обри выскочила на платформу и кинулась к эскалатору. Пони с потолка провожал ее одобрительным взглядом. Прыгая через ступени, Обри добралась до верха, вышла в город с правого, а не с левого входа, хотя по указателю следовало сделать наоборот. Проскочила узкую подворотню с длинным рядом мусорных баков, вскарабкалась по лестнице на длинный балкон, огибающий дом. Прошла его до середины и нырнула в незапертую дверь, поражаясь, откуда в голове этот маршрут. Коридоры, решетки, матерные надписи на стенах — место не выглядело приятным. Вряд ли сюда вообще кто-то попадал просто так. И, если она все это помнила, значит — попадала? Не просто так?

На лестнице в подвал Обри чуть не врезалась в высокого человека. Белая рубашка с подвернутыми манжетами, красная маска на лице. Он глянул на Обри сверху вниз, задержав взгляд, но она опустила глаза и поспешила вперед, прожигаемая непонятным стыдом перед этим мужчиной. Наверное, потому что он был хорошо одет, приятно пах и такому совершенно точно должны нравиться женщины с волосами.

Она была уверена, что мужчина посмотрел ей вслед — спиной ощутила ожог взгляда. Метнулась за первый же угол, чтобы исчезнуть хотя бы так, а хотелось бы пропасть насовсем, раствориться. Кинулась вперед по коридору, не понимая, что так стучит — каблуки ботинок по бетонному полу или сердце? Такому точно нравятся женщины с волосами.

Обри врезалась ладонями в решетку — тяжелую, грубо врезанную поперек коридора, с толстой железной пластиной кодового замка. Пальцы сами легли на нужную комбинацию кнопок. Металл казался теплым, словно хранил отпечатки пальцев того мужчины. Или он был в перчатках? Щелчок. Обри даже не запомнила нажатые цифры, рука сделала все сама.

Дальше дверь, постучать два раза, потом пауза и еще два коротких удара. В кружок глазка сначала прыснул свет, потом его заслонила темнота. Дверь медленно открылась, и появился невысокий парень с подвижными глазами, мгновенно обежавшими Обри с ног до головы. Он на миг нахмурил косматые брови, тут же широко развел их, одновременно растягивая губы в улыбке. Приглашающе распахнул дверь.

— Дружка ищешь? Разминулась, красотуля.

Обри только моргнула. Потом все же переступила порог, отмечая взглядом, что сегодня здесь слишком пусто.

— Он только что ушел. У тебя все ок? — Парень скривил тонкие губы, вглядываясь в лицо Обри. Глаза то и дело поднимались к ее лысой макушке и тут же перемещались обратно. — Давно тебя не было.

— Да. Давно.

Давно? Когда Обри была еще не Обри, еще не Второй? А кем? Пустота там, где должно быть «я». Несуществование. Она продолжала оглядываться, выхватывая знакомые предметы, вспоминая прикосновения к ним, но не могла поймать когда-то звучавшие здесь разговоры. Лица. Шорох одежды. Узнавала лишь едва заметный запах крови поверх вони пластика и каменной пыли. Голос. Должен быть еще голос. Не этот, тонкий, чуть скрежещущий, а другой, теплее, ниже, словно…

— Что-то бледно выглядишь. А то, может, на хвосте кто?

Даже тень подозрения заставила собраться и мотнуть головой.

— Спать надо больше. Кофе тут все такой же паршивый?

Парень издевательски согнулся в поклоне, отвел руку, открывая полутемный коридор.

— Еще хуже. Самое то, чтоб гости не задерживались.

— Мерси.

Стаканчик мерзкой, отдающей силиконом жижи жег ладонь, но Обри не ставила его на гладкий металлический стол — боль помогала не слушать бормотание в голове. Почему этот дурак не может помолчать? Он разве не понимает, не чувствует, что ей не до того? Голос Куратора, тающий усмешкой, хотелось выгрызть, но…

«Нельзя».

Проще было жечь руки стаканчиком и разглядывать захламленную лабораторию и ее владельца. Жильца, если, конечно, задвинутый в угол спальник реально было расчистить от завалов плат и кусков механизмов. Даже так наверняка что-нибудь острое могло завалиться в складку, и…

— Слушай, я не пойму, ты кофе пить пришла? Люди, между прочим, работают.

Молодой лысый парень, сверкая серебром имплантов на щеке, щелкнул зажигалкой. Кончик папиросы затлел, и по комнате разлился сладковатый запах. Тут же надсадно загудела вытяжка, но это не слишком помогло. Дым резал ноздри, и Обри подавила кашель. Она старалась не смотреть на розовую кожу головы, но лысина раз за разом притягивала взгляд. Как кто-то может добровольно?.. Парень, затянувшись еще раз, продолжил:

— Или прибор не чпокает? Не верю. Только-только все на мази было. Почистил, смазал, как в лучших домах. Не хуже, чем в Компании — если б там такое клепали.

«Почему он об этом говорит мне? Мы вместе с кем-то… нам сделали прибор для… но я же шла по следу. Я шла по памяти. Нет, я…»

Вокруг стола в металлическом полу шла канавка — до стока в канализацию. У основания валялась промасленная тряпка в коричневых пятнах.

Лицо обволок очередной клуб дыма.

— Так что если претензии — это не сюда. Моя игрушка и вырывает, и вытягивает, и сохраняет, все проверено…

Вырывает. Зачем он рассказывает об этом той, кого?..

«Отлично! — Резкий голос Куратора заставил вскинуть голову, словно этот мужчина с насмешливым взглядом стоял рядом. — Жаль, эти идиоты мне не верили, и отряд не в готовности, но это вопрос получаса, и этого умника мы легко найдем. Молодец, Вторая! И я молодец тоже. Получилось почти все. Жаль, но…»

— Так что беги к папочке и скажи ему, чтобы отвел тебя к нормальному парикмахеру. Смотришься уродски. Если это все, то…

Огонек сжатой в пальцах папиросы метнулся к двери, и Обри машинально проводила его взглядом. Папочка. Тепло рук, уютные колени, ровный стук сердца под щекой. Отец. Нет, папочка. Смех. Пальцы в длинных, до талии, волосах. Он любил их мыть и расчесывать сам. Тогда, когда у нее было имя. Когда Обри была настоящей, а не куклой Компании.

«Вторая? Ты знаешь, у меня тут на консоли индикаторы, и они показывают кое-что странное. Ты там ничем интересным не?..»

В груди стало тесно-тесно, и она моргнула, чувствуя жжение в глазах. Значит, вот как. Кукла. Как они ее поймали? Вырастили заново. Заставили охотиться. Память пробивалась вспышками. Смех — ее? Кровь на руках с аккуратным маникюром. Это — ее жизнь? Это — она? Не веря, Обри шагнула дальше по лабиринту воспоминаний, наудачу толкая двери. Открывались не все, и она билась, лишь бы не думать о том, сможет ли стать… она попыталась рассмеяться так же, как в памяти, и парень раскашлялся, поперхнувшись куревом. Смеяться оказалось просто. Все остальное… ну, она же побила Соплю, так? Почти то же самое. Всего лишь еще один шаг. Разве не стоят того имя, тепло рук, стук сердца? Настоящесть? Жизнь. Жизнь, в которой не придется возвращаться, в которой не будет больше игл и ремней, не будет капсулы с гелем, в которой никак не получается захлебнуться.

— Э, подруга… ты бы шла, а? А то кликну, кого надо, вынесут. — Голос за щитом бравады подрагивал.

Обри пригвоздила его к месту жестким взглядом и медленно улыбнулась. Огонек забытой папиросы начинал подбираться к пальцам парня, и она выхватила ее, поднесла к носу, принюхиваясь, как кошка. Качество так себе, но сойдет. Глубокая затяжка обволокла разум туманом, в котором прятались зеркала, и она наклонилась ближе к человеку, на заказ собравшему прибор, способный вытягивать и сохранять что-то из волос. Из красивых каштановых волос, какие были у нее когда-то — и будут снова.

— Вообще-то, Этьен, я пришла по делу.

«Вторая?»

— Вообще-то мне от тебя кое-что нужно.

«Не смей! Где эти чертовы…»

Голос пропал, и Обри ощутила необыкновенную легкость. Наконец-то что-то делала она сама. Для себя. Не как кукла.

— Говоришь, умеешь не хуже, чем в Компании? Мне нужно, чтобы ты кое-что из меня достал. Чип-коммуникатор. Знаешь такие?

Этьен осклабился, снова обретая уверенность в себе, и подхватил с пола нечто похожее на стальную руку на толстой трубе. В ладони виднелись отверстия.

— А то ж. Так бы и говорила, а то явилась тут. Дело нехитрое. Сымай свой комбез. Обещаю — будет больно.

Обри вскинула брови, не обращая внимания на то, что разум в ужасе вопил, требуя остановиться, перестать, убраться отсюда как можно дальше, потому что иначе придется…

— Снимать совсем?

Она ждала, что Этьен ухмыльнется и кивнет, но тот только пожал плечами и забрал у нее папиросу.

— Не-а. До пояса хватит. В жопу их сажают редко.

Обри кивнула, стягивая ткань с плеч, и легла на стол. Холодный металл обжег кожу не хуже кофе. Этьен же, затянувшись, прижал прибор к ее предплечью, и пальцы сомкнулись.

Он не обманул — было больно.

Когда она уходила, в голове звенела полная, абсолютная тишина. Впервые в жизни она не слышала никого, кроме себя.

Это пугало до жути.

***

Что делает нас собой? Если тебя отстирали и выжали, выполоскали прошлую сущность добела, дочиста, а потом нанесли новый рисунок, что будет истинным? Старое? Новое? А если сквозь свежую краску проступили прежние пятна?

Обри — нет, она больше никакая не Обри, но имя, настоящее, нельзя вернуть просто так — уходила из лаборатории. Дорога больше не казалась туманным следом, манившим образами и запахами. Теперь Обри точно знала, куда сворачивать, где обойти, подняться, пролезть. Может, эти препятствия немного задержат людей из Компании. Хоть бы этот чертов Этьен успел свалить, иначе придется жалеть, что просто не убила его. Но она не могла, хотя руки зудели до сих пор. Он сука, мерзкая тварь, которую отторгла даже Компания, но — свой. Он помогал ей и папе.

Папа…

Как ему, наверное, было одиноко. Как было сложно.

Когда Обри знакомилась и мило болтала с девушками, а потом приводила их в тихое удобное место, папе оставалось только схватить, вонзить нож. Почти такой же, как тот, что сейчас лежал в ее поясной сумке, — сувенир из лаборатории. Интересно, куда делся скальпель, который ей подарил папа? Он так идеально ложился в ладонь, резал волос вдоль. Вскрывал кожу почти без нажима.

Это было… Хорошо. Счастье, свобода, безнаказанность. Папа гордился и согревал одобрением. А еще Обри любила запускать пальцы в их волосы — красивые, как у нее самой.

Волосы не умирают. Удивительно, правда? Стекленеют глаза, тело остывает, а волосы такие же мягкие и гладкие, так же блестят. Даже могут расти.

Обри показалось, что кто-то смотрит ей в спину. Оглянулась — пустая улица. Только уборщики равнодушно опорожняли урны. Они обычно не смотрят вслед людям, они вообще никуда не смотрят, кроме мусора. Обри пошла дальше, зачем-то держась ближе к стенам домов, куда меньше доставал свет фонарей.

Она поняла, что идет в квартал с магазинами, где встретила Элисон. Раньше она не прервала бы знакомство так. Не ощутила бы симпатии, не захотела бы снова увидеться, узнать ее лучше. Откуда взялись эти желания? Почему они заняли место тех настоящих? Желаний забирать, уничтожать. И где они теперь?

Сейчас Обри помнила свои прежние чувства, но не чувствовала.

Интересно, Элисон еще не ушла?

С ней было бы просто… Они знакомы, не нужно выстраивать доверие с пустого места. Если повторить, как раньше, может, удастся вырвать, исторгнуть из себя новую личину, возродив прежнюю себя? И вернуть имя.

Вот и знакомый пафосный магазин. Еще горит серо-сиреневый свет внутри. Обри остановилась напротив витрины. За стеклом — платья на больших белых куклах, платья на вешалках, стопки джинсов и кофточек. В дальнем конце магазина сидела, откинувшись на спинку стула, Элисон. Нога на ногу, в зубах кончик ручки, скучающий взгляд в потолок. Обычно клиенты покупают наряды днем, а не в последний час работы магазина.

Обри постояла бы еще, но ощущение, что кто-то наблюдает из темноты, погнало внутрь. Звякнул колокольчик. Элисон подскочила, уставилась на вход испуганными глазами, будто ее застукали за каким-то непотребством.

— Привет. — Обри улыбнулась.

Элисон мгновенно расслабилась и радостно подбежала к ней.

— Ух ты, пришла? Я и не думала, что правда вернешься. Тем более сегодня! Ну, то есть здорово, просто удивилась!

Обри пожала плечами.

— Было весело.

— О, это точно! Как вспомню лицо той тетки. Завтра наверняка влетит от хозяйки, может, даже уволят. Но, черт, оно того стоило!

— Может, — Обри склонила голову набок, — тогда сбежишь сегодня немного раньше, раз уж все равно влетит? Погуляем или посидим где-нибудь?

— А давай!

— Кстати, я Обри.

— Ну пошли, Обри. — Она солнечно улыбнулась. — Сейчас только ключи возьму и на сигналку поставлю.

Как хорошо, что камеры были сломаны, нигде не останется записи, как они уходят вместе.

В желтом свете фонарей каштановая коса Элисон вспыхивала рыжими искрами. Наверное, было бы странно попросить распустить волосы… Очень хотелось, но Обри сдержалась.

Да, именно так все и происходило раньше. Болтовня, смех, срезать через подворотню, я знаю тут лазейку, коридор глухого бетона. Тишина, голодные помоечные коты, темнота и папа.

В этот раз было все, кроме последнего. Придется самой. Вдали помигивала лампа над закрытой на навесной замок дверью, но ее света не хватало, чтобы Элисон могла разглядеть нож в руках Обри. Он не так хорошо лежал в ладони, но это и не важно. Лишь бы резал. Хоть как-нибудь.

— А тут точно есть сквозной проход? — настороженно спросила Элисон.

Обри промолчала. Сердце заходилось в груди, оглушало шумом крови в ушах. Раньше было проще — не было сомнений. Вместо совести и страха — папино одобрение, папина любовь, папина правда. Единственно верная.

А сейчас Обри не находила причин воткнуть нож в Элисон. Находила этого не делать — хотелось слышать голос, видеть безбашенную улыбку, неподдельную радость при встрече с ней, с Обри. И предать это было почти больно.

Чушь! Выстиранные мысли! Это не она, не она, не она! Стерильная Обри с тупым именем, сокращенным от «Образец». Не-личность!

— Распусти волосы, — хрипло велела она.

— Что? — Элисон перестала вглядываться в темноту подворотни и обернулась.

И будто не узнала.

— Я хочу, чтобы ты распустила волосы.

Обри точно знала, в какой момент Элисон заметила нож. Этот миг было не спутать ни с чем: короткий вдох, расширенные глаза. Человек еще не понимает, что видит, но тело реагирует само. Кто-то отпрыгивает, кто-то — редко — нападает. Элисон застыла на месте, глядя не на оружие — в лицо Обри. Словно специально делала все сложнее.

— За что? Что я тебе…

— Замолчи!

Еще и слушать было совсем невыносимо. Почему молчит Куратор? Почему не запрещает, не скрывает заботу за издевкой…

«Потому что ты его выбросила. Выдрала из себя и раздавила каблуком».

Но почему ощущение, что кто-то наблюдает, так никуда и не делось? Ведь его больше нет! И не будет!

По крайней мере, Элисон послушалась. Наконец-то Обри могла приказывать — сама, за себя, и ее слушались. Свобода. Власть. Так она должна чувствовать? Наверное, этого мало. Мало страха, неверия, обиды, словно у несправедливо обиженного ребенка — только почему «словно»? Разве Элисон заслужила такое?

«Почему она даже не сопротивляется?!»

Внезапная злость помогла стряхнуть оцепенение, и Обри резко шагнула ближе, прижимая Элисон к грязной стене. Лезвие ножа матово блеснуло у щеки. Еще немного. Чуть-чуть.

«Инициация».

Не ее слово, не Куратора, иное. Когда-то… по бледной коже потекла струйка крови. Элисон дернулась, но тут же застыла — нож скользнул ниже, к горлу, хотя Обри не помнила, как это сделала. Словно оружие жило само, словно им управляла чужая рука. Чужая? Ее?

«Молодец, вот так, девочка моя».

За голосом впервые появилось лицо. Крупные черты лица, широкие скулы, квадратный подбородок. Аккуратная черная бородка и тяжелые складки век. Следом пришел запах: крепкий гватемальский кофе, одеколон.

Еще шаг. Оставался только один, последний. Короткий росчерк, и Обри станет…

«Убийцей».

В этом была ее свобода? Она сама? Но… дом. Одобрение. Своя жизнь ценой чужой.

«А потом еще, и еще, и еще».

Но ведь если, убив, она станет прежней — той, кого это не мучило, кто не замирал, не решаясь ударить, при виде страха в чужих глазах, — это ведь будет неважно? Ударить раз, другой — и все изменится. Она чувствовала в груди этот темный узел, который нужно было разрубить, но ударить не могла. Не потому, что убить Элисон означало убить и себя — это Обри сделала и так, велев извлечь чип. Просто, черт побери, потому что Элисон не заслуживала, и от этого осознания хотелось выть. Что за беспомощная дура!.. И все же в том магазине она ощущала себя живой. И во время этой… прогулки.

«Мои это мысли? Вложенные Компанией? Ха! Словно их заботят жизни. Нет, если я…»

За спиной раздался шорох подошвы по асфальту, не дав додумать. Обри рывком повернула голову — и замерла. В проулке стоял тот же человек, с которым она столкнулась на входе в лабораторию. Он накинул поверх рубашки серое пальто, но рост, маска, запах… запах. Кофе и одеколон.

Элисон дернулась под рукой — вероятно, подумала, что пришла помощь, но Обри, толкнула ее обратно к стене так, что девушка задохнулась, сползла на землю и завалилась набок. Это ничего. Сотрясение пройдет. Смерть — нет.

Мужчина поднял руку к маске, и время замедлило бег. Линия волос. Темные глаза. Крылья тонкого носа. Аккуратно причесанная борода, от которой бывало щекотно шее. Морщинистый лоб.

«Господи, как он постарел».

И тут же:

«Господи, как он красив».

Маска упала на асфальт.

Та, кто была в этом теле до Обри, побежала бы, повисла на шее, наполняя легкие, всю себя этим запахом. Ткнулась бы носом в рубашку, стиснула бы пальцы на плотном фетре пальто. Зажмурилась, когда его руки сомкнулись бы за ее спиной.

Но сейчас Обри стояла на месте, не чувствуя сил даже на один-единственный шаг.

— Папа…

Слабый призыв, на который он откликнулся. Устремился к ней сам и сжал плечи. Он долго смотрел на Обри. Почему-то не на лицо, не в глаза, а куда-то выше. Его пальцы медленно поползли по плечам, вдоль шеи вверх, за ушами и остановились, стиснув ее голову. Прошлись через макушку к темечку и до затылка.

— Девочка моя, так это правда? — Отец ощупывал каждый миллиметр, будто тщетно что-то искал. — Что же они с тобой сделали?..

Обри захотелось плакать, столько невыразимой потери звучало в его голосе. Только ли волосы он имел в виду? Будет ли он любить ее такой? Такой… Слабой. Она не смогла даже…

— Кончай ее, и пойдем, — эхом ее мыслей отчеканил отец и резко выпустил Обри из объятий.

Сразу стало холодно. Обри присела возле Элисон, в неловкой позе лежащей на земле. Та дышала, и, кажется, едва заметно трепетнули ресницы. Обри покрепче перехватила нож. Сверху упало нетерпеливое:

— Ну же, Генриетта.

Генриетта… Папа вернул ей имя. Настоящее, красивое, а не просто грубый порядковый номер с таблички. Генриетта. Такие имена дают, когда любят.

В сердце остро кольнуло — забрать его, вернуть себе росчерком лезвия по коже. Но внутри не зародилось ни предвкушения, ни радости. Ничего.

«Обри» не хотела этого делать.

Не потому, что так велела Компания. Не потому, что Куратор запретил. Даже не из-за страха, что ее снова промоют и теперь уже точно отправят в уборщики. Просто это казалось отвратительным и жестоким — ей лично.

— Замри.

Шепнула она на грани слуха, на «прости» уже не хватало времени. Обри вскочила на ноги, резко развернулась к отцу и невинно пожала плечами:

— Кажется, я стукнула ее слишком сильно, прости, папочка.

Умильная и нахальная улыбка, за которую он всегда все прощал. Сможет ли он простить, что Генриетты больше нет?

***

Их маленькая квартирка… Две койки, на одной из которых — расправленная красная пижама, холодильник под потолок, доска стола, откидывающаяся прямо из стены. Еще половина крохотной комнаты отведена под мастерскую. Генриетта любила запах работающего паяльника и желтый теплый свет, озаряющий папину спину. А Одри вдохнула только сырой воздух, пахнущий плесенью. Дом.

Отец усадил ее на единственный в квартире стул и положил на рабочий стол нечто напоминающее хромированного паука с поджатыми лапками. Прибор пах свежей смазкой, металлом и болью. Слишком просто было увидеть, как лапы сжимаются вокруг головы, ладонь раскрывается… Обри подавила порыв почесать зудевшее плечо. Этьен в своих поделках явно придерживался одного дизайна.

— Сейчас, подожди. — Перехватив ее взгляд, отец улыбнулся с усталой гордостью.

Так знакомо. Так приятно, если не думать о том, что скрывается за усталостью.

Он открыл створки шкафа, которого раньше дома не было — слишком громоздкий для их крошечной квартирки. Там оказалось…

Обри словно заглянула в зеркало. Только какое-то белое и пластмассовое зеркало, отражающее лишь общие черты. Зато на той Генриетте были волосы. Густые, длинные, красивые… Даже слишком красивые, правильные.

— Да, дорогая моя, — произнес отец, не оборачиваясь. Он любовно погладил темные блестящие пряди. — Это твое спасение. Я ведь знал, что тебя никогда не выпустят — не по-настоящему. Знал и готовился. Искал тех, кто похож — не только снаружи…

Прежде чем забрать парик, отец потер руки, впервые выказав неуверенность. Обри моргнула. Отец всегда точно знал, что делает.

— Я верну тебе все, родная. Даже больше.

Он бережно снял парик, вложил внутрь него «паука» и поднял над головой Обри. Будто собирался короновать. На кожаной подложке блеснул металл.

Как там говорил Этьен: «…и вырывает, и вытягивает, и сохраняет…»?

— Это… — прошептала Обри и подалась назад, но ее не пустила спинка стула.

— Да, да! Ты всегда была умницей, моя дорогая. Тут все о тебе, обо мне, о них. О маме.

Мама… Отец никогда не говорил прямо, но ее он убил тоже.

И теперь хотел влить их в Обри. Всех. Идеальная дочь с идеальными волосами.

Обри мотнула головой, он замер в непонимании. Между ее макушкой и париком оставалось расстояние в ладонь.

— Нет.

Она подалась вбок, соскользнула со стула, продолжая трясти головой из стороны в сторону. Попятилась к двери, ожидая, что вот-вот отец кинется, схватит, как тех, остальных. Напялит на голову эту штуку, заставит быть той…

Отец стоял с париком в руках и отсутствующе смотрел на Обри. Вдруг кивнул и так же спокойно повернулся к шкафу. Надел парик на голову манекена, поправил растрепавшиеся пряди. А потом погладил манекен по голове, что-то негромко приговаривая.

Как с ней когда-то давно. Они вообще были когда-нибудь обычными дочерью и отцом? Которые ходят вместе в кино и едят в парке сладкую вату? Была ли на самом деле Генриетта или отец собрал ее не хуже, чем Компания — Вторую?

Убийца. Маньяк.

И все же — отец.

Почему-то именно сейчас, когда его всегда сильные руки подрагивали, а красивое лицо оплели морщины, ей стало жаль его. До слез.

Обри тихо притворила за собой дверь. Коридор обдал холодом, словно тогда, после бака, в котором ее… выращивали. Забавно, тогда она вывалилась на пол и долго пыталась подняться. Белая плитка, белый пластик, таблички. Индексы, названия, цифры, цифры, цифры. И одна как раз на уровне пояса…

«Обр. 2».

Обри замерла посреди лестницы, взявшись за обшарпанные перила. А потом пожала плечами и пошла дальше, в сырую ночь.

Как ни странно, публичный терминал работал, и контакты Куратора она помнила без всяких передатчиков. Адрес отца, имя — дальше разберется сам.

Поразмыслив, добавила в конец подпись: «Обри» и нажала кнопку отправки.

А потом долго стояла у столба, подняв лицо к низким облакам.

Какого черта? Обри — не такое уж плохое имя. Какая разница, откуда оно взялось.

И Элисон ее знает именно так. Интересно, она пришибет сразу с порога или просто вызовет полицию?

А если нет, найдется ли для Обри место в этом мире?

«Как же хочется курить».

По крайней мере, это желание точно было ее собственным.

Соулшифтер (авторы Юрий Гогоберидзе, Ирина Рагозина)

Мы одни в этом доме. Это северный ветер…

Из хриплых колонок сочится Гребенщиков.

Лада не любила эту песню, но переключать поленилась. Дурацкое сочетание — Аделаида Ивановна. «Это все твой папаша чокнутый», — бросила как-то мать, но дальнейшие расспросы об отце пресекла. Ровно ничего Лада о нем не знала — даже отчество ей дали в честь деда. Да и как матери было к отцу относиться? Она поднимала дочь одна. Растила, учила. Третий курс за плечами. Лада и сама крутилась, как могла: весной подтягивала школоту по биологии, на каникулах нанималась официанткой в кафе на Гагарина.

Мы у него в ладонях.

Проигрыш из-за плохой акустики походит на птичий клекот.

Свободное от работы время Лада старалась тратить с пользой. Мама опять начала сдавать. Заговаривалась, вспыхивала по поводу и без повода. Если придется класть ее в больницу, как три года назад, будет не до учебы. Поэтому Лада и на каникулах вовсю перерывала интернет в поисках материала для будущей дипломной работы.

Но северный ветер мой друг, он хранит то, что скрыто.

На сегодняшний вебинар Лада записалась чуть ли не за месяц. Колокольцев Денис Александрович, доктор наук, профессор, питерская лаборатория алгоритмической биохимии. На фотографиях с сайта лаборатории красовался эффектный, плечистый, почти не тронутый сединой мужчина в ладно сидящем пиджаке. Вердикт Ленки, задушевной Ладиной подружки, гласил: не чета нищим пермским студенточкам. Да она ни о чем таком и не думала, но свое имя — Лада Ларина — и пароль в форму для входа впечатала с предвкушением…

Уже на первых слайдах она поняла, что переоценила свои возможности. Денис Колокольцев, как запросто представился лектор, сыпал мудреными терминами — одномолекулярное секвенирование, геномный ассемблер, — и Лада быстро бросила попытки вникнуть в суть. Свернулась поудобнее в кресле и стала слушать голос Колокольцева. Глубокий, завораживающий — вот уж кому дряхлые колонки не помеха.

И он сделает так, что небо будет свободным от туч.

Из уютной полудремы Ладу вырвал дверной звонок. Она метнулась в прихожую, открыла матери дверь, чмокнула в щеку, забрала пакет с продуктами, впорхнула в кухню, включила чайник — все одним плавным несуетливым движением, за которое ей прочили блестящую официантскую карьеру. Компьютер вдогонку просигналил вызовом скайпа.

Мать, разувшись, вошла следом, грузно опустилась на табуретку. Растрепавшиеся волосы, поплывшая фигура, морщинки — по контрасту Лада вдруг остро вспомнила свою самую первую линейку: залитый солнцем школьный двор, полный первоклашек, новеньких портфелей, астр и гладиолусов, красавица-мама прижимает ее к себе и шепчет: «Ты моя девочка, я тебя никому-никому…»

— Никому не отдам, — внезапно сказала мать. Лада вздрогнула — в последнее время мама все чаще разговаривала сама с собой, а теперь еще и начала попадать в такт чужим мыслям. — Слышишь, Аделаида? Ты мою белую юбку спрячь и никому не отдавай. Я тебе перешью.

Лада налила чай, поставила перед матерью вазочку с печеньем и молча выскользнула из кухни.

А в скайп продолжали постукивать. Макс. У обоих научным руководителем была доцент Петраковская, только Ладе писать дипломную работу еще предстояло, а Макс свою уже защитил с блеском и важно поговаривал про аспирантуру.

Он худощав, белобрыс и серьезен, носил очки в тонкой оправе, ездил в универ на «Тойоте» — подарке родителей к совершеннолетию — и пытался ухаживать за Ладой. Перспективный кадр, по вескому Ленкиному мнению. Но Лада не торопилась заводить роман — Макс порой ее здорово раздражал.

Вот и сейчас в чате высветилось «Привет! Как дела?» с педантично расставленными знаками препинания и заглавными буквами. «Извини занята мама пришла», — отбила Лада. «Жаль, надеялся, что ты наконец уделишь мне внимание. Доброго вечера. Поклон Анастасии Ивановне». — Макс любил при случае щегольнуть старомодным воспитанием. «Какие мы обидчивые», — фыркнула Лада и переключилась на вебинар.

За время ее отсутствия лекция закончилась, слушателям предложили задавать вопросы, и разговор свернул на обсуждение эволюционной теории.

«Разве последние исследования не доказывают крах идеи мусорной ДНК?» — спрашивает кто-то с ником Rostov.

— Напротив, первые оценки генных останков показывали цифры в районе десяти процентов. То, что часть некодирующих последовательностей функциональна, допускалось с самого начала, наша лаборатория внесла свой вклад в исследование механизмов активации…

«А что вы думаете о работах Бихи, о разумном замысле? Как вам его Грань эволюции?» — еще один вопрос выхвачен из чата, и снова Колокольцев на высоте:

— Шаг назад по сравнению с пионерской работой. В гипотезе нередуцируемой сложности есть рациональное зерно, правда, скорее, в плане необходимости более детального изучения механизмов… А сказать, что за новые виды отвечает некий интеллектуальный агент в геноме, — по сути, возврат к доисторическим теориям ортогенеза.

— Вам знакомы труды Антуана Валерьевича Теремкова? Студентом, еще в СССР, за двадцать лет до Шапиро он разработал концепцию ДНК-компьютера. Более того, предположил, что внутри клеток спрятан своего рода вычислительный комплекс, который рассчитывает нужную мутацию. Предсказал, что в ДНК разных организмов должны существовать одинаковые элементы, что-то вроде меток, за которыми и расположены «темные» участки, используемые для расчетов. А его упрятали в психушку.

— Есть такое выражение — «Бог белых пятен», загуглите. Неопубликованная статья Теремкова, где он делает ряд подтвердившихся предсказаний, в том числе по наличию ультраконсервативных элементов ДНК — сплошной фейк охотников за сенсациями. Утверждают, что и самого Теремкова не было.

Лада встрепенулась. Голова сегодня работала на удивление хорошо — знакомое ФИО сразу вызвало нужные ассоциации. Нашарила мышку, щелкнула курсором в строку чата и, радуясь возможности хоть чем-то отличиться в ученом разговоре, напечатала: «А вот и неправда, был такой Теремков!))) Учился у нас в универе, преподы до сих пор вспоминают. Кажется, даже преподавал».

Профессор Колокольцев, как видно, успевал говорить и читать одновременно, потому что прервался на полуслове и, помолчав, сказал:

— Ага, приятно видеть, что в нашем обществе есть коллеги Антуана Валерьевича… Что ж, друзья, мы остановились на…

Лада готова была поклясться, что голос профессора Колокольцева дрогнул.

Я слышал, что время стирает все.

В тот же вечер профессор написал Ладе письмо — на электронку, с которой она регистрировалась на вебинар. Лада честно призналась, что фамилию Теремкова слышала всего раз: его с умилением вспоминала доцент Петраковская, когда отчитывала Ладину группу за ошибки в лабораторной. Да и этот случай Лада наверняка бы забыла, если б парой недель спустя не взялась помочь Ленке с архивом. Готовились к столетию универа, собирали материалы для выставки. И — да — веселились, листая пыльные сборники статей. Антуан Теремков — надо же было так назвать парня!

Колокольцев забросал Ладу вопросами про Ленку, про выставку и хранение документов на кафедре. Ошалев от собственного нахальства, Лада намекнула, что, если уж уважаемому профессору так интересны древние манускрипты, он мог бы и сам приехать взглянуть на них, а с экскурсией аборигены, так и быть, подсуетятся. И ошалела еще больше, когда увидела ответ: «Взял билет на 12 августа, рейс „Аэрофлота“, 15:40 по вашему времени. Встречай с ковровой дорожкой и цветами». И подмигивающий смайлик.

Из зала выдачи багажа Колокольцев вышел первым — даже не вышел, а вылетел размашистыми, энергичными шагами. Одет он был просто — куртка, джинсы, рюкзак, — но с каким-то лоском, который неуловимо отделял его, преуспевающего столичного жителя, от кучки встречающих рейс провинциалов. Сразу же направился к Ладе, тепло улыбаясь, протянул руку:

— Ну, здравствуй, рад наконец познакомиться лично!

Торопливо проведя по бедру вспотевшей ладошкой, Лада ответила на рукопожатие. Что-то промямлила в ответ, разом позабыв и вежливое «Как долетели, Денис Александрович?», и заготовленную шуточку про ковер и химчистку.

На стоянке такси Колокольцев галантным жестом распахнул перед ней дверцу первой же попавшейся машины, сам сел с другой стороны — и «Дэу Нексия» рванула по Аэродромной в сторону шоссе Космонавтов. На въезде в город о лобовое стекло хлопнулся какой-то комок — то ли грязь, то ли зазевавшийся воробей. Молчаливый водитель досадливо ругнулся, а Лада немного пришла в себя.

Как и на вебинаре, голова ее как будто прояснилась, в памяти закружились разные истории — и Лада попыталась занять разговором столичного гостя. Колокольцев выслушивал байки, кивал, рассеянно поглядывал на местные достопримечательности и чуть внимательнее — на саму Ладу, но, казалось, мыслями был где-то далеко.

То же ощущение не оставляло ее и в гостинице, где Колокольцев забронировал номер. Пока блондинка на ресепшене оформляла заселение, Ладе казалось, что он вовсе не замечает ее присутствия. Блондинка тянула время, заигрывала, сияла Колокольцеву глуповатой улыбкой — видно, он легко нравился женщинам. Не удержавшись, Лада посмотрелась в огромное зеркало в гостиничном вестибюле — проверить выражение собственного лица. Зеркала она не любила с отрочества — слишком часто в отражениях не узнавала себя. Да еще и Ленка как-то раз вытащила ее на этот фильм со своей тезкой-актрисой — то ли «Зеркала», то ли «Отражение». Бр-р…

Но вот с делами оказалось покончено, и к ней вернулся прежний, аэропортовский Колокольцев — улыбчивый и обаятельный.

— Покажешь мне город? — ласково спросил он Ладу, подставляя локоть. — И знаешь, зови меня просто Денис, так гораздо лучше.

И Лада, взволнованная и гордая тем, что так запросто идет под руку со светилом российской науки, потащила его от одной уличной скульптуры к другой…

Уже смеркалось, когда Колокольцев завел ее в ресторан на Комсомольской площади. Внутри было тепло, пахло свежим кофе, а из динамиков томно мурлыкали по-итальянски. Большой зал был заполнен едва ли на треть, а официантка приняла заказ у Колокольцева с уже знакомым Ладе глуповато-блаженным выражением.

Но сама Лада чувствовала себя все непринужденнее и непринужденнее.

— За знакомство, — сказал Колокольцев, когда принесли заказанное им вино.

— За науку, — в тон ему отозвалась Лада и, когда бокалы звякнули друг о друга, добавила: — А над чем вы сейчас работаете?

Колокольцев как будто ждал этого вопроса. Довольно откинулся в кресле и выдержал паузу, разглядывая Ладу поверх бокала.

— О, долго объяснять… Довожу до ума одну старую затею Теремкова.

И разговор перешел на Ладин биофак, факультетское хозяйство — лаборатории, деканат. Особенно Колокольцева интересовала библиотека, она же — архив, куда стекалась с кафедр всякая неизбежная в высшем образовании макулатура. В конце концов порешили на том, что назавтра Лада позовет Ленку и все трое попробуют попасть в библиотеку — хотя Лада уверена была, что никуда их не пустят в августе, когда все в отпусках и везде ремонт.

Перед уходом она отлучилась в дамскую комнату и, возвращаясь, увидела Макса. Тот сидел спиной к их столику, скрытый какой-то развесистой пальмой. Проклиная Максову привычку, за которую его на факультете за глаза звали «мажором», — заходить в ресторан почитать за чашкой кофе, Лада попыталась незаметно проскользнуть мимо, но опоздала. Макс поднял глаза от увесистого тома по орнитологии, увидел ее и расцвел: какими, мол, судьбами? Выбрался из-за столика.

— Максимушка, мне некогда, ждут, — сказала Лада кротким тоном, который, как она знала по опыту, лучше всего действовал на поклонника, и двинулась к выходу. — Я тебе позвоню.

— Подожди! — Макс, увязавшись за ней, заметил наконец Колокольцева, который уже стоял у выхода, скрестив руки, и насмешливо улыбался. — Лада, это он тебя ждет? Кто это? Я не ждал… не мог ожидать от тебя такого! Мы же…

«Как ревнивый муж, ей-богу», — подумала Лада.

— С каких это пор я должна перед тобой отчитываться? — и стремительно зашагала к входной двери.

И тут случилось странное. Профессор по-мальчишески подмигнул Ладе, а рванувшийся за ней Макс не то споткнулся, не то поскользнулся, нелепо, как в мультике, взмахнул руками, проехался по полу и грохнулся. Очки слетели с носа, и ошарашенный Макс был так нелеп, что Лада всю дорогу до дома хихикала и напрочь позабыла спросить, каким чудом профессор узнал ее в аэропорту, если она никогда не показывала ему свое фото.

Воскресным утром Ладе приснился почти забытый, из детства сон: мужчина без лица в плаще приводит Ладу в дом к другим девочкам, говорит, что скоро будет мама. А мамы все нет и нет. Раньше Лада всегда просыпалась от него в холодном поту. На детский рев прибегала мама, убаюкивала, целовала в макушку: «Девочка моя…»

Но нынче первая же утренняя мысль — о приезде Колокольцева — мигом развеяла морок. Лада слетела с постели и запорхала по квартире, собираясь. Быстро-быстро помыть голову, разогреть вчерашнюю картошку, залить ее парой яиц — и, может быть, надеть сегодня туфли на каблуке? И мамин подарок будет кстати — Анастасия Ивановна сдержала обещание и перешила свою белую юбку в платье для Лады: без рукавов, с короткой пышной юбкой и черными цветами-аппликациями. Красотень!

На чад от раскаленной сковородки выплыла из своей комнаты мама — бледная, в домашнем халатике. Постояла в дверях кухни, оглядывая Ладу, покачала головой:

— Куда бы ты ни собиралась в такую рань, дочь моя, сначала ты сходишь в аптеку.

Пока Лада бегала за валидолом, пока дожидалась автобуса, время ушло, и на условленное место встречи у фонтана она явилась последней. Уже издалека она поняла, что ее бойкая подружка замлела от Колокольцева точно так же, как и вчерашние девицы. Вертелась перед ним, заглядывала в глаза, жеманно поправляла короткие волосы — и едва ответила на Ладино «привет», словно не желала узнавать лучшую подругу.

Платье уже не казалось таким нарядным, а день — чудесным, и будто чей-то острый коготок неприятно царапал Ладу, когда она плелась за сладкой парочкой через ботанический сад к дальнему корпусу, где располагалась библиотека. Что они в Колокольцеве находят, почему так и вешаются на шею? Как они не видят холодный интерес в его взгляде — интерес ученого к лабораторной крысе, а не мужчины к женщине? Почему она вовсе не испытывает желания стелиться ему под ноги, хотя провела в обществе профессора гораздо больше времени? И почему — если уж на то пошло — вчера перед гостиничным зеркалом тот же холодок Лада заметила в собственных глазах?

К реальности Лада вернулась в библиотеке, ключ от которой безропотно отдала им старушка-вахтерша. Ленка вынесла откуда-то из подсобки стопку доисторических картонных папок на веревочных завязках и водрузила ее на стол перед Колокольцевым. Лада, не спрашивая позволения, подтащила стул и пристроилась рядом.

При виде статей Колокольцев преобразился и снова стал тем молодым профессором, с которым она познакомилась в интернете. Он представлялся ей теперь кем-то вроде индийского бога Шивы. Его руки жили независимо от него: развязывали веревки, переворачивали и отбрасывали страницы, буквально порхая от одной к другой. Когда он начинал говорить, объясняя выкладки, у Лады замирало сердце.

— Смотри, вот здесь еще простейшая логика, элементарные операции, хотя и раньше Эдлмана… а потом сразу целые программы, механизмы параллельных вычислений.

Конечно, он проговаривал все это больше для себя, объясняя неясные моменты, но ей нравилось думать, что он старается для нее, скромной студентки-четверокурсницы.

— Ага, тебе понравится! Инструкции, как находить… это можно назвать вычислительными участками. Везде! Хоть у людей, хоть у мышей или даже насекомых.

Она едва успевала следить за его мыслью, за мельканием синих строк, нуклеотидных последовательностей на желтоватых листах под его пальцами.

— Здесь все по-другому. Не так, как в дурацкой псевдостатье. То, что ядра делают эти вычисления, чтобы рассчитывать положительные мутации, — только первая версия.

В раскрытую форточку в зал влетела ласточка, стала биться о стены. Лада на миг почувствовала себя этой птицей, глупой, заблудившейся…

— Но почему? — Кое-что она все-таки понимала, или это ее мозги просто вновь встали на место. — Ясно же, этот участок эмулирует изменчивую среду! Как раз туда чаще всего идут внешние врезки. Дрейф таких же участков ДНК от других организмов.

— Так, да не так. То есть этот процесс присутствует, в целом ряде мест моделируется взаимодействие мутирующего потомства со средой. Я тоже сначала думал, что это главное. Но это даже не тридцать процентов загрузки. Основное — вот здесь! Он искал, как доказать. Спланировать эксперименты, пусть средств тогда и не хватало…

Лада ждала продолжения, но вмешалась Ленка. Погладила Колокольцева по плечу и проворковала:

— Вы не устали? Уйма ж работы, бедный вы наш! Может, я могу чем-то помочь?

Профессор думал одно мгновение.

— Мне нужны эти бумаги! Я бы забрал их… привести в систему до конца. Все равно их здесь некому оценить.

А? Как он может, нехорошо же! Даже Ленка отшатнулась:

— Ой, я не могу, что вы! Нам не положено!

Но Колокольцева было уже не остановить. По крайней мере, не библиотекарше. Он развернулся, глянул Ленке в глаза.

— Ну, хорошо. Я, и верно, устал. Расскажешь, что еще есть интересного в твоем мире полок, книг и стеллажей? Нет? Ну, хотя бы пойдем, согреем чайник… У тебя ведь есть чай?

Положил руку ей на талию и мягко подтолкнул к стеллажам. Лена радостно поддалась, засеменила вперед, и они скрылись в полумраке.

Лада рассеянно достала самую последнюю папку, начала смотреть. Почерк изменился по сравнению с прочитанными ранее листами, сломался, словно в жизни Теремкова произошло что-то нехорошее, стал еще более торопливым и менее разборчивым.

Говорили ведь, он сошел с ума?

Похоже, она совсем перестала понимать автора, не видела, куда ведут все эти каскады операций, врезок, сборок. Формулировки перепутались окончательно…

«По сути, жизнь вокруг — глобальный вычислительный процесс, а… (неразборчиво) … в целом — многопроцессорный комплекс, в котором каждое живое существо — отдельный процессор».

О чем это он? Что вычисляет этот процесс? Какая задача стоит перед комплексом? Кто ему ее поставил? Сплошные вопросы без ответов. Можно ли вообще с ним общаться? Нет, это не для ее мозгов.

И в самом конце: «…я себя исчерпал. Кому интересно, ищите здесь…» — и опять цепочки нуклеотидов.

Лада, сама не зная зачем, фоткнула лист, раздраженно отбросила папку и отправилась на поиски подруги и Колокольцева. Самое время успокоиться, попить чайку…

Она нашла их в самой глубине книгохранилища. Разомлевшую, с запрокинутой головой и закрытыми глазами Ленку и обнимавшего ее плечи Колокольцева.

— Ну, сделаешь? Отдашь бумаги? — требовательно спрашивал Денис, сжимая податливое Ленкино тело.

— Да… Конечно. Бери. Бери. Бери, — повторяла девушка шепотом.

Ладе стало противно. Она отвернулась и бросилась вон из библиотеки.

Пусть делают, что хотят. Опять она одна… плетется, как дура, по дорожкам ботанического, каблуки проваливаются в гравий, и птица где-то клекочет, как «Аквариум» в испорченных колонках… Ну почему, почему, когда ей кто-то так нужен рядом — ощутить тепло, никого нет? Ни мамы, ни предательницы Ленки, даже этого очкастого комедианта Макса!

На выходе с территории университета Лада столкнулась с Максом лоб в лоб и тут же забыла о том, что только что хотела его видеть. Не воспринимала она его всерьез, и все тут. Подумаешь, поцеловались разок на вечеринке.

— Лада! Что-то случилось? Я тебе столько сообщений отправил… Ты в порядке? Он тебя обидел? — Ну вот, сейчас заведет шарманку…

— В порядке! — отдышавшись, ответила она. — Но ты можешь помочь. Если объяснишь, что это такое.

И сунула ему под нос мобильник с цепочкой аминокислот. Коротко объяснила: ДНК-компьютер, все дела.

— Тогда это просто числа, наверное. Нужно только кодировку выяснить.

Кодировку она помнила. Перевела за мгновение и вывела на экран широту-долготу до сотых долей секунды.

— Подвези меня сюда.

Без лишних разговоров он усадил ее в свою «Тойоту». Сел сам, ввел координаты в навигатор…

— Так это из архивов Теремкова?

— Да. Слышал о нем?

Он нахмурился.

— Не понимаю, с чего ты взяла, что это координаты? Когда речь заходит о социопате — это может быть что угодно.

— Его лечили за диссидентство!

— В девяностые? А его жену?

— Что?

— Ну, кое-кто из его бывших коллег им, конечно, громко восхищается. А втихаря шепчут другое. В психушке сгноил жену. Якобы, в девяносто первом случилась с их семьей автомобильная авария. После операции выяснилось, что жена его иметь детей больше не сможет, вот он от нее и избавился. А вскоре и сам пропал без вести.

С этими словами Макс вернул Ладе телефон. В гуглмап кадр, снятый со спутника, показывал проселочную дорогу вдоль старого погоста, которая упиралась в заросли зелени. И все.

— Вези, разберемся на месте.

На секунду он заколебался, однако, бросив взгляд на напряженную — натянутая струна, да и только — Ладу, тронул «Тойоту» с места.

— Так что твой ухажер?

— Неважно. Я хочу его обскакать.

За рулем Макс был не похож на себя обычного, вел машину агрессивно, словно что-то подстегивало его, заставляло ехать все быстрее. Поворот — педаль в пол — еще поворот — обгон. «Тойоту» бросало, но Ладе не было до этого дела: вместо полотна дороги и плывущих по нему машин ей мерещились желтые листы с синими формулами.

— Знаешь, мы с Петраковской больше года убили, чтобы воссоздать один его эксперимент, — заговорил Макс. — На крысах. Делали копию сдохшего крысюка.

— Клонировали, что ли?

Макс усмехнулся:

— Это даже для нашей лаборатории было бы просто. Нет, мы создавали поведенческую копию. Чтобы двигался, бегал по лабиринту, как образец, жрал мюсли за обе щеки. Отобрали кандидатов, устроили горизонтальный перенос вычислительных участков между ними, задействовали ДНК-интерференцию…

Лада сфокусировалась на реальности. Оказывается, они уже свернули с шоссе и ехали по просеке посреди леса.

— Да, у Теремкова в бумагах что-то такое есть. Получилось?

— Не полностью. Видимо, надо было брать базу побольше или интенсифицировать мутации нейронов. Но копия вышла неплохая… Бли-ин!

Выйдя из поворота, они спугнули с грунтовки стайку синиц, что-то чиркнуло по крыше машины.

Макс вернулся, вышел, подобрал упавшую птицу — вроде жива, подлечим. Лада хмыкнула: раньше она не замечала за Максом особой любви к живности, разве что к лабораторным крысам.

Доехали они за полчаса.

— Это точно то место? — Макс выпрыгнул из «Тойоты», тряхнул головой.

Дрожащими руками протер глаза, видимо, ждал, что видение исчезнет. Лада, казалось, знала заранее — все вокруг более чем реальность.

— Но гугл! Спутниковая съемка! Здесь должно быть пусто!

Она попыталась успокоить парня, втолковать очевидное:

— Дорога не может упираться в пустоту. Я гово… — и замерла.

Мир качнулся. На полуслове. И этот звук внутри ее головы… Шорох как будто. Не осознавая, она заткнула уши ладонями. Зажмурилась. Кто-то снаружи схватил ее. Обнял. Что-то говорил. А потом все опять стихло.

Она открыла глаза. Увидела обеспокоенное лицо Максима. Отстранилась мягко, но безапелляционно. Мир вернулся на место, и все же Лада будто продолжала видеть пейзаж под чуть другим углом.

— Нам надо внутрь, — заявила она.

— Что-о? Лада, это странное место. Сама подумай. Ты вдруг… сама не своя.

— Я в норме. А почему ты на гугле своем ничего не видишь — ежикам ясно, присмотрись к зданию.

Дом. На вид крепкий, но заброшен не вчера. Сколько в нем не жили? Десять лет? Двадцать? Два этажа. Выбитые стекла, из потемневших оконных рам к крыше тянутся побеги. С первого этажа на второй, со второго к кровле, накрывая дом маскировочной сетью грязно-зеленой листвы. Кое-где на стенах зияют широкие прорехи, сквозь которые виднеется алый керамический кирпич.

— Думаешь, это из-за лозы? — спросил Максим.

Но Лада его уже не слышала. Чуть ли не на цыпочках, с опаской подошла к черной, что твой омут, двери. Коснулась ручки.

Ей показалось или она опять слышит далекую гитару, этот перебор? Дурацкое дежавю! И ветер с севера, зябкий для августа. Шепчет ей свое, непонятное — слов не разобрать. Да и некогда разбираться.

Она решительно схватилась за ручку и дернула на себя. Черная дверь взвизгнула. А через миг из пустоты проема им навстречу полетели птицы. Разные. Маленькие и побольше. Черные, белые, пестрые.

Клесты, синицы, вороны, канарейки, попугаи — от волнистых до какаду. Закружились радужным вихрем. В хлопанье крыльев ей чудилось нечто упорядоченное. Кто-как… как? — не понять. Они хрипели, клекотали, били перьями по лицу.

Не успела Лада защитить руками глаза, как от чего-то острого засаднило запястье. «Прочь…» — больше подумала, чем вскрикнула она, но вихрь уже разваливался, разбивался на рукава. Птицы разлетались, садились группами: на карнизе, на одиноком дереве за оградой, отделяющей домовой участок от старого кладбища. Часть все еще кружила, но высоко в небе.

Макс, спотыкаясь, бросился по разбитой брусчатой дорожке через калитку к дереву, грабу или вязу. Нервно мотнул головой на рассевшихся на ветвях ворон.

— Так и пялятся, сволочи, — и продолжил враз осипшим, чужим голосом: — Смотри.

Она подошла на ватных ногах, почти зная…

Что еще можно увидеть на кладбище? В тени ствола наособицу от простых деревенских могилок прятался повалившийся надгробный камень. Вершина сколота, ни портрета, ни имени, только две даты выцветшим золотом: 10.03.1987—21.08.1991. Маленький холмик просел, почти потерялся в траве.

— День рождения как у тебя. — Максим побледнел, прислонился спиной к стволу. — Год, правда, не тот… Ты как? Лада, с тобой все нормально?

— Вроде да, — ответила она, слизнув кровь с тыльной стороны ладони. — Не будем задерживаться. Мне кажется, нам на второй этаж.

Макс глянул удивленно, но промолчал, поплелся за ней — обратно через калитку, по дорожке в черную дверь. Уже войдя в дом, споткнулся обо что-то в пыли, если б не Лада, растянулся бы, как тогда, в ресторане.

Из подвала тянулся стебель. Взбирался по ступенькам. Расползался по старой мебели, грязным полкам, битым зеркалам, остовам пустых люстр, неверному паркету.

— Что это за растение такое?

— Не поверишь — плющ. Просто необычная разновидность. У нее должна быть любопытная корневая система. — Лада положила ладонь на стебель. — Можно спуститься, посмотреть.

— Спасибо, я пас. И ты сама сказала идти наверх. Слушай, а откуда ты вообще все это знаешь?

Она понятия не имела. Может, читала в детстве. Когда, как? Как… как, — зашептало ей эхо под ускользающую мелодию.

Они двигались вглубь дома.

Сначала — сквозь пыльный коридор, мимо рядов пустых клеток вдоль серых стен. Кого там держали? Собак, обезьян? Дальше — вверх по лестнице, осторожно ступая между древесными змеями лианы.

Второй этаж сохранился лучше первого. Никаких следов птичьего помета, почти все стекла в окнах, а до половины комнат не добрался даже вездесущий плющ. Жизнь как будто на время оставила это место: полумрак и забвение властвовали здесь безраздельно. Лишь скрип половиц под ногами в такт осторожным шагам нарушал сонную тишину.

И этот тихий шелест… шепот. Там, в дальней комнате — Лада слышала! — Кто… как тебя…

Когда Максим тронул ее руку, она сидела в высоком кресле рядом со старым столом-бюро. Всхлипывала, прижимала к груди что-то увесистое.

— Лада. — Макс присел на колено, тихо обратился: — Ладушка, давай уйдем. Это место плохо влияет на тебя.

Она подняла голову, оторвала руки от груди. Фотоальбом! Толстенный, в кожаном переплете с серебряной застежкой… где, когда она его подобрала?

Раскрыт на странице с обрывком семейного фото. Мужчина в белом халате и женщина с младенцем на руках. Лицо женщины оторвано, мужчина…

— Это он. Но у него не было ребенка!

Лада перевернула страницу и под целлофаном увидела фото ребенка, девочки. Ниже стояла подпись «Аделаида 1 год 10.03.1988 г.».

Что?

Как… как?

При… вет.

Она бросилась листать страницы. Везде была девочка Аделаида. Месяц за месяцем, начиная с годовалого возраста. После четырех лет и пяти месяцев следующие три листа были пустыми. А затем фотографий стало больше.

Сначала несколько маленьких, как на паспорте. На каждой девочка с белым бантиком в синеньком джемпере и юбочке. Все немножко разные, но в одной позе и одинаково улыбаясь.

Потом шли месяцы и годы, пока не осталась одна. И дальше — пустые листы. Один, второй…

Просто для проформы Лада раскрыла альбом на последней странице. Там, во внутренней стороне переплета, был устроен специальный карман, в котором пряталось одно-единственное фото. Хоть в рамку ставь: 15 на 20, не меньше. Снимали, видимо, на кладбище осенью. Над устланной желтой листвой землей возвышался могильный камень. Шлифованный монолит с двумя выбитыми на нем датами. 10.03.1987—21.08.1991. И забликованное вспышкой имя: …да Теремкова.

У Максима словно сели батарейки. Он согнулся, стал хватать ртом воздух:

— Прости, я продышусь во дворе, меня мутит от этих комнат.

Лада не стала его удерживать. Выглянула в коридор и долго смотрела вслед. День неумолимо катился к закату, так что в доме скоро должно стать совсем темно. Нужно было во всем разобраться. Ей недоставало какой-то мелочи, вот-вот — и все вещи встанут на свои места. Только бы в голове перестало шуметь. Не иначе, из-за общения с этим ужасным Колокольцевым… то одно покажется, то другое. Клекот птичий, теперь вот холодок в затылке, словно смотрит кто в спину.

Привет.

Она обернулась, но увидела лишь голую стену в полумраке да оконный проем.

— Кто здесь?

На секунду ей показалось, что кто-то или что-то ворочается в углу — там, где тьма сгущалась и выглядела почти осязаемой. Лада подошла ближе, присмотрелась. Ничего. Ощупала каждый квадратный сантиметр стены. Сначала взглядом, потом, не доверяя глазам, кончиками пальцев, как слепая. И нашла. Неожиданно теплые клавиши черной, с облезшими цифрами кодовой панели ткнулись ей в ладонь.

«Пароль?» — спросила она сама у себя, уже зная ответ. Год рождения.

Еще раз проверила дату. И набрала ее, скорее угадывая, чем видя расположение нужных клавиш. Сезам, откройся.

Полстены со скрипом отъехало в сторону, и в глаза Ладе ударил ослепительный кварцевый свет. Белая кафельная плитка на полу и стенах делала помещение похожим на большую кухню, только вместо гарнитура с плитой, микроволновкой и холодильником внутри размещалось биотехнологическое оборудование. В основном доисторическое или даже самодельное. Чего тут только не было: шкафы с реактивами, гелевые ванночки, биореактор, микроскопы, центрифуги, даже старенький спектрофотометр — на столах, тумбах, в ультрафиолетовых боксах вдоль стены. Что-то — просто на полу, подчас собранное «на коленке» из списанных деталей. Да хоть камера для электрофореза — похожую Лада видела на сайте DIYbio, «биотех своими руками».

Как… как… твое имя? — не унимался шепот в голове.

В дальнем углу затарахтело, и начал запускаться компьютер… 386, 486? Она не знала. Дисплей даже не ЖК, с длинным, как у старых теликов, корпусом, под ним — плоская коробка системного блока со слотами для дискет. От нее к оборудованию тянулись ленты кабелей. Аккуратно переступая их, Лада обогнула ветеринарный стол-каталку с микроманипуляторами и подошла вплотную. С экрана ее приветствовала «Виндоуз-95» и предлагала ввести пароль.

Она угадала с третьего раза. Lada87. Не Ада и не Ида.

Пока прогружалась заставка и экранные темы, Лада чувствовала, как выступают капельки пота на лбу и холодеют пальцы.

И снова это движение сзади. Шаги? Кто там?

Она обернулась, одновременно отшатываясь от нависшей над ней фигуры.

— Лада, не бойся. — Максим, и как только подкрался? — Это я! Вот, птицу принес…

— Макс, тут лаборатория целая.

Максим замер, будто прислушиваясь к себе, затем по-хозяйски прошелся по клавишам.

— Смотри-ка, автоматизированная! Мы сейчас этого зяблика вмиг починим.

Он положил едва дышащую птицу на каталку и запустил какую-то программу. Спустя минуту или две вся допотопная машинерия лаборатории задвигалась с лязгом и скрежетом. Пипетки опускались в склянки, визжали центрифуги, насосы качали жидкости по трубкам, микроманипуляторы вертели всем и вся, инъекторы касались живой ткани. Птица поворочалась и затихла.

— Уверен, что все так и должно быть?

Макс пожал плечами и вывел на экран текст. Она начала вчитываться. Лаборатория не просто чинила птицу — она изменяла ее, редактировала ДНК, усиливала регенеративные возможности организма, вмешивалась в нервную систему.

Лада встала из-за компьютера, пошла между столами, обращая внимание на знакомые операции. Точно! Вот, вот это она делала сама! Осенью, когда их группу пригласили в Томск поучаствовать в практикуме по генной инженерии. Брала автопипетками фермент, резала им ДНК-переносчик и чужеродную ДНК с нужным фрагментом, к смеси добавляла лигазу, мешала все в центрифуге. Другие с помощью электропоратора вводили векторные плазмиды с нужной ДНК-вставкой в трансформированные клетки.

Что станет с их птицей?

На нее опять навалились голоса, перед глазами замелькали страницы — желтые, с синим убористым почерком, который ломался.

Будет с нами… есть.

Биосфера. Недостающее слово — биосфера! И потом: «Как мы видим, этот суперкомпьютер принципиально многозадачен. Единственная проблема, по-настоящему серьезная — проблема интерфейса оператор-ноокомпьютер. Сейчас я покажу, как надеюсь ее решить, используя специфические механизмы в ядрах нейронов мозга. Я обнаружил, что нейроны постоянно переписывают свою ДНК, даже в кодирующей части, регулируют собственный геном».

— Смотри, здесь все объяснено. — Макс снова усадил ее за компьютер. — Тебе понятно? Они как одно. Скажи, что все понимаешь!

Ей казалось, она понимает. Нервная система птицы перестраивалась, становясь частью, узлом общей сети стаи. Но Лада молчала, ждала, получится или нет.

Наконец последняя игла отошла от маленького тельца. На экране пошел обратный отсчет времени.

8, 7, 6 — в лабораторию влетели три птицы и сели по краям ветстола; 5, 4 — пациент поднял голову; 3, 2, 1 — он попытался взлететь: приподнялся, с трудом удерживаясь в воздухе, и упал бы, если бы не сорока, поддержавшая его грудь головой.

На счет «0» птицы улетели, по очереди поддерживая нового члена стаи.

— А я все думала, как попугаям удалось пережить хотя бы одну зиму? Похоже, у него получилось!

— Верно. Нейроны взаимодействуют с комплексом! Это то, что нужно. — Максим разволновался, забормотал скороговоркой, забыв, что буквально час назад просил Ладу уйти.

Лада не вслушивалась в его болтовню, шепот отвлекал ее, не давал сосредоточиться.

Пыль, прах… но станешь…

Стоп! Было еще что-то… эти клетки внизу.

Почему она решила, что они для собак? Ей не нужно было спускаться на первый этаж, чтобы удостовериться: сейчас она отчетливо их представляла. Не просто клетки — зарешеченные каморки с рукомойниками и маленькими койками. По одной в каждой. Как она не видела раньше? Клетки… скорее, тюремные камеры. Кого там держали?

Макс мерил шагами лабораторию и продолжал говорить как будто в полузабытьи:

— Помнишь, тебе рассказывали про эксперимент с крысами? Про поведенческую копию?

Он подошел к очередному шкафу, с любопытством взглянул на склянку с жидкостью, набрал немного шприцом.

— Ты слушаешь?

— А? — встрепенулась Лада.

О чем это он? И на компьютере новое окно с текстом…

«Очевидно, биосферный вычислительный комплекс способен эмулировать работу менее мощного автомата, в том числе мозга. Если реализовать интерфейс, задача воспроизведения сознания станет решаемой».

Пыль… прах… глина.

Получается, эксперимент с клестом — шаг к такому интерфейсу? Обмен информацией между птицами идет по тому же механизму, просто они создали что-то вроде собственной локальной сети.

Куда клонит Теремков в этом своем тексте? Что-то про синдром исчезнувшего близнеца. При чем здесь вообще крысы? Они бегают по лабиринту. Маршруты, алгоритмы, автоматы… жаль, во всех этих программистских делах она была не так сильна, как Макс. Пожалуй, Ладе стоило сказать ему спасибо: довез, пошел с ней в этот дом, помогает… и сейчас подошел, встал за спиной, положил руку на плечо.

Она уже собиралась повернуться, даже набрала воздух в легкие, но почувствовала легкий укус в шею.

Как… твое имя?

Глина… Пыль.

Конечно!

В ушах звенело. Перебор из нелюбимой песни.

Я помню движение губ.

Прикосновенье руками.

Звук стал шершавым, потрескавшимся, как со старой грампластинки. Лада приоткрыла глаза.

Привет. Ты. К нам. Вернулась.

Лада лежала на чем-то жестком головой к входу. Она видела почти всю лабораторию: лампы на потолке, большую часть оборудования, шкафы сбоку. И двух мужчин. Максим стоял у стола — того самого, с манипуляторами, на котором раньше лежал клест, а теперь она сама, — и отсутствующим взглядом смотрел прямо перед собой. Вторым был профессор Колокольцев. Он сидел, наклонившись всем корпусом к монитору, и увлеченно листал какой-то документ.

Она попыталась встать, но не смогла. Ее запястья и лодыжки были надежно схвачены фиксаторами.

Вспомни.

Теперь она помнила. То, куда раньше ей не было хода. Продолжение сна с мужчиной без лица. Где много девочек и нет мамы. Она заходит в дом, осматривается, замечает лестницу, зеркала и только после — главное. Вокруг, по стенам — клетки, клетки, клетки.

Я слышал, что время стирает все.

Правда?

— Д… Денис Александрович, вы?

Колокольцев поднял голову.

— Солнышко, тут я задаю вопросы, — и вдруг рассмеялся. — Хотя какого черта… с тобой с самого начала шло сложно. С другими мне всегда было проще находить общий язык. В последнее время — особенно.

Колокольцев хлопнул в ладоши и жестом фокусника указал на Макса. Тот вскинул голову, механическим движением достал из шкафчика склянку со светящимся содержимым, удивленно посмотрел на нее. Потом сорвал резиновую крышечку со склянки, вылил немного жидкости на указательный палец и начал разрисовывать себе лицо. Подвел глаза, подрисовал ус, другой — на коже стала проступать кошачья маска.

— Хватит! Пожалуйста, хватит.

— Брось, это безвредно, обычный флюорофор для меток, ты знаешь, секвенировать ДНК, — отмахнулся Колокольцев. — А твой друг уже почти два часа под моим контролем, я нашел его внизу таким напуганным… Восприимчивый, да.

Макс опустил руку и снова уставился в стену. Лада выдохнула:

— Что? Что вы от меня хотите?

— Пожалуй, я начну издалека. Тем более, милая, тебе все равно захочется узнать.

Колокольцев пошарил у себя под рубашкой и снял с шеи ключ на цепочке. Вставил в скважину тумбочки компьютерного стола, повернул, открыл дверцу и достал кипу папок. Бросил на стол. Начал перебирать.

— Ты ведь не любишь зеркала? Вспомни…

Как он мог знать? Залез в голову, как к Максу? Лада боялась себе признаться, но с тех пор, как профессор появился в городе, ее не покидало необъяснимое чувство. Не просто волнение — ожидание.

Вспомни.

— …эту непреодолимую неприязнь. Ты будто кожей чуешь, что из зазеркалья на тебя смотрят. Твой темный близнец, который хочет поменяться с тобой местами. Скажи, в твоем доме не сохранилось фотографий, где ты младше пяти лет?

Первую свою фотографию Лада помнила прекрасно. На той самой школьной линейке, в белой блузочке, в сером ученическом сарафанчике, с букетом астр. С мамой рука об руку.

— Хах, кажется, что-то ты начинаешь осознавать. Но этого мало. Знаешь, твоя мама… та, кого ты за нее принимаешь… Можно родиться гением, но так и не узнать этого, прожить никчемную жизнь и умереть в безвестности. А можно встретить людей, подчас простых, тех, кто верит в тебя, вдохновляет, дает направление… ради которых ты готов пойти на все! И тогда для тебя больше нет преград. Да-да! Правда, жизнь может внести коррективы.

Колокольцев вытащил из кипы самый тонкий файл. Открыл и сунул Ладе под нос. В заголовке значилось:

«Пациент №… Анастасия Ивановна Ларина (Теремкова)».

А ниже — лицо ее матери.

«…выраженный персекуторный бред. Пациентка считает, что ее бывший муж украл их общего ребенка (дочь) и удерживает ее в подземном бункере. Бред яркий, реалистичный и логически безупречный…»

— Что… Мама?

— Мама, — кивнул Колокольцев. — Первая встреча… это было подобно удару молнии в безоблачный день. Я сразу понял — эта женщина… я даже не знаю. Идеал. Мечта. Воплощенное желание. Они любили друг друга нежно, алчно. Но потом… Ох, что-то я затянул со вступлением.

Он быстро застучал по клавиатуре, открыл окно с каким-то перечнем, выбрал нужное и аккуратно надавил… видимо, на «ввод». Потому что лаборатория опять затарахтела, и на Ладу сверху надвинулась шарнирная рука манипулятора с иглой.

Так вот что это был за укус! Максим вколол ей что-то, чтобы она отключилась! В этот раз укус был больнее, зато Лада осталась в сознании.

— Секвенирование и анализ интересующих меня участков этим старьем займут некоторое время. А пока у меня для тебя есть еще одна папка и кое-что повкуснее. Макс, будь добр.

Профессор положил Ладе на глаза ладонь. Ее кожа почувствовала дыхание ветра. Она вдруг оказалась внизу, в узкой комнате с разбитым окном. Лунный свет сочился сквозь прорехи в плюще, освещая руки и грудь стоявшего перед старинным сундуком человека — Максима? — и она видела эти руки, как будто они были ее руками.

Когда он только успел спуститься?

— Ты только посмотри на них! — восхитился Колокольцев, переводя ее взгляд на крышку сундука с шишечками по углам, на каждой из которых восседало по птице, и все они безмолвно смотрели на людей. — Какая дисциплина. А ты давай, Макс, открывай. Крышка не тяжелая.

Мужские — ее! — руки сжали монтировку.

— Какими бы мы ни были талантливыми. Какие бы теории ни строили. Чему бы себя ни посвящали. Мы должны признать: мы лишь пыль на ветру. Это не я, это Кастанеда. Мы знаем мало, понимаем и того меньше. Живем одним днем. Но следующий наступает неизбежно.

Макс просунул раздвоенный язык монтировки в щель между крышкой и передней стенкой сундука и, действуя ломиком как рычагом, пытался сорвать крышку. Птицы разом поднялись и закружили по чулану.

— В девяносто первом дочь Антуана Теремкова и Анастасии Лариной погибла в аварии. Анастасия Ларина в результате полученных травм больше не могла иметь детей. Она так и не пришла в себя от перенесенного. Попала в психушку. Однако в девяносто девятом, после выписки, у нее уже была пятилетняя дочь Аделаида.

Колокольцев оторвал ладонь от Ладиных глаз ровно на минуту и показал ей милицейский отчет. Ей хватило, чтобы рассмотреть. ДТП, август девяносто первого. Там была ее мать. И Теремков. И фото детского тела в джемпере и юбочке. Сломанная копия тех, из альбома.

Тем временем Максу удалось поднять крышку. Он порылся в глубине сундука и достал пластиковый пакет, из которого стал по очереди вынимать какие-то вещи… детскую одежду. Сандалики, колготки, юбочку, маечку, бант… — в неверном свете Луны все они казались серыми — что потемней, что посветлей.

— Это первый комплект. Скажи, когда ты смотришь в зеркало, ты испытываешь раздражение… не от того ли, что где-то в самом дальнем уголке сознания тебя гложет безумный вопрос? Вопрос, который ты сама себе запретила задавать? Вопрос, артикуляция которого поставила бы под сомнение целостность твоего разума? И этот вопрос…

Макс разбирал содержимое второго пакета. Комплект оказался схож с первым в номенклатуре, размерах, фактуре, мелких деталях.

— Как тебя зовут? — Колокольцев обнажил белые ровные зубы. — Макс, третий правее, под грудой тряпья.

Как тебя зовут? — хором вопросила тысяча голосов.

Когда-то у нее было имя, как у всех. Когда-то у всех них были имена. А потом они обрели единственное имя. И стали исчезать по очереди из белой комнаты. Пока не осталась она одна. И знала, как правильно ответить на вопрос. Отцу, милиции, врачам, матери, взрослым, детям, самой себе.

Ты лишь прах, глина.

Бесформенный кусок земли, ты лишь безликое ничто, но, как только я завершу лепку, ты станешь шедевром.

— Профессор… Денис! Зачем это все вам? — забормотала она, прорываясь сквозь морок к яви.

— Знаешь, это было нелегко. Собирать вас. Улучшать вас. Просеивать и возвращать миру отсеявшихся. Ты еще не поняла? Она просила, умоляла! «Теремков, ты же гений». Не хотела мириться. И он поверил. А потом это стало мечтой. Словно вдалеке, у самого горизонта сияла звезда, показывала путь. Макс, возвращайся. — Макс закинул за спину мешок с одеждой и повернулся к выходу. — Как легко все шло… Открытие за открытием. Вычислительные фрагменты, перенос. Я другой человек. Не только внешне — по сути.

— Другой человек?

— Знаешь, я читал сегодня те записи, в библиотеке… Конечно, другой. В него верили, он верил. Жизнь внесла коррективы. Его схватили в саду института, в оранжерее… знали мало. Но пытались. Все эти наркотики. Электричество. Снова и снова. Год за годом. Многие сходят с ума. Придумывают себе новые миры. Новые личности. Вот и он придумал. Только в отличие от многих он понимал, что надо делать. Бросал этим крохи, и они ставили на нем… мне мои же опыты! Так мне удалось получить силу и покинуть свою клетку.

Максим шел мимо зарешеченных камер. Теперь они не были пусты. В каждой из них Лада видела себя… маленькую девочку с белым бантиком в синеньком джемпере и юбочке.

— Но за все нужно платить, — проговорила Лада чужую, подслушанную мысль.

— Точно. Я запрятал Теремкова, забыл, кем я был на самом деле. Для меня не существовало ничего, кроме текущего момента. Много лет все, что я мог, — двигаться. Менять внешность. Заново учиться жить, работать. Наконец, когда мой бег окончился и во мне не осталось ничего от меня прежнего, появилась ты. И что-то внутри стало просыпаться! Вспышками, неконтролируемо… но достаточно, чтобы вспомнить.

Колокольцев — или Теремков? — отнял руку от ее лица, и она снова могла видеть своими глазами. На дисплее 386-го сияла надпись: «Анализ успешно завершен».

— Макс, выкладывай сюда.

Пока Колокольцев, насвистывая БГ, просматривал отчет, зомби Макс аккуратно разложил на дальнем столике детскую одежду.

— Как я и думал, все еще заготовка. Проблема в скорости обмена: биохимия — штука медленная, ты не способна держать постоянную связь. Я… Теремков пробовал вас улучшать, учить нейроны, ты подошла ближе всех! Что-то мы не видим, не понимаем. А нужно двигаться! Птицам как-то удалось… хотя бы на своем, локальном уровне.

Нет. Лада знала: он был не прав. По крайней мере, не целиком прав.

Пусть мимолетно. На какие-то минуты. Но это уже случалось.

В третий раз все вокруг пришло в движение. В голову Лады впивались иглы, зомби Макс расстилал джемперы и юбочки на ее теле, и они жгли Ладину кожу, трещала электрофорная установка, кряхтел старенький термоциклер, Колокольцев менторским тоном объяснял происходящее. Говорил что-то о спящих фрагментах ДНК, которые уже ждут своего часа в нейронах Ладиного мозга, о незнакомых ей механизмах переноса информации в эти нейроны. Потом подставил собственную голову под иглу со словами «это тебе мой подарок ко дню второго рождения».

Она не чувствовала ни боли, ни страха, ни сожаления. Она опять была там, внизу, ставила черную пластинку на старенькую радиолу «Урал», открывала дверцы клеток, обнимала девочек в синеньких свитерках… подружек, сестер, потерявших свои имена и лица. Плакала, но не могла утереть слезы, и опять не было мамы…

Ты лишь прах, глина.

Не так!

Она была и наверху, рядом со своим телом, в голове Макса — знала, что в глубине сознания он сохранил и остатки воли, и собственные мысли. Отрывочные, перескакивающие с одного на другое: нейросети, обучение… Он искал решение — для себя, для нее!

«Надо учить нейроны различать… понимать».

Что? Правду-ложь?

«Неважно, главное — процесс должен быть совместным, как у птичьей стаи, даже у крыс».

Но тех девочек давно нет, они где-то далеко! Думай еще, Макс, ты же умный!

«Они есть. У тебя внутри. Память… тоже задействует нейронные комплексы».

Что ты хочешь сказать? Помоги мне!

«Не могу. Просто прими себя, их — там, внутри… полюби, поверь».

Я попробую.

И нет ни печали, ни зла,

Ни гордости, ни обиды.

Визжала гитара, хрипел виниловый БГ.

И тут Лада поняла, что что-то поменялось, что она уже не знает, что произойдет дальше. Маленькие одинаковые девочки без имен и лиц вслед за гитарным перебором вдруг закружились в общем танце. Медленном хороводе, сходясь все ближе, все тесней. И начали обретать имена: Иришка — темненькая, глазастая, Варя — тихая, домашняя, Тоня откуда-то из деревни…

Она вспомнила ту, которая раньше была ею, — Сашу Синицыну, и ту, которой они должны были стать. Ада, Ида, Лада — Аделаида Теремкова, девочка постарше их, молчаливая, улыбающаяся чуть в сторону.

А потом они играли с зеркалами. Старшая девочка учила их. Они разбегались и прыгали внутрь, в маленькие серебристые омуты. По глади бежала волна, и зеркала принимали их. А потом девочки выходили другими. Лада сначала побаивалась, но девочки хлопали и звали ее попробовать. Она выдохнула и прыгнула.

Есть только северный ветер, и он разбудит меня.

Тот, кого она увидела, открыв глаза, выглядел другим. Колокольцев — нет, Теремков! — смотрел на нее иначе. Холод, вся его маниакальная харизма — пропали. Лишь усталые глаза всматривались в нее с безумной надеждой. Она чувствовала его ладони. Он обхватил дрожащими от нетерпения руками ее кисть.

— Лада… Ладушка! Ты вернулась к нам!

Глаза его сочились счастьем.

Он не понимал. Этот несчастный человек на краю жизни.

Она вспомнила один фокус из того, чужого, детства. Нарисовала улыбку на губах своих ли, зеркальных — разницы уже не было.

— Папа. Освободи меня.

Люди. Аморфные, расплывчатые образы. Мужчины в форме. И другие, в плащах или халатах. Так давно. В последний день ее неволи. После Теремкова они пришли за ней. Тогда она тоже попросила их. Маленький испуганный ребенок. Попросила, и они помогли. А затем выбросили ее имя из своей памяти, из жизни, из своих бумаг. Будто нашли лишь пустой дом. И ветер внутри.

— Да. Да. Конечно, дорогая, конечно.

Он стал торопливо развязывать ремни фиксатора на ее правом запястье. И вдруг остановился. Заглянул ей в глаза еще раз, прищурился.

— Кто ты?

О, сейчас она различала их отчетливо. В одном теле. Колокольцев. Хладнокровная, расчетливая машина выживания. Поздний Теремков, опустошенный тяжестью своих страданий, ослепленный сиянием дальней звезды. Разрушивший свой мир и хрупкие мирки тех, кто попался под руку. И еще третий, ранний, почти уже стертый, едва слышимый.

Колокольцев отпрянул от койки к столу и достал из внутреннего кармана старый черный макаров. Наставил дуло на «Ладушку».

— Кто ты? Как твое имя? Отвечай! Этот дурак видит в тебе свою дочь. Но ты… ты звучишь не как человек. Так не должно… Предупреждаю, я не стану колебаться!

Тело пожало плечами. Она уже не командовала, просто заново вживалась в него.

— Не хочешь помочь — прочь с моей дороги.

На нижнем этаже раздался шум. Треск. Хлопанье крыльев.

Зрачки Колокольцева расширились. Зомби Макс сделал шаг.

А затем в лабораторию ворвалась стая. Через дверь и вентиляцию, сметая все на своем пути. Птицы опутали мужчин радужными канатами, закружили вихрями. Кто-то кричал.

Клест и ворон сели ей на запястья и вмиг расклевали фиксаторы. Она освободила ноги. Встала в полный рост. С лодыжек стекала кровь.

Вихрь вокруг профессора заалел, из мешанины клекота и перьев одна за другой выпадали мертвые птицы. Колокольцев пытался остатками своего «я» перехватить инициативу.

Ей было не до него, но следовало устранить помеху. Тело щелкнуло пальцами.

Дом затрясся. Взломав стены, пол и потолок, в лабораторию проросли лианы и вонзились в вихрь Теремкова. Через полминуты Лада позволила оставшимся птицам уйти. Макс повалился на пол без чувств. Колокольцева, лишь слегка оцарапанного, крепко держал плющ. Пистолет лежал у его ног. Лада подобрала игрушку и разобрала на части.

— Тебе пора вернуться домой.

Она коснулась его ран своей кровью. Он закричал. И вскоре не стало ни Колокольцева, ни того, второго, ослепленного звездой. Остался лишь третий. Который любил свою Настю и маленькую девочку Ладу. Когда та была жива. Но это было давно, а он помнил… знал все.

— Я пойду, поговорю с мамой. Как жить тебе, решай сам.

Она вышла на воздух. Все вокруг: деревья, трава, органические пылинки, августовская мошкара — стало таким четким, структурно понятным и в то же время бесконечно многогранным. Каждый биологический фрагмент на земле ли, в воздухе, нес ей что-то новое.

Ты знаешь… Мир не примет тебя. Такой, какая ты есть.

— Для меня это не проблема. Если мир не примет меня такой, я просто стану другой.

Есть только северный ветер, и он разбудит меня,

Там, где взойдет звезда Аделаида.

Как большая птица (автор Нелли Шульман)

— 5091513, прошу не отвлекаться от поставленной задачи. Приняв решение, коснитесь экрана. Ваше время не ограничено, но помните, что у вас есть всего одна попытка.

Девушка повернулась к Хранителю:

— Я не знала, что нам, — она осеклась, — то есть мне, предоставляется выбор.

Хранитель мягко улыбнулась.

— Исследования доказали, что будущая мать лучше себя чувствует, когда у нее есть эмоциональная связь с отцом ребенка. В базе данных находятся не только медицинские и генетические сведения. Сейчас вы увидите лица Героев Содружества.

Она сбила с рукава белого комбинезона невидимую пылинку.

— Помните, что вам оказана величайшая честь. Вы становитесь частью подвига этих людей.

Затем поправила себя:

— Одного человека, на которого падет ваш выбор. Вы узнаете его имя и расскажете о нем малышу. Впрочем, у него появятся учителя и наставники. Ваша миссия — стать надежным сосудом для наследника одного из Героев.

После этих слов Хранитель поднялась. Строгое лицо на мгновение смягчилось.

— Я оставлю вас одну. Не торопитесь, сегодня вы принимаете самое важное решение в вашей жизни. Вы дочь Героя, вы дадите жизнь потомку Героя.

5091513 не сомневалась, что остальные Хранители видят каждое ее движение. Она помялась:

— Поэтому мне не разрешали покидать Землю, хотя я подавала рапорты?

Хранитель кивнула в ответ:

— Мы внимательно следим за дочерьми Героев. Некоторые не подходят для

дальнейшей, — она поискала слово, — работы. В таком случае они могут заниматься всем, чем хотят. Вернее, следовать полученному при Ориентации направлению профессиональной деятельности. Но в вашем случае генетические прогнозы оказались очень многообещающими. Мы не могли разрешить вам поставить под угрозу здоровье и, может быть, даже жизнь.

В этот момент 5091513 решила, что Хранителю лет пятьдесят, и вздохнула. Напомнила себе — она молодая женщина, сейчас почти все доживают до ста. Матери 5091513 было бы сейчас столько же. Однако не стоит спрашивать, что с ней случилось. «Она погибла во благо Содружества, — повторила себе 5091513, — как мой отец и остальные Герои».

Стены зала переливались радужными разводами. Хранитель задержалась рядом с выходом. Ее пальцы скользнули по панели, женщина ободряюще улыбнулась.

— Позже ваши рапорты будут удовлетворены и вы сможете трудиться вне Земли. Как биолог пригодитесь на Марсе или на дальних станциях. Содружество велико, работа для вас найдется.

Выходя, Хранитель посмотрела на коротко стриженные рыжие волосы 5091513, оценила упрямые, пусть и хрупкие плечи. Вспомнила, как на недавнем заседании заявила коллегам:

— Со здоровьем у 5091513 все более чем в порядке. Она находится в общем списке потенциальных матерей, но, разумеется, мы вычеркнем ее оттуда.

Гены 5091513 были слишком ценны. Пока остальные пролистывали досье на участниц первого витка программы, Хранитель добавила:

— Она дочь и внучка Героев. Она не рождена для обычного материнского долга.

Во времена Великого Рывка, как называли в учебниках освоение Луны и Марса, демографы подсчитали, какое количество детей должно каждый год рождаться в Содружестве. И, согласно этим расчетам, материнское бремя могло меняться. Например, после гибели всего населения Венеры человечество лишилось почти ста миллионов человек…

«Но это капля в море, — напомнила себе Хранитель, — нас не интересуют обычные люди. Нам важны особые дети, наши дети».

Она могла бы сказать 5091513, как погибла ее мать, однако решила промолчать. 5091513 знала, что она отдала жизнь на благо Содружества. Остального ей знать было не нужно.

Огромное помещение медленно темнело. Голос Зала Памяти всегда казался Хранителю слишком сухим.

— Вы увидите лица Героев. Сделав выбор, коснитесь экрана.

В школе 5091513 рассказывали, что в далекие времена мужчины и женщины встречались, как выражался их Учитель, случайным образом. Кто-то из подростков поднял руку: «Значит, кто угодно мог жить с кем угодно?» Наставник кивнул:

— Более того, они сами выбирали, когда и сколько им иметь детей.

Одноклассники зашумели, Учитель продолжил:

— Это было очень неблагоразумно. Посмотрите на графики прироста населения Земли, — на стенах учебного класса появились оси координат, — не случись Большого

Рывка, наша планета не выдержала бы такого количества людей, но после экспансии на другие планеты, после основания Содружества, все было поставлено под контроль.

Тогда 5091513 не слушала Учителя, глядя в чистое небо и рассматривая заросли фиолетовых колокольчиков на поляне. Школа пряталась среди лесов. За пятьсот лет, прошедших со времен Большого Рывка, загаженная свалками пригородная равнина превратилась в сосновый бор. Им показывали старинные снимки окрестностей. 5091513, правда, не знала, насколько они правдивы.

«Все, случившееся до Большого Рывка, недостоверно, — напомнила себе девушка, — у нас не сохранилось документов тех времен».

Тут экран замигал. Голос размеренно произнес:

— Через пять секунд вы начнете выполнение задания. Помните о вашей ответственности перед человечеством и об оказанной вам чести.

Еще раньше, на Совете Хранителей, 5091513 поставили в известность, что другого шанса у нее не будет. Тогда же она услышала, что перед миссиями Герои оставляют на Земле генетический материал.

Хранители в белом сидели на возвышении, а будущая мать стояла перед ними.

— Так сделал ваш отец, погибший на Юпитере, — 5091513 наизусть знала его

биографию, — так сделал и человек, которого вы выберете. Будем надеяться, что все пройдет успешно.

Благообразный человек с нашивкой медика, змеей и чашей, добавил:

— Никаких сомнений быть не может. После положительного исхода процедуры вы поступите под наблюдение Института Человечества.

В Институт, на заседание Совета, ее привезли двое служителей низкого ранга, женщина и мужчина, в красном и синем комбинезонах. Потом ей объяснили, что это будущие Хранители… Чтобы стать ими, учатся двадцать лет. Тогда 5091513 показались смешными ее пять лет на биологической станции. В Содружестве все получали образование, как говорили в выпусках новостей, на рабочем месте.

Она вздохнула, глядя на радужный экран:

— Теперь моим домом надолго может стать Институт.

Комплекс стоял где-то в Сибири. Чтобы добраться туда, они долго летели над бескрайними лесами. Потом на горизонте показались пронзающие облака острые башни. Женщина в красном комбинезоне благоговейно сказала:

— Добро пожаловать в Институт Человечества.

Ожидая появления на стенах зала ушедших Героев, девушка вздрогнула. Голос первого кандидата был веселым:

— Я 2034091, капитан космического корабля «Стремление».

5091513 помнила его лицо из выпусков новостей.

— Я благодарен Институту Человечества за возможность продолжить мой род…

«Стремление» пропало без вести в открытом космосе три года назад. 5091513 захотелось провести по экрану вправо, но это могли расценить как безответственность.

«От меня ожидают осознанного выбора, — палец заскользил налево, — кроме того, меня подключили к датчикам». На ворот комбинезона ей прицепили что-то вроде броши.

— Сканер активности мозга, — объяснила ей Хранитель, — для регистрации ваших эмоций.

5091513 не хотела, чтобы ее выбор объявили поспешным и недействительным. И палец продолжал скользить в левую сторону.

— Другого шанса мне не дадут. Меня отпустят на другие планеты, но у меня никогда не появится детей.

5091513 не сомневалась, что после такого Хранители навсегда вычеркнут ее из репродуктивных списков. Красные и синие послания от Института Человечества получали далеко не все. В школе им объясняли, что родительство — это огромная честь. Только немногие мужчины и женщины удостаивались подобного приглашения. Насколько знала 5091513, обычно такие процедуры проходили в региональных отделениях. А ее привезли прямо сюда… Голоса и лица Героев мешались у нее в голове. Надо собраться.

— Я здесь, потому что на мне лежит еще большая ответственность. Мне дадут побыть с моим ребенком, как дали моей маме. — От матери у нее остался один образ, надежно хранящийся среди остальных документов. А еще рыжие волосы 5091513 взяла от нее. — Серые глаза у меня от отца. Кажется, у него тоже были веснушки. — Она встрепенулась. В зале зазвучал насмешливый, суховатый голос:

— Черт, — 5091513 не знала, что это за слово, — надо оставить послание моему будущему ребенку, а я не знаю, о чем говорить.

5091513 взглянула на стену. У говорившего был длинный нос, скептическая ухмылка и смуглое, живое лицо. Парень в черном костюме Космофлота сидел на ступенях зала, похожего на учебный. Он поскреб упрямый подбородок и продолжил:

— Я 3148043. Первые три цифры — число пи, о котором, малыш, тебе расскажут в школе. Я физик, но люблю музыку, люблю историю, — тут показалось, что его голос дрогнул, — но я надеюсь, что ничего такого не понадобится и «Стремление» благополучно вернется домой.

Темные глаза посмотрели вдаль:

— Но если нас ждет иная судьба, то…

Запись оборвалась.

5091513, испугавшись, торопливо провела рукой по экрану.

— Спасибо, — стены погасли, — вы сделали выбор. Это 3148043.

Теперь она вспомнила это лицо:

— Максим, — девушка не поняла, откуда в ее голове взялось имя, — его звали Максим.

#

Высший Совет Хранителей не сомневался в удаче предприятия. Досье 5091513 изучили вдоль и поперек. Точный генетический анализ не выявил никаких отклонений от нормы. На встрече с руководителями Содружества глава Совета заявил:

— Мы стоим на пороге осуществления самой сложной в истории человечества задачи. Программа, созданная вами, — он поклонился, — полвека назад, скоро принесет первый плод.

Полвека назад глава Совета Хранителей только занял свой пост. Теперь же он оглядывал непроницаемые лица старых знакомцев — своих ровесников. Тогда ему было шестьдесят.

— Полвека назад стало ясно, что человечество нуждается в очередном рывке, как во времена освоения планет. Но тогда человечеством двигали отчаяние и страх. Жертв Большого Рывка никто не считал. А сейчас мы обленились, зарывшись в благополучные подземелья Луны и Марса.

Действительно. Планеты, непригодные для жизни даже под поверхностью, служили лишь объектами научных экспериментов.

Но пятьдесят лет назад один из новых руководителей Содружества сказал:

— Надо подстегнуть людей. Они должны поддержать, — он потрещал костяшками пальцев, — наши далеко идущие планы.

И то, что пятьдесят лет назад было лишь гипотезой, сейчас получило почти окончательное подтверждение. Хранитель вздохнул:

— И получило бы окончательное, если бы не случившееся со «Стремлением». Мы отбирали на корабль лучших из лучших, потомков Героев, что вышло нам боком, пользуясь древним выражением.

Руководители Содружества внимательно слушали, устроившись на парящей в воздухе платформе. Хранитель расхаживал по ее краю. «Если я оступлюсь, ничего не случится, охранные поля вытолкнут меня обратно, — вспомнил он, — а вот все мы сейчас, можно сказать, балансируем на краю пропасти»

3148043 тоже любил старинные выражения. Хранитель взглянул на экран, в знакомое, веселое лицо парня.

«Нет, — поправил он себя, — у капитана, 2034091, оно веселое. У Максима оно насмешливое».

В официальных документах употребляли только номера — те записывались на особые чипы, вживляемые детям при рождении. Однако Хранитель знал, что экипаж «Стремления» тайно пользовался давно запрещенными именами.

«Уничтожить устройство нельзя, — с облегчением подумал он, — и отключить тоже. Все передвижения контролируются, поэтому мы успели перехватить „Стремление“».

Корабль отправили к границам Солнечной системы на, как говорили в

древности, разведку. За последние полвека стало ясно, что предупреждения ученых

сбылись. Разрозненные сигналы, пойманные станциями слежения на спутниках внешних планет, начали складываться в единую картину. Через пару поколений человечество

должно было столкнуться с доселе неведомой им угрозой. Хранитель еще помнил, какая радость царила пятьдесят лет назад на Земле и ближних планетах. Все думали, что наткнулись на собратьев по разуму, и строили планы по совместному освоению дальнего космоса.

Но руководители Содружества заявили:

— Мы начали гнить и уже не готовы отразить атаку, буде такая случится.

Сила, приближающаяся к границам Солнечной системы, была отнюдь не собратьями по разуму. Хранитель даже наедине с собой не мог подумать о строго засекреченной правде.

«И никогда не подумаю, — он поежился, — все надежно скрыто, правду знает только Совет Содружества». Официально рейд «Стремления» был призван прояснить ситуацию на границе.

— Но все закончилось печально.

Члены Совета тихо переговаривались.

— …Хотя с точки зрения наследственных качеств такой исход надо признать положительным.

Он считал, что сейчас Содружеству требуется именно дерзость, граничащая с безумием.

Чья-то ладонь хлопнула по плавающему в воздухе столу. На стенах зала застыла скептическая ухмылка 3148043. Глава Совета Содружества указал на парня:

«Начинайте программу».

#

Хранитель мягко сказала:

— Мы подумали, что вам будет приятно. Растения доставили с вашей станции. Кроме того, — она перешла на деловой тон, — давно известно, что беременная женщина должна находиться в обстановке, способствующей правильному развитию эмбриона.

5091513 показали зародыша на экране медицинской машины. Тут ею занимались не лечебные системы, обычные на базах Содружества, а настоящие люди. Прежде 5091513 только несколько раз видела живых врачей. Почти везде необходимость в них отпала.

5091513 помнила, что в экипаже «Стремления» работал врач. Она задумалась:

— Мужчина. В миссию отобрали троих мужчин и трех женщин. Наверное, это были пары.

Ей не хотелось гадать, кто из трех женщин «Стремления» мог быть парой Максима, как про себя называла его 5091513.

Пройдясь по ковру зеленой травы, Хранитель прикоснулась к пышным лепесткам цветка.

— Вы здесь высоко, почти за облаками, но мы всегда останемся рядом с землей. Это пион… очень красивый. — Лиловые цветы играли золотом в лучах заходящего солнца.

Хранитель опустилась в кресло, и мягкая конструкция обняла ее тело.

— Сегодня ясная погода. Садитесь, — она повела рукой, — вам будет легче обжиться среди ваших творений.

На биологической станции 5091513 занималась селекцией цветов. В подземных городах Луны и Марса давно заложили парки. На планетах работали местные биологи, однако новые модификации, как их называли в документах, колонии получали с Земли. Хранитель поинтересовалась:

— Как называется эта модификация? Вы наверняка дали имя вашему детищу.

5091513 отчего-то не хотелось признаваться Хранителю, что она обращалась к пиону по имени. Девушка отозвалась:

— 27 дробь 429. Это номер в каталоге.

Про себя она звала пион Аэлитой. У 5091513 остался единственный образ матери. Рыжеволосая девушка в белом халате весело улыбалась. Про себя 5091513 называла мать, тоже работавшую биологом, именем первой женщины, высадившейся на Марсе. Памятник Аэлите стоял в подземной столице красной планеты.

— Она была дочерью Героя, — 5091513 вздохнула, — как мой отец был его потомком.

Хранитель ласково смотрела на девушку. Начатая полвека назад программа через девять месяцев должна была увенчаться успехом. Точнее, уже через восемь. Эмбрион развивался по всем правилам, процедура прошла отлично, беспокоиться не о чем. В старину такие программы относились к давно забытой даже специалистами области евгеники.

Хранителя немного беспокоило сосредоточенное лицо девушки. «Но человечество должно возрождать древние практики, — сказала себе она, — если сложилась такая необходимость». Лет через двадцать будущий ребенок 5091513 мог встать в авангарде защитников человечества. И она была не единственной в тщательно выверенном списке будущих матерей.

Теперь Хранитель исподтишка разглядывала 5091513. «К тому времени к нему присоединятся другие дети. Они не пустят враждебные силы дальше границы Солнечной системы».

Хранитель догадывалась о неминуемой угрозе, основываясь на услышанных украдкой разговорах. Однако сейчас ее больше занимало состояние беременной. Женщина решила, что она слишком волнуется. Вспомнила, как принимала роды у давно погибшей матери девушки. 5091513 казалась похожей на нее не только внешне, но и характером. Хранителю нравилась спокойная задумчивость девушки. «Главное, чтобы ее поведение не переросло в меланхолию или депрессию, — Хранитель надеялась, что такого не случится, — будь она обычным человеком, ее бы вылечили… не во время беременности, разумеется, а позже». Хранитель улыбнулась:

— Отдохните. Изучите материалы об отце вашего мальчика, — технологии процедуры были тщательно выверены, — кто лучше расскажет ребенку о его отце, Герое, чем вы, его мать?

Она указала на экран:

— Познакомьтесь с 3148043.

Дверь, отъехав в сторону, неслышно закрылась. На панели заиграли радужные разводы. Хранитель показала выход на террасу. 5091513 и не предполагала, что ей позволят самостоятельные прогулки по Институту Человечества.

— Здесь есть все, что нужно. Меня будут навещать каждый день, за моим состоянием проследят лучшие врачи Содружества.

Солнце золотило лепестки пиона. 5091513 окунула пальцы в дышащую росой прохладу. Мягкая трава щекотала босые ноги. Ей почему-то не хотелось называть его номер:

— Максим, — 5091513 не отнимала руки от пиона, — его звали Максим.

В голове пронеслось что-то мимолетное, и она напряглась:

— Ерунда, мне все рассказали и показали. Ребенку месяц, — мимолетное вернулось, — я не могу ничего почувствовать, он еще не двигается, не дышит, не живет, то есть живет… но…

5091513 не знала, откуда взялись эти слова:

— Божье имя, как большая птица, — губы зашевелились, — вылетело из моей груди. Впереди густой туман клубится, и пустая клетка позади.

Она не знала, что такое клетка. Зеленая стена растений расцвела яркими лепестками.

— Максим, — почти беспомощно позвала девушка, — Максим!

Она помнила его голос.

— Макс, — 5091513 поняла, что он улыбается, — все звали меня Макс. То есть зовут.

Я жив, 5091513. То есть тебя зовут София.

#

Он не был окончательно уверен в своей правоте, как и в том, где он сейчас находится. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как «Стремление» перехватили автоматические станции, охраняющие границу Солнечной системы.

Перед стартом корабля Феликс, командир «Стремления», предложил им избавиться от чипов. Корабль готовили к полету на самой дальней площадке Содружества.

Научный городок, врубленный в толщу спутника Юпитера, Каллисто,

работал на обеспечение нужд космодрома, расположенного на поверхности. Именно отсюда черная громада «Стремления» уходила к ярким звездам Фронтира.

Официально такое название нигде не употреблялось, но космолетчики любили старинные словечки. Феликс достал прозрачный пакет с чем-то темно-красным.

— И старинные обряды, как говорится, семь футов воды нам под килем. — Биолог экспедиции, Кима, вытянула длинные ноги в черном комбинезоне Космофлота.

— Семь футов безвоздушного пространства, — она помахала смуглой рукой над головой, — но, как говорится в еще одной пословице, взлетать — не садиться.

Отец Кимы, знаменитый исследователь дальних планет, погиб в толще газовой оболочки Юпитера.

«Мы все дети Героев, — пришло в голову Максу, — интересно, они намеренно отбирали экипаж таким образом?»

Словно услышав его, Феликс мрачно сказал:

— Не сомневайся, — он повел глазами к переливающемуся радугой потолку, — ты слышал идеи Бориса на этот счет?

Врач экспедиции кивнул.

Бортинженер Ванда поерошила короткий ежик белокурых волос. Все космолетчики знали этот жест.

«Внимание, есть важная информация» — вот что он значил. Макс понял, что Ванда намеренно села в слепой зоне. Теперь экипаж внимательно следил за ее жестами. Записывающие устройства не зафиксируют движения ее пальцев. Молодец, она выключила почти все системы слежения в комнате.

Ванда три раза постучала сложенными пальцами по запястью.

— У нас есть пятнадцать минут, — облегченно выдохнул Макс, — за пятнадцать минут можно прийти к любому решению.

Жестовый язык Космофлота тщательно скрывался от Хранителей, которые и не совались в дальние экспедиции. Макс нехорошо улыбнулся. В таких миссиях случаются разные инциденты. Сволочи знают, что, если их выведут на чистую воду, им не жить. Экипаж всегда находил правдоподобное объяснение трагической смерти одного из членов миссии, если он вдруг оказывался засланным… Правильно сказал Феликс. Мы не потерпим крыс в наших рядах. Макс пару раз собственноручно выбрасывал в космос разоблаченных шпионов Совета Хранителей.

Надо было переходить к делу, но Феликс внезапно поинтересовался:

— Только нам пришлось выделываться на записи, оставляя послание нашим будущим детям?

Ольга, второй навигатор, бросила в рот строго запрещенный кубик прессованного табака.

— Яйцеклетки им ни к чему, замораживать их неэффективно. Ваша сперма, — она подтолкнула Бориса, — принесет сотни потомков, а наши яйцеклетки максимум несколько.

Борис хмыкнул, передавая дальше по кругу пакет с земным вином:

— Я уверен, что у них есть список потенциальных матерей, тоже детей Героев, которым запрещено выезжать с Земли. Мы для них пушечное мясо, однако они не преминули выдоить нас.

Борис считал, что Совет Хранителей балуется, как называл это врач, евгеникой.

— Они хотят вывести идеального землянина, — Борис взялся за табак, — вернее, идеального защитника Земли.

Макс издевательски протянул:

— Защитника от придуманной угрозы. Я не верю в агрессоров. Хранители наводят тень на плетень, чтобы люди боялись. Напуганным населением легче управлять, посмотрите на исторические прецеденты.

Профессии историка больше не существовало. Все, случившееся до Большого Рывка, объявили набором легенд.

— Нам говорили, что Земля стояла на грани катастрофы, — Макс тоже отщипнул немного табака. Скривился. Ему претила обязательная риторика Содружества, — что Большой Рывок спас человечество, что мы обязаны нашими жизнями Героям, погибшим ради будущей славы.

С отключенными системами слежения они могли разговаривать спокойно, но по привычке не изменяли жестам, сохранившимся в Космофлоте со времен освоения Марса.

«Об уничтожении марсиан они тоже молчат», — зло подумал Макс.

Высадившись на планете, земляне наткнулись на разветвленную систему искусственных тоннелей. Недра Марса скрывали горячие источники и запасы пресноводного льда. Макс никогда не видел марсиан, уничтоженных пять веков назад, однако слышал от старых космолетчиков рассказы о мирной расе, эволюционировавшей в темноте. Марсиане были антропоидами с недоразвитым зрением, однако они отлично слышали и обладали острым нюхом.

— И развитой жестовой речью, — хмыкнул Макс, — которую мы используем в Космофолоте. У них наверняка была и письменность, но все давно утеряно, как и на Земле.

Тому, кто интересовался древними временами, приходилось восстанавливать знания по крупицам. Пережевывая табак, Макс добавил:

— Спасибо приятелям Кимы с биологических станций. Мы обеспечены зельем, — он по-детски любил давно забытые слова, — до конца полета.

Старики в Космофлоте намекали, что кроме массовых убийств марсиан происходило и кое-что еще. «Марсиане были похожи на нас, — с болью подумал Макс, — что, если нам лгали? Что, если первые межпланетные полеты случились задолго до Большого Рывка, а марсиане были потомками земных звездолетчиков?»

Он искоса взглянул на Ванду. У нее, кажется, есть марсианская кровь. О таком открыто не говорят, но некоторым женщинам удалось спастись. Один из стариков, рассказывавших ему об освоении Марса, поведал: «Тогда на планете можно было спрятаться от Хранителей. Колонисты используют постройки марсиан, считая, что города и тоннели — дело рук первых поселенцев. Никто не говорил им правды и не скажет, а что касается спасенных, то в те времена некоторые пары исчезали с глаз долой. Не каждому хочется размножаться по свистку цербера в белом комбинезоне. Тем более что теперь родители не воспитывают детей». Во время этого разговора Макс запомнил доселе неведомое ему слово «цербер».

Сейчас в Содружестве сразу после появления ребенка на свет ему присваивали и вживляли личный номер, после чего мать расставалась с ним навсегда. (Но не в нашем случае, — поправил себя Макс, — нас до трех лет воспитывали.) Находя поселение изгоев в недрах Марса, Хранители уничтожали взрослых и детей старше трех дет. А малышей отправляли в интернаты, такие маленькие быстро все забывали.

Тут Феликс задвигал пальцами: «Не отвлекаемся, ребята и девчонки. Борис, что с чипами?» Медик хмуро отозвался:

— Без шансов, кэп. Я даже не знаю, где он точно расположен.

Кима нахмурилась:

— Я слышала, что в позвоночнике.

Ольга покачала головой:

— Мне говорили, что в тазовых костях.

Борис подытожил:

— Больничный отсек на «Стремлении» хороший, но речь идет о пяти операциях. Феликс поднял бровь:

— Остаешься ты. Никто из нас не справится с твоей операцией, а медицинская система не запрограммирована на такие вмешательства.

Тут заговорил Макс:

— Мы с Ольгой постараемся ее перенастроить.

Ванда подняла один палец. Осталось совсем немного времени на разговор — и на то, чтобы решить хоть что-то. Они надеялись, что Хранители на Каллисто спишут помехи в работе систем слежения на магнитные волны.

— Или еще на что-нибудь. — Экипаж «Стремления» сцепил руки. — Прорвемся, ребята. Один за всех и все за одного, как говорили в древние времена.

#

Теперь же Макс понятия не имел, где его друзья.

— И живы ли они, — вокруг него простиралась чернота, — и жив ли я сам.

Но он точно знал только одно:

— У меня будет сын, — холод сменился давно забытым теплом, — у меня и Софии.

#

За последний месяц лепестки пиона стали пышнее. За цветами ухаживала автоматическая система. Софии не требовалось касаться растений, окружающих лужайку с мягкой травой, однако она предпочитала проводить время именно здесь.

Она теперь знала, как ее зовут, однако не собиралась сообщать свое имя Хранителям. София понятия не имела, откуда Макс получил сведения о нем.

— Нет, я знаю, — она незаметно положила руку на живот, — от нашего мальчика. Он действительно не такой, как все.

Хранитель велела ей не забывать о физических упражнениях. Каждое утро София плавала в бирюзовой воде бассейна на террасе, опоясывающей здание. Она точно не знала, на каком этаже находится. Земля отсюда казалась очень далекой.

«Высота птичьего полета, — поняла София, — надо спросить у Макса, сколько это».

София молчала о ежедневных разговорах с отцом ребенка. Не была уверена, происходят ли они на самом деле.

— Может быть, я все придумала, — солнце грело ее затылок, — но нельзя о таком упоминать. Хранители могут решить, что я потеряла рассудок.

Об этом исходе событий София тоже услышала от Макса. Его обычно насмешливый голос стал ласковым.

— Не рискуй. Мысли они прочесть пока не могут, то есть я надеюсь, что не могут. — Макс помолчал. — А если ты признаешься, что слышишь меня, они не пощадят тебя, милая.

София не знала этого слова.

— Это значит, что ты мне нравишься, — смущенно признался космолетчик, — я тебя вижу. У тебя рыжие волосы и серые глаза.

София невольно хихикнула:

— У меня еще веснушки.

Макс отозвался:

— Их я тоже вижу. Это малыш, — уверенно добавил он, — ребенок пока не родился, но я уверен, что это он помогает.

София робко сказала:

— Мне говорили, что ты мертв, что экипаж «Стремления» геройски погиб в дерзкой миссии к границам Солнечной системы…

Макс фыркнул в ответ:

— Они вешают всем лапшу на уши. Потом объясню, что это. Слушай, что случилось на самом деле…

Он помнил тот день так, словно все произошло вчера.

#

— Мы с Ольгой почти закончили возиться с медицинской системой, когда в голове заверещала сирена. Борис хотел сделать первую операцию на себе…

Врач так и сказал:

— Придется мне быть в сознании. Я не ставлю под сомнение качество вашей работы, — Ольга выразительно закатила глаза, — однако, как говорится, доверяй, но проверяй.

Кима взяла его за руку.

— Я побуду с тобой. Ты отказываешь биологам в медицинских навыках, — Борис что-то пробормотал, — но я присутствовала на операциях.

Правда, насколько они знали, таких сложных операций пока никто не проводил.

«Все равно спрятаться негде, — невесело понял Макс, — даже если чип вынуть, то ни на Луне, ни на Марсе не укрыться от Хранителей. Времена неорганизованных поселений давно прошли».

Тут он услышал любопытный голос Софии:

— Борис и Кима, они…

Макс кивнул:

— Никто не знал, кроме экипажа, в космосе ничего не скроешь. Хранители ни о чем не догадывались, иначе их бы давно разделили. Они не получали разрешения, такие вещи строго наказываются.

София шепнула:

— Но ведь они могли исчезнуть.

Макс невесело отозвался:

— Куда? На Луне и Марсе все под контролем Хранителей, на Земле тем более, а другие места в Солнечной системе непригодны для жизни.

Тут он почувствовал, что София хочет спросить что-то еще.

— У меня никого не было, — сказал Макс. Добавил: — Ольга и Ванда встречались.

Она ахнула: «Так бывает?» Макс подтвердил:

— Бывает. Это лечат, как выражаются Хранители, вернее, люди исчезают без следа, как исчезла девушка Феликса.

Кэп, как они называли командира, никогда об этом не говорил.

— Они ждали ребенка, — Макс помолчал, — но им не давали разрешения на связь. Когда все вскрылось, Феликс был уверен, что их простят из-за его заслуг, но Хранители решили иначе. С ним ничего не сделали, но Зоя пропала.

София невольно закусила губу: «А ребенок?» Его голос был глухим:

— Неизвестно, что с ним случилось. Но Зоя не имела никакого отношения к Героям, поэтому им и не разрешали жить вместе.

Полуденное солнце играло в стеклянных башнях Института Человечества. София положила руку на живот:

— Они хотят создать нового человека, способного противостоять вторжению извне. Но Макс говорит, что никакого вторжения не было…

#

Сирена не умолкала. Кима просунулась в раскрытую дверь медицинского отсека:

— Кэп приказал всем собраться в рубке! Мы перехватили сигналы, похожие на переговоры.

Бросив медицинскую систему, Макс и Ольга побежали на капитанский мостик.

София слушала неожиданно мягкий голос:

— По нашим расчетам, мы миновали орбиту Плутона. Никто еще не подбирался так близко к пределам Солнечной системы.

…

Горизонт на западе горел огненным сиянием.

Макс сказал Софии, что ее держат примерно на километровой высоте. Потом добавил:

— Для ребенка такое не опасно. Хранители по дюжине раз в день проверяют температуру и давление в твоем отсеке.

София пошевелилась в объятиях кресла.

— Не в отсеке, а в клетке, вроде той, куда заключили тебя.

Макс объяснил ей, что такое тюрьма. София никогда прежде не слышала такого слова.

— На Земле их нет, — несмело сказала она, — а на Луне и Марсе…

Макс задумчиво отозвался:

— Наверное, тоже нет. Я не слышал о таких местах, прежде чем попасть сюда.

Он честно признался, что понятия не имеет, где находится.

— Я не могу двигаться, не могу говорить…

Вокруг простиралась холодная чернота.

«Они, наверное, избавились от девушек, — невесело подумал Макс, — женщины им не нужны. Но кэпа, Бориса и меня оставили в живых, если это можно назвать

жизнью…»

Поняв, что он может говорить с Софией, Макс сразу попытался связаться с друзьями.

— Но все бесполезно. Тебя я слышу, спасибо малышу, а кэп и Борис мне не отвечают.

София задумалась:

— Если другие женщины окажутся в моем положении, мы сможем переговариваться.

Макс выдержал паузу, потом проговорил:

— Надеюсь, что все именно так и случится. Это другие дети. Даже не появившись на свет, они способны на неподвластное простому смертному.

Он отчаянно надеялся на свою правоту.

И был удивлен тем, что ему оставили сознание. София однажды спросила, не чувствует ли он боли. «Но так пытка еще горше, — понял он, — моя жизнь закончится среди темноты и холода».

— Только душевную, — признался Макс, — может быть, я давно умер телесно, а мое сознание держат в живых, чтобы и дальше мучить меня…

#

Врачи говорили Софии, что она должна думать только о приятных вещах.

— О ваших любимых цветах, — предложила ей Хранитель, — о вашем мальчике, о том, как он встанет на ноги и сделает первые шаги, как назовет вас мамой.

София едва не сказала:

— И как в три года вы нас разлучите. Впрочем, если все пройдет удачно, то меня оставят здесь. У вас много генетического материала Героев, вам нужны подходящие матери.

Ее рука не покидала живота.

— Божье имя как большая птица, — вспомнила София. — Макс не знает, откуда эти строки.

— Я слышал их от своего первого капитана в Космофлоте, — попытался припомнить

звездолетчик, — он тоже не знал, откуда взял стихи. Хотя оды Содружеству передавали по всепланетной связи каждый день.

— Но это совсем другие стихи, — София подалась вперед, — пустая клетка позади. Макс вырвется из клетки, у него есть я и малыш.

— Именно так, любовь моя. — Макс не мог ничего разглядеть толком, но все же видел ее перед собой, еще не существующим зрением их нерожденного сына. — Слушай, что было дальше…

#

Они с Ольгой влетели в рубку. Феликс наклонился к прозрачному экрану.

— Система сделала расшифровку, — бросила Ванда, — я сравнила знаки с находящимися в памяти «Стремления», и похожие переговоры перехватывали автоматические пограничные станции, расположенные рядом с Плутоном.

— Это перевод, — добавила Ванда, — а вот оригинал.

Макс уже не обращал внимания на верещание сирены.

— Нам не показывали оригиналы перехватов, — понял он, — только так называемые переводы. Там речь шла о военных крейсерах и атаке на Солнечную систему.

Вид знаков в новом послании был непривычным, но Макс мог их прочесть.

— Нам лгали, это никакие не пришельцы. — Ванда закусила губу.

— Может быть, машина ошиблась, остальные послания говорят о другом…

— Выведи на экран ранние перехваты. Подлецы из Совета Хранителей долго водили нас за нос, однако пора их разоблачить. — Макс не знал точного произношения букв, но мог разобрать слова.

— Братья и сестры, мы пришли с миром, — знаки ползли по экрану, — ответьте нам. Мы покинули Землю пять сотен лет назад. Братья и сестры, мы пришли с миром, с миром, с миром…

Макс шагнул вперед:

— Кэп, надо передать кое-что на их корабль, — он надеялся, что произнесет все правильно, — это не враждебная сила.

София сглотнула: «Кто это был, Макс?» Он тяжело вздохнул:

— Там были люди, милая, такие же, как мы.

#

Ольга предостерегающе подняла руку:

— В поле зрения пограничная станция. Она может уловить сигналы наших чипов.

Кэп, надо принять решение.

В рубке повисла тишина. Макс еще не верил услышанному.

— Я почти ничего не понял, — объяснил он Софии, — это древний язык, исчезнувший после Большого Рывка.

В школах их учили, что человечество в то время добровольно отказалось от многих языков, выбрав один, ставший официальным в Содружестве. Теперь Макс сомневался в верности этих заявлений.

— Говоривших на других языках могли уничтожить, как это произошло с марсианами. Я тоже ничего не знал бы, не интересуйся я историей человечества. — Хотя история человечества, с его точки зрения, больше напоминала большое белое пятно. — Они все расскажут, — Макс наклонился к передатчику, — осталось совершить последний рывок.

Он кое-как складывал слова:

— Напишите. Напишите, что случилось.

Мужчина с неизвестного корабля отозвался:

— У нас есть члены экипажа, знающие ваш язык.

Его голос сменился женским, торопливым:

— Меня зовут Ирина, — Макс вздрогнул, — ребята, не тратьте время зря. Мы все объясним вам здесь, — она говорила на языке Содружества, — совершайте рывок, мы видим вашу автоматическую станцию. Не рискуйте, у вас почти не осталось времени.

Феликс положил руку на рычаг.

— Экипажу занять свои места, — спокойно сказал капитан, — я придаю кораблю ускорение.

Макс много раз проходил гиперпространственный рывок, но все равно вжался в кресло.

«Стремление» пронзил низкий тоскливый гул. Кости заныли, голова закружилась, к горлу подступила тошнота.

— Еще немного, — Макс считал секунды, — осталось потерпеть немного.

«Стремление» стонало, звук становился сильнее.

— Нет, — Феликс хватал ртом воздух, — нет, не получится. Автоматическая станция включила защитное поле, мы отскочим назад.

Однако Макс успел подумать:

«Словно струна в рояле, — он видел изображения древних инструментов, — сейчас она порвется».

Безжалостная сила удерживала «Стремление» на месте, звук раздирал внутренности.

— Все кончено, — вокруг сгустилась непроницаемая чернота, — все бесполезно, мы мертвы.

Но рука Софии дышала теплом:

— Все только начинается, Макс, — шепнула она, — ты жив. Наш мальчик видит,

где ты.

#

Бирюзовая вода бассейна едва колыхалась. Перистые облака повисли над башнями Института Человечества. За несколько месяцев волосы 5091513 отросли.

Рыжие кудри падали на закрытые комбинезоном плечи.

Хранитель добродушно сказала:

— Скоро вам придется носить другой покрой одежды, но не волнуйтесь, мы обо всем позаботимся.

Растения вырвались из прозрачной клетки павильона, где обитала София. Пионы и сирень, шиповник и жасмин вились вокруг веранды. Хранитель почти ожидала услышать птичий щебет, но напомнила себе, что в небе давно нет птиц. Все животные жили в лабораториях. Человечество заботилось о лесах, но в остальном планета была пуста.

Консилиум врачей считал, что беременность проходит, как выразился глава Совета Хранителей, точно по учебнику. Они избегали называть будущего ребенка плодом или эмбрионом.

В серых глазах 5091513 отражалось утреннее солнце. Хранитель улыбнулась:

— «Мальчик» звучит лучше, к тому же 5091513 надо установить тесную связь с сыном.

Пару недель назад будущая мать впервые почувствовала шевеления ребенка.

«В старые времена такое назвали бы чудом, — вспомнила Хранитель, — она никогда не была близка с мужчиной, но скоро, как в старой легенде, она произведет на свет дитя».

Лицо 5091513 было безмятежно спокойным. «Они ни о чем не догадываются, — облегченно поняла София, — не стоит тянуть, надо сделать это сейчас, пока здесь только один Хранитель».

Мальчик слышал ее.

— И Макс меня слышит.

До Софии донесся ласковый голос:

— Слышу, конечно. Я жду вас, мои милые…

София не знала, как все сложится дальше. Она небрежно поднялась. Ветер развевал ее отросшие пряди.

— Ясно одно. Я знаю, где Макс. Мы навсегда останемся вместе и не покинем тебя, наш цветок.

Солнце переливалось в пурпурных лепестках пионов, в розовых гроздьях сирени. София подошла к серой стене, опоясывающей террасу.

— Там тоже есть цветы и есть садовники. Мы не одиноки в этом мире. Пусть свободные люди далеко, но мы с Максом и малышом доберемся до них, а за нами последуют другие. Наш мальчик первый, но в будущем тоже родятся такие дети.

Низко завыла сирена. Хранитель закричала:

— Тревога! Немедленно включите защитные поля, у нее помутился рассудок!

Раскинув руки, София закрыла глаза:

— Макс будет жить. Пока мы вместе, смерти нет.

Мальчик шепнул ей: «Не бойся, мамочка».

Оттолкнувшись от террасы, София птицей взлетела в небо.

Химия (автор Алексей Соловьев)

1

Маленькие города среди пути как спасение. Они как благодать, когда долгое время за окном поезда только лес, трава и провода, прыгающие от столба к столбу, и тяжелые мысли и образы начинают одолевать так, что, кажется, нет избавления. И вдруг маленький город нарастает волной — сначала в стороны разбегаются деревья, сменяемые покосившимися заборами и выцветшими домиками. Затем начинается крепкий частный сектор — уверенно сидящие на своих местах, как свежие грибы, деревянные дома. Они еще постоят, но и их время и пространство уже невелики. Теперь, смотрите, гул и грохот (поезда здесь древние, еще на прежних стальных колесах) — это железнодорожный мост через мелкую речку, а дальше, на берегу, пятиэтажные невысотки, расставленные как коробки на складе супермаркета, — одна, две, три… Цивилизация. Рельсы разбегаются в стороны, ветвятся, путаются. Станция. И вот пакгаузы, вагоны, старые, похожие на акул, локомотивы и, наконец, вокзал — поезд замедляет ход. Проводник, молодая черноволосая девушка (слишком правильная и слишком милая, чтобы быть настоящим человеком), трогает Белова за плечо. Ваша станция, пассажир, пора выходить.

И Белов надевает пиджак и выходит.

Сколько ни старался, он не мог расстаться с образом Тани Щербинской. Сквозь него он смотрел на этот город на Краю, нарастающий за окном вагона. Город, каких прежде он никогда не видел наяву, похожий на набор забытых в углу детских игрушек. Оператор выцветшего такси-терминала разговаривала с ним голосом Тани. Сквозь окно архаичного электромобиля он смотрел на занавешенное тяжелыми тучами небо, как на его фоне Таня медленно снимала платье, обнажая плечи, и протягивала к Белову тонкие загорелые руки. «Белов, Белов…» — слышал он ее высокий голос в такт своим шагам, гулко раздающимся в грязном вытертом подъезде. Тане нравилось называть его по фамилии, а ему ее — по имени. Давно это было? Как вчера. А на самом деле? Почти десять лет.

Ее имя прочитал он на металлической табличке, закрепленной на двери нужной ему квартиры. Tanya. Так писали его американцы. Коротко. Каждый раз произносить Татьяна Щербинская для них было слишком сложно. Присмотревшись, Белов, конечно, увидел, что на самом деле на табличке выбиты полустертые вензеля — профессор такой-то, но это далось ему с большим трудом. Буквы, составляющие ее имя, не желали сходить с вытертой желтой латуни. Совладав с собой, Белов решительно нажал на черную пуговицу дверного звонка.

Позвонить пришлось еще раз, только после этого дверь с шумом открылась. На пороге Белова встретил невысокий пожилой человек, согнутый вперед так, словно плечами он опирался на невидимую трость. Густая шевелюра, усы, просторные брюки и рубашка навыпуск — Белову он показался похожим на какого-то древнего писателя или ученого. Но, даже покопавшись в закоулках памяти, Белов не смог вспомнить, на кого именно. И это тоже было весьма странно: обычно память его не подводила.

Ведь Таню он помнил до самых ничтожных и больных мелочей.

— Белов, — коротко представился Белов. — Вы ученый Кондратьев, мы с вами договаривались…

— Обычно принято говорить «профессор Кондратьев», — надтреснутым голосом поправил его старик, — но я извиняю вашу неловкость, сейчас эти тонкости никто не принимает всерьез. — Профессор улыбнулся. — Я Кондратьев. Проходите, Белов. Я вас ждал сегодня. — И он отодвинулся в сторону.

Белов сделал шаг в прихожую… и как будто провалился на триста лет назад в середину… каких… да-да, наверное, 30-х годов ХХ века. Высокий потолок, обои пресного цвета с тонкими, часто повторяющимися полосками. Впрочем, по-другому и не могло быть здесь, в этом городе, где все было прошлым. Как и то стало прошлым, что было у них с Таней. Разумеется, он слышал, что Край, находящийся в двух тысячах километров от Мегаполиса, безнадежно далеко отстал от общего развития этноса, но никогда бы не подумал, что настолько. И никогда раньше он не поверил бы, что ему придется побывать на Краю. Но вот пришлось. И причина этому — Таня Щербинская, чье имя он только что читал на полоске желтого металла, пока не рассеялся мираж.

— Проходите, проходите, — продолжал скрипеть профессор, закрывая дверь. — Не стесняйтесь, здесь стариковский бардак и пыль. Туда, пожалуйста. — Он оттеснил Белова внутрь полутемной комнаты, более или менее жилой вид которой придавала старая мебель: большой мрачный шкаф, диван и пышная люстра под потолком, выполненная в форме шара из множества мелких стеклянных сосулек.

«Невеста», — вновь вытащил из памяти Белов.

— Я, конечно, не знаю, — продолжал говорить профессор. — Мое оборудование весьма старо, однако и вы, простите, не молоды. Поэтому, собственно, вас и не могут обследовать на современной технике. Однако мы попробуем провести все тесты, которые подойдут.

Профессор вздохнул.

— И судя по тому, что вы мне рассказали, проблема, которая вас беспокоит, не так проста. И можно ли помочь ей моими покрывшимися пылью лампочками? Вы были очень откровенны, знаете?

— Знаю, — кивнул Белов. — Давайте начнем. У меня нет других вариантов. Я просто не могу дальше быть с этим.

— Давайте начнем, — согласился Кондратьев и, пройдя к мрачному шкафу, стал доставать приборы.

2

Спустя час они сидели у Кондратьева на кухне. Белый стол, такой же когда-то белый, теперь уже посеревший холодильник и эти стулья… как они тогда назывались… табуреты, фотография молодой женщины с тонкими чертами лица на подоконнике. За окном свинцовое небо и вот-вот ливень. Профессор наливал чай из металлического чайника. Белов не притронулся к чашке даже из приличия. Все тесты были закончены, и Кондратьев выглядел еще более рассеянным и растерянным, чем показался Белову при встрече.

— Кто эта девушка? — спросил он, и Белову показалось, что профессор просто не знал, что сказать.

— Мы… — Белов на долю секунды задумался, подбирая более точные слова. — Когда-то мы были вместе.

— А потом?

— А потом произошло недоразумение. Ее больше нет.

— Что за недоразумение?

— Я не хочу говорить, — покачал головой Белов. — Послушайте, профессор, проводя тесты, вы сами могли все взять из моего банка памяти. Зачем вы спрашиваете?

— Во-первых, из приличия я туда не лез, — Кондратьев как будто бы обиделся, — не было необходимости. Ваша память не влияет на ваше текущее состояние. Ностальгия — только людям свойственно это подлое чувство. Но, честно говоря, я впервые встречаюсь с такой ситуацией. Давно ее образ в вашем оперативном сознании?

— С тех пор как она ушла.

Профессор некоторое время молчал. Затем встал, подошел к окну, за которым набирал силу ливень.

— Ушла? Она жива?

— Я полагаю, да, — ответил Белов, почувствовав резкую боль в голове. Наверное, системы самотестирования, все-таки определив подключения извне, проверяли, все ли в порядке. Как, вздрагивая при наступлении сна, проверяет себя организм людей — не смерть ли это?

— Я не нашел в вас никаких следов воздействия вредоносных программ или сбоев в вашем собственном алгоритме. Я даже не знаю, что сказать… — Торчащие в стороны волосы профессора зашевелились, и Белов был уверен, что если сейчас старик повернется, то непременно с улыбкой на лице. — Может быть, вы надышались женских духов возле какого-нибудь супермаркета?

— Нет. Такого не было, — ответил Белов. — Почему вы так говорите?

Кондратьев повернулся к нему. Нет, он не улыбался. Он пододвинул свой стул ближе к Белову и осторожно сел.

— Потому что, молодой человек, — тихо произнес он, — или немолодой андроид, человекоподобный робот, если разрешите вас так называть, хотя это давно считается неэтичным в нашей сверхправильной и сверхэтичной цивилизации. Потому что где-то в вашей физике, в вашем точно выверенном электронном интеллекте появилась химия. Понимаете? Вам покажется это невероятным, вы, как сверхрациональный механизм, скажете мне: сумасшедший старик, застрявший в двадцатом веке, не может быть. Но я скажу! Она где-то началась в вас, эта химия, где-то на окислившихся контактах микросхем, в подкорачивающих проводниках, в ваших тиристорах и триггерах, черт возьми, но она есть! Как человечество выросло из пылинки в космосе, из одноклеточного, так и ваша… болезнь, дефект… благодать… наказание, возможно, вышло из элементарной электрохимии, развившись в реакцию, обнаружить и прекратить которую можно, только вскрыв и разобрав вас, да и то не факт. Да-да, я свихнулся…

— Я верю вам, — сказал Белов.

— Что? — переспросил профессор.

— Я верю вам. Верю. Скажите, что мне делать. Я не могу с этим быть. Не могу видеть ее каждый день. Это мешает мне. Это вредит мне. Я не могу быть, не могу работать. Мною недовольны. Это закончится тем, что меня отключат и разберут. Я не хочу…

— Если бы вы были человеком, вы бы сейчас заплакали, — сказал Кондратьев. — Я вижу это. Глупо, как глупо и невероятно и как остроумно с его стороны. Робот и любовь. Физика чистой воды и химия. Рациональность, выверенный расчет и случайно выпавшая карта.

Белов молчал. Он понимал и в то же время не мог до конца понять слова этого странного человека с острыми карими глазами под густыми бровями. Слова одного из последних специалистов, инженеров, работающих на аналоговом оборудовании с человекоподобными роботами старых модификаций. Человека, на поиски которого он, Белов, потратил почти два года ради одного — избавиться от образа и имени Татьяны Щербинской.

Билоу. Вот как она его называла, когда шутила. Дурачилась.

Билоу.

Она много общалась с американцами.

— Химия, мой друг, — с горечью произнес Кондратьев. — Она сама как женщина. Непредсказуемая, взрывная, искрометная. Радует нас бурной красотой реакций, а потом часто оставляет наедине с тяжелым и горьким осадком.

— Что мне делать? Что? — бесчувственным голосом повторил Белов.

Кондратьев встал с табурета и тяжело прошагал в комнату. Он вернулся через несколько минут с прямоугольным свертком в руке. Книга. Или картина. А может, старинный жесткий диск. Лет триста назад такие были в ходу.

— Вы знаете, Белов, — тихо, но твердо произнес Кондратьев, — я ученый. И поэтому ни капли не верю, что человечество произошло из пылинки в космосе, из одноклеточного или еще какой-то без… без… — Он запнулся. — А, ладно, сейчас эти слова уже забыли. Любовь, душа… Диктатура потребления съела все! Я расскажу вам, что делать, потому что вы верите мне, хотя это тоже не свойственно роботам.

Он протянул Белову сверток и повернулся к фотографии женщины на подоконнике.

— Когда она ушла…

3

В старой серо-коричневой раме истертый, почерневший от времени портрет. Краски выгорели, пыль, кислород и время превратили, возможно, когда-то насыщенную гамму картины в набор горьких паленых оттенков начинающего сгорать в костре дерева.

После смены на сборке Белов сидел в своей блок-комнате, типовой, как у многих работников конвейера, — четыре стены, одно окно с видом на расстилающийся вдалеке Мегаполис, самая необходимая мебель.

Ему была незнакома эта техника рисования. Он смотрел на изображенное на небольшой картине лицо мужчины с тонкими чертами. Под тонкими правильными полумесяцами бровей большие выразительные глаза, маленькая клиновидная бородка, правильный тонкий нос. Белов анализировал это лицо по параметрам физиогномики, когда-то заложенной в его память в душевных порывах производителей, и алгоритмы не могли выдать определенный результат, какой человек (или не человек) может обладать такими чертами лица. На мгновение даже образ Тани Щербинской погас в его сознании. Белов усилием заставил себя отвести взгляд и поставил картину на полку.

Встав на колени посреди комнаты, одно за другим он стал вытаскивать из памяти те слова, которые передал ему профессор Кондратьев.

Отжени.

Господи.

От меня.

Мысли о ней.

Отжени уныние и печаль.

Помоги мне забыть, Господи.

Спаси и сохрани нас! Все мы дети твои!

4

Белов был неисправен (болен, как сказал бы Кондратьев) почти два месяца. Блоки центрального процессора один за другим давали сбои, и ситуация развивалась так, что в отделе почти приняли решение снять его с работы и отправить на демонтаж. Однако поставка партии новых конвейерных сборщиков была сорвана, и Белова, с трудов вернув в работоспособное состояние, оставили на конвейере под особым наблюдением. Таню не пускали в карантин, так как долгое время Белов находился с подозрением на вирус, и только после того, как он вернулся к работе, Таня нашла его под искусственными липами, на аллее, по которой он возвращался в блок-общежитие после смены. Он немедленно среагировал, когда, догнав на аллее, Таня дотронулась до его руки. Рецепторы послали молниеносный сигнал в центральный процессор — тот мгновенно выдал ответ. Дрожь. Белов повернул голову. Русые волосы, улыбка, правильные черты лица и едва заметный шрам на щеке — моделям последних поколений придавали своеобразный шарм при помощи таких деталей. Серые, как дым, глаза ищут ответный взгляд. Белов слушал, как эта совершенно незнакомая ему красивая девушка настойчиво рассказывает про их будущее, про то, что она вся о нем и все для него, он, Белов, лучший из всех, кого она знала… Поставленный в тупик Белов совершенно не знал, что ответить. Только блуждал взглядом по незнакомому лицу, вежливо, как было заложено в программе, улыбался и качал головой…

5

…а в глубине его рационального выверенного механизма, оснащенного почти безупречным искусственным интеллектом, на окисляющихся контактах интегральных микросхем, в подкорачивающих проводниках, в триггерах и транзисторах зарождалась, как огромный пожар из искры, непредсказуемая, взрывная и такая бессмертная химия.

Рыбья доля (автор Дарья Леднева)

На водах черной реки пенились и лопались пузырьки. Берега цвели бодяком и иван-чаем, которые кое-где давали слабину и отступали перед разросшейся лещиной или ломаной ивой. Река резко изгибалась, и дальше, наваливаясь на самый берег, росли высокие ели и тоскующие по солнцу березы. Старая, обожженная ель несколько лет назад упала в воду, образуя что-то вроде заводи, темной и тихой, как омут. Тонкие беззаботно-живучие березы и чахлые, цвета пыльного малахита ели взбирались по склону, цеплялись друг за друга, переплетались кривыми стволами и превращались в древесную паутину. Золотые капли утреннего света тонули в угольной воде.

От скользкого берега, через старый бурелом, тянулась тропинка. И хотя жители соседних деревень здесь не ходили, от силы раз в год забредал грибник, но тропинка все равно была вытоптанная и незаросшая. Она приводила к перекошенной избе. По северной стене полз болезненно слизистый мох-сфагнум. Он будто на последнем вздохе вскарабкался по бревнам, а теперь устал и потихонечку скатывался вниз.

Подпрыгивая на корнях, пересекавших тропу (уже — другую, всеобщую, не тайную), к избе подъехали велосипедистки: молодая женщина и девочка лет двенадцати.

Женщина слезла с велосипеда и прислонила его к старому плетню. Девочка спустила длинные ноги с педалей и продолжила сидеть на седле. Она отстраненно обвела взглядом лес, чуть задержалась на старой избе и, заметив за краем обрыва широкую, изъеденную шафрановыми пятнами черную гладь реки, остановилась на ней. В глазах девочки промелькнул призрак живости.

Тем временем ее спутница обошла избу на кирпичных столбах. С улицы запросто можно было залезть в подпол. В дождливую погоду подвал, наверное, становился приютом для заблудшего зверья.

Присев, женщина прикоснулась рукой к земле, отковыряла кусочек, поднесла к носу, принюхалась, коснулась губами и, брезгливо хмыкнув, выбросила. Когда-то здесь жгли живое существо. Жгли, но не дожгли. Нет, не человека, конечно. Затем подошла к реке и долго хмурилась, глядя в чернильно-бурую воду, затянутую разорванным узором ряски. Безымянная река молчала, но женщина ей не доверяла. Она знала, что существо, которое жгли, умыкнуло в воду.

После женщина вдруг взбежала по крыльцу и толкнула незапертую дверь. Навстречу ей бесшумно вылетел рой мошкары.

Внутри пахло смолой, раскрошившейся от времени сушеной полынью и низкой грибов, которая одиноко висела у печи. Грибы уже совсем иссохли и превратились в черные сухарики, оплетенные молочной паутиной.

— Ладно, мы остаемся. — Женщина выглянула из-за двери.

Девочка недоверчиво слезла с велосипеда.

— Уверена?

— Нет, но я устала и хочу отдохнуть. Тебе тут понравится.

Девочка пожала плечами, прислонила велосипед и тоже зашла в дом. Что ж, старшей сестре виднее.

Они настолько часто меняли места, нигде не задерживаясь, что однажды девочка предложила присоединиться к цыганам. Те ведь тоже кочуют. Но старшая сестра отказалась, и тогда девочка сама сходила к ним. Но не успела она и слова сказать, как цыгане зашипели на нее, обозвали дохлой рыбой и пригрозили побить, если не уйдет. Так что если ежкина изба, то пусть ежкина изба.

Часто Есения думала, что лучше бы держаться подальше от рек, увезти младшую сестру туда, где реки нет и быть не может. Однажды Есения попробовала: они долго колесили, но треклятые реки постоянно возникали то тут, то там. Кажется, в этой бесноватой стране рек было больше, чем людей. Уехать в пустыню? Но от слова «пустыня» пробирала дрожь. Казалось, что там они от тоски просто захлебнутся пылью.

И все-таки однажды Есения нашла закуток, случайно забытый речным дьяволом: там не было реки, не было озера, не было даже пожарного пруда. На несколько десятков километров ни одной реки. В первую же ночь Ева искусала губы и разодрала руки. Есения проснулась от дикого крика младшей сестры. На смятой, мокрой от пота постели Ева сидела в запекшейся крови — даже непонятно, ее или чужой и кровь ли это. Она кричала и кричала. Есения пыталась ее угомонить, прижимала к себе, пробовала завернуть в простыню, как в смирительную рубашку, но Ева билась, как пытающаяся сорваться с крючка рыба, наконец, вырвалась и выскользнула из дома. И они бежали. Бежали километр, два, пять, десять — в груди уже кололо, — пока с разбегу не плюхнулись в застоявшийся пруд с колючим тростником и редкими, земляного цвета болванками рогоза. Есения держала Еву, и та, почти полностью уйдя под воду, лежала на спине. Только нос и приоткрытые губы осторожно выглядывали над водой. Когда набегала рябь, вода заливалась в рот. Есения напрягалась, готовая в любую секунду вытащить сестру, но Ева не тонула, просто лежала, едва выступая над поверхностью. Вокруг них от илистого дна до самой кромки грязной вонючей воды поднимались пушистые стебли роголистника и, дойдя до поверхности, растекались по ней, точно волосы русалки.

Есения перестала избегать рек, но выбирала среди них самую безопасную, ту, где не водятся сомы, где поменьше водорослей, где не купаются местные, подальше от чужих глаз.

Она знала — всегда знала, что река заберет Еву, поглотит ее, даст ей новое имя, которого Есения не будет знать, не сможет верно произнести, и тогда река больше не отпустит Еву. И сколько бы Есения ни кричала, сестра ее не услышит, она будет слышать только новое, рыбье имя. Но без реки Ева умрет еще быстрее. Как вырваться из замкнутого круга? Никто не знал.

Весь день они таскали из реки мутную воду и мыли избу. Носить воду было нелегко — единственное ведро оказалось без ручки. Есения набирала половину, обхватывала ведро руками и осторожно, как ребенка, несла в избу. Ева мыла подоконники, скамейки, стол, иногда загадочно, случайно улыбаясь мыслям.

Незаметно заклубились сумерки. Вечерняя вода покрылась красным золотом, лопавшиеся пузырьки точно вбирали в себя свет и выплевывали его, и свет переходил на прозрачные крылья круживших над водой мошек.

Есения поехала в поселок закупиться продуктами в магазине. Ветер приятно обдувал, чистый лесной воздух бодрил, и тень улыбки забрезжила на губах. «Вдруг приживемся здесь?» — подумала она, проезжая мимо зарослей белой пушицы. Господи, какой запах!

— Что-то я вас раньше не видела, — сказала продавщица, пробивая чек. — Приехали к кому-то в гости?

— Да вроде как на лето поселилась.

— У кого живете?

— А там, у реки.

Лучше бы не говорить, что у реки. Но врать Есения не то чтобы не любила, а просто не умела, слова правды всегда сами срывались с языка. Улыбка сползла с ее лица. Да, про реку не стоило говорить. Маленький поселок, слухи быстро и неизбежно расползутся, и придется уехать.

Есения сложила в рюкзак продукты, вышла из магазина и уже хотела садиться на велосипед, как к ней подошел мужик. От него очень сильно разило зверьем. Видимо, он со зверофермы. Но он не просто разводил зверей, он будто сам был зверем, так глубоко в него впитался звериный запах.

— Так это вы теперь на реке живете? — Он положил огромные черные руки на руль велосипеда.

— Живу.

Мужик как бы невзначай обернулся, проверил, не подслушивает ли кто. На секунду Есении показалось, что звериный запах на его теле перекрывает другой запах, горелый, будто он когда-то очень сильно обжегся.

— Перевертыши?

Есения вздрогнула. Что-то смутно знакомое промелькнуло в незнакомце. Будто она уже однажды с ним говорила, будто он вел ее за руку через тенистый лес. Что-то зашевелилось в памяти, светлое и радостное, но страх тотчас же затушил этот внезапный огонек.

— Нет.

— Как? Неужели ведьма?

— Не понимаю о чем вы, — холодно отрезала Есения. — Извините. Мне пора.

Мужик вдруг улыбнулся, беззлобно, скорее как заговорщик.

— Извините. — Есения дернула велосипед, освобождая от рук мужика. И что было сил закрутила педали.

«Только этого не хватало! Стоило приехать, так сразу же нашелся кто-то ушлый! Пронюхал ведь! Теперь не отстанет».

Есения недолго злилась. Так уже бывало не раз. Неизбежно. Всегда кто-нибудь узнавал, и начались паломничества с просьбами. Странно, что мужик ни о чем не просил. Обычно просят что-то умершим передать.

«И ведь это никогда не кончится!»

Как проклятие: вечные, бесконечные просьбы, передайте, спросите, зачаруйте, приворожите, найдите, помогите, вы порчу наложили, вы сглазили, испортили, приворожили, вам здесь не место, — и в сонме чужих голосов, голосов, которые всегда с собой, как лай цепных псов, Есения слышала еще один неразборчивый шепоток, который иногда получалось заглушить этими паломничествами, иногда ворчанием телевизора, но иногда он прорывался и противным «ш-ш-ш» выцарапывал что-то в голове. В эти тревожные ночи Есения не спала, лежала напряженной струной под одеялом и чувствовала приближение чего-то смутного, засасывающего, похожего на водоворот.

Конечно, Есения сама виновата. Зачем селиться в доме, в котором раньше жила ведающая? Но время поджимало. Нужно было выбрать место, других вариантов на примете не оказалось. К тому же Есения сама себе в этом не признавалась, но странным образом — неразборчивым шепотком — ее тянуло в бывший дом ведающей.

Но когда Есения подпрыгивала, переезжая на велосипеде через могучие корни, змеями выползшие на тропу, когда ветер подхватывал и бросал в стороны волосы, когда со смехом жужжал шмель, когда в воздухе летали белые пушинки, тогда неожиданно и невообразимо Есения была спокойна. Но не был ли этот покой паучьей паутиной, а Есения — зазевавшимся мотыльком?

Младшая сестра сидела на берегу, пальчиками ног прикасаясь к воде и разводя круги. Ева казалась счастливой. Хотя Есения никогда не понимала, настоящее это счастье или нет. Ева всегда отличалась от других. У нее будто не было детства: она никогда не играла. Ни разу. Сколько бы игрушек ей ни покупали, Ева не играла. Только река вызывала на ее лице улыбку, пусть загадочную, с потусторонним оттенком, но все же улыбку. Есения думала, что в каком-то смысле воды реки текут по телу Евы.

«Но это, конечно, абсурдно», — тотчас же добавляла Есения.

Прошлым летом Ева утонула. Сестры купались. Есения очень долго не хотела ехать на озеро, но Ева так уговаривала! И вот, когда сестра отвлеклась, Ева зашла на глубину и скрылась под водой. Именно зашла, не утонула, заплыв на глубину, а просто шагом зашла вглубь, как если бы гуляла по саду. «Ева! Где ты? Где моя сестра?» — истошно кричала Есения. У нее тогда чуть сердце не остановилось. Она кричала и не слышала крика. Может, ей только казалось, что она кричала, а на самом деле лишь безмолвно открывала рот, подобно выброшенной на сушу рыбе. И все-таки кто-то услышал, кто-то сквозь воду увидел девочку, сидевшую на дне. Еву тогда вытащили. Откачивать ее не пришлось, она была в сознании и даже не наглоталась воды. Кто-то засуетился, хотел вызвать скорую, чтобы девочку осмотрели, но каким-то чудом Есении удалось подхватить сестру, вывести из толпы, запихнуть в машину и уехать. Нельзя чтобы ее осматривали врачи. Они сразу поймут, что что-то не так, и тогда отберут Еву, разлучат, и разлука будет подобна смерти, подобна беспокойному сну, в который проваливаешься при тяжкой болезни и из которого не можешь выкарабкаться.

Тем вечером Ева забралась к Есении в постель и тихо прошептала: «А я умею в рыбу превращаться». От этих слов Есения вздрогнула, ее прошиб холодный пот. Она долго и безмолвно смотрела на сестру, сжимая ее ледяную руку. Она все хотела обнять сестру, прижать к себе, но боялась, что не услышит привычного биения сердца в ее груди.

Сейчас Ева сидела на берегу и с какой-то рыбьей любовью смотрела на воду, а у Есении все внутри обрывалось.

«Неужели это конец?» — вдруг подумала Есения и тотчас же прикусила губы. Хотелось дать самой себе пощечину. Нельзя о таком думать! Но странный взгляд сестры. Что такое рыбья любовь к воде? Необходимость и осознание того, что там твое место. Невозможность разорвать эти оковы и выйти на берег. Невозможность прожить какую-то другую судьбу, кроме той, которая тебе дана.

— Ева, пойдем ужин готовить! — крикнула Есения.

Готовили ужин. Ева медленно нарезала картошку соломкой, стараясь, чтобы все соломинки получались одинаковой толщины. Есения ни разу не видела, чтобы кто-то так старательно резал картошку.

«Меня, что ли, хочет утешить?»

— Так, это, может, дров наколоть? — В избу зашел тот магазинный мужик. — Дров-то у вас нет. Я посмотрел.

Есения поджала губы. В самом деле: оставалось всего штук пять поленьев, маленьких, узеньких, с бело-черным березовым узором, похожим на кружево. Ненадолго хватит.

— Ну, наколите.

От мужика так просто не избавиться. Но, чего бы он ни хотел, Есения этого исполнить не сможет. Не захочет. Надоело! А ведь этому не будет конца, нигде, никогда. Сколько ни беги от треклятого рока, все равно он будет идти за тобой по пятам, то нагоняя, то отпуская.

И все же против воли Есения ощущала любопытство. Ей казалось, что с ней играют. И ей хотелось поиграть. Бесовский задор, глупое, суетливое желание потягаться с судьбой, вдруг получится обмануть?

Мужик улыбнулся. Достал из рюкзака новенький топор и отправился в березовую рощицу выбирать сухое деревце.

Вскоре ужин был готов. Вспотевший мужик наколол столько дров, что они не помещались в поленницу.

— Идите с нами ужинать, — крикнула Есения. — Как вас звать-то?

— Герман.

— Ну, садитесь, Герман.

— О, картошечка! Это хорошо. А водочки нет?

Есения покачала головой.

— Ну ладно. А чего чай с таким привкусом странным?

— Это травы.

— А вкус-то как у мухоморной настойки?

— Сами такой пьем, — нахмурилась Есения. Она сидела напротив Германа и смотрела немного исподлобья. Надо было не соглашаться на колку дров, а сразу его прогнать, чтобы потом благодарить не пришлось. Но тогда пришлось бы где-то искать топор, брать у кого-то в долг, самой колоть, а тело уже ныло от усталости.

— Ну ладно, не обижайся-то, я же не со зла. Я противу таких, как ты, ничего не имею. Я Аграфене Борисовне всегда помогал, а она мне водочки ставила. Но можно и без водочки.

Дальше ели молча. Порой Герман поглядывал на девочку, но та отвернулась и ни на кого не смотрела.

Есения иногда оборачивалась туда, где за занавешенным окном мирно стелилась черная река. С воды доносится шепоток. Река как будто расползалась вокруг черным туманом мошкары. Но не злым, а непроницаемым. Есения вспомнила, как держала окровавленное тело сестры, как они всю ночь провели в стоячем прудике, в киселе из роголистника, и как вода шептала: «Останься, останься со мной». Кому именно шептала вода. Ей? Сестре? Обеим? От шепота сердце будто переставало биться, скрадывалось дыхание, кружилась голова. Ведь можно остаться, просто шепнуть воде тайное, истинное со-бытийное имя, дать водному хтону власть над собой, и услышать от него свое рыбье имя, и остаться — навсегда.

После ужина вышли на улицу.

Вечер тек необычно, медленно, будто иногда время поворачивалось вспять, возвращалось назад и, подождав, неторопливо продолжало бег. Уже давно должно было бы стемнеть. Но небо цвета золы никак не переходило в темно-фиолетовую, с болезненно-желтой луной ночь. Мягкий серый свет скользил по воде, пытаясь догнать прытких водомерок, щекотал шишки рогоза, клубился вокруг елей и поднимался до самых макушек, а оттуда вновь спрыгивал в воду.

Герман тоже смотрел на реку.

— А вы все-таки не такие, как Аграфена Борисовна.

— Мы не ведуньи и не ведающие, если вы об этом.

— А кто вы тогда?

— Просто сестры.

— Да уж, — и чуть помедлив: — Приходите ко мне. Одна без сестры. Дело есть.

Есения вздрогнула. На первый взгляд, было что-то неуместное и неприличное в этом предложении. Но, посмотрев на Германа, она поняла: он о другом. Хотела отказаться, но шепоток от реки ответил за нее:

— Хорошо.

Ночью Есения не спала, беспокойно дремала и слышала, как Ева вышла из избы, как босыми ногами ступала по холодной земле, как на берегу скинула белую ночную сорочку, как вздрогнула, покрывшись мурашками, как по мокрой глине соскользнула в воду. Густая, вязкая вода поглотила ее хрупкое, лилейное, болезненное тело. Безымянная река, смурная, беспокойная, не помнившая своего имени и сути, шептала. Ева шептала ей в ответ. Они стремились друг к другу, две неприкаянные души, но слиться не могли, струились бок о бок, касаясь, но не чувствуя прикосновений. Река могла бы дать Еве рыбье имя, и Ева навсегда бы исчезла. Но река не знала собственного, со-бытийного имени. Имени, зная которое ты обретаешь целостность. Имя — дарующее тебе себя. Река не знала имени и потому могла только страстно желать его узнать, но не могла ничего предложить взамен. И Ева будто чувствовала чужую боль и, чтобы утешить, обнимала реку, как самое дорогое и хрупкое, что только может быть.

Есения резко села в постели. Пойти и вытащить ее? С силой выдернуть? Отобрать у реки? Побороться? Нет. Нельзя. Река ее избрала. Река ее поглотит. Река не отпустит. Можно сколько угодно нырять, плавать, переплывать туда и обратно, но Еву она этой ночью не найдет. Этой ночью Ева — с рекой. Они будут вместе в потоках времени искать имена. И ничего не найдут. Не сегодня.

Оставалось только слушать неразборчивый шепот. Шепот убаюкивал. Но убаюкивал холодом. Есения чувствовала смутную вину. За что? За кого? Как будто мучной осадок никак не может осесть и все кружится и кружится в воде.

Ева вернулась под утро, когда Есения уже задремала беспокойным горячим сном. Ева незаметно прошла мимо сестры, оставляя на полу мокрые отпечатки ступней. Наскоро обтерлась полотенцем. На пол осыпалось немного темно-синей чешуи. И, забравшись на печь, девочка крепко заснула.

День шел тихо. Ничего не происходило. Только стоячая вода в заводи вдруг начала течь и обновляться, и ряску и тину уносило вновь по течению. Черная вода очищалась, светлела и становилась сине-изумрудной, как листья молодой крапивы.

— А тебе река что-то ночью шептала? — спросила Ева.

— Ничего мне река не шептала, — отмахнулась Есения. — Мы с рекой не разговариваем.

Теперь нахмурилась Ева. Она не стала допивать чай и вышла из-за стола. Ей было неприятно, что старшая сестра постоянно врет. Ладно — другим, но она врет самой себе. Ева села на берегу реки. Она никогда не помнила, что происходило ночью между ней и рекой. По взглядам сестры она догадывалась, что ночью она, Ева, совершала то, что сестру пугало. Но Еве никто ничего не объяснял, все замалчивалось, будто бы если все отрицать, ни о чем не говорить, то можно притвориться, что все в порядке. Еве казалось, что есть какая-то незримая, непостижимая, недосягаемая тайна, познав которую она обретет что-то: Ева и сама не понимала что, но знала: это что-то важное.

К берегу резким движением, точно конькобежец, подплыла водомерка, очень большая, и ее лапки чуть-чуть продавливали поверхность воды. Ева наклонилась к ней. Водомерка не убежала, а будто приподнялась на тонких ножках, как паучок, чтобы лучше видеть девочку. Тогда Ева начала прокручивать в голове воображаемый разговор с водомеркой.

«Ты почему не в воде?» — спросила водомерка.

«А должна? Мне сестра не разрешает».

«Там твое место, ты — рыба».

«Почему?»

«Сестра тебе не рассказала?»

«Чего не рассказала?»

«Ты — рыба. Перевертыш».

«Ничего такого она не говорила. И я такого за собой не замечала».

«Ты ничего не помнишь, потому что не знаешь своего рыбьего имени».

«А что такое рыбье имя?»

«У каждого человека есть обычное имя, известное всем, а есть со-бытийное имя, которое указывает на твою принадлежность к миру, к гармонии бытия. Твое настоящее имя. Его никому нельзя называть, иначе другие люди обретут над тобой власть. У перевертышей есть второе имя — рыбье имя. Имя твоей второй сущности. И чтобы обрести целостность и стать самим собой, нужно знать оба имени».

«А как узнать рыбье имя?»

«Его знает рыбий царь».

«И где он?»

«На той стороне реки».

«А почему тогда сестра не разрешает мне его узнать?»

«Потому что твоя сестра ничего не понимает. Рыбьего царя можно найти только ночью. Плыть нужно будет долго, пока не попадешь на ту сторону. Приходи вечером, я отведу тебя».

Водомерка резко оттолкнулась от воды, сделала несколько яростных пробегов и исчезла. Ева долго смотрела ей вслед, пока круги на воде не слились с тишиной. Ева хотела узнать рыбье имя. Сестра никогда не рассказывала ей, что так бывает. Ева знала свое со-бытийное имя, будто бы родилась с этим знанием, но, когда она спросила сестру, та испугалась и запретила когда-либо и с кем-либо об этом говорить. Но Еву поразил больше не запрет, а смертельно белое лицо сестры и дрожь в ее голосе. Ева до сих пор помнила, как сестра трясущимися руками обняла ее за плечи.

«А может, она зря мне все запрещает? Если она боится, то я сама узнаю!»

Непременно. Этой ночью.

Но Ева и не догадывалась: чтобы получить рыбье имя, нужно будет сказать рыбьему царю свое со-бытийное имя, и тогда он получит над тобой власть, и ты уже не сможешь вернуться на берег. Рыбий царь не отпустит.

Вечером Есения шла к Герману. Лес молча провожал ее. Белые головки пушицы, похожие на седовласых старцев, с укором смотрели вслед. Ветер нашептывал что-то неразборчивое, ветер, подобный мелодии, которую играли без старания и с запинками.

Идти к Герману не хотелось. Что-то тревожное прозвучало в его предложении. Стоило сразу собраться и уехать прочь! Стоило, но вновь срываться с места? Хотелось краткой передышки, замереть на мгновение, задержаться там, где есть воздух. Любопытство и усталость притупляли тревогу. Есения уже предчувствовала, что дороги назад не будет, но все-таки не могла заставить себя повернуть и убежать.

Как маленькие зонтики отцветшего одуванчика отрываются и улетают навсегда, как сохнет могучий борщевик и мертвым богатырем застывает на берегу реки, так и Есения шла к Герману.

Он и в самом деле разводил зверей на участке за невысоким штакетником. У калитки были привязаны две лоснящиеся черные собаки с крупными мордами. Они чуть оскалились, увидев гостью, прорычали сквозь зубы, но не встали. Дальше тянулись кроличьи клетки, одна на другой, в три яруса. Из загона сверкали глазищами две козы с длинной густой шерстью.

Герман сидел на открытой террасе. Ждал. Увидев Есению, вышел на улицу.

— Чаю вам предложить?

— Нет. Что у вас за дело?

— Эх, какая вы. — Герман вздохнул и сел на ступени крыльца. Есения села на скамью. За ее спиной рос пышный, дурманный розовый куст. Его непослушные ветви тотчас же попробовали схватить гостью за волосы. — Вы интересовались, что случилось с Аграфеной Борисовной? — спросил Герман.

Конечно, интересовалась!

В самом начале их с Евой скитаний Есения обычно просто снимала домик. Многие сдают дачи на лето. Но жить в поселке у всех на виду было непросто. Очень скоро кто-то глазастый замечал, что по ночам Ева ходила к реке, погружалась в воду и не выныривала до утра. Зимой — еще ничего. С наступлением холодов на дачах мало кто жил. Да и холодная вода покрыта ледяным щитом. Зимой Ева сворачивалась калачиком под одеялом и вылезала только раз в сутки, когда сестра звала обедать, или и того реже, впадала в спячку, иногда Есения несколько дней не могла ее добудиться.

Зимой сестры возвращались в деревенский дом, который когда-то принадлежал их матери и в котором Есения провела все детство. Жить там летом невозможно — слишком много знакомых, соседей, которые знали о странностях сестер. Зимой соседи перебирались в город и сестер никто не тревожил. Но летом все крутились вокруг их участка, перешептывались, норовили из любопытства зайти в гости. А если вдруг случалось, что Ева ночью убегала! Словом, летом сестры уезжали туда, где их никто не знал, и так выигрывали несколько тихих дней. Иногда Есения задешево снимала какую-нибудь берлогу на отшибе, иногда они занимали пустующие дома, заброшенные, как вот эта изба в лесу. В надежде на то, что их примут за цыган и не станут приставать.

Есения заплатила бы за жилье, но сейчас было туго с деньгами. Поэтому теперь они летовали нелегально в избе ведуньи и отвечали на дурацкие вопросы. Вляпались именно в то, чего так старательно хотели избежать. Вернее, избежать-то хотела Есения, Еве — все равно.

— Аграфена Борисовна? Она утонула. И что?

— Ведьмы часто тонут, не находите?

— Не нахожу.

Есения вперила внимательный взгляд в Германа. Зачем эта таинственная встреча? Зачем эти традиционные ведьминские намеки? Нет, если бы он просто хотел передать послание умершему родственнику, то так бы сильно не заморачивался. Он что-то задумал, как голодный сом, притаившийся на дне.

— Вы сказали, что у вас какое-то дело. Так говорите какое.

— Ладно, ладно. А вы нетерпеливая. Не очень хорошее качество, суетное, а за суетой люди обычно не видят самого главного, — улыбнулся Герман. — Но я вам сначала про Аграфену Борисовну расскажу.

Герман вытащил из кармана маленький брелок на шнурке: вырезанную из дерева рыбку, уже потемневшую от времени.

У Есении точно сердце остановилась. На мгновение или несколько она потерялась, будто оказалась в другом месте, не здесь, а в темной душной комнате, где закончился воздух, и ты последние секунды, из последних сил колотишь в дверь, и дверь открывается, и через нее на тебя обрушивается поток грязной воды, вязкой, илистой, и ты погружаешься в нее, как заживо погребенная в болоте.

«Значит, Аграфена Борисовна знала, что мы приедем».

Когда Евы еще не было на свете, Есения познала тягу к воде. И испугалась: вода темная, зыбкая, захлебнешься, легкие наполнятся горечью. Каждую ночь ей снился один и тот же кошмар, где она падала с высокого берега в глубокую черно-угольную, как ночная пещера, воду, как водоросли мокрыми языками обвивали ее ноги. Есения пыталась всплыть, но ее крепко держали речные цепи, потом кружил водоворот, и уже было непонятно, в какую сторону плыть. По утрам Есения плакала и просила маму сделать так, чтобы вода не забирала ее, Есению. Вода все манила и манила, раскрывала перед ней, как могила, земляное нутро, сверкала вечным забвением, шептала. Шепот воды глубоко проникал в сознание, будто ты уже захлебнулась и лежишь на дне. Мама прижимала к себе и гладила по голове. Мама плакала. Ее слезы падали на дочь, и та даже в слезах видела отражение черной воды и оттого боялась и вырывалась из материнских объятий. Они ненадолго поехали в деревню — маленькая Есения не запомнила какую, — мама с кем-то говорила, с женщиной. Есения об этом и не вспомнила бы, если бы Герман не показал ей рыбку. Да, мама говорила с ведающей. Та ей что-то пообещала. Они ушли. Мама вернулась одна, обняла Есению так крепко, как никогда раньше не обнимала. По маминому лицу змеились дорожки высохших слез. Через девять месяцев мама родила Еву и умерла родами. Шепот и зов, которые слышала Есения, стали глуше, почти замолкли. Но когда Есения взглянула на Еву, то по ее глазам поняла, что Ева слышит реку.

Вместо нее.

Есения никогда не задумывалась, что именно сделала мама. Когда мама только вынашивала Еву, у нее появилась деревянная рыбка на шнурке, которую она носила на шее и часто подолгу держала в руке, прижимая кулак к груди и смотря куда-то вдаль.

Такую же рыбку показал Герман, Есения сняла с шею вторую.

Две совершенно одинаковые рыбки. Только рыбка Германа холодная, как лед, удивительно, разве дерево может быть таким холодным? Рыбка Есении — нагретая теплом человеческого тела.

Два маленьких почерневших сома с длинными усами.

«Господи, зачем я приехала в это проклятое место? Надо бежать». — Но Есения не двинулась с места. Как бы сильно ни огрызался страх перед неизвестностью, любопытство пересилило. Даже не любопытство. Подспудное желание остаться и — Есения не отдавала себе отчета — что-то внутри нее, что жаждало остаться, какой-то осколок, будто она когда-то напоролось на битое стекло и затем чужеродные осколки проникли в ее кровь. Нет, скрытое дождевой хмарью чувство, желание — желание обрести целостность? Но Есения страстно не хотела этого признавать.

— Говорите.

Герман не торопился. Стемнело. Обходя дом, Есения видела несколько уличных ламп, они висели по углам дома. Но Герман, кажется, не собирался их зажигать.

Доносилось журчание реки, хотя река — далеко. Из-под звериного запаха выбивался запах тины.

— Тут все просто, как видите, — медленно заговорил Герман. — Аграфена Борисовна зналась с духом реки, рыбьим царем. Вы были ему предназначены. Должны были уйти в реку. Почему именно вы? Весь окружающий нас мир пребывает в гармонии. Человек часто не понимает и не принимает гармонии. Но в природе все устроено по уму, все идет своим чередом, и весь секрет в том, чтобы научиться принимать жизнь такой, какая она есть, и себя тем, кто ты есть. Вам не нравится это слово — перевертыш. Мне тоже. В нем заключено что-то двуликое, двуличное — будто бы двойственное, как добро и зло. Как будто одна часть перевертыша, человеческая часть — это хорошо, а рыбья — нет.

Герман достал самокрутку, щелкнул зажигалкой. На секунду огонек озарил его лицо. Есении оно показалось одутловатым и восковым.

Сидели в ночной темноте. И только едва заметным огоньком тлела самокрутка.

— Почему некоторые люди рождаются перевертышами? Я много над этим размышлял, но так и не нашел ответа. Это нужно принять. Законы природы не подвластны человеку и не всегда понятны. И если нам не дано чего-то познать и объяснить, то нужно это принять как должное. Если так бывает, значит, так надо.

— Но! — перебила Есения и осеклась. Часть ее, суетная, человеческая вопила о том, она, как рыба, путается в сетях.

Герман выпустил колечко дыма.

— Да говорите уж, коли перебили.

— Вы предлагаете мне смириться с тем, что моя сестра станет рыбой, что я потеряю ее навсегда? Вы хоть понимаете, что говорите? Я не позволю какому-то рыбьему царю ее умыкнуть!

Есения замолчала, бессильно, злобно. Больше всего злило, что Германа она не задела. Он продолжил говорить так же тихо и спокойно:

— Вы что же, хотите сразиться с ним? Или будете изнурять себя вечным бегством? Вы не хотите увидеть одной простой вещи: рыбья сущность — это не зло. И река не отбирает у вас Еву. Вы сами отбираете у себя сестру. Разве хорошо, что вы скрываете от нее правду?

— Я ее защищаю! Я! — Есения бессильно зарычала. Ей не хватало воздуха. Кружилась голова. Накатывала тошнота. Этого просто не может быть. — Зачем вы мне говорите этот бред? Я хочу уйти.

— Но не уходите, — очень просто и без усмешки ответил Герман.

Есения издала сдавленный крик отчаяния, похожий на собачье рычание.

Герман продолжил:

— Вы зря не даете мне договорить. Я ведь пытаюсь вам помочь. Слушаете? — Есения молча кивнула. — Хорошо. Итак, вы родились перевертышем, ваша рыбья сущность взывала к вам, но вы ее испугались. Тогда ваша мать обратилась к Аграфене Борисовне, чтобы отвести от вас эту судьбу. Ваша мать долго искала ведающую. Помните, как в детстве вас водили по всяким знахаркам, гадалкам, ведьмам? Нет, не помните. После ритуала вы почти полностью забыли детство.

Есения тяжело вздохнула, просопев, но промолчала. Герман тянул резину, говорил странное.

«Неужели он мне не поможет?»

Герман рассказывал:

— Нельзя просто так отвести судьбу, взять ее и выбросить. Судьба уже существует в законе природы, ее оттуда не вырезать и не стереть. Судьбу можно переложить на другого. Но это нарушение гармонии. Игра в бога. Люди почему-то думают, что имеют право играть в бога. Хотя кто дал им такое право? Человек должен осознать свое место в мире. Но человек постоянно бунтует. Не знаю. Возможно, так было задумано. Мне не дано постичь эту тайну.

Герман затянулся и выпустил колечко дыма. Есения на секунду закрыла глаза. Шум реки.

«Попробуй успокоиться».

Вдох. Выдох.

— Итак, твою судьбу переложили на Еву. Ты, наверное, заметила, что с появлением сестры перестала видеть тревожные сны. Перестала испытывать тягу к воде. Можешь себя контролировать. Заметила. Это сложный ритуал и стоит дорого. Для всех сторон.

Помолчали немного. Есения не знала, что сказать. То, что говорил Герман, казалось правильным, но в то же время — неужели Еву не спасти?

— Я пытался отговорить Аграфену Борисовну, но уж не представляю, как твоя мать ее разжалобила. Аграфена Борисовна согласилась. Увы. Мне ее не хватает. Она была моим другом. В каком-то смысле другом. — Герман вздохнул.

Есения смотрела в темноту. Но вместо туманных очертаний огородных грядок она видела размеренный бег реки и ночную мошкару, от крыльев которых отражался лунный свет. Луна висела огромная, похожая на растекающейся желток, а звезды — на осколки скорлупы.

Возможно, в мире все устроено правильно и красиво. Но что правильного в том, чтобы обрекать девочку на жалкое существование в холодной, темной воде?

Герман затянулся еще раз и продолжил:

— Суть ритуала в том, что Аграфена Борисовна отвела судьбу от тебя и переложила на твою еще не зачатую сестру. Вернее, твоя сестра была зачата во время ритуала. У вас только мать общая. А отцы — нет. Отца у Евы не было. Ева не задумывалась как человек в полном смысле этого слова.

Есения сжала кулаки. Что он такое говорит! Ей хотелось хорошенько врезать Герману, но тогда он не закончит проклятый рассказ.

— Отцом Евы в каком-то смысле являюсь — я. Но в большем смысле ее зачала река.

В бессильном удивлении, как рыба, Есения открыла рот. Вдохнула ночной воздух, в котором был развеян дым от самокрутки и который пах тиной и илом.

— Во время ритуала Аграфена Борисовна сделала так, что твои со-бытийное имя и рыбье имя стали сокрыты от реки и речного царя и не доступны никому, кроме тебя. Но ты так боялась слиться с рекой, что и сама отказалась от этих имен, отказалась от своей сути. Забыла имена. Поэтому ты себе места и не находишь. Человеку нужно его со-бытийное имя, чтобы понять себя.

— Многие люди живут и даже не подозревают о том, что вообще бывают со-бытийные имена.

— Да, многие так живут. В этой простой профанной жизни нет ничего плохого.

— Так и я хотела профанной жизни! Послушайте, я вижу, что вы много знаете. Вы — отец Евы. Да, вы видели мою мать лишь однажды, а Еву — только вчера. Мы вам никто, чужие люди, незнакомцы. Но я прошу вас, умоляю — помогите. Помогите мне навсегда оградить ее от реки.

От волнения она хотела схватить его за плечо, но Герман сидел настолько безучастно, что Есения замерла с протянутой рукой.

— А я ведь только что неправильно сказал, а вы меня не поправили, — ответил Герман.

— Что?

— Про имя.

Есения вскочила, развернулась, хотела уйти. Как он мог проникнуть в мысли! Как! Сделав несколько шагов, она остановилась. Ночь обволакивала нежной темнотой. Не было ничего тревожащего, только тихий шепот, такой привычный, что его можно и не заметить. Луна, как родная, стояла за плечом и подбадривающе гладила незримыми руками. Есения повернулась к Герману. Густая ночь не позволяла увидеть выражение его лица.

— Да. В первый раз, когда Ева утонула, я вспомнила свои со-бытийное и рыбьи имена. Они всегда были во мне, запертые, сокрытые, я, я, — Есения набрала воздуха, — я всегда их ненавидела, боялась.

— Я вас не понимаю. Вы давно могли обрести целостность, но почему-то не сделали этого.

— Я не хочу становиться рыбой. И Еве не позволю. Мы — люди, а не рыбы или перевертыши. Просто скажите уже наконец, какой ритуал нужно провести, чтобы навсегда это закончить?

В тишине печально обменялись вздохами луна и река, покачали белоснежными головами старцы пушицы, грустно прозвенела мошкара.

— Никакой, — вздохнул Герман. — Я пытаюсь объяснить, но вы не хотите понять. Судьба Евы — слиться с рекой. И она сольется. Пока мы здесь, Ева уже плывет на ту сторону реки, чтобы узнать настоящее, рыбье имя. И она назовет рыбьему царю свое со-бытийное имя, и он получит над нею власть. Его голос будет сильнее вашего, и Ева вас никогда не услышит, и никогда не вернется. Но она будет пребывать в мире и гармонии, там, где ее место.

— Вы меня специально сюда завлекли? Кто вы? Вы ведь не человек? Да что же я тут сижу!

И не дожидаясь ответа, с полукриком-полурычанием, Есения побежала к реке.

Бежала, и на нее обрушивались обрывки снов, от которых она всегда отмахивалась. Все, что она знала, но притворялась, что не знает. Точно бурная река прорвала плотину и теперь обрушилась на ложную крепость, которую Есения возвела вокруг себя, и река снесет крепость, смоет всю неправду, оставив Есению одну, без защиты, на затопленной равнине.

Ева не спала, хотя и обещала сестре. Река звала. Лежа в постели, девочка думала: разве плохо быть рыбой? Можно будет путешествовать по рекам, увидеть совсем другой мир, разговаривать с рыбами и с водомерками, можно будет много чего. Почему сестра не хочет? Что ее пугает? Ева пыталась вспомнить, как плавала в реке, но не могла. Знала, что это было, но ничего не помнила. Разве честно отбирать у человека половину его естества?

Река звала. Ева ворочалась с боку на бок. Хотелось войти в реку, узнать рыбье имя и обрести целостность. Стать собой. Помнить все, не забывать. Помнить, как лунный сок растекается по черной воде, как из лопающихся пузырьков рождаются водомерки, как их бег рождает музыку, похожую на тихий плач гитары. Впустить в себя мир и слиться с ним.

— Но я обещала сестре, что никуда не пойду.

Ева перевернулась на бок и уставилась в стену. Разве сестра права? Неужели она не понимает, что Еве так было бы лучше?

— И почему всегда Есения все решает? — Девочка отбросила одеяло и встала.

Босыми ногами прошлепала по глинистому берегу. Вода — холодная и колючая. Длинные мечеобразные травы клонились к скользкой земле. Рогоз тянулся к луне, и та белыми кольцами расходилась по лилово-черной воде. Редкие пузырьки лопались мелкими брызгами.

Ева зашла в воду по грудь. Мягкий роголистник коснулся ее ног. Зашевелилось смутное воспоминание. О чем? Когда? Кажется, Ева когда-то лежала в воде на ложе из роголистника, как уставшая рыба, и вода наполняла ее истощенное тело.

Ева поплыла. На середине реки, среди пузырьков, она замерла. Сестра говорила, что пузырьки бывают оттого, что на дне реки разлагается органика. Но Ева думала: это речные существа дышат. Она легла на спину. Пусть река сама отнесет ее, куда захочет.

«Я хочу знать свое рыбье имя».

Луна понимающе кивнула, звезды забегали по небесному озеру, как маленькие серебристые рыбки. Они собирали пузырьки света и отправляли их к Еве, чтобы осветить путь.

По водной глади заскользила стайка водомерок, они подхватили Еву и понесли на ту сторону реки, туда, куда не дозволено заплыть человеку, но куда попасть могут только хтоны.

Илистое дно светилось мириадами речных огоньков. Ева опустилась на мягкое дно, и икринки света прилипли к ее русалочьим волосам. Как же, наверное, хорошо зарыться в ил! Роща длинногривых водорослей размеренно покачивалась туда-сюда.

Вдруг илистое дно вздыбилось, и из мутного осадка поднялся огромный сом. Ева не знала, каких размеров обычно бывают сомы, но если бы знала, то поняла, что явившийся ей сом раза в два больше самого гигантского сома, известного людям.

Рыбий царь.

У себя в голове Ева услышала его голос:

«Ты пришла узнать свою суть?»

«Да».

«Ты была обещана мне».

«Обещана? Кем?»

«Обещана законом природы. Ты — часть мира, но часть отколовшаяся. И для гармонии ты должна вернуться домой. Я — рыбий царь. Я не принадлежу ни миру живых, ни миру мертвых, ни людям, ни рыбам, я вне всего этого. Ты будешь такой же, как я. Ни рыба, ни человек. Но нечто большое. Дух реки. Скажи свое со-бытийное имя, и я скажу твое рыбье имя».

«Хорошо. Мое со-бытийное имя означает „та, которая заменит сестру“».

И Ева произнесла имя: то, которое нельзя произносить, то, которое ни разу и нигде не звучало, то, которое звучит на древнем языке, ныне преданном забвению. Нет, это имя уже звучало однажды, когда Аграфена Борисовна прошептала его на ухо младенцу. Никто не слышал. Кроме младенца. Всю жизнь оно вертелось у Евы в голове, тайное, запретное, жгучее, зудящее. Теперь оно нашло выход.

«Я даю тебе рыбье имя. Теперь ты станешь частью реки, а река станет частью тебя».

И сом назвал имя. Непроизносимое, невыразимое. На рыбьем языке, понятном лишь рыбам.

Услышав имя, Ева познала реку и поняла, что река — ее суть. Река всегда звала ее. Всегда терпеливо ждала.

Ева стала рекой.

Вернувшись домой, Есения не нашла сестру. Она кружила вдоль берега и звала Еву. Кричала так истошно и громко, как только могла, пока не охрипла и не зашлась болезненным кашлем. И совсем тихо шептала настоящее имя Евы — она узнала его случайно, может, оно ей приснилось, потому что Есения так сильно любила сестру и так сильно не хотела ее потерять.

Ева не откликалась.

В изнеможении Есения села на берегу.

Она никогда не переворачивалась. Перевертыш — какое странное, несуразное слово. Не оборотень. А тот, кто переворачивается. Что это вообще значит? Герман нес какую-то чушь про двуликость, и что это не является неправильным. Герман. Отец Евы! Есения сжала кулаки. Найти бы его и разбить поганую морду! Он ведь знал, что река заберет Еву! Он помогал реке!

«Но Еву еще можно вернуть. Можно договориться. Взять судьбу обратно».

Есения ступила в воду. Холод щипался. Вода вязко сопротивлялась, будто хотела вытолкать чужачку обратно. С трудом зашла по пояс, по грудь, по шею, наконец, исчезла под водой. Открыла глаза. Воду пронизывал свет, но не лунный, а из неизвестного источника. Вода не была кошмарным водоворотом, как во снах, которые в детстве преследовали Есению.

Вода сияла размытой акварельной красотой.

«Как много света!»

Есения шла через свет. Она не знала, куда идти точно и как попасть на ту сторону реки. Если бы она приняла судьбу, целостность — но не ради Евы, а ради самой себя, — то видела бы путь. Но, будто пронизанная лучами света, Есения блуждала во тьме.

Постепенно вода становилась еще плотнее и вязче, как застывший кисель, свет слабел, точно у художника закончились искрящиеся краски. Идти становилось труднее. Поняв, что заблудилась, Есения вынырнула.

На воде насмешливо лопались пузырьки. Брызги тухлой воды, как нарочно, метили в лицо.

Есения тяжело дышала. Сделала несколько гребков в одну сторону, затем в другую и назад. Ничего. Только темные воды реки с кляксами лунного света. Берега — далеко, где-то во мраке, если вообще были. Если. Если уже не вернуться? Если — все, конец, пустота?

— Эй! Меня кто-нибудь слышит! — крикнула Есения. Но даже эхо не ответило. Река текла беззвучно. Есения слышала только сбившееся дыхание. Что потом? Когда покинут силы? Илистое дно, похожее на сфагновое болото? — Эй! Мне нужен рыбий царь!

Вдруг Есения увидела водомерку, та стремительно удалялась прочь. Что есть сил Есения поплыла за ней, но упустила из виду, как только туча заслонила луну и свет исчез. Пузырьки перестали лопаться. Тишина. Только прерывистое затухающее дыхание.

Есения глубоко вдохнула и перевернулась рыбой. Проглянувшая через дымовую завесу луна успела отразиться от чешуи прежде, чем Есения погрузилась в воду.

У самого дна ждал большой черный сом. Он чуть шевелил седыми усами. Конечно, он почувствовал, что Есения плывет к нему, но и виду не подал. Ждал.

Есения опустилась в ил перед ним. Сом молчал. Рядом с ним Есения ощущала себя маленькой зеленой пластинкой ряски, которая оторвалась от племени и теперь одиноко скитается по миру гигантов. От волнения голос дрожал.

«Я хочу обменять сестру на себя, — заговорила Есения. — Я скажу свое со-бытийное имя и рыбье имя, я останусь с тобой. Приму судьбу, от которой бежала, только отпусти мою сестру».

Сом чуть повернул морду. Он походил на древнее чудище, и казалось: если он широко откроет рот, то в один миг поглотит все воды реки и вместе с ними Есению.

«Вот как? Ты все еще думаешь, что рыбья часть тебя — наказание. Пойми: не наказание. Это часть тебя. Это ты и есть».

«Хорошо, пусть так, только отпусти Еву».

«Значит, ты останешься здесь, а ее, забывшую рыбью суть, отправишь в тот мир? И что она будет там делать? Одна? Как выживет в вашем человеческом мире?»

«Лучше там, чем здесь. Она поймет, когда вырастет».

«Если вырастет. Ты ослеплена яростью, злостью. Без тебя твою сестру просто сдадут в детдом, в приют. Хочешь, чтобы она через это проходила?»

Есения яростно дернулась, взбаламутила хвостом ил, закружила кругами.

«Да пусть лучше приют!»

Услышала вздох рыбьего царя. Вода задрожала. Испуганно отпрянул роголистник.

«Если я соглашусь на обмен, то обреку Еву на страдания. А я этого не хочу. Я долго ждал, когда вы вернетесь, когда Ева займет место рядом со мной».

«Ждал?»

«Ты даже этого не поняла. А ведь мы с тобой уже говорили. В моем человеческом обличии ты знаешь меня. Там, на поверхности, меня зовут Герман».

Есения замотала головой, открывала и закрывала рыбий рот, выпуская наполненные черной смолой пузыри.

Сом продолжал:

«Я не отпущу Еву. Не хочу и не могу. Ева рождена от реки, от рыбьего царя. В ней от рыбы больше, чем от человека. И отправить ее на сушу — значит обречь на страдания. Она не сможет забыть рыбью сущность, и кошмары будут преследовать ее, пока не сведут с ума».

«Ты — чудовище! Я бы убила тебя! Ты!»

Есения задыхалась от бессильной злости. Ничего! Ничего нельзя поделать. Только поднимать рыбьим хвостом бурю ила. Не находившая выхода злоба раздирала ее на части. Надо было сразу уехать!

Рыбий царь спокойно объяснял:

«Да, Аграфена Борисовна тоже попыталась убить меня. Сжечь меня. Ты ведь почувствовала жженый запах? Я прощаю тебя, Есения. Ты хочешь быть с сестрой. Я понимаю тебя и помогу. Единственный способ быть с Евой — отдать себя реке, принять свою суть. Знаю, тебе страшно. Но не дай страху победить. Это твоя суть, это ты сама. Отрицая судьбу, открещиваясь от реки, ты отрицаешь себя. Просто прими себя. И ты будешь с сестрой всегда».

«Я тебя ненавижу!»

«Ненависть пройдет, когда ты поймешь. Твоя сестра сейчас счастлива. И ты будешь».

Есения посмотрела наверх, туда, где по черной воде растекались белила лунного света. Навсегда, навсегда остаться в бесконечном перетекании красок. Холодном, безжизненном, мертвом, существовать в киселе роголистника, в иловой каше, копошиться в тухлой жиже. Неужели это смерть?

Неужели Ева может быть здесь счастлива? Нет, рыбий царь лжет. Лжет! Но ведь там, на суше, Ева была несчастна. С какой рыбьей любовью она смотрела на реку? Может, действительно есть что-то еще?

Лунный свет прозрачен, как слеза, и черная вода не черная, а будто сотканная из потоков разного цвета, и роголистник мягкий и нежный, как материнская рука.

«Хорошо. Ради сестры».

Есения собрала остатки мужества и открылась навстречу неизвестности.

«Мое со-бытийное имя — Та, которая бежит. Мое рыбье имя…» — и Есения произнесла то имя, которое слышать и произнести может только рыба.

«Я принимаю тебя», — ответил сом.

Есения ощутила, как река проникает в нее, как через тело проходят воды всех времен и как ее душа сливается с душой мира. И все вдруг озарилось светом и смыслом. Все страдания, ночные кошмары, боль, страх — все растворилось, остались только легкость и счастье. Если это смерть, то прекрасная смерть.

Есения больше не была Есенией, но чем-то большим.

Чистое утро. Дул прохладный ветер. Рогоз перешептывался с роголистником, тот передавал его слова полевому бодяку, и вместе с ветром шелест шепота уносился далеко-далеко. Метелки манника с тихим восторгом провожали его. Водомерки скользили по наполненной светом реке и стремились перешептать роголистник, сказать свое, смеялись. Их тихий хохот сливался с лопающимися пузырьками и впитывал в себя солнечные улыбки, чтобы ночью поделиться ими с луной и звездами, сердцевинками небесных цветов.

Есения прошлепала на глинистый берег, и комочки грязи облепили ее ступни. С нее стекала вода, а вместе с водой серебристые рыбьи чешуйки. С плеском и хохотом вынырнула Ева. Поднимая вихри брызг, она выскочила из воды и побежала к избе. Солнечные лучи отразились от ее мокрой спины. Казалось, бежало само солнце.

— Есения, давай готовить завтрак! Умираю как есть хочу!

Девочка забежала в дом.

Есения улыбнулась, подняла одежду, сложенную на берегу, и оглянулась на безымянную реку.

Теперь у реки было имя: Та, которая помогает принять.

Роза пахнет розой (автор Наталья Орнадская)

В прекращение разных неудобств признали мы за нужное следующие распоряжения:

все экземпляры вредоносного пасквиля после обнаружения сжечь,

виновных в составлении и распространении подметных писем подвергнуть усекновению языка и ослеплению.

Совет Мудрых, 7 июня 1859 года

Утро моей казни будет теплым и солнечным.

Я надеюсь на это.

Не только потому, что напоследок хочу увидеть мир во всем его великолепии.

Мне нужно, чтобы как можно больше людей пришли посмотреть на мою смерть.

Ясная погода приведет их.

Толпа на площади увидит, как я разрушу древнее проклятие, тяготеющее над нашим народом.

Я разрушу заклятие имен.

И власть угнетателей падет.

При мысли об этом меня охватывает лихорадочное возбуждение, я вскакиваю с места, и начинаю метаться по узкому квадрату моей тесной камеры, не в силах совладать с собой.

Мой друг Пабло, услышав дробь, которую выбивают башмаки по каменному полу, тихонько стучит в стену камеры.

«Эй, брат, не печалься, я с тобой», — значит этот стук.

Бедный Пабло! Мы познакомились, когда мне было пятнадцать лет. За прошедшие с тех пор годы — когда мы вместе боролись, голодали, мерзли — он так и не освоился с мыслью, что я вырос. Пабло признает мое лидерство, исполняет мои приказы. Но где-то в глубине души, тайным внутренним взором, по-прежнему видит худосочного подростка, нуждающегося в утешении, которому даже не дано оплакать любимого брата, потому что страшное колдовство, привязанное к его имени, выжгло душу и высушило слезы.

Я коротко стучу в ответ. У нас нет никакого тайного шифра. Мы столько лет провели, скрываясь в городских трущобах и темной чаще, как травленые крысы, но так и не придумали ни тайный язык, ни систему знаков. Так что я не могу объяснить своему другу, что мои метания вызваны не ужасом, а предвкушением торжества.

Впрочем, оно и к лучшему.

Завтра мы победим, но заплатим за это своей жизнью.

Так пусть лучше волнуется за меня, чем предается мучительным раздумьям о близкой смерти.

Впереди еще долгая темная ночь.

Мне пришлось бы провести ее с призраками людей, которых я любил и потерял, в муках ожидания, но мне повезло: у меня есть керосиновая лампа, бумага и перо.

За это я должен благодарить одного доброго человека из охраны: он сочувствует нам, но слишком боится за свою семью, чтобы присоединиться к Движению.

Но он все же дал мне то, в чем я больше всего нуждаюсь: возможность говорить с тобой, друг мой, и обещание передать послание адресату.

Несколько лет назад я написал тебе другое прощальное письмо.

С тех пор мои чувства и мысли не изменились, так что не буду повторяться.

Позволь мне просто поболтать с тобой и отвлечься от мыслей о завтрашнем дне.

Я сегодня вспоминаю многое.

Закрываю глаза — и буквально чувствую на лице капли дождя, падающие сквозь прохудившуюся крышу.

Мне снова десять: я убежал из особняка отца, который так и не привык считать домом, в нашу старую лачугу на берегу реки. Я прячусь от посланника колдунов. Если отец узнает, меня накажут: за трусость и за то, что говорю: «Колдуны». Надо говорить: «Совет Мудрых».

Но я надеюсь, он не заметит.

Дон Алехандро, глава одного из семи самых богатых и знатных родов нашей страны, редко обращает на меня внимание: я его разочаровываю.

У меня три брата. Двое родных, Луис и Анхель, и старший единокровный — Эмилио. Все они — копия отца в молодые годы, высокие и красивые, как северные боги.

Я же похож на маму: невысокий, смуглый, неотличимый от тысячи крестьян, гнущих спины на окрестных полях.

Эмилио однажды сказал, что меня стоило бы утопить — так поступают с племенным браком.

Я на него не обижаюсь.

На месте Эмилио я ненавидел бы нас всех.

Не прошло и двух лет после бракосочетания, а его мать была вынуждена смотреть, как дон Алехандро каждый вечер переправляется на лодке на другой берег реки, чтобы нырнуть в маленький дом моей матери. Потом — один за другим — на свет появились Луис и Анхель.

Четыре года в столице подарили донне Анне короткую передышку.

Возвращение домой принесло ей новое горе: мое рождение. Такого унижения мать Эмилио не перенесла: умерла через несколько дней после первого дня моей жизни.

Моя мать умерла год назад.

В хижине над рекой до сих пор остался ее запах: смесь ароматов корицы и яблок.

Запах свежеиспеченного пирога.

Запах счастья.

Я сижу внутри, ловлю ртом капли дождя, падающие сквозь дыру в крыше, и полной грудью вдыхаю этот аромат.

Неожиданно свет в дверном проеме меркнет: на пороге появляется Анхель. Прищуривается и, разглядев меня во мраке, заходит внутрь, плюхается рядом.

— Вот ты где, маленький братец.

Я молча утыкаюсь ему в плечо. Недолго — буквально несколько секунд — мы делим на двоих это ощущение: словно мама прошла рядом и взъерошила волосы.

Потом брат встает и за шиворот тянет меня наверх:

— Вставай, надо возвращаться. После полуночи отец собирается представить нас посланнику и просить о милости.

Я молчу. Я не хочу стоять на коленях перед посланником колдунов, слушая униженные мольбы отца: разрешить ему усыновить собственных детей.

Хотя я знаю, что это единственный способ избежать лотереи.

Дети аристократии — рожденные в законном браке, с благословения Совета Мудрых — в ней не участвуют.

Дети простолюдинов — первой весной после своего шестнадцатого дня рождения.

В этом году придет черед Луиса.

Первый раз я увидел розыгрыш лотереи, когда мне было пять.

Этот день остался в памяти, как грозовой пейзаж: всполохи красного и желтого на сером фоне.

День был пасмурный, молчаливая толпа на главной площади окрестного городка — хмурой и сосредоточенной.

Шестнадцатилетние подростки быстро подходили к большой корзине на помосте, вслепую вытаскивали круглые яркие шары.

Те, кому доставались желтые, с облегченным всхлипом ныряли в толпу.

Обладатели красных молча выстраивались в шеренгу на помосте.

Когда каждый достал свой шар, посланники колдунов — люди в красных одеждах, с золотой краской на лицах — быстро и деловито перерезали им горло, сливая кровь в ритуальную чашу.

Потом кровь вылили на жаровню, и дым нашей жертвы полетел к небу, где уже сто лет, заслоняя нам солнце, парит летающий остров, на котором живут колдуны.

Но этого я уже не увидел. Как только брызнула первая кровь, я начал кричать и плакать, так сильно, что нам пришлось уйти домой.

Дома нас ждал отец. Увидев мои слезы и узнав, чем они вызваны, он рассердился и начал кричать на маму.

Она остановила его одной фразой:

— Разве им не надо привыкать?

Я не хотел привыкать. Я был в ужасе. Я не мог понять, почему этот кошмар нельзя остановить.

Когда моя истерика утихла, мама вышла на крылечко, посадила меня рядом с собой. Луис и Анхель расположились у ее ног. В сумерках, мягко падавших на реку, я в первый раз в жизни услышал о нашем поражении.

Мама словно рассказывала сказку:

«Давным-давно, более ста лет назад, из неведомых краев прилетел волшебный остров и замер в небе над нашей родиной. С острова на землю спустились прекрасные люди с золотой кожей, ярко-алыми глазами и огненными волосами. Они прилетели на крылатых конях, и многие решили, что пришли новые боги и скоро наступит золотой век.

Эти романтичные мечтатели жестоко ошиблись.

Золотые люди пришли нас поработить.

Объявили, что наша вода, земля, наши леса и поля, даже воздух, которым мы дышим, теперь принадлежат жителям летающего острова. За право пользоваться ими мы будем платить.

Послушные останутся жить.

Непокорные умрут.

Наши предки не поверили.

Расплата за неверие пришла на следующий день.

Небо вспыхнуло огнем. Уже не крылатые кони — драконы спустились к нам, и смерть начала свою жуткую пляску.

Наши слабые, изнеженные правители испугались. И заключили сделку: за право сохранить свои дворцы и поместья они продали души и жизни своих подданных, и их детей, и детей их детей — до самых последних дней.

Темное колдовство свершилось в ночи.

И стало так: есть имена, которыми мы зовем друг друга.

Есть истинные имена, их называют колдуны.

И получают власть над нашей жизнью и судьбой. Если колдун вслух назовет твое имя, ты сделаешь все, что угодно: убьешь, украдешь, умрешь…

Вот почему с тех времен и до сих пор мы повинуемся им беспрекословно. Ведь все мы хотим жить и надеемся, что нам повезет».

— Это глупо, — сказал я. — Драконы умерли давно. Все имена сразу назвать нельзя. Почему мы не боремся? Почему происходит то, что было на площади?

— Потому что люди боятся. Потому что за годы рабства они привыкли повиноваться. Потому что никто не хочет, чтобы имя, которое колдун успеет назвать, оказалось его. И потому что, кроме силы магии, есть еще сила оружия.

А лотерея была, есть и будет, потому что страх нужно питать. Ну и развлекаться они любят, конечно.

— Когда-нибудь, — сказал Анхель, — это закончится.

«Я это закончу», — было написано на его лице.

— Надеюсь, — отозвалась мама.

Воспоминание об этом дне заставляет десятилетнего меня вырваться из рук брата.

— Наша мама не хотела бы, чтобы мы ползали перед колдунами на коленях!

— Наша мама хотела бы, чтобы мы выжили, — отвечает брат. — Чтобы мы боролись и победили. Мертвые ничего не могут, малыш, поэтому для начала надо остаться в живых.

Он берет меня за руку, ведет под дождь, и я не сопротивляюсь. Впереди — несколько самых унизительных часов в моей жизни, но я это переживу.

Чтобы бороться, надо жить.

Ты знаешь, мой друг-тюремщик только что принес мне яблоко. Старается меня подбодрить, бедолага…

Яблоко розовое, наливное. Его румяный вид, хруст на зубах, брызнувший сок напоминают мне о ясных морозных днях, которые я проводил в Марике.

Жую, пытаясь воскресить это ощущение…

Мне пятнадцать. Полгода назад я убежал из дома и присоединился к Анхелю.

Мы не пишем домой, потому что рассказать, чем мы занимаемся здесь на самом деле, нельзя.

Отец думает, что мы бездельничаем, и, видимо, сходит с ума.

Он давно лишил нас довольствия, но это не имеет значения.

В моих воспоминаниях все дни — солнечные, и голова кружится не только от голода и холода, но и от ожидания чуда. Еще чуть-чуть, еще немного — мы начнем и победим. Шайка голодранцев войдет в историю!

Так говорит Анхель, а в него мы верим, как в Бога.

Ты знаешь, друг, мой брат был ослепителен, и самые темные загорались, когда он проходил мимо.

Я вспоминаю день, когда продал свое пальто.

Продать его было большой глупостью, потому что мечты и надежды греют, конечно, но только морально.

А не продать — нельзя, надо же как-то платить за съемную квартиру и за еду, а денег за всей этой революционной деятельностью взять неоткуда.

Можно, конечно, податься к Марии, но она и так уже содержит человек двадцать нахлебников из нашей братии, это уже просто стыдно.

И вот я иду, клацаю зубами от холода и думаю о том, что Анхель вернется со дня на день, привезет денег, а Пабло — наш мастер на все руки — и его команда наконец закончат строительство летучего корабля. У нас есть волшебник. Недоучка, правда, да и где ему учиться, ведь колдуны запретили любую магию, кроме их собственный, да и наш магический университет разогнали. Но мы верим, что его навыков и таланта Пабло хватит, чтобы поднять нашу «Ласточку» в воздух и добраться до летающего острова. Мы высадимся в ночи, тайными тропами доберемся до цитадели колдунов, возьмем ее штурмом и сбросим ненавистное иго. Многие, конечно, останутся на этом пути, ну так что же? Есть цена, которую нестрашно заплатить!

Я молод и глуп и так погружен в мечты, что не замечаю ничего вокруг.

Человек на крыльце дома с моим чердаком застает меня врасплох.

Сердце в груди на радостях спотыкается: «Анхель!» — и в ту же секунду я осознаю свою ошибку. Этот мужчина чуть шире, чуть коренастее, чуть проще…

— Луис.

— Ну наконец-то! Я уже весь зад отморозил, тебя дожидаясь. — Он спускается с крыльца мне навстречу, обнимает, и я сразу чувствую себя маленьким и ничтожным. — Где ты шлялся?

— Гулял. — Я неопределенно машу рукой. — Слушай, пойдем в дом, а? Я тоже замерз ужасно.

— Надо думать, — откликается он, — одежка у тебя малость не по сезону.

— Пальто в стирке, — вру я и спешу к дому — побыстрее вырваться из-под громады Луиса, из-под его острого, цепкого взгляда.

Дом, в котором я живу, расположен в тихом переулке в не самом процветающем районе города.

Но и не в самом неблагополучном.

Это очень удобно — не докучают ни шпана, ни полиция.

Наверное, когда-то он был очень красив. Колонны перед входом, опоясывающая здание терраса, словно сплетенная из каменных кружев, ажурные балконы позволяют сделать такое предположение. Но сейчас…

Облупившаяся краска, разбитые витражи, выщербленные плиты внутреннего дворика, где от былой роскоши остались только две каменные кадки со странными растениями и полуразрушенный фонтан.

Впрочем, по всему городу так.

«Графские развалины», — говорит Анхель.

Но мне все равно здесь нравится.

Под всей этой пылью, под разрухой и запустением ощущается присутствие старой Марики — Марики героев и разбойников, мореходов и пиратов, своей волей, мечтой и кровью сковавших наше государство.

Чтобы попасть ко мне на чердак, нужно нырнуть в боковую дверь и долго-долго подниматься по узкой винтовой лестнице.

Наверное, когда этот дом сиял в блеске славы, здесь была комната для прислуги — с отдельным входом, дабы не докучать господам.

А теперь Аналиса, хозяйка дома, сдает ее за баснословно низкую цену. Денег, вырученных от продажи пальто, мне может хватить на несколько месяцев.

Впрочем, я надеюсь, до этого не дойдет.

Мы поднимаемся быстро, я достаю из кармана медный ключ, утверждающий меня в гордом звании домовладельца, и отпираю амбарный замок, сторожащий вход в мое жилище.

Как же все-таки приятно войти в тепло! Первым делом — нагреть кипятка и завернуться в одеяло.

Хорошо, что я утром не поленился и набрал воды. Теперь не нужно спускаться с ведром вниз, опять вылезать на этот холод.

Луис останавливается в дверях и рассматривает мой миленький, уютный чердак с выражением брезгливого недоумения.

— Ты правда здесь живешь?

— Угу. Да что ты там топчешься, проходи уже! Можешь сесть на стул, он, наверное, тебя выдержит.

Луис с сомнением глядит на колченогую табуретку. Кидает взгляд на раскладушку в углу, примеривается к подоконнику… Вздыхает и бурчит:

— Я лучше постою…

Он прислоняется к столу. Стол угрожающе скрипит.

Мы неловко молчим.

Потрескивает, разгораясь, огонь — скоро будет кипяток.

Заходящее солнце напоследок заглядывает на чердак, словно желая во всей красе продемонстрировать гостю его убожество.

Луис в своем новеньком костюмчике, в теплом бежевом пальто, чистенький, благоухающий, нарядный, так неуместен здесь — как призрак на городском балу.

— Как ты можешь здесь жить, Габриэль? — наконец спрашивает он.

— Нормально. Здесь есть всю самое необходимое: стол и стул, подоконник и раскладушка, камин и ведро для воды. Даже чайник! А из окна изумительный вид…

— На окрестные крыши. Ты этим здесь занимаешься? Сутками пялишься в окно?

— Нет, в основном шатаюсь по городу. Такая архитектура!

Мы снова замолкаем. Я хочу спросить, зачем он приехал, но стесняюсь. Это будет грубо, а я все-таки рад его видеть.

Рад, хотя знаю, что он перешел на сторону папы и Эмилио, что считает, что мы должны приспосабливаться и налаживать жизнь, а не маяться дурью. Он служит колдунам, как и все остальные, но я все равно его люблю.

С тех пор прошло больше десяти лет.

Но я до сих пор жалею, что не сказал Луису тогда, что рад его видеть и что я его люблю.

Это ничего бы не изменило, конечно. Но мне все-таки жаль.

А тогда, на чердаке… Луис наклоняет голову и бросается в атаку. Критикует Анхеля, меня, наш образ жизни, требует, чтобы мы вернулись домой. В его речи логика мешается с раздражением, и я слышу отцовские интонации в каждом слове.

Наш разговор кончается руганью, как обычно.

Наконец он вздыхает, смотрит на меня печально и говорит:

— Отец же умирает, Габриэль. Врачи обещают ему несколько месяцев. Неужели для вас с Анхелем это ничего не значит?

По отношению к отцу у меня смешанные чувства, но его смерть мне не безразлична. И все же…

Я молчу.

Луис гневно вспыхивает.

— Я жду вас завтра на городском причале. На закате мы можем вместе сесть на корабль, уплыть домой, и никто вас ни в чем не упрекнет.

Разворачивается и уходит. Я не смотрю ему вслед.

Я не знаю, что вижу брата в последний раз.

Утром вернется Анхель. С Луисом они так и не увидятся, во всяком случае, на этом свете.

Через неделю мы поднимемся на «Ласточку» и взлетим.

Вот это воспоминание — одно из самых драгоценных, несмотря на все, что было потом.

Как же прекрасно парить между звезд, ощущая абсолютную свободу!

Абсолютная свобода кончилась полным крахом.

Наша высадка стала кораблекрушением.

Вместо того чтобы причалить к тихому песчаному пляжу, мы врезались прямо в скалы.

И сразу попали в руки солдат колдунов.

Может быть, нам не повезло.

А может, среди нас был предатель.

Сейчас уже не важно.

В то лето я впервые увидел, как работает магия имен.

Это воспоминание мучает меня ночами до сих пор.

Огромная площадь, заполненная людьми. Снисходительные улыбки на лицах колдунов. У них и в самом деле золотая кожа и алые глаза. Но они не прекрасны, они уродливы, как новорожденные крысы.

Запуганная горстка человеческой аристократии. Те, кто знает нас лично, испуганно отводят глаза.

Мы стоим в центре на дощатом помосте. Мы не связаны, бежать ведь некуда — всюду охрана. Анхель улыбается мне из глубины своего страдания. Я пытаюсь усмехнуться в ответ, но губы, кажется, забыли, как это делается.

Главный колдун плавно скользит к нам, не касаясь земли ногами в бархатных башмаках. Я еще успеваю подумать, что сейчас он будет совсем близко и можно попробовать сделать хоть что-то…

А потом его губы почти беззвучно шевелятся, и Анхель вспыхивает как факел.

Он горит мучительно долго и кричит почти до самого конца.

Наши последние товарищи сгорают рядом.

Золотое лицо обращается ко мне, и на секунду мне становится невыносимо больно, я чувствую, как закипает кровь в моих жилах.

А потом все проходит. Я слишком юн. Меня отпускают домой.

Толпа на площади славит милосердие Совета Мудрых.

Через несколько дней я буду дома. Вернее, на развалинах дома. Нашу усадьбу сожгли и разграбили, имущество конфисковали. Отца, Эмилио и Луиса повесили за несколько дней до казни Анхеля.

Там, на пепелище, меня и нашел Пабло. Бог знает, как ему удалось выжить! Но я выжил благодаря ему.

— Мы будем бороться. Мы отомстим. Мы проиграли битву, но не войну. — Банальные слова. Но разве истина становится ложью, если ее повторить много раз?

Друг мой, я не буду сейчас предаваться воспоминанием о нашей дальнейшей борьбе! Ты был со мною, и ты знаешь не хуже меня, как долго и тщательно мы готовились, как скрывались в лесах и городских трущобах, как осторожно искали союзников.

Я думал, Анхеля погубили неопытность и нетерпение.

Я думал, тщательное планирование — залог успеха.

И сначала все шло так хорошо! Восстание вспыхнуло жарким костром, и мы возвращали свои города, свою землю, небо и воздух — шаг за шагом, медленно, но неизбежно.

Каждая наша победа оплачена сотнями жизней.

Я верил, цена оправданна.

Я верил, мы победим.

Но однажды… Черные глаза моей возлюбленной вспыхнули алым огнем, губы шевельнулись — и я оказался заперт в ловушке собственного тела.

Я знаю, многие считают меня предателем.

Но меня не купили, нет.

Я не мог сопротивляться магии моего истинного имени.

Я даже убить себя не мог.

После разгрома восстания я скрывался в лесах на севере страны. Колдуны заставили меня жить, запретив властью моего имени самоубийство. Но я надеялся, что какой-нибудь дикий зверь прервет наконец мои страдания.

Однажды ночью я лежал у лесного озера и смотрел на звезды. Вспоминал волшебное чувство полета и незаметно упал в пучину сна.

Меня разбудили тихий плеск, легкий смех и ласковое прикосновение женских губ.

Ее кожа в свете луны была нежно-зеленой, а хвост — серебряный, как снег в морозную ночь.

— Я думал, колдуны извели всех русалок, — сказал я.

— Я последняя, — отозвалась она.

— Мне жаль.

— Не жалей, помоги!

Я не знал, что ей сказать. Я даже себе не мог помочь.

— Я бессилен перед магией имен. Пока колдуны владеют ею, их не победить, — признался я.

Русалка положила руки мне на плечи. Сквозь одежду я почувствовал их нежную прохладу — это было приятно, как стакан воды в жаркий полдень.

— Дурачок, — шепнула она. — Магия рождается и умирает в человеческих сердцах. Имя — всего-навсего набор звуков. Как можно верить, что оно отражает твою суть?

Отпылала, вильнув хвостом. В руках водяной девы возникла белая лилия, и воздух наполнился сладким ароматом.

— Если я назову лилию жабой, — спросила русалка, — она заквакает? Перестанет источать благоуханье?

Снова приблизилась. Вложила цветок в руку и поцеловала меня в лоб.

— Прощай, Габриэль. Я дарю тебе свободу и отдаю взамен свою жизнь.

Гром не грянул, и небо не потемнело, но она начала растворяться, рассыпаться каплями воды.

— Помни, — шепнула напоследок, — лилия останется лилией, и роза пахнет розой… Хоть розой назови ее, хоть нет…

Через неделю я шагал по королевскому тракту. Цветок спрятал в ладанке на груди, и, когда я касался ее рукой, кажется, чувствовал пьянящий аромат.

Мне было радостно и свободно. Осталось сделать так мало — нанести колдунам такое оскорбление, чтобы меня приговорили к публичной казни через магию моего имени.

Ты знаешь, мне это удалось легко.

Единственное, что тяготит мою душу, — это участь бедного Пабло.

Злосчастная судьба привела его на мою дорогу к смерти, а честь не позволила бросить меня одного.

Друг мой, пожалуйста, позаботься о его семье.

Мы скоро умрем. Но я знаю — и это наполняем меня ликованием, — когда колдун произнесет мое «истинное» имя, не произойдет ничего.

Конечно, меня убьют все равно.

Но в те несколько минут, когда они будут стоять, ошеломленные, я успею сказать людям, что магия рождается и умирает в человеческих сердцах.

Что лилия — всегда лилия, и роза пахнет розой, как их ни назови.

Способность выбирать делает нас свободными.

Я не узнаю, что будет потом. Но я верю: люди, которые меня услышат, допишут счастливый конец.

В мою камеру сквозь решетчатое окно пробиваются первые лучи солнца.

Начинается новый день.

Прощай, друг мой.

Я, нижеподписавшийся Алехандро Хименес, настоящим свидетельствую: это письмо написано собственноручно моим другом Габриэлем в ночь перед его казнью и передано мне надзирателем городской тюрьмы после его смерти.

Прочитайте его и распространите в память о человеке, который подарил нам надежду.

Конец игры (автор Дмитрий Бовичев)

Джиалло прогуливался по улицам Лидца в мрачном расположении духа. Вчера он дрался на трех дуэлях, срывая злость на глупых петухах-дворянах, а сегодня отправился в порт и нахамил команде китобоя. Моряки неслабо намяли ему бока, но веселья хватило лишь на четверть часа. Выйдя из схватки весьма потрепанным, но непобежденным, он сменил личину и отправился на поиски чего-нибудь еще, что могло бы поднять настроение. Однако спустя полчаса ему уже снова хотелось кого-нибудь избить. А все от бессилия и из-за женщин.

Евгения прокляла его, и теперь в своем истинном облике он может соблазнить разве что слепую спятившую старуху. Но дело даже не в этом, ему, меняющему тела с той же легкостью, с какой ветер меняет рисунок облаков в небе, не страшно потерять один из сотен обликов. А в том, что против такой напасти нет лекарства: не помогут, ни мази, ни примочки, ни благословения богов. Подействует только прощение строптивой тетки, а являться к ней на поклон не менее упертый племянник не желал. Стелла могла бы замолвить за него словечко, но после истории со сгоревшим храмом она тоже не отзывается. Да и вряд ли станет помогать, даже если и выслушает — не та у него репутация… Так что приходится бродить по миру в чужих личинах, что ужасно злит и лишает игры со смертными изрядной доли интереса.

К тому же люди теперь стали называться прозвищами, так пока вызнаешь истинное имя — полвека пройдет, а если учесть, что и назвать его еще должен именно владелец, то выходила сплошная морока. В этом новом обычае Джиалло подозревал козни кого-то из родственничков.

А Лидц, большой по местным меркам город, жил своей суетной жизнью и не обращал внимания на мрачного полубога, шатающегося по его кривым улицам. Двух-трехэтажные каменные дома с белеными стенами и черепичными крышами образовывали узкие протоки для людских рек, из-за чего Джиалло иногда чувствовал себя угрем на нересте. Удивительные существа люди: по отдельности готовы трепетать перед неожиданно зацветшим пнем, но стоит им собраться, как они не заметят и всего божественного пантеона у себя на площади. Впрочем, узнать побочного сына тысячеликого Атона все равно никто бы не смог.

Прошлявшись без толку полдня, он уже решил было пойти в кабак и хорошенько набраться, когда краем уха услышал разговор двух хозяюшек — матрон средних лет и пышных форм. Одинаково скроенные суконные платья и кружевные чепцы делали их почти сестрами.

— Да-да, светлая Стелла всегда откликается на ее молитвы!

Весенний, еще прохладный ветер уносил слова беседующих, и Джиалло подошел поближе — прислушался, опершись на широкое тележное колесо.

— А еще я слыхала, что мельник Уолло Худородный…

— Это тот, который получил от ворот поворот от вдовы Каллахен десять лет назад?

— Он самый! Так опростоволоситься! Ведь через весь город нагишом промчал, его за то и стали звать Худородным.

— Да, с тех самых пор ничего подобного не случалось!

— Так вот, он отправил свояка Свена…

— Свена, который женат на Длинноногой Брижит?

— Да-да, на той самой, что однажды чуть не переступила через лошадь!

Ох, уж эти квочки, эдак тут можно долго проторчать.

— Здравствуйте, милые барышни! — широко улыбнулся собеседницам Джиалло.

Девичье обращение, как всегда, подействовало — матроны расцвели, будто два пышных куста черемухи.

— И тебе здоровья и всякого благополучия, добрый… господин, — запнулась одна из них.

Одет Джиалло был богато, в парчовый сюртук и шелковую рубашку, но после портовых развлечений щегольскому наряду сильно досталось.

— Я случайно услышал ваш разговор и прошу вас о вспомоществовании.

Просительные нотки, кроткое выражение приятного лица и такое интересное необычно-длинное словцо склонили дам к благожелательному настрою, пусть это было и не в их обычае.

— Помогать людям — богоугодное дело, что тебя тревожит?

— Мое сердце разбито, и ничто в свете не доставляет мне больше радости, — грустно поведал он и обхватил себя руками, будто замерзнув.

— Какой ужас!

— Ах, несчастный.

— Я проклят злобной ведьмой.

— Спаси нас Евгения! Убереги Стелла, — отпрянули испуганные горожанки.

— Нет-нет, не страшитесь, проклятье пало лишь на мою голову. Мне нужна заступница, а я слышал, вы говорили о ком-то, кого услышит Светлая богиня.

— Видно, путеводец Оран направил тебя. Мария из Сентского храма — все ее молитвы достигают уха Стеллы!

Имя монашки кольнуло слух каким-то воспоминанием и будто смазалось: то ли Мара, то ли Мира. Странно, ведь обычно имена он помнит так, будто они высечены на алмазных скрижалях в его голове. Но это может подождать, а вот вдохновенная теткина жрица — это очень интересно. Сродственница как-то упоминала, что паствы у нее много, а вот любимых последовательниц очень мало.

— Неужели она поможет мне?

— О, конечно, ведь нет никого добрее Мэри.

Если эти ветрогонки так лестно отзываются о своей сестре-женщине, стало быть, с ней что-то не так, и Джиалло удивленно приподнял бровь.

— Она пошла в монахини, не найдя себе жениха, — в один голос поспешили поделиться сплетней матроны, качая головами.

— Худосочна, узкобедра, слабосильна, — охотно пояснила одна, скорчив сочувственную гримасу, — как такая родит, как работать будет? Вот и не берет ее никто.

— Бедняжку, — согласилась вторая.

Улыбнувшись своим мыслям и не произнеся более ни слова, полубог повернулся и пошел к храму двоюродной тетки, сопровождаемый недоуменными взглядами женщин.

Местный «дом Светлой Стеллы» вольготно расположился в пригороде за внешней стеной. Монастырь был неожиданно большим: белокаменное святилище с традиционным куполом и два покатых крыла жилых помещений, вместе образующие внутренний двор. Вокруг здания жались одноэтажные, крытые соломой домики простолюдинов, а у ворот, как и везде, сидели нищие.

Выбрав наименее пропитого из них, Джиалло выудил из своего кошеля медную монету и кинул тому в миску.

— Пошли, куплю тебе поесть.

— О, благослови вас Светлая Стелла, добрый господин.

— Да, хорошо бы.

До харчевни пришлось пройтись. Внутри, в темном зале властвовал дух кислой капусты, ближе к кухне уступая правление жареному луку. Разместившись за широким засаленным столом и сделав заказ, «добрый господин» стал выпытывать у бродяги все, что только можно, о монашке Мархе, да так, что тот едва успевал класть ложку в рот.

— Мирия — святая, не отказывает в молитве никому, даже нашему брату-нищему. Нет, не слабоумная. Да, живет при храме, в третьей келье левого крыла. Нет, не красавица — уж больно тоща. Вот это не знаю. Она говорит с богиней каждый второй день в неделе. А? А, чтобы не утомлять ее просьбам прихожан.

— Что же, так много страждущих?

— Да полно, ведь ее молитвы достигают уха Стеллы.

— А ты сам часто ее просишь?

— Раньше просил. А теперь нет, пропащий я человек, чего уж… не хочу больше беспокоить святую женщину.

— Ну и ну, совестливый нищий — такая же редкость, как и искренняя монашка. А как тебя зовут?

— Ак-бродяга, добрый господин.

— Нет, а настоящее имя? То, что отец с матерью дали.

— Я не местный, и мое имя… оно не очень хорошо звучит…

Бродяга даже покраснел.

— Акакий, добрый господин.

Истинное имя, произнесенное владельцем, скользнуло в уши полубога и затаилось в груди.

— Ах-ха-ха-ха! — посмеялся Джиалло для вида. — Послушай, Акакий, ха-ха, ты так славно меня развеселил, что я хочу тебя щедро наградить. Вот, этот солид твой, но при условии — сейчас же отправляйся в порт и садись на любой отчаливающий корабль.

— О, благодарю, благодарю вас, добрый господин! А зачем мне куда-то плыть?

Надо же тебя куда-то деть, не под пирс же спускать — настроение не то.

— Зачем? Эм-м, ну, для того чтобы повидать другие края. Да, путешествие, оно помогает от хандры, увидишь, ты рано себя хоронишь, Акакий, ха-ха, рано.

Удивительный собеседник нищего поднялся и, не слушая более радостных благодарностей, вышел.

Немудрящее имя действительно повеселило Джиалло, а может, настроению способствовало то, что, кажется, нашелся способ снять проклятие. Он закрыл глаза и подставил лицо весеннему солнцу, снова наслаждаясь жизнью.

На обратном пути к храму полубог размышлял о том, что можно бы сделать с этой дорогой теткиному сердцу поклонницей. Что если похитить? Дело нехитрое: нанять головорезов, и те с радостью уволокут монашку в темный лес. А через недельку явится он, спаситель, перебьет всех злодеев и освободит любимую жрицу. Неплохая идея, и роль рыцаря ему нравилась, но только вот зачем разбойникам монашка? И как он, прямо скажем, известный не как герой, оказался в их логове? Да и Стелла не станет долго ждать — попросит кузена Кулгара, и тот вмиг примчится верхом на своем синем буйволе, а то и сама явится.

А что, если соблазнить? В монастырь-то она подалась от одиночества, хм… Это мысль интересная, ее надо подумать получше.

Уже недалеко от храма Джиалло свернул в тупичок, явно служивший добрым горожанам отхожим местом.

— Акакий, — тихо произнес он.

В то же мгновение где-то в груди отозвалось истинное имя, а легкий туман окутал его фигуру, стирая старый облик и рисуя новый. Поменялось все: и рост, и вес, и даже цвет волос. Из-за угла вышел уже другой человек — брат-близнец одного из храмовых нищих. Одет он, правда, был пока что хотя и в рваную, но дорогую одежду. Исправить это удалось довольно быстро — покупкой ношеных тряпок у первого попавшегося торгаша, что ходят с лотками всякой дряни по улицам. За серебро тот снял их прямо с себя — смертные готовы на все ради блестящих железок.

— Эй, Ак! Я гляжу, ты приоделся, — раздалось за спиной, когда Джиалло уже собирался войти в ворота монастыря, — ну-ка, гони должок!

Двое нищих под предводительством третьего неспешно подходили к нему, на лицах их играли легкие улыбки, не сулящие ничего приятного адресату.

— Я ничего тебе… не должен, — резко ответил обычно кроткий бродяга, презрительно выделив обращение.

Ак расправил плечи, задрал подбородок и вообще принял такую позу, будто он местный лорд, приехавший с инспекцией.

Разительная перемена в поведении дойной коровы обескуражила вожака. Как так? Строгая иерархия их общины не позволяла такого обращения с главарем.

— Ты что, мочи ослиной перепил, голяк обгвазданный?! — попер предводитель, щеря гнилые зубы.

Он был массивнее любого из местных нищих — питался намного лучше — и потому все вопросы решал кулаками.

— Стоять! — решительно ответила жертва. — Еще шаг, и я разделаю тебя как бог черепаху прямо на глазах твоих шавок.

Поза Ака не поменялась в виду явной угрозы быть избитым, а голос оставался неожиданно уверенным. Уж не свихнулся ли он? Когда уже перестает радовать дрянное вино, тогда случается, что замордованный скотской жизнью и строгими правилами общины бедняк решает покончить с этим миром и отправиться дальше. Бывает, что с собой он забирает и тех, кто никуда не спешил.

— Ладно, — процедил главарь, — поговорим, когда стемнеет.

В одно мгновение Ак изменился — пропала горделивая осанка, исчезло надменное выражение лица.

— Весной поздно темнеет, но я… я буду трепетно ждать нашей встречи, милый, — проворковал он, заглядывая в глаза и прижав сложенные руки к груди.

Толстяк отшатнулся. Точно свихнулся, тем лучше — меньше урона репутации.

Полубог улыбнулся и продолжил путь к келье Миры. Такие случайные приключения в чужом облике неизменно доставляли ему удовольствие.

Богослужения уже закончились, и монашка мыла полы, тщательно проходя тряпкой по всем углам, так что Джиалло успел оценить слова давешних матрон о ее привлекательности. И в самом деле, маленькая и худенькая, но это у смертных что ни век, то новая мода, а долгоживущие менее подвержены изменениям; он счел жрицу вполне привлекательной.

— Здравствуй, Мара.

— Здравствуй, Ак, как ты странно меня назвал, — улыбнулась девушка. — Хочешь помолиться Светлой Стелле?

Когда она подняла на него взгляд, в душе Джиалло трепыхнулось какое-то давнее воспоминание или даже намек на него. Светлые волосы, правильные черты лица, небольшой рот с тонкими, но красивыми губами… Нет, ее он не встречал. Вгляделся в большие голубые глаза, обрамленные темными ресницами, но ничего больше не вспомнил. А ощущение осталось — будто от укола.

— Как хорошо ты сегодня выглядишь, — ответил он.

— Спасибо, — удивленно поблагодарила монашка.

— Нет, я не за благословением, просто хотел увидеть тебя.

— Да? Зачем?

— Мне подумалось, что будь я помоложе, то увел бы тебя отсюда сразу, как увидел.

— Спасибо, Ак, — снова улыбнулась она и, вздохнув, продолжила: — Но я уже привыкла жить здесь, рядом с моей богиней.

— А если бы нашелся молодой, красивый парень, ты бы согласилась покинуть храм?

Нищий внимательно следил за девушкой, подмечая не только слова, но и жесты.

— Нет, не знаю. За двадцать три года не нашелся, откуда теперь возьмется?

— У меня есть хороший знакомый, он спрашивал про тебя.

— Нищий?

— Не-ет, он подал мне сегодня полновесный солид!

— Богач? Нет, такие не для меня, я бы всегда чувствовала себя бедной рядом с ним, — честно ответила она, а потом, опустив глаза, спросила: — А он правда красивый?

— Да, на мой вкус, ха-ха. А какой бы тебе понравился?

— Не знаю, Ак. Что у нас за странный разговор?

— Я не мастер описывать, но, если ты расскажешь, я смогу ответить, такой он или нет.

— Да зачем это? Я не хочу никого, уже поздно, я старая дева и…

— Ну, ладно, ладно. Но если он опять спросит про тебя, я скажу ему, чтобы он к тебе подошел.

— Ох, Ак, не надо, прошу тебя.

— Как хочешь, пойду разменяю мой солид.

Джиалло неспешно отправился домой, а точнее, в особняк одного безвременно скончавшегося лорда, на ходу размышляя о выпавших ему картах. Что ж соблазнить монашку можно легко, она еще не похоронила в себе чувства. Чем сильнее Марьям влюбится, тем больнее потом будет ее разбитому сердцу и тем больше станет ее жалеть тетка. Вот тут и явится он.

Однако ж самому действовать опасно — попадешься под взгляд Стеллы, и конец интриге. Тут нужно действовать похитрее.

Уже давно стемнело, когда Джиалло в задумчивости подошел к своему дому и постучал в дверной молоток, а когда отворили, ступил внутрь. Слуга поначалу опешил от того, что какой-то оборванец без слов вперся в дом господина, как в собственную лачугу, а опомнившись, ухватил нахала за шкирку.

— Что? Что ты делаешь? Стой, бол… — воскликнул было Джиалло, когда его потянули к выходу.

Но закончить не успел, так как увесистая туфля лакея, врезавшись точно по центру божественного зада, отправила сына Атона в полет с лестницы.

— В следующий раз думай головой, босяк! — напутствовал его слуга.

Это происшествие, однако, вовсе не разозлило Джиалло, а наоборот — позабавило, и он решил игру продолжить: отполз в темноту, произнес имя убитого лорда и принял его облик.

— Свен, ты что, ополоумел? — окликнул он слугу. — Ты что же, с ума спятил? Ведь я тебя за это в подвалах сгною!

Онемевший слуга неверяще глядел на господина, выбиравшегося из того самого места, куда он только что отправил какого-то побирушку смачным, тяжелым пинком.

— Скажешь что-нибудь на прощание? — подошел Джиалло вплотную. — Нет? Умрешь молча? Хм, ну что ж, молодец, давай-ка рассчитаемся.

Лорд развернул затаившего дыхание лакея, наклонил и вернул полученное ранее приветствие — обутая в развалившиеся, но тяжелые башмаки нога врезалась между фалдами ливреи, и второй за вечер Икар взлетел над лестницей.

— А за службу — хвалю! — крикнул в темноту полубог, положил на порог монету и пошел спать.

В следующий вечер интриган пожаловал в одну из самых грязных клоак Лидца — кабак «Хозяйское подворье». Явление его произвело сильное впечатление на завсегдатаев, ведь нечасто встретишь в такой дыре господина, разодетого как лорд.

— Милейший, на два слова, — обратился «павлин» к косматому мужику за стойкой, и они отошли в угол.

Хозяин заведения также находился в некотором недоумении и только вопрошающе глядел на невиданного гостя.

— Мне нужны некоторые услуги… не вполне законные… вы меня понимаете?

Господин говорил медленно, делая паузы в надежде на деликатность, но кабатчик все так же общался исключительно взглядом. Тогда посетитель достал из увесистого кошеля золотой и сунул его под нос хозяину. Действие это не ускользнуло от внимания всех присутствующих.

— Экхм, да, ваша милость, конечно, что вам угодно?

— Мне нужен смышленый малый, притом не урод.

— У Пройдохи смазливая рожа, он иногда заходит ко мне. — Голос у местного прорезался, а взгляд зацепился за монету.

— Чем промышляет?

— Да бабенок окручивает, а после барахлишко приносит, — глянул скупщик из-под бровей.

— Прекрасно, как его зовут, с кем дружит?

— Звать вроде как Ген, а дружит? Ваша милость, дружба — это не про нас.

— Ну, с кем знается? С кем пьет?

— Да со всеми понемногу, с Кривозубом, с Прилипалой, с Пикой, да всех, что ль, перечислять?

— А кто-нибудь из них есть сейчас здесь?

— Вон тот, что справа у стены сидит, с лысиной и в рваном кожаном дублете, — Кривозуб.

Кабатчик уже начал волноваться.

— Где Ген живет?

Богатей прокатил золотую монету между костяшками пальцев прямо перед носом знатока городских отбросов.

— Где-то на улице Истопников, в пригороде, — сглотнул слюну тот.

Джиалло подбросил сверкающий солид в воздух, поймал и протянул кабатчику.

— Благодарю, милейший.

— Вы бы не светили здесь золотом, ваша милость. — Монета вмиг исчезла в складках одежды.

— Неужели… неужели мне что-то угрожает? — Голос «павлина» предательски дрогнул.

На лице его появилось сначала недоумение, а затем страх, он затравленно огляделся и втянул голову в плечи. Люди в кабаке оживились как по команде, начали вставать, многие искренне улыбались, одновременно доставая ножи.

— Хе-хе, нет, ну что вы, что вы, — оскалился хозяин и попятился назад, за стойку.

Первый же подошедший бандит без слов ткнул гостя снизу-вверх ножом в живот. Денежный мешок согнулся и обхватил своего убийцу руками за плечи.

— За что?! За что ты лишаешь меня жизни, брат? За эти жалкие кусочки металла? Ужель это цена человеческой жизни?! — патетически прокричал зарезанный.

Разбойник философского посыла не уловил и ткнул его еще раз — уже в бок — и только теперь понял, что нож не вошел в плоть, а наткнулся на кольчугу. Джиалло врезал неудачнику коленом в пах и забрал клинок.

— Люди, остановитесь! Где же ваш разум?! Ведь вы не звери! Почему мы не можем договориться?! — возопил он, явно переигрывая или, что скорее, превращая трагедию в фарс.

Следующий головорез отшатнулся и завалился на подступающих коллег, зажимая перерезанное горло.

— Ну, вот и результат — драма из пустяка! А ведь он чей-то отец, муж, брат, а быть может — свекр!!! — валял дурака «павлин», искусно вращая в руке трофейный бандитский косарь.

Вторая рука поднялась вверх в знаке благословения.

— Одумайтесь, несчастные!! — подтолкнул он глупцов к краю пропасти.

— Ах ты, падаль, издеваешься?! — догадался один из бандюков. — А ну-ка, навались!

Руконогий монстр с оскаленными бородатыми лицами и острыми железками надвинулся со всех сторон, обхватил, облапил жертву, как делал уже не раз, и потянулся к глазам, к горлу, к уязвимым частям тела. Однако ж чудище встретило не менее жестокого, но более умелого противника. За долгую жизнь Джиалло побывал в подобных переделках сотни раз и сейчас, вспарывая животы и выбивая глаза алчным людишкам, лишь наслаждался очередным приключением. Не то чтобы он был жестоким, просто действовал зеркально, что не мешало, однако, получать удовольствие от процесса. Вскоре все посетители кабака легли на пол, кто на время, а кто навсегда.

— Ух, ребята, а с вами еще веселее, чем с морячками, — похвалил он бесчувственные тела.

Углядев движение около двери справа от стойки, метнул нож, и тот вошел в старые доски по рукоять.

— Милейший, погоди, не уходи, — окликнул гость кабатчика, порывавшегося уползти через кухню.

Тот замер.

— Закрой дверь в свой клоповник и утащи живых в подпол. Так где же Кривозуб?

Найдя нужного бандита живым, Джиалло улыбнулся и стал приводить того в чувство.

— Кривозуб, дружище, как твое настоящее имя? — спрашивал он некоторое время спустя.

— Не помню, господин.

— Это как?

— Все зовут меня Кривозубом, и сам я так называюсь. Давно уже.

— Ну а мама тебя как называла?

— Я сирота, ваша милость, и матери не помню.

— Та-ак… — протянул Джиалло.

Он поставил на место опрокинутый в пылу борьбы стол, придвинул к нему лавку и сел поудобнее — закинув ногу на ногу и откинувшись спиной на стену.

— Хозяин! Лучшего вина мне! Себе с Кривозубом тоже чего-нибудь плесни. А ты, — обратился он к приятелю Гена, — вспоминай и рассказывай сначала — с самого раннего детства.

И разбойник, сперва запинаясь, но с каждым глотком и словом все более уверенно, начал свою историю. Так уж вышло, что повествование это оказалось о тяготах, невзгодах и обидах. Мрачный мир изнанки человеческого общества — вскользь брошенного оскорбления, равнодушия и ограниченности — не отпускал того, кому не посчастливилось в нем очутиться. Не удивительно, что через пару часов главный герой рассказа уже рыдал, изредка сморкаясь в рукав. Кабатчик тоже смахивал слезу, а Джиалло удивленно покачивал головой.

— Да-а, Кривозуб, вот это мемуары так мемуары. Пожалуй, если ты сможешь изложить их на бумаге, то любой театр купит у тебя этот сюжет за полновесное серебро.

— Ы-ы-ы, а-а-а, — лишь выдавил из себя участник драматической истории.

— Так как, ты сказал, тебя зовут? — невзначай спросил полубог.

— Милан, ваша милость, Ланчиком матушка звала.

Истинное имя отозвалось в груди.

— Уф, вот это похоже на правду.

Джиалло встал, потянулся, припечатал к столу золотой и пошел к выходу, брезгливо обходя тела убитых. Уже в дверях он бросил:

— Милан, поезжай-ка ты из города, смени обстановку, может, ты еще не совсем пропащий. А ты, милейший… — обратился Джиалло к кабатчику и задержал на том задумчивый взгляд.

Хозяин заведения, будто став на мгновенье ясновидящим, четко увидел свою жизнь висящей на волоске.

— Ладно уж, если кому проболтаешься, то… вон, на новопреставленных глянь, — не захотел полубог портить убийством послевкусие от жалостной истории Милана.

Поздним утром следующего дня Джиалло был уже на улице Истопников — черной от угольной пыли. Где живет Пройдоха, указал первый же попавшийся нищий. Ген лежал на несвежей постели в своей полутемной норе — квартирке за пять медяков в месяц — и маялся от похмелья. Действительно недурное лицо его с утра — в недобрый час — было помято.

— Пройдоха, есть для тебя работенка, — просипел Кривозуб и вломился без приглашения.

— Иди ко всем чертям, лысый хрен, — вяло промычал больной и отвернулся к стенке.

— О, похоже, я не вовремя, ну, ничего, это дело поправимое.

Кривозуб удалился, а через четверть часа вернулся с двумя пузатыми кувшинами вина. Без слов налил и всучил кружку Гену.

От кислого запаха дешевого пойла Пройдоху замутило еще сильнее, но он проявил стойкость и выпил.

— Уф, да, так-то лучше.

— Для тебя работенка.

— С чего это ты заботишься о моем заработке? — искренне удивился исцеленный и налил себе еще.

— С того, что есть кошель золота и мне нужна половина.

— Ха-ха-х… — рассмеялся было Ген, но схватился за больную голову. — А почему не весь?

— Да не гогочи ты! Мог бы я сам его взять, так и взял бы весь.

— Хм…

— В храме Светлой Стеллы…

— Погоди, погоди. В храме?

— В нем.

— Со жрецами я дел не имею — проклянут.

— Эк, — крякнул Кривозуб и разлил по кружкам третью порцию. — Светлая Стелла не проклинает, а у ее послушницы в келье лежит чистое золото, не меньше пяти монет.

— Пять солидов? Ой-ей, а точно знаешь?

— Верняк — как если бы я сам их туда положил!

— И как мы их возьмем?

— Окрутишь послушницу Мири, и золото наше. Сладишь с ней?

— С монашкой? Не знаю, я ж больше по вдовам или тем грустным бабенкам, у которых мужики скисли.

— Она в монастырь ушла, потому что замуж никто не брал; нужно-то только намекнуть на подвенечный наряд — и она твоя.

— Ну, если так, то можно, — улыбнулся Ген злой улыбкой.

Судя по складкам вокруг рта, это выражение лица его посещало частенько.

— Давай тогда выпьем за удачу.

И они выпили, а потом еще и еще, и вот когда второй кувшин подходил к концу, Кривозуб неожиданно спросил:

— Ген, дружище, а как тебя зовут?

— Ген, ик.

— Не-ет, по-всамделишному, как мать называла?

— Не, не скажу, ик.

— Давай еще выпьем!

— Наливай.

— Не налью, пока не скажешь!

— Ну и гад же ты, Кривозуб, ик! Ладно, но только — никому!

— Я — могила!

— Евгения, ик.

— Что?

— Евгения, как богиню. Старуха моя, ик, чтоб ей не лежалось, очень девочку хотела, ик, и обещалась богине назвать третьего ребенка, ик, в ее честь. Если девочка будет.

— И что?

— А родился я.

— Так ты баба? — искренне удивился Кривозуб.

— Сам ты баба! Щас рожу разобью! — потянулся через стол оскорбленный мошенник.

— Ну, ну, Пройдоха, не кипятись.

— В общем, меня так и назвала. А потом всем говорила, мол, испугалась гнева богини, дура трехнутая. Я все детство бабой был, в платьях ходил, пока не сбежал. С тех пор женщин, ик, ненавижу.

— А папаша что же?

— А он ноги сделал еще до меня.

— Да, и как вы, смертные, только не учудите со своим потомством, — непонятно ответил Кривозуб, вставая. — Значит, так-таки ненавидишь?

— Да!

Этот женоненавистник оказался прямо подарком судьбы.

— В борделе на улице Фиалок, я тебе скажу, можно хлестать баб по заду прямо плетью — только плати.

— Откуда знаешь? — заинтересовался Ген.

— Да так, была там одна знакомая. Так вот, а не сходить ли нам туда, как обстряпаем дельце?

— Дык, если хапнем, то можно.

— Заметано, в храм пойдем завтра, бывай.

Однако ж на деле все вышло не так просто. Марьям оказалась крепким орешком: добрая, но не глупая, отзывчивая, но строгая к себе, она плохо поддавалась на бесхитростные потуги Пройдохи, и Джиалло пришлось вмешаться.

— Здравствуй, Мэри!

— А, это ты, Ген… послушай, я же уже сказала тебе, что между нами не может быть ничего общего — замуж за тебя я не пойду, я не «коровушка», и хватать меня за «вымя» не надо.

— Хм-м, я лишь шутил, дорогая Марьям.

Не надо было и пытаться послать этого глупца, по недоразумению прозванного пройдохой.

— Вот, послушай, сегодня ночью я написал стихи и посвящаю их тебе.

Хм, ну и тебе тоже… Джиалло припомнил дежурный стих, ссутулил плечи и простер руки к монашке:

— Передо мною ты стоишь,

Как цвет весны, как свет мечтанья.

Страшусь сердечного признанья

И лишь молю —

Не откажи мне в обожании.

Тебя я трепетно люблю.

Девушка была сильно удивлена переменой в поведении знакомого и какое-то время не знала, что и ответить.

— Да, очень красиво, но все же…

— Молю — не откажи, — перебил псевдопоэт, — давай начнем наше знакомство заново.

— Ладно, — после еще более долгой паузы ответила Мэри.

— Тогда, может быть, погуляем?

— Сейчас я занята — принесли пожертвования, и мне надо перебрать крупу.

— О, я с радостью помогу тебе и заодно расскажу одну интересную историю.

— Ладно…

Дни шли за днями, и постепенно полубог стал добиваться своего — девушка влюблялась.

Оказывая знаки внимания и знакомясь с Мархой, Джиалло с удивлением обнаруживал, что у него самого рождается интерес к ней и не только интерес. Смутные, тревожные воспоминания, раньше будто бы завешенные серой пеленой, пробуждались от долгого сна и тревожили безмятежного полубога.

— Я как будто знаю тебя давно, — однажды сказала Мира, когда они, обнявшись, прогуливались за городом. — Мне тепло и уютно в твоей компании, хотя мы знакомы всего пару недель.

— И у меня такое же чувство, — ни капли не соврал Джиалло и вдруг понял, что подобное уже было.

Он так же гулял с женщиной — лица ее не видно, — так же обнимал за плечи и говорил ей почти те же самые слова: «И у меня такое же чувство, давай никогда не расставаться».

— Давай никогда не расставаться, — повторил Джиалло, будто в тумане.

Мэри улыбнулась:

— Давай!

И близкое воспоминание ускользнуло — ответ той, другой женщины, был иным.

Странно, это было очень странно, и нужно было во всем разобраться, но помешал случай.

Полубог держал Пройдоху на коротком поводке, подкидывая мелочь и вино, но на двадцатый день тому надоело ждать, и он решил действовать сам. Поздним вечером, выпив для храбрости, он ввалился в келью к Мире.

И если раньше девушка подняла бы крик и монахи скрутили бы нахала, то сейчас она оставила его на ночь.

Джиалло был в бешенстве, он едва не убил шута, когда тот с гордостью рассказывал о своем успехе. Теперь приближаться к монашке в образе Гена полубог не мог — нужно было заставить ее страдать, — как не мог и разобраться со своей памятью.

Надев личину Ака, он решился прощупать почву.

— Здравствуй, Мира. Девочка моя, ты сегодня прямо светишься!

— Здравствуй, Ак! Я счастлива так, как, кажется, никогда не была прежде!

— Я думаю, что знаю причину, — с хитрой улыбкой проговорил нищий, — этот парень навестил тебя ночью, а?

— Ак! Ты смущаешь меня, — зарделась девушка.

— Это просто стариковское ехидство, дорогая Мэри, я очень рад за тебя!

— Спасибо тебе, Ак, что ты познакомил меня с ним, он удивительный и такой разный! В один день он может рассуждать о природе вещей и делать мне удивительные поэтические признания, а уже вечером превращается в простака, который и двух слов связать не может.

— Действительно удивительно. Скажи, ты уже молилась о нем богине?

— Да, и не раз.

Джиалло затаил дыхание.

— Да? А сколько раз? А давно?

— В первый раз, когда он появился в моей жизни, и еще сегодня утром, когда он спал.

— Уф, — выдохнул нищий, — и что, что она говорит о нем?

— Она рада за меня, хотя, кажется, он ей не по душе.

— Ну, это ничего, ведь он и не обязательно должен нравиться ей. Ты, знаешь что, ты попроси ее за него! Ведь если она присмотрится к нему получше, то наверняка полюбит, как тебя.

— О! Это замечательная мысль, спасибо, Ак!

— Не за что, девочка моя, не за что.

Пускай-ка Стелла поглядит на избранника своей жрицы, а я буду подливать масла в огонь. Пройдоха уже развлекался по полной, открывая для себя неизведанные грани порока, и то, чему стала бы свидетельницей Стелла, никак невозможно было бы передать нежной Марьям.

Когда Ген не пришел к девушке ни вечером, ни на следующий день, Ак-бродяга посоветовал ей просить о помощи патронессу — вдруг с ним приключилась беда? Но богиня ничего толком не рассказала о возлюбленном, отделавшись заверениями, что он жив. И Мэри решила, что он разлюбил ее, а Стелла не говорит из жалости. И по большей части оказалась права.

План Джиалло работал как часы и подходил к кульминации, когда Мэри позвала Ака-бродягу к себе.

— Ак, не слыхал ли ты чего-нибудь о Гене?

— Нет, Марьям, ничего нового.

— Ох, мне хочется плакать, но слез больше нет. Молю тебя, узнай, узнай, что с ним сталось.

— Я думаю, тебе лучше спросить Светлую Стеллу, Мира.

— Она не отвечает толком и советует забыть его, а я… я не могу.

— Марха, девочка моя…

— Ак, ты, так же как и он, называешь меня другими именами, но сейчас мне от этого не весело. Я Мария, Мария! Запомни это.

Истинное имя отозвалось в груди полубога и сорвало с памяти ту пелену, что хранила его долгие века. Ак-бродяга побледнел, взгляд его остановился, и он упал там, где стоял. Мария, Мария, Мария — имя стучало в его висках и выплескивало воспоминания о любви, тоске и безумии.

Еще на заре своей молодости он встретил девушку: красивую и умную, добрую и веселую, как сама жизнь. В том теплом краю, где цветут лимоны, в тени высоких гор, у берега ласкового моря Джиалло впервые влюбился по-настоящему. Он купался в лучах ее улыбки днем и наслаждался ее мягкими губами ночью, он слушал музыку ее голоса, словно игру арфы, а ее суждения неизменно поражали его своей глубиной. Он был влюблен и счастлив.

Со временем эйфория прошла, уступив место нежному чувству близости и таким крепким узам привязанности, что, бывало, мысли их переплетались и не нужно было слов.

Так прошла жизнь, вся жизнь Марии. По мере того как она старела, Джиалло искал себе новые личины — под стать ее возрасту: Марио для пятидесяти, Сильвио для шестидесяти, Джузеппе для семидесяти и… все.

Когда она заболела, в семьдесят два, сын Атона впал в панику. Он боялся ее смерти больше, чем она сама, и с радостью бы лег рядом с ней, если бы мог. Последние месяцы подорвали его дух, став первой ступенькой в бездну.

Тоска и пустота, охватившие молодого полубога в день ее смерти, стали его неразлучными спутниками. Жизнь потеряла смысл и краски. Но солнце все так же вставало по утрам, а теплый ветер все так же, как ни в чем не бывало, трепал оливковые кусты, и это было невыносимо. Как может мир жить, если она умерла? Джиалло сжег дом и все вокруг, что смог подпалить, но это не помогло ни капли. Наоборот, усилия показались смешными, а сам он — жалким. Проклиная себя, свою бесполезную божественную суть и все вокруг, он отправился куда глаза глядят.

Следующе два десятка лет прошли в бреду из смеси воспоминаний и фантазий. Лишь на часы выныривал он из этих грез, пока случайно не встретил жрецов Евгении, которые терпением и добротой вернули его к жизни. С тех пор прошло двести лет, и за все время полубог ни разу не влюбился, ни разу не вспомнил заветного имени.

Теперь же над Джиалло, вся в слезах, склонилась Мария, не та, но очень похожая на его умершую любовь.

— Ак, Ак, что с тобой?! — взволнованно кричала она, безостановочно тормоша его.

— Мария, это я, твой Джиалло, — ответил полубог, все еще находясь на грани яви и воспоминаний, и прошептал свое истинное имя.

В тот же миг белый туман скрыл Ака, а затем явил взору монашки урода, покрытого язвами и черными струпьями.

— А-а-а-а!!! — в ужасе отпрянула она от чудовища и взмолилась: — Спаси меня, Стелла!

И богиня явилась в ответ на отчаянный крик своей любимой послушницы — светлая точка появилась над полом и, стремительно разрастаясь, превратилась в изящный портал, откуда вышла женщина в белом одеянии. Облачение ее лишь оттеняло теплый свет, льющийся сквозь кожу небожительницы.

— Мария, я здесь! Что случилось?! — Она обняла свою послушницу.

Девушка ничего не могла сказать, лишь таращилась на полулежащего урода.

— А, так это твоих рук дело, негодник! — обратилась богиня к племяннику.

— Нет, нет, нет, — только и смог сказать Джиалло, вставая и протягивая черные руки к Марии.

— Не приближайся, несносный пакостник! О, я попрошу Евгению, чтобы она оставила тебя таким красавчиком до конца времен!

— Постой, Стелла… — начала было Мария, но та увлекла ее в портал, и Джиалло остался один.

Оглядевшись, полубог сел на постель и обхватил голову руками. Что за жизнь он вел — бессмысленную и неполную, состоящую из одной бесконечной игры. Настало время оглянуться и встретиться с прошлым. Пустота и одиночество снова подступили к сыну Атона, но были уже не так сильны — все же опыт прожитых лет достаточно закалил его.

Тяжелая ночь, полная раздумий и воспоминаний, прошла. Кто он и зачем ходит по земле — на эти вопросы ответа он не нашел, но это и невозможно сделать быстро. Тоска увязалась за ним, словно прилипчивая песенка, но он знал, что с ней делать.

Утром Джиалло уже был в порту и нанимался в давешнюю команду китобоя. Что может быть лучшим лекарством от сердечных переживаний? Тяжелая и опасная работа.

Странное варево (автор Игнат Коробанов)

В ней яд и исцеление,

В ней боль и утешение.

Руми

Школа как школа. Ну, спрятана надежно во глубине Великих гор, ну, изучают здесь тайные науки, подумаешь! Да, для отпрысков знатных семей и одаренных детей, разумеется, преподаватели самые лучшие, ну и что с того?! Все равно ведь занятия с утра до ночи, порядки строгие, домашки труднее некуда — в общем, сплошное разочарование, грусть-тоска смертная.

А на воле погода распрекрасная: тепло, воздух свежий, ветерок, травка, цветочки, солнышко. Может, и дождик льет, конечно, из-под горы не разобрать, что там снаружи творится — окон в школу, как говорится, не завезли, дабы никто внутрь не заглядывал, лишнего и странного не видел.

Перышко прикинула время: три переворота большой склянки с песком минуло, скоро лекции конец. Тема нудная, от этих магических треугольников и кругов зубы сводит и клонит в сон. Скамейки в аудитории жесткие, узкие, зачем только такие сделали. Магистр геометрии — дряхлый седобородый старик, голос у него скрипучий, руки похожи на засохшие темные ветки. Доска исписана мелом под завязку, места уже живого нет, а он все никак не угомонится: стирает, кряхтит, упорно выводит свои драгоценные фигуры, снова стирает…

Перышко закрыла глаза и представила лошадь на лугу. Обычную, белую, без выкрутасов. Стоит себе тихонько неоседланная, никому не мешает, травку щиплет, гоняет мух длинным хвостом, грива густая, глаза умные. Эх, вот бы сейчас рвануть к ней, покормить лошадку яблоками, погреться на солнышке, поглазеть на облака, плывущие в небесной вышине…

Дин-дин-дон! Долгожданный звонок колокольчика!

Перышко открывает глаза — аудитория уже опустела, учеников как ветром сдуло.

— Эй, Заноза! Айда с нами, дело есть! — махнул ей рукой паренек из левого сектора для мальчиков и сам рванул на выход. Черные волосы до плеч, худющий, нескладный — это Филин, не то чтобы друг, скорее диковатый приятель, опять что-то затеял.

Почему Заноза? Да никто не помнит уже, откуда пошло, все мальчишки ее так называют. Ну и пусть! Прозвище Перышко тоже в низком вульгарном тоне, хотя оно и любимое, клевое. У нее уже и взрослое имя есть в одном из высоких тонов, но знать его никому не положено. Говорят, такие имена дают власть над человеком, с ним превратить можно его во что угодно, хоть в зверя дикого, хоть в бездушный предмет. Наверняка враки, страшилки для маленьких детей, но пока никто на себе не рискнул проверить, каждый, кто знает, хранит в тайне, бережет, как зеницу ока. Даже мама взрослое имя Перышко не произносит, хотя сама дала ей тот лоскуток, где ключ был записан.

— Читать научилась, значит, сможешь из прозвища имя свое извлечь в высоком тоне. Только вслух его не произноси и не записывай никогда, — сказала мама и закрыла ее в темном чулане.

Перышко просидела там одна незнамо сколько, корпела над коварной тряпочкой битый час, вспоминала звучание тайных знаков, пробовала снова и снова поднять тон, крутила ключ так и сяк, злилась, пока не прочитала. Взрослое имя ей совсем не понравилось, оказалось оно слишком грозным, даже зловещим чуть-чуть. Перышко в сто раз лучше, идеально подходит, другого не надо!

— Заноза, ты чего залипла?! — подтолкнул ее в спину тучный мальчик по кличке Пуд. — Пойдем, пойдем скорее!

Вся банда уже в сборе, засели в пустом классе. Со стен смотрят строго портреты великих ученых и щедрых меценатов, подозревают неладное. Филин во главе стола, перед ним стоит светильник, разложены бумаги, рядом пристроились братья Водяные и рыжий Сом.

— Короче, мы все добыли, теперь твоя очередь, — говорит Пуд.

Ясно-понятно, «не в первый раз замужем» — никто из мальчишек пока не умеет переводить с высоких тонов на вульгарный, а Перышко с горем пополам может. Листы полупрозрачные, гладкие, необычная бумага. Текст и рисунки отчетливые, будто выдавленные, можно даже пальцами попробовать читать.

Перышко сняла перчатки, знаки на ощупь странные, но знакомые, только слова низкого тона никак не хотят из них складываться, не выходит обратная трансляция.

— Ну, чего там? — шепчет у самого уха Филин.

— Точно не химо, может, теко? — Перышко повернула голову, они теперь нос к носу, глаза в глаза. — Где схемы взял?

— Где взял, там их больше нет! — Филин отпрянул всем телом, словно испугался, что она его в губы сейчас поцелует. — Прочитать сможешь?

— Попробую, — улыбнулась Перышко, представив, что могло бы произойти, если бы она его сейчас и правда поцеловала при всей честной компании. Смешно, в следующий раз так и надо сделать, наверное, посмотреть на их удивленные рожи. Слишком злая шутка? Да ладно, им впору будет, называете Занозой — готовьтесь страдать!

Хм, это точно теко. Слова сложные, знакомых совсем мало, но кое-что можно извлечь.

— Три входа в систему тут, тут и тут, — показывает пальцем Перышко. — Ключевой тон настроить смогу.

— А это чо? — Сом тычет в большой заштрихованный прямоугольник.

— Ли… Ле… Ле… — Она пытается читать вслух, но выходит пока плоховато. — А-а, это же библиотека или архив, документы там хранятся!

— Молодчина, Заноза! — хлопает ее по плечу Пуд. — Нашла! Почет тебе и уважение!

— Кто полезет? — интересуется Филин.

Толстый Пуд виновато улыбается:

— Простите, ребята, я бы с радостью, но сами понимаете…

Водяные переглянулись настороженно, оба не хотят.

— Давайте я, — предлагает Перышко, — только на Музыке Сфер меня прикройте…

Филин смерил ее придирчивым взглядом с ног до головы, цокнул одобрительно:

— А что, ты везде проскользнешь, точняк пролезешь. По рукам!

— Ну, пошли? — облегченно выдохнул Сом. Тоже ползать по тоннелям не хотел, боялся, что силком могут заставить.

Ближайший проход в систему оказался в мужском туалете.

— Да-а-а, у нас проблемы! — разочарованно развел руками Пуд.

Перышко взглянула на него пристально, надвинула капюшон поглубже, фыркнула и решительно шагнула вперед.

Никого внутри не оказалось, повезло. Нормально у них тут, хорошо устроились, все путем, почище даже, чем в девчачьем.

— Тоновую отмычку тебе даю, — сказал Филин, — смотри не потеряй.

— Не нужно, у меня есть, — улыбнулась Перышко и подмигнула Водяным, стоя́щим «на стреме» у входных дверей.

Тоновая отмычка сама по себе штука редкая, абы у кого не водится. А у нее непростая, инженерная, они такой даже не видели никогда. Двенадцать колец по двенадцать позиций, а у Филина обычный цилиндр восемь на восемь, поди.

Так и есть, публика в шоке! Знай наших, девочки начинают и выигрывают!

Тон, обозначенный на схеме, подобрала попытки с десятой, оказался очень низким теко, неразличимым для уха. Металлическая заслонка щелкнула, отъехала в сторону, открыла узкий лаз в стене за крайним писсуаром.

— Слушай, Заноза, ты же выглядишь прямо как пацан! — рассмеялся Сом. — Зря парились, тебя за девчонку все равно никто не принял бы!

Ты поплатишься за это, глупец, отольются кошке мышкины слезки, кто злопамятный, тот сегодня Перышко.

— Знаешь, что в библиотеке брать? Постарайся побольше мэ принести, пожалуйста, — попросил Пуд.

— Давай там осторожнее. — Филин легонько коснулся ее плеча. — Удачи тебе, Перышко!

Ну вот, совсем другой разговор! Ладно, ты прощен, живи пока, не буду больно жалить.

Инженерный тоннель низкий, тесный, но на четвереньках идти еще можно. Проход за собой закрыла, тоновую отмычку в зубах зажала, подсвечивает дорогу крошечным белым огоньком. Смотреть особо некуда, по обе стороны кабели, переплетения труб, пыль, паутина. Осторожно! Головой биться не стоит, голова не для того нужна…

На первой развилке уверенно сворачиваем направо. Простите, пацаны, в другой раз до тайной библиотеки доберусь! Перышко сразу углядела на схеме вертикальную шахту в центральной части системы. Если вверх подняться, где окажешься рано или поздно? Правильно, на вершине горы! Коварство? Да ладно, таким шансом грех было не воспользоваться.

Своды вроде стали повыше, можно еще чуть-чуть разогнуться. Страшно, конечно, но ползком было бы гораздо хуже. Хорошо, что крыс нет и воздуха пока хватает.

Что делать, если проход окажется перекрыт? Развернуться не выйдет, придется задом пятиться, наверное. Отстой! Сразу дыхание сбилось, не надо о плохом думать, лучше про лошадь и облака.

Долго еще? Метров сто? Триста? Больше?!

Потянуло прохладой, хороший знак. Перышко присела передохну́ть, отдышалась немного. Сколько она успела облазить тесных щелей, тоннелей, пещер — не сосчитать. Чем еще детям заниматься в этих бесконечных подземельях? Эх, лошадка, травка, ветерок…

Впереди подъем, решетка прямо по курсу — откроется или нет? Еще один тоновый замок, пробуем отмычку, щелк, щелк — проход свободен!

Зал какой-то темный, своды высокие, можно стоять в полный рост, руками до потолка не достать, даже если подпрыгнешь. Перышко стряхивает пыль со штанов и с куртки, достает из кармана схему, прикидывает, куда дальше идти.

Нет, это не эхо. Скрип, шорохи — неужели крысы?! Мурашки по спине, волосы на загривке дыбом — она тут не одна, кто-то еще прячется в темноте. Выключила огонек на отмычке, обратилась в зрение и слух.

Вот оно, слабое бледное сияние движется в ее сторону. Призрак?!

Колени предательски дрогнули. Закусила губу, сжала кулаки, замерла на месте.

Мерцающий доспех плывет прямо по воздуху, на зерцале виднеется число «30», по бокам серебряные крылья.

— Приветствую тебя, Перышко! — говорит благородный рыцарь.

Никакой он не призрак, моложавый, высоченный, широкоплечий, глаза озорные.

— Откуда вы знаете, кто я такая?! — осторожно интересуется Перышко. Странноватый рыцарь, доверия не вызывает: меч в ножнах огромный, улыбка лукавая, волосы то ли действительно пепельно-белые, то ли свет так причудливо падает.

— Мне известно куда больше, — незнакомец изображает вежливый поклон, — ты будущая жена мастера Нанны.

Ах, даже так! Измена! Мама всегда говорила, что ее высокое предназначение — тайна за семью печатями, как же этот наглый тип узнал? Еще и вслух так спокойно, между делом ввернул, вот же предатель!

— А вас как зовут, простите? — попыталась перейти в атаку Перышко.

— Мое имя… — начал незнакомец, и тут на нее обрушилась лавина звуков высокого тона, резанула по ушам так, что слезы сами собой брызнули из глаз. Она даже зажмурилась на мгновение. Испугаться толком не успела, боль накатила и быстро ушла, руки еще трясутся, но кровь носом не хлынула, пронесло вроде.

Что же он ей такое сказал?! Незнакомый высокий тон, жутко мощный. А потом до нее дошло, глаза округлились от изумления:

— Это ведь ваше…

— Да, мне скрывать нечего, — улыбнулся незнакомец. — Желающих называть меня по имени днем с огнем не сыщешь!

— А можно я попробую? — набралась смелости Перышко. — Ну, пожалуйста…

— С первого раза у тебя не получится, со второго и третьего, впрочем, тоже. Важно не только, что ты говоришь, но и как. Нужный тон взять сложно, но ты обязательно сможешь, только не сегодня. Слух у тебя чудесный, дома тайком потренируешься, когда начнет получаться, сразу поймешь.

— Ладно, — разочарованно отступила Перышко. — А что вы тут делаете? Чем занимаетесь?

— Охраняю вентиляционный колодец. Так что ты не сможешь сегодня тут на поверхность выбраться, не в мою смену, извини.

Да что же это такое?! Точно сглазили! Облом за обломом, а ведь он ей уже почти понравился…

— Ясно-понятно, — обреченно вздохнула Перышко и протянула ему руки. — Вяжите, я сдаюсь!

— Ну уж нет! — рассмеялся незнакомец. — Я лучше тебя домой отправлю прямо сейчас.

— Что, даже не в школу?! — удивилась Перышко.

— Ты на обед уже опоздала. Поэтому сначала домой: повидаешься с мамой, перекусишь, а потом в школу своим ходом вернешься. Как тебе такой план?

— Звучит довольно привлекательно…

Да просто зашибись! Она уже приготовилась к худшему, а тут все шансы появились выбраться сухой из воды. И никаких тебе разборов полетов, позорных линеек и долгих ночей в карцере! В школе порядки строгие, у них там не забалуешь.

— Следуй за мной! — махнул рукой рыцарь и повел ее куда-то в темноту.

— Можно вопрос? — подала голос Перышко.

— Валяй! — как-то по-детски отозвался незнакомец, продолжая идти вперед.

— А какой он человек? Вы же с ним знакомы наверняка…

— Мастер Нанна? Во всем твоя противоположность!

— Как же так?!

— Сама подумай, не может быть иначе. Мужское и женское, холод и жар — только в единстве и борьбе противоположностей рождается истина.

М-да-а, сбываются ее худшие опасения, как в первый раз про свое дурацкое предназначение услышала, так сразу его невзлюбила всеми фибрами души!

— Мы пришли. — Рыцарь смотрит на Перышко сверху вниз. — Закрой глаза, будет немного страшно.

Она послушно зажмурилась и тут же провалилась куда-то. Под ногами разверзлась пустота, уши заложило, время будто остановилось. В кромешной темноте Перышко падала, неслась вниз с ужасающей скоростью по гладкой узкой трубе. Ловушка! Вот же, бестолочь, доверилась ему, дала себя заболтать! Приступ паники, всплеск бессильной злобы, отчаяние. Мама, мама, мамочка, помоги!

Бум! Снова под ногами твердый пол, ноги целы, руки целы, голова на месте.

Перышко осторожно открывает глаза — она дома, в том самом чулане! Ничего себе, и такие технологии есть на белом свете?!

Тоновая отмычка и схема Филина все еще в кармане, рыцарь в мерцающих доспехах оказался сама любезность. Ладно, не обманул, при встрече надо бы извиниться, поблагодарить, что ли, а то ведь даже не попрощалась, не сказала спасибо. Стыдно, в общем, некрасиво получилось.

Мама колдует на кухне. Такая сосредоточенная, серьезная, надела кожаный нагрудник своей гильдии, краги на руках, волосы убрала под колпак — все как положено, в полном соответствии с правилами.

В огромном медном котле у нее за спиной остывает странное варево. Фиолетовое с отливом, все в радужных разводах, не похожее ни на что.

— Опять с занятий сбежала? — Она нисколько не удивилась, на Перышко даже не посмотрела.

— Так точно! А что ты сегодня варишь?

— Хочешь попробовать?

— Ну, можно, наверное… — с опаской согласилась Перышко.

Мама ловко зачерпнула кружкой прямо из котла:

— Держи.

Перышко осторожно понюхала питье:

— Пахнет ягодами.

— Какими?

— Лесными! Клюква и что-то еще… Это морс!

— Верно.

— А зачем ты разливаешь его по бутылочкам?

— Я делаю зелья.

— Какие?

— Ну, слева ослабляющие, вот тут озлобляющие, а там отравляющие.

— Мам, но ты же во все бутылочки морс из одного котла наливаешь! — удивилась Перышко.

— В котле не морс, ты что! Из котлов никогда не пей! — всплеснула руками мама. — Морсом мое варево стало только в твоей кружке, а вот в этой бутылочке оно же стало ядом.

— Правда, что ли?! Как же у тебя так получается?

— Видишь таблички с тайными знаками? Они задают основной тон трансмутации: если написано «Яд», значит, в сосуде окажется яд, а если «Мертвая вода», то мертвая вода. Понимаешь принцип, милая?

Перышко задумалась, осмотрела внимательно бока своей кружки, ничего не нашла, подумала еще немного и подняла ее над головой. Разумеется, на дне обнаружилась крошечная табличка с тайными знаками, которые она с немалым трудом, но все же смогла прочесть: «Вкусный мамин морс для любимой доченьки». Это если читать в низком тоне, а на высоком химо выходит: «Питательный слабо-кислый раствор, рецепт М10-10-01, безвредный». До чего странный этот химо, постоянно какая-то тарабарщина получается!

— Умница. — Мама одобрительно кивнула. — Уверена, однажды ты станешь прекрасной женой сама знаешь для кого.

— Мам, а можно как-то судьбу изменить с помощью такой таблички?

— Можно, наверное, но не нашу! У нас с тобой очень цепкая судьба, дочка, от нее не отвертеться, даже переписав все таблички мира!

— Эх, а я уж подумала, что нашла способ избавиться от этой своей дурацкой судьбы! — махнула рукой Перышко. — Не хочу я за него замуж, он старый, вредный, и нос у него крючком!

— Да ладно! — Мама сняла краги и погладила ее по голове. — Это на картинках его таким рисуют, кто знает, как он там под маской сейчас выглядит…

— А Нергал под маской какой? — решилась спросить Перышко.

— Ужасающий, властный, — улыбнулась мама, — смотреть страшно, но я не жалуюсь!

— Вот то-то и оно… — печально вздохнула девочка.

Мама обняла и поцеловала Перышко:

— Не унывай, дочка! Все будет хорошо!

В центре кожаного нагрудника вытравлена эмблема гильдии: две веселых змеи, обвивающих крылатый посох. Разглядывая ее, Перышко почему-то вспомнила о своем рыцаре в сияющих доспехах. Когда она научится произносить его имя, обязательно что-то важное должно произойти! Есть еще шансы избавиться от этой дурацкой судьбы, точно есть!

Надо для пацанов историю складную придумать, наверное. Сказать им, что там все проходы перекрыты были, а схему где-то потеряла? Ну, можно и так, ничем не хуже и не лучше других вариантов. Ох, и разозлятся они! Хорошо, если не поколотят, станут Перышко костерить на чем свет стоит, тут без вариантов. Ну и пусть! Останется Филин нецелованным, значит, не будет у них больше общих дел, разойдутся пути-дорожки.

— С людьми и правда так бывает, человек становится кем-то другим, если ему сменили табличку с названием, — сказала мама и как-то странно посмотрела на Перышко. — Подумай об этом на досуге.

— Переварю и усвою!

— Ладно, грей обед, хитрюга. — Мама украдкой сняла ком пыльной паутины с волос дочери. — Быстро поедим, и марш обратно на занятия!

— Слушаюсь и повинуюсь! — улыбнулась Перышко.

Пурпурные знаки на эмблеме гильдии неожиданно сложились в слова: «Я люблю тебя!»

Это если читать в низком тоне, а на высоком химо почему-то вышло: «От моего укуса противоядия нет!»

— Ну что, вернулась она в школу? — Высокий гость с трудом пристроился за кухонным столом, вытянув длинные ноги в проходе. Перчатки снимать не стал, от еды отказался, пил пиво из высокой глиняной кружки, слегка приподняв серебряную маску, способную повергнуть в ужас любого.

— Да, благодарю. Хорошо, что ты отослал ее домой. Про вашу встречу ничего не сказала и про то, что снова пыталась выбраться на поверхность, тоже.

— Молодец! Она пока не сообразила, кто я такой. Дал ей свой код вызова, пусть попытается освоить.

— Удачно получилось! — Мама Перышка улыбнулась. — А она тебе свой?

— Не дала, конечно, осторожная воспитанная девочка, хитрая в меру возраста и опыта.

— Ты ведь без маски был, да, поэтому она тебя не узнала?

— Ну, разумеется, зато при полном параде! Меч, крылья — все при мне!

— Выходил на поверхность?! И как там?

— Воздух свежий, осадки в норме, в Европе все еще воюют. — Нанна покачал головой. — Они освоили отравляющие газы и примитивную авиацию, истребляют друг друга в рекордных количествах. Прививка романтизма не сработала, выбираем теперь между вульгарным постмодернизмом и полным перезапуском истории.

— Может, не надо спешить? Дайте им еще немного времени!

— Сто лет? Двести? Сколько, Ласу? У ядовитого дерева отравленный плод. Сеем разумное, доброе, вечное, сеем, а на выходе снова горчичный газ…

— Все потому, что они хотят походить на гневных богов, — вздохнула мама, — одержимы борьбой за власть.

— Так и есть, — согласился Нанна, — но это путь в никуда, сама знаешь. Богам не нужны братья и сестры, и рабы им давно уже не нужны.

— Значит, опять потоп? Оледенение? Может, рискнете, дадите им время разобраться?

— Ты вечно под землей готова сидеть, Ласу? — Маска Нанны уставилась на нее глазами из чистейшего желтого янтаря. — И дочку тут держать будешь, да?

— Ничего, мы перетерпим, — сказала мама Перышка, — как-нибудь справимся.

Нанна наклонился поближе и шепнул:

— Давай хотя бы сделаем ей лошадь, а? Школу и приятелей наколдовали, почему не устроить и все остальное?

— Рано пока, она учиться совсем перестанет, будет на травке целыми днями валяться, греться на солнышке… Я люблю ее, пусть растет в строгости!

— Может, все таки потоп?! — подмигнула ужасающая маска Нанны. — Ладно, ладно, я пошутил, в этот раз отдам свой голос за постмодернизм!

Во имя добра (автор Алексей Бурштейн)

Гнедой конь переминался с ноги на ногу в двадцати шагах от серой, мышиной масти кобылы. Фырканьем отогнав назойливую муху, статный жеребец прянул ушами и наклонился к траве, росшей вдоль наезженной дороги, справедливо рассудив, что в бой придется отправляться еще когда, а подкрепиться можно уже сейчас.

Его наездник наскоро крепил на левой руке щит, одновременно пытаясь метать взглядом молнии. В результате на крепления внимания не хватило, щит перекосился и повис на одной петле. Оруженосца, ринувшегося было поправить столь важную часть снаряжения, отогнали на безопасное расстояние почти таким же фырканьем, каким жеребец отгонял муху: честь рыцаря не позволяла подвергать слугу опасности, хотя, будем откровенны, в придорожных трактирах оруженосец пробовал еду первым.

В двадцати шагах дальше по дороге второй рыцарь опер щит о собственную ногу, положил правую руку на верхний край, пристроил на нее подбородок и откровенно скучал, ожидая, пока соперник разберется со своим доспехом. Правила рыцарства строго запрещали нападать на равного по статусу, но не готового к бою. Без свидетелей, конечно, случалось всякое, но в данном случае оба героя путешествовали с оруженосцами, и вдобавок на муле с вещами сидела цыпочка, подобранная вторым рыцарем в таверне для согревания постели. Гоняться за всеми ними по местным буеракам бессмысленно, хоть кто-то да убежит, и если убежавший запомнит гербы и проболтается… «Нет уж, — взгрустнул рыцарь, — придется сражаться по правилам».

Рыцарь почесал плохо выбритый подбородок, вспомнил, что про него и так ходят нехорошие слухи, потому что это уже шестой оруженосец за последние полтора года, и приуныл еще сильнее.

Первый рыцарь, пыхтя и отдуваясь, наконец сумел закрепить щит, после чего в нарушение всех канонов рыцарства повернулся к сопернику спиной и принялся лихорадочно рыться в седельных сумках, пытаясь сообразить, в какую из них упакован турнирный меч.

— Я имею честь вызвать вас на бой! — решился произнести ритуальную формулу он. Щит, повешенный на левую руку, фактически нейтрализовал ее, поиски оружия грозили затянуться надолго, и рыцарь банально боялся, что соперник устанет ждать и уедет восвояси.

— Да-да, безусловно, имеете, — учтиво ответил второй рыцарь, возвращая подбородок обратно на сгиб локтя. — Но, может, не надо? Солнце клонится к закату, я хотел миновать эти холмы и добраться до города засветло, а туда еще добрых два часа топать, да и вам, чтобы добраться до цивилизованных мест с горячей пищей по ту сторону холмов до темноты, надо поторапливаться. Может быть, вы не будете вызывать меня на бой, я не буду отвечать и мы тихо-мирно разойдемся? Если меня спросят, я могу сказать, что я вас не заме… Не встретил.

Перья на плюмаже первого рыцаря задрожали от возмущения. При этом сам шлем с плюмажем находился в руках оруженосца.

— Никогда!!! У вас на гербе три алых грифона и черненая лестница — вы из рода Стохо!

Второй рыцарь удивленно приподнял брови.

— Вы правы, я Анхельм Стохо, двоюродный племянник герцога Стохо Криволапого. И если вы посмеете отпустить шутку по поводу его прозвища, мы потеряем шанс разойтись миром.

— Вы его уже потеряли! — Первый рыцарь кипел от возмущения. — Род Стохо вот уже сто двадцать лет служит правой рукой магнатов Теократии Рейнхольма! Вы мерзкие поработители, угнетатели, работорговцы, кровопийцы! Ни один из вас не пройдет на территорию Альянса Ферт, это говорю я, Доминик Тойль, старший наследник дома Тойлей!

Анхельм выпрямился. Отношения между Тойлями и Стохо, одними из самых богатых, знаменитых и влиятельных семейств в своих странах, лучше всего описывал термин «вендетта». Длилась эта вендетта вот уже без малого триста лет, и полному вымиранию участников препятствовал лишь тот факт, что в описываемые дни самым эффективным противозачаточным средством была горячая молитва.

— Но у вас не герб Тойлей! — нахмурился Анхельм. — Их герб я знаю лучше своего собственного. В лазури два золотых павлина, разделенные змеей. А у вас что?..

По-прежнему копающийся в седельных сумках, уже пунцовый от одышки Доминик покраснел еще больше, теперь от смущения.

— Вон тот балбес, собирая мне доспехи, впотьмах взял в оружейной щит какого-то из предков моей жены. Я балбеса, конечно, выпорол, но принесенная клятва препятствует мне вернуться домой и поменять щиты до того, как я совершу хотя бы три подвига. — Доминик развернулся ко второму рыцарю, триумфально потрясая мечом.

Анхельм сочувственно покивал. Клятва — это серьезно. Особенно если при свидетелях.

— Ага. То есть вы вернуться не можете. А мальчишку послать?..

Вытянувшееся лицо Доминика ясно, как божий день, говорило, что он о таком варианте даже не подумал.

— Вот поэтому вы, Стохо, мерзкие, изворотливые крючкотворы, должны сгинуть в Геенне Огненной! Будем биться! До смерти! Ты не осквернишь своей вонючей ступней земли Альянса Ферт, гнусный некромант! Я убью тебя во имя добра!

Девчонка радостно завизжала, предвкушая дармовое развлечение. Рыцари обернулись на звук; она и оба оруженосца бок о бок с удобствами разместились на склоне чуть выше дороги, рядом с пасущимися разгруженными мулами, разделили друг с другом пригорошню семечек и азартно спорили об исходе предстоящей битвы. Анхельм прислушался к ставкам и улыбнулся.

— Да, после «угнетателей», «кровопийц», «мерзких поработителей», «вонючей ступни» и, конечно, после того, как вы мне тыкали, боюсь, у нас нет выбора, — кивнул Анхельм. — Так уж и быть, я убью тебя во имя добра. Биться будем без доспехов, только мечи и щиты, — я не хочу провести здесь вечер, сначала надевая весь этот металлолом, а затем снимая его. Скажи, когда будешь готов защищаться.

Доминик бросил ножны оруженосцу, сделал пробный взмах мечом и покрутил кистью, разминая мышцы.

— Погоди, как это — ты убьешь меня во имя добра?! Теократия Рейнхольма — это не добро, это чистое зло! Это я сражаюсь во имя добра!

Утверждение задело представителя почти что правящей семьи за живое:

— Нет, конечно! Это ваш Альянс — зло! Стали бы мы воевать с кем-то, кого считаем добром?!

— Альянс — зло?! Ну и чушь! У нас свобода!

— У вас не свобода, у вас шоу под названием «демократические выборы», в которых побеждают при помощи популистских лозунгов и речей! Разве можно приравнивать голос обнищавшего бродяги или наемного работника к голосу купца, банкира или промышленника? Ведь последние однозначно лучше понимают законы экономики, раз они преуспевают в делах! Как можно считать, что правительство, выбранное бедняками, приведет государство к экономическому преуспеванию? Если бы бедняки знали хоть что-то об экономике, они не были бы бедняками!

— Для этого есть советники, профессионалы, которые отлично разбираются в экономике! Но эти советники — наемные работники на службе у государства! А выборные представители лучше понимают чаяния граждан, чем потомственные аристократы, умеющие только набивать собственные кошельки и не нюхавшие реальной жизни!

— Не нюхавшие реальной жизни?! Каждый аристократ, идущий на государственную службу, сначала учится управлять своим поместьем, а это государство в миниатюре. Таким образом, наши кадры приступают к управлению страной уже подготовленными! А где мог набраться опыта управления государством ваш выборный президент, бывший адвокат? В суде?

— Мы заботимся о нуждах и чаяниях каждого! А ваши аристократы стремятся набить только свои карманы!

Анхельм развел руками:

— Так и мы заботимся о нуждах и чаяниях каждого! Чем больше средств будет у населения, тем большие суммы можно будет прикарманить!

— Вы наводнили свои города патрулями!

— Исключительно во имя добра! Количество преступлений против личности снизилось в восемь раз. Количество краж — в шесть. Невинная девушка может в одиночку пересечь всю Теократию из конца в конец, и ей будет угрожать опасность разве что натереть ноги. Вдобавок расширенный штат городских когорт создает новые рабочие места.

— А комендантский час?!

— Классная идея, правда? Мы ожидаем бума рождаемости к следующему лету.

* * *

Вечерело. Солнце коснулось вершин холмов. Устав ждать поединка, оруженосцы развели костер, и девушка, реквизировав немного съестного из припасов обоих рыцарей, кашеварила над котелком. Стреноженные лошади и мулы бок о бок щипали траву. Рыцари, сидя на собственных щитах, чтобы не застудить афедроны, продолжали вести бой. Словесный.

— Как ты можешь рассуждать о свободе вероисповедания, если у вас в Альянсе есть государственная религия?

— У нас нет государственной религии. У нас есть религия, которую исповедуют девяносто три процента населения.

— Вы выгнали всех остальных из городов!

— Если большинству граждан не нравятся молельные дома других религий, то у них есть гарантированное Конституцией право запретить размещение этих домов в пределах населенных пунктов. Каковым правом граждане и воспользовались. Это называется «референдум», понятие, до которого вам, балбесам теократическим, еще расти и расти.

— И какая же свобода выбора есть у верующих других религий?

— Либо переться в свои храмы за пять лиг от города, либо сменить религию. Все равно их прежняя религия ложная и не приведет к Спасению. Но заметь, никто их ни к чему не принуждает, они полностью свободны в своем выборе. А что делаете с иноверцами вы в своей Теократии?

— Сажаем их на кол. Но исключительно во имя добра, чтобы они не засоряли умы нашей молодежи ложными учениями. Понимаешь, наши дети для нас намного важнее чужих взрослых. Сажая всех проповедников ложных религий на кол, мы следим за монолитностью нашей страны в религиозном плане, обеспечиваем преемственность духовных ценностей и боремся с разложением молодежи.

— Сажаете на кол?! Я слышал, что вы их просто высылаете за границу…

— В общем, так и есть. Потом мы их вышвыриваем за границу, чтобы не портили вид. Мы даже кол из ценных пород дерева не извлекаем, он остается в потерпевшем в качестве компенсации — потому что мы добрая страна и во имя добра компенсируем доставленные неудобства. А вот я слышал, что у вас любой может открыть кафе.

— Вранье. Не любой. Чтобы открыть кафе, нужно пройти санитарную инспекцию. Это сложно. Например, нужно мыть руки по крайней мере дважды в неделю. Инспектора за этим строго следят.

— И эти люди будут говорить мне о правах человека! Тебе самому-то не кажется, что требование мыть руки является вторжением в личное пространство?

— Но это же во имя добра!

Анхельм величественно вознес палец к небу:

— Заставлять людей мыть руки во имя добра — это как-то мелковато!

— А что ты скажешь о попрании свободы печати, как делаете вы в своей Теократии? Это что, по-твоему, не злое дело?

— Это дело, безусловно, доброе! Мы фильтруем новости, отсеиваем то, что не является важным для граждан или может их расстроить. Вот, например, давеча Магнат проработал на два документа больше, чем следовало, захмелел и во время официальной церемонии принялся танцевать джигу под гимн, вдобавок не попадая в такт. Ваши борзописцы, конечно, расписали бы этот случай во всех подробностях и снабдили бы статьи светографиями?

— Разумеется! — Доминик воспылал праведным гневом. — Люди имеют право знать, что ими управляет алкаш!

— А что им это даст? — дружески приобнял его за плечо Анхельм. — Сместить Магната они все равно не могут, повлиять на него тоже. Получается, граждане будут всего лишь беспочвенно расстраиваться, гадая, насколько Магнат был пьян, когда обещал снизить налоги. Спойлер: он вообще не помнит, что собирался снижать налоги. Так вот, сам посуди: зачем зря расстраивать людей? Не лучше ли писать о чем-то хорошем, например, о том, что растут надои козьего молока в пересчете на валовый вес телят, что хлопкоробы Крайнего Севера перевыполнили план по обмолоту озимых яровыми, и что уже совсем скоро в серию пойдут новые ковры-самолеты с противоугонным заклинанием отечественной разработки?

— Но это же обман!

— Ни в коем случае. Обман — это сообщение ложных сведений из злых побуждений. А мы сообщаем чистую правду во имя добра. Просто не всю правду. И слегка смещаем акценты. Мы охраняем покой наших граждан. Мы убираем из новостей все ненужное, лишнее, бесполезное и неприятное. И как результат — количество людей, идущих на работу с улыбками на лице, в Теократии Рейнхольма на сорок процентов выше, чем у вас в Альянсе Ферт. Мы делаем мир добрее!

— Но в результате люди не знают, что Магнат — пьяница!

— Ну вот узнают они. Решат, что с этим надо что-то сделать. Поскольку легального способа объявить Магнату импичмент у нас нет, они устроят общественные беспорядки, выведут народ на площади. Стихийные выступления могут, чего доброго, перерасти в подстрекательства к революции. Тайная полиция выявит зачинщиков, мы устроим показательные судебные процессы, на которых зачинщики признаются в работе на чью-нибудь разведку, да хотя бы и на вашу, и суд с глубокой печалью на сердце вынужден будет повесить их за измену Родине. Кому от этого будет лучше? Нам, лишившимся хороших, отважных, смелых людей, которые могли бы принести пользу стране, если бы не начали играть в революцию? Их семьям? Их детям, которые останутся без отцов? Теперь ты понимаешь, что ограничение свободы печати — это хороший поступок, который нам приходится совершить во имя добра?

— М-да. Ну, а что ты скажешь о нарушении принципа презумпции невиновности в ваших судах? Это тоже хороший поступок, который вы совершаете во имя добра?

— Послушай, давай подойдем к вопросу диалектически. Основной задачей правоохранительных органов во всем мире является снижение числа преступлений, согласен? Таким образом, наши суды, действуя на опережение в соответствии с директивой о превентивном наказании…

* * *

Луна серебрила дорогу своим мертвенным светом, на полуночном ветру шумело разнотравье. Оба оруженосца и девчонка давно спали, накрывшись одной попоной. Лошади и мулы тоже спали, прижавшись друг к другу теплыми боками и время от времени взмахивая хвостами. Рыцари, забыв о полупустом котелке и приглушив голоса, чтобы не мешать спящим, продолжали свой спор:

— Но вы, в своей Теократии, практикуете некромантию! Ваши мертвые не знают покоя!

— Мы считаем экономически нецелесообразным зарывать в землю хорошие средства производства. Использовать зомби на низкоквалифицированной работе намного выгоднее, чем даже раба: зомби не заболеет, не умрет, он может работать в гуще нечистот или под водой. Он не нуждается в воздухе и в сне, ему не нужны страховой полис, зарплата или питание. Он не отпросится с работы по болезни, не уйдет в декрет, не запьет и не уедет в отпуск. А еще зомби намного сильнее рабов. Использование труда зомби высвобождает рабочих для тех задач, для решения которых требуется хоть немного интеллекта.

— А как же уважение к покойникам?! Разорение могил — это, безусловно, злой поступок!

— Уважение к покойникам — это неплохо, но уважение к живым намного важнее. Освободить от низкоквалифицированной работы живого человека — очень добрый поступок. А мертвецам уже все равно, так что для них работа после смерти — тоже не зло, наши мистики и философы это доказали диалектически. Поэтому мы вправе поднимать мертвых и заставлять их работать во имя добра.

— Неужели ваши мертвецы не заслужили отдых хотя бы после смерти?

— Есть ли что-то более великое и возвышенное, чем труд на благо родной страны?! — патетически воскликнул Анхельм. — Видишь, ты согласен со мной. А что ты ответишь, если тебе скажут, что, когда ты уже не будешь уставать и страдать, твое тело сможет потрудиться на благо родной страны еще немного? И при этом ты освободишь от тяжелого, монотонного труда своих родных? Вот, ты уже киваешь! Мертвецам наплевать на отдых после смерти, зато их труд обеспечивает отдых живым при жизни, а это, безусловно, добрый поступок.

— То есть ваша некромантия — это во имя добра?

— Конечно!

— И ваши нападения на кладбища соседних стран с целью пополнить ваши когорты зомби — тоже во имя добра?

— Вы зарываете мертвецов в землю и, очевидно, не планируете использовать, а у нас они послужат доброму делу. Вдобавок отпадает нужда в таких огромных кладбищах, и вы можете пустить в оборот освободившуюся землю. Видишь, сколько добрых дел мы совершаем?

— И ваши армии зомби, захватывающие соседние страны, — это добро?

— Ну мы же договорились, что Теократия Рейнхольма — это добро. Умножать добро на земле и приносить его соседям — это добрый поступок. А если при этом удастся сохранить жизни солдат, отправив вместо них зачарованных мертвецов? Да такой поступок может служить эталоном добра и заботы о людях!

Доминик потряс головой:

— Ты складно излагаешь, Стохо, но я вижу тебя насквозь. Твои речи сладки, как мед, но твое сердце чернее угля. Тебе не переспорить меня, Анхельм Стохо, ведь я знаю истину. Мы будем биться!

— Видит небо, я пытался решить вопрос миром. Ладно, будем, непременно будем; если ты глух к логическим аргументам, придется вколотить их в тебя мечом. Но только завтра. Сейчас уже слишком поздно, темно, луна скоро зайдет, а махать мечом на слух — то еще удовольствие. Давай выспимся перед поединком, а утром сразимся, хоть конными, хоть пешими?

— Хм… Пожалуй, ты прав. Подождем утра. А утром холодная сталь рассудит, кто из нас останется тут, а кто отправится дальше — во имя добра!

Анхельм и Доминик со сноровкой, выдающей недюжинную практику, устроили себе спальные ложа. Оба слишком устали, чтобы слушать жалобы оруженосцев, и поэтому рыцари не стали их будить. В конце концов, если бы к лагерю приблизился кто-то незнакомый, кони подали бы голос.

Рыцарям пришлось тесно прижаться друг к другу, чтобы накрыться второй попоной.

* * *

Спустя несколько часов, когда луна зашла и землю освещал только слабый свет звезд, у ложа рыцарей возникла бесшумная тень. Скупыми, опытными движениями девушка, подобранная Анхельмом в таверне, вынула короткий нож и перерезала глотки обоим рыцарям. На следующий день оруженосцы продали амуницию и коней своих бывших хозяев первым встречным, а деньги в полном согласии с разработанным еще вечером планом разделили на троих. Девушка использовала полученную долю, чтобы погасить долги своей матери перед лендлордом, купить лекарства для отца и оплатить учебу брата в церковной школе, и до конца жизни считала, что поступила правильно, во имя добра покончив с влиятельными фигурами реакционного феодального сообщества и значительно продвинув мир к более развитому капиталистическому строю.

Так добро в очередной раз победило зло.

Пятьдесят оттенков серы (автор Александр Сивинских)

Примечание редакции: данный текст не рекомендуется к прочтению несовершеннолетним и лицам с тонкой душевной организацией, так как содержит запредельное количество сарказма, нетолерантного юмора и обсценной лексики.

Там, где буря небо кроет, там, где громы бьют в литавры, где косые хлещут ливни, полоща драконий кал, где принцесс уестествляют злые, сука, минотавры — на коне багряной масти благородный Дюк скакал.

Он скакал, копье нацелив в грудь огромного урода, волосатого как жопа и рогатого как бес. На котором — сразу видно — отдохнула мать-природа, чьим зачатьем увенчался многоразовый инцест.

Кто пророс чертополохом на говне за гаражами, кто взрослел, сшибая деньги у приличной детворы, кто при женщинах способен сквернословить этажами.

— Сдохни! — крикнул Дюк уроду. — Провались в тартарары!

Но копье из доброй стали и на ясеневом древке угодило в щит урода и рассыпалось в щепу. В тот же миг с восторгом взвыли размалеванные девки.

Что за девки? Не пытайте, я и в мыслях не гребу.

Рысака багряной масти опрокинуло на сраку, Дюка хряпнуло о землю, выбив воздух из груди, а урод расхохотался:

— Не хвались, идя на драку! Раньше, чем врага отпежил, о победе не свисти! Не расправившись с медведем, не дели медвежьей шкурки, не перемахнув забора, слово «гоп» не говори — вот такие афоризмы популярны в Уродбурге! А вообще, меня уродом кличут только говнари, ведь зовут меня…

Но имя перекрыли взрывы грома, а слепящий росчерк молний по губам не дал прочесть. Лишь одно расслышал рыцарь: «…ныне правящего дома. Так что знай, со мной сразиться — восхитительная честь!»

А затем потоки ливня скрыли жуткую фигуру, грязь распухла на дороге, напрочь смыв следы копыт. Так эпичный поединок свелся, сука, к каламбуру.

Типа:

— Как же Дюк?

— Как урка!

— В смысле?

— До сих пор сидит.

Но иное пораженье — не позор, а шаг к вершине!

Дюк встает, прямой и грозный, и, вздымая крестный щит, присягает перед Богом на безграмотной латыни, что отыщет образину и без жалости сразит.

***

Вот он вновь летит галопом, на скаку выносит гадов: минотавров, и вервольфов, и разбойников лесных. На привалах распевает распрекрасные рулады, шпили-вилит трубадуров — черных, рыжих и льняных.

Все у Дюка в шоколаде: слава, деньги и турниры. Есть вполне приличный замок, сервов как бы до хера. Есть в хозяйстве виноградник, сыроварни и трактиры, но в душе зияет мраком исполинская дыра.

Гадкий бес, его сразивший, волосатая скотина, где-то нагло топчет землю, греховодит и блудит. Грабит, сука, караваны, жрет без меры, хлещет вина. Петля плачет по уроду! Гильотина, блин, грустит!

И в один из дней осенних, темных, как душа злодея, Дюк решается прибегнуть к колдовству и ворожбе, а спустя всего неделю принимает в дом халдея, тамплиера, иудея и гадалку на пупе.

Еретическая кодла, обратившись к Бафомету, обезглавив десять куриц, двух овечек и козла, объявила:

— Найден, субчик! И добраться найден метод. Вот тебе скакун, наш рыцарь. Не смотри, что он метла. Прилетишь на ней к уроду, прямо к самому порогу, и урода озалупишь, поимеешь взад-вперед. В том клянемся чем угодно (но без обращенья к Богу). Пиздюли урод посеял? Так теперь пиздец пожнет!

***

Дюк недолго собирался, месть не терпит промедленья. Прицепил клинки на пояс, взгромоздился на метлу и, пришпорив жуткий транспорт в пароксизме исступленья, устремился сбрить яйчишки волосатому хуйлу.

Помело свистит и воет, и резвятся рядом черти, птички божии от страха градом валятся с небес.

Дюку — все по барабану, он сейчас носитель смерти, у него елда на взводе и стилет наперевес.

Вот метла снижает скорость. Дюк хохочет и ликует, он сквозь слезы — что от ветра — видит холм, на нем шатер. Черти сдриснули бесследно — во как демоны очкуют. Дюк метлу бросает на хуй: он не дворник, а бретер!

Он — вершитель божьей кары, инквизитор, крестоносец. Он прокрутит образину на своем мясном багре. Он — изрядный фехтовальщик, и крушитель переносиц, и тэдэ в подобном духе.

Шаг — и Дюк уже в шатре.

А внутри — прохлада, сумрак, дух озоновый смолистый. Пчелы с гулом собирают мед, разлитый по столу, а на шелковой постели голый, потный, мускулистый — наш урод. Азартно жарит чернокожую герлу.

Дюк с болезненной усмешкой приближается, заносит над спиной урода ножик… и втыкает что есть сил!

Сука-а-а-а, в самый миг оргазма! Образину с телки сносит.

Дюк угрюмо каламбурит:

— Слил, урод? Да мимо слил.

***

Волосатое страшило, истекая липкой кровью, извиваясь, как опарыш, и стеная, как банши, издыхает. Дюк кивает, шевельнув белесой бровью:

— Да, клинки толедской стали неизменно хороши!

Повернувшись к чернокожей, любопытствует, зевая:

— Ну а ты-то здесь откуда, неуместная герла?

Та, со вздохом:

— Это автор! Осторожный, сука. Знает, быть расистом некрасиво. Инклюзивность, все дела…

В это самое мгновенье — будто, знаешь, в фильме «Нечто» — начал вдруг преображаться остывающий урод. Негритянка шмыг наружу, Дюк — руками за сердечко. Ну еще б, такой нежданчик! Гребануться ж поворот!

Если честно, здесь и автор чуть не сквозанул налево. Стреманулся, блин, по полной, а ведь шпарил бодрячком.

Но восстал не труп ходячий, а прекраснейшая дева! Не опишешь даже в сказке — кровь с тигриным молоком.

Приколись, метаморфоза: из чудовищ — в фам фатали! (Я бы ей присунул взносов в материнский капитал.)

Дюк, с трудом скроив беспечность на породистом хлебале, хоть и педик, замечает: у него чуть-чуть привстал.

***

Дева, скромно пунцовея, выступая, будто пава, ретируется к постели, где, укрыв шелками стан, подоткнув под бок подушку, улыбается лукаво и чарующим контральто говорит:

— Кароч, братан. Раз уж ты пришел незваным, подло ткнул мизерикордом, обломал меня с чернявой и лишил добра в штанах, то послушай-ка в отместку быль о том, за коим чертом бонвиван, кутила, витязь стал теперь девчонкой нах.

Я — царевна Беловодья, ангелочек, хохотунья. Мной с пеленок любовались, мной гордился царь-отец, но, как водится, однажды уязвил монарх колдунью.

Дальше все по экспоненте: гнев, проклятие, пиздец.

В одночасье солнце скрылось, Беловодье стало серым, ведьма плюнула в ладони и прошамкала, кряхтя:

— Пятьдесят градаций скверны, пятьдесят оттенков серы, пятьдесят крушений веры ты изведаешь, дитя! Весь твой мир сгниет и сгинет, превратится в бестиарий. Беловодье станет топью, Уродбургом — Китеж-град. Все, кто дорог, воплотятся в гребаных рогатых тварей. Жизнь предстанет чередою злоключений и утрат. Ты же в теле коемрази, волосатого урода с огроменными рогами, но некрупным черенком, будешь портить людям нервы все сильнее год от года, изъясняясь, блин, не прозой, а стихами с матерком!

Утомила ведьма каркать. Я, уже на треть уродец, подняла отцовский скипетр и втащила ей в пятак. Примотала камень к шее да спровадила в колодец.

Говорят, не тонут ведьмы? Ведьмы тонут только так!

В сказках искренние чувства исцеляют страшных бестий. С этой верой безыскусной, а на практике — плохой, я отправился по свету, где изведал столько бедствий, что иллюзии и грезы стали тленом и трухой.

В пень похерив пилигримство, гуманизм отправив в топку, начал я кошмарить бизнес, портить девок без стыда и, в конце концов, нагрянул в вашу сраную Европку, где однажды зародилась и твоя ко мне вражда.

Где, заметь, брехня из сказок плотью обросла и кожей (хоть, конечно, будто гомик, и подкралась со спины). Хоть похабно, через жопу, но сбылась же!

И, похоже, сказки пусть и лгут безбожно, но намеки в них верны.

***

Тут прекрасная царевна закругляется с отчетом, из шатра выходит в поле, там седлает помело и со свистом улетает в Бело-где-там? Бело-че-там? — рыцарю от этих «бело-» ни прохладно, ни тепло.

Он лишился давней цели и уперся в сверхзадачу, в парадокс, вопрос вопросов, в когнитивный диссонанс: если ненависть врачует, если зло несет удачу, то добро накрылось тазом, а за ним и Ренессанс?

Все закрутится обратно: время, ценности, законы, вместо века Просвещенья — снова Темные века?

Вместо прелести — уродство, вместо космоса — иконы, прославление лентяя, восхваленье дурака?

— Че ты ноешь, как девчонка? — вдруг звучит небесным гулом.

Рыцарь в шоке, что за напасть? Иисус, оборони!

Оказалось, афроледи никуда не улизнула, а для нужд сюжетной арки просто спряталась в тени.

— Верь, как я, добро всесильно, — продолжает фройлян с пылом. — Сказано ж Тертуллианом: «Крэдо, квиа вэрум эст». День за днем, забив на скепсис, причиняй добро, педрила! Только это в жизни важно, чтоб мне сдохнуть, вот те крест!

***

Там, где солнце светит ярко, мурава ласкает ноги, где грудастые пейзанки пастушков влекут на луг, где с принцессами танцуют менуэт единороги — грязной бранью и пинками негритянку гонит Дюк.

Но принцессам и пейзанкам никакого, сука, дела. И единорогам по хрен на расизм и шовинизм. Знают, Дюк в исконном праве — фройлян жестко залетела, ибо здесь пускай и сказка, но, увы, феодализм.

Где закон — с мечом и в латах, беззаконие — с молитвой; спорынья в насущном хлебе, в бабах — черт, в одежде — вши.

Где Оккам без разговоров сущности кромсает бритвой; где чума, гнилые зубы, мракобесие и… жизнь.

Ведь от рыцарей Артура, от бояр царя Гороха базис всяческой культуры, лоно, семя и ядро — то, о чем кричала Дюку чернокожая дуреха: не скули, не жди награды, просто делай, блин, добро!

Без дурацких колебаний, пофиг, если неумело. Из чего — ваще не важно. Вот серьезно — до балды. Главный принцип — просто делай! Понимаешь, просто делай.

Хоть из самой черной злобы. Хоть из долбаной вражды.

И тогда в извечном мраке недекартовой вселенной в божьих мельницах проснутся архимедовы винты и намелют всем на свете — даже Дюку! — неизменной веры в чудо, секса, рока и ума и красоты.

СТАТЬИ

Игра с именами в цикле Патрика Ротфусса «Хроника убийцы короля» (автор Ольга Лисенкова)

…слово — всего лишь изображение пламени. А имя — само пламя.

Магистр Элодин

Миф — это источник современной литературы: древнейшая мифология содержала в себе зачатки религии, философских представлений и искусства, прежде всего словесного [1]. Произведения в жанре фэнтези чаще всего строятся на основе мифа напрямую: заимствуются сюжетные схемы, мотивы, герои, персонажи и так далее. Примечателен в этом смысле цикл Патрика Ротфусса «Хроника Убийцы короля», в котором одним из основополагающих мотивов стало мифологическое представление об имени как о части его носителя. (Эта идея также играет важную роль в романах Урсулы Ле Гуин и др., однако их рассмотрение не входит в задачи данной статьи.) В первом романе цикла это представление отражено уже в названии: «Имя ветра» — то, за чем изначально погнался главный герой.

Внимание, в статье содержатся спойлеры!

Итак, для мифологического, архаичного сознания имя представляло собой важную часть личности или явления, вплоть до тождества имени и его носителя [2]; знание имени давало власть над его носителем, будь то человек или даже бог (или, как происходит в книгах Ротфусса, стихия). Например, в мифологии разных народов боги, сражаясь с демонами, вынуждают тех выдать свои подлинные имена; в египетской мифологии Исида заставила своего отца Ра поделиться с нею знанием о его истинном имени и получила над ним власть; в Древнем Китае имя императора произносить запрещалось. Чтобы избежать опасности, сглаза, наши предки предпочитали иметь по два имени: одно могло быть известно всем, но не было настоящим; другое, истинное, знали только самые близкие или даже только сам человек. Некоторые из персонажей Ротфусса отказываются называть свое истинное имя кому бы то ни было: таков загадочный Кукла, таков старик из легенды, рассказанной Геспе; такова возлюбленная героя, Денна, которая каждому новому ухажеру сообщает новое имя: Дианне, Динна, Динель, Алора и так далее.

У Ротфусса имя, дающее власть над его носителем, называется «истинным именем» или «длинным именем», в энциклопедии «Мифы народов мира» мы встретим вариант «большое имя». Для разноплановых явлений, особенно для людей и иных живых существ, допустимо иметь несколько истинных имен, которые отражают разные стороны личности и/или ее истории. Главный герой начинает рассказ о себе с имени: «Зовут меня Квоут…» И здесь в переводе выпущена часть фразы: «My name is Kvothe, pronounced nearly the same as „quothe“»: то есть читатели оригинального текста сразу видят, что имя героя отсылает к устаревшей форме слова «сказал» (ср. современное to quote, «цитировать»). «…Адемы зовут меня „Маэдре“. В зависимости от произношения это может означать „пламя“, „гром“ или „сломанное дерево“. Ну, пламя — это понятно, достаточно на меня посмотреть. У меня рыжие, огненно-рыжие волосы… И, если дать им волю, они начинают торчать во все стороны, так что у меня и впрямь такой вид, как будто я охвачен пламенем. Гром — это, пожалуй, из-за мощного баритона, в детстве меня много готовили к сцене. Сломанное дерево никогда не казалось мне чем-то особенно важным. Однако, оглядываясь назад, я могу предположить, что это значение оказалось пророческим, хотя бы отчасти. Мой первый наставник прозвал меня „э’лир“ (то есть видящий. — О.Л.), потому что я был толковый и знал это. Моя первая настоящая любовница прозвала меня Дулатор, потому что ей нравилось, как это звучит. Еще меня называли Шадикар, Легкая рука и Шестиструнный. Звали меня Квоут Бескровный, Квоут Мистический, Квоут Убийца Короля. Все эти имена мною заслужены. Куплены и оплачены. Но в детстве меня звали Квоутом» (в оригинале: I was brought up as Kvothe, то есть буквально: «меня воспитывали как Квоута», «я рос Квоутом»). «Отец однажды объяснил, что это имя означает „знающий“» (в оригинале — to know, то есть «знать») («Имя ветра», глава 7).

По словам героя, в Университете его имя стало «одновременно похвалой и бранным словом», то есть благодаря его славе само имя Квоут сделалось нарицательным, приобрело не просто оценочность, но способность выражать оценку с полярными знаками. Такими же свойствами «многослойности» обладают и прозвища героя; слово «бескровный» изначально употреблялось в более или менее прямом смысле, с оттенком восхищения: подразумевалось, что во время жестокой порки у Квоута почти не шла кровь (поскольку он заранее принял кровеостанавливающий наркотик), и это удивило зрителей. Недоброжелатели героя переосмыслили прозвище героя и называли его так, чтобы уязвить, ведь Квоут, представитель презираемого племени бродячих артистов, был не «голубых кровей». В дальнейшем «бескровный» становится именем собственным, когда в честь Квоута так называют его изобретение, разработанное для защиты путешественников: в этом названии одновременно реализованы отсылка к самому изобретателю и указание на то, что изобретение помогает избежать кровопролития («Страхи мудреца», глава 143).

Поскольку имя настолько тесно связано с его носителем, понятно, что смена имени влечет за собой перемену судьбы или даже изменение самой сущности носителя. Отголоски этих мифологических представлений сохраняются и в наше время: люди меняют имя, принимая сан, а иногда при крещении; женщины традиционно берут фамилию мужа, когда выходят замуж; усыновители часто дают ребенку другое имя и так далее. Скрываясь, Квоут представляется как Коут (по-русски кажется, что выпадает одна буква, однако в оригинале имя изменилось более радикально: Kvothe — Kote). Согласно рассказу сказителя Скарпи, герой мифов Ланре, став злодеем, получает новое имя, он представляется так: «Я уже не тот Ланре, которого ты знал. Новое, ужасное имя ношу я ныне. Имя мне Халиакс, и ни одна дверь не остановит меня» («Имя ветра», глава 26). По версии Скарпи, Алеф превратил людей в подобие ангелов — и дал им при этом новые «длинные имена» (там же, глава 28).

Имя мыслится не только как часть его носителя — важно то, что эта часть принципиально отторжима [3]. Патрик Ротфусс следует мифологическим представлениям и в этом. По легенде, Джакс запер в своей шкатулке часть имени луны и держит ее там, подобно заложнику. Квоут сочиняет сказку, в которой король, чтобы обезопасить себя, прячет свое истинное имя: «…имя верховного короля записано в стеклянной книге и спрятано в медной шкатулке, а шкатулка эта заперта в большом железном сундуке, где до нее никто добраться не может» («Имя ветра», глава 47). У Мелуан Лэклесс есть неоткрывающаяся шкатулка, а у самого Квоута — сундук, который никто не может открыть, и, хотя эту тайну Ротфусс пока хранит, логично предположить, что и там имя или часть имени — возможно, имени «Квоут». Как мы помним, имя дает власть над его носителем, а также доступ к его умениям: в египетской мифологии сын Исиды Гор, узнав истинное имя своей жены, богини скорпионов, научился исцелять укусы ядовитых существ. Не случайно трактирщик Коут, в которого превратился воин, поэт и музыкант Квоут, не играет на лютне, теряет дар слова, не может защитить себя в банальной драке и не способен использовать магию, которой долго и успешно учился. Все это может объясняться тем, что он потерял часть своего «большого имени».

Магистр Элкса Дал, преподаватель Университета, говорит так: «Имена отображают истинное понимание сути предмета, а когда ты постигаешь суть, ты обретаешь власть над тем, что постиг» («Страхи мудреца», глава 22). Герой мифов в мире Ротфусса, Таборлин Великий, по легенде, знал имена всего; первый учитель Квоута Абенти владеет именем ветра, а Хронист — именем железа. Элодин знает разные имена, непосредственно демонстрирует владение именем камня, разрушая на глазах Квоута стену своей «палаты». Зная имена стихий, можно применить их и против кого-либо: Ланре в легенде связывает Селитоса именем камня (делает недвижимым, как камень), именем воздуха (лишает голоса), а собственным именем Селитоса парализует полностью, оставляя лишь зрение. В свою очередь, Селитос проклинает Ланре: «Твое имя пылает могуществом внутри тебя. …твоим собственным именем да будешь ты проклят», «и произнес Селитос длинное имя, что таилось в сердце Ланре, и при звуке его солнце померкло, и ветер сорвал камни с горного склона» («Имя ветра», глава 26).

По законам мира Ротфусса, человек уже знает истинное имя стихии или (реже) живого существа, но это имя известно лишь подсознанию (по Ротфуссу, «спящему разуму»), и приходится учиться магии, тренироваться или надеяться на озарение, чтобы его постичь хотя бы на какое-то мгновение. Квоуту это удается с Владычицей Сумерек Фелуриан, и в результате он становится единственным человеком, который смог уйти от нее живым, или, например, с перекрашенным в черный цвет жеребцом, которому он по ошибке дает правильное имя (Один Носок); он переназывает и меч, доставшийся ему от адемов, несмотря на его многовековую историю. Изначально меч зовется Цезере, что на языке адемов означает «ломать», «ловить» и «лететь», но, взяв меч в руки, Квоут понимает, что его истинное имя иное: «Цезере — хорошее имя. Узкое, блестящее и грозное. Оно подходило этому мечу как перчатка к руке. Но оно не было идеальным. Имя этого меча было Цезура. Зияющий разрыв в идеальной строке. Прервавшееся дыхание. Гладкий, стремительный, острый, смертельный. Оно было не перчаткой, но кожей. Даже более того. Оно было костями, мышцами, движением. Всем тем, что представляет собой рука. И Цезура был мечом. Это было и имя, и вещь сама по себе. Не могу сказать, откуда я это знал. Но я это знал» («Страхи мудреца», глава 125).

Вот как Квоут говорит о создании мира: «Насколько я знаю, в начале Алеф соткал мир из безымянной пустоты и дал имена всему сущему. Ну, или обрел имена, которыми все сущее обладало изначально, это зависит от версии истории» (выделение мое. — О.Л.) («Имя ветра», глава 7). Сравним с Книгой Бытия: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Как видим, здесь также речение, или наречение, совпадает собственно с созданием, и в дальнейшем Бог дает имена всему сущему; но сознание Квоута вполне допускает, что имена у всего сущего были изначально, просто по итогу самого акта сотворения. Интересно, что отсутствие имени ассоциировано с небытием; конец света описывается так: «…и Алеу безымянными падут с неба» (о том, что такое Алеу, единого мнения нет, предположительно это либо звезды, либо ангелы) («Имя ветра», глава 26).

Мифологические представления подразумевают, что истинные имена страшных существ нельзя называть вслух, чтобы таким образом невзначай их не призвать; взамен настоящих имен и названий использовались так называемые табуистические замены. В качестве примеров в русском языке можно привести слово «медведь», так и закрепившееся в языке вместо пропавшего «истинного имени» (см. этимологический словарь Фасмера, труды Б. Успенского и др.), «лукавый» («луканька»), «нечистый», «неназываемый» для обозначения черта и так далее. В цикле Ротфусса действуют сверхъестественные существа, загадочные чандрианы, в отношении которых данный принцип актуален. Люди предпочитают называть их Безымянными, поскольку известно, что после упоминания их имен чандрианы появляются и карают смертью (возможно, это связано с проклятием Селитоса: «Имя твое обратится против тебя, и не будет тебе покоя вовеки. Вот судьба, которой я обрекаю тебя и всех, что последуют за тобою» («Имя ветра», глава 26)). Само слово «чандрианы» происходит из языка темья, оно представляет собой эвфемистическую замену — сочетание «их семеро», по количеству этих существ; Фелуриан называет чандриан «семеро». Адемы используют слово ринта, что означает «больше чем человек и меньше чем человек».

Патрик Ротфусс любит играть с именами, рассеивая и пряча их в тексте. Это также восходит к мифологической традиции: в текстах типа заговоров, которые должны причинить кому-либо вред, равно как и в славословиях, имя зачастую «расчленяется на отдельные части, которые распределяются по тексту, укрываются в составе других слов; лишь сам поэт и искушенный слушатель в состоянии из этих разъединенных частей, из анаграмм, синтезировать имя божества, которое приобретает от этой операции особую внутреннюю энергию… Поэтому соответствующие тексты также изобилуют анаграммами, грамматической игрой именами (например, последовательным употреблением имени в разных формах)…» [2]. Так, в цикле Ротфусса важную роль играет древний род Лэклессов (Lackless), и даже приводится этимология этой фамилии: «Это семейство звалось Лоэклас (Loeklos), Лукласс (Loklos) или Лоэлэс (Loeloes). Все эти варианты переводятся одинаково: „без замка“… Принято считать, что в семье начались некие раздоры и род раскололся на несколько ветвей. Каждая ветвь взяла себе особое имя. Атуранская ветвь сделалась семьей Лэккей (Lack-key). Они были весьма многочисленны, но их постигли тяжелые времена. Собственно, от их-то фамилии и происходит слово „лакей“… На юге они сделались Лаклитами (Lacliths) и мало-помалу были преданы забвению. То же самое вышло и с Кепсенами (Kaepcaen) из Модега» («Страхи мудреца», глава 62). Вариант «Лэккей» наводит читателя на мысль о сочетании lack + key, то есть «не иметь ключа». Хронист, который приходит в трактир, чтобы записать историю Квоута, на самом деле носит имя Деван Локхис (Lochees); возможно, он дальний родственник героя, а возможно, с его помощью будет разгадана тайна шкатулки и сундука, поскольку в фамилии угадывается и замок, и ключ: Lock + Key.

В тексте подчеркивается невезучесть всех представителей этой семьи, возможно, начиная с Джакса, заточившего в шкатулку часть имени Луны; сравните Lackless, Lockless («без замка», что связывается с шкатулкой Мелуан Лэклесс, которую невозможно открыть, и «ларчиком без замка» из детской песенки) и luckless, «невезучий».

Арлиден, отец Квоута, поет песню, которая вызывает гнев его супруги: согласно теориям фанатов, жена Арлидена принадлежит к знатному роду, именно к роду Лэклессов, и песня на это намекает: «Ни стирать, ни стряпать не сильна, только денежку считать обучена». Возмущенная Лориана обрывает песню на строчках, которые звучат как It’s worth my life to make my wife not tally a lot less, переводится буквально как «Я жизни не пожалею, чтобы моей жене не пришлось считать меньше (денег)», однако это созвучно имени сбежавшей наследницы: «…я не пожалел бы жизни, чтобы сделать своей женой Неталию Лэклесс» («Страхи мудреца», глава 36). В русском переводе игра до некоторой степени сохранена: «Ибо мне в жене моей прекрасной ближе не лицо, НЕ ТАЛИЯ, а то, что ниже»; это косвенно указывает на то, что фанатская теория верна, поскольку известно, что Патрик Ротфусс выделил закрытый раздел своего форума для общения с переводчиками своих книг на разные языки и разъяснял им, какие мотивы и детали важны для не оконченного пока третьего тома.

Город, в котором расположен трактир «Путеводный камень», в оригинале называется Newarre, что переводчица передает как Никде. Игра слов строится на созвучии со словом nowhere, «нигде», что вызывает ассоциацию с английской поговоркой in the middle of nowhere, буквально «в центре нигде», то есть «в глуши», «неизвестно где». Это подходящее место для Квоута, который стремится укрыться от чужих глаз. При этом свой трактир Квоут называет «Путеводным камнем», что отсылает нас к серовикам, камням, стоявшим вдоль дороги, у которых бродячие артисты делали привал: эти камни, по преданию и по контексту романов, также отмечали места, где соприкасаются миры людей и фейе.

«Без замка» (lockless) остаются не только неоткрываемые шкатулка Мелуан и сундук Квоута, но и, очевидно, «каменные двери», за которыми заперт «враг», которого людям удалось победить в ходе Войны Творения; если считать, что дверями из камня являются серовики, «путеводные камни», то вполне понятно, что на них нет замков… Впрочем, в двух детских песнях, которые приводятся в романе («Имя ветра», глава 11; «Страхи мудреца», глава 108), перечисляются семь условий, которых будет достаточно, чтобы открыть «дверь леди Локлесс» (и это, пожалуй, тема для отдельной статьи, полной различных догадок).

Один из чандриан, который играет важную роль в сюжете, носит истинное имя Ферул, Ferule (буквально — гигантский фенхель, из этого растения синтезируется феруловая кислота; более распространено значение «палка, линейка для наказания школьников», ср. рус. ферула, в переносном смысле — строгое, жестокое обращение), людям он известен под именем Пепел (Cinder). Пытаясь в шутку как-то обозначить таинственного покровителя Денны, Квоут называет его Мастер Ясень, в оригинале Ash; следует отметить, что слово ash также обозначает «пепел», что дает читателям возможность строить догадки, не является ли покровитель Денны чандрианом (тем более что на древней вазе Ферул изображен с деревом). Впрочем, возможно, это ложная дорожка, на которую автор уводит нас намеренно; в цикле «Хроника Убийцы короля» вообще много неразгаданных тайн.

Еще одна догадка, которая может быть, а может не быть верной, заключается в том, что принцесса Ариэль, которой помогал Квоут, известна нам под именем полубезумной Аури, проживающей в подземельях под Университетом. Имя Аури самой героине очень нравится. Квоут мотивирует выбор имени тем, что это слово, по его мнению, означает «солнечная» на сиарском, но, оказывается, он ошибается, — однако магистр имен Элодин высоко оценивает эту его «ошибку»: не потому ли, что Квоут почти угадал настоящее имя девушки? Ректора Университета зовут Артур Герма: является ли это отсылкой к королю Артуру, вынувшему меч из камня; имеет ли значение тот факт, что «герма» по-гречески — груда камней, которой отмечались места погребений, и путевой столб, «путеводный камень» (ср. название трактира Квоута), — ведь именно в архивах Университета скрыты загадочные «двери из камня» (а так и называется третий том)?

Особая магия «Хроники Убийцы короля» рождается благодаря тому, что Патрик Ротфусс необычайно внимателен ко всем деталям и предоставляет простор для фанатских теорий. Остается ждать, пока выйдет обещанное окончание трилогии, чтобы узнать, какие из этих теорий подтвердятся, а какие с треском провалятся.

Литература

1. Ср., например, Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. — М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2000.

2. Топоров В. Н. Имена // Мифы народов мира. Энциклопедия / Гл. ред. С. А. Токарев. — М.: Советская энциклопедия, 1982. — Т. 1. — С. 508—510.

3. Ср., например, Толстая С. М. «Ономастическая магия» в славянской народной традиции // Имя: внутренняя структура, семантическая аура, контекст: Тезисы международной научной конференции. — М., 2001. — Ч. 2. — С. 120.

Цитаты из цикла Патрика Ротфусса приводятся по изданию «Эксмо», 2017—2018, перевод А. С. Хромовой, стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского и Анны Хромовой.

РЕЦЕНЗИИ

Жорж Александр Ваган «Поль Мартан и волшебная лупа» (автор рецензии Зеленый Медведь)

Традиция рождественского рассказа уходит вглубь веков, однако, несмотря на огромное количество предшественников, ежегодно находятся желающие присоединиться к прославлению торжества добра и любви над злом и гордыней. Действие повести разворачивается сразу в двух мирах. Первый — мир парижских улочек и площадей, источающих аппетитные ароматы кафе и старинных исторических зданий. Второй — мир дремучих лесов, заснеженных гор и глубоких пещер, населенный волшебными существами и говорящими животными. И оба мира переплетены чудесами, проистекающими из желания творить добро и дарить любовь окружающим.

Юный Поль Мартан наотрез отказывается верить в Пер-Ноэля и считает, что Рождество — это ложь, игнорируя возражения младшего брата Пьера. Поскольку несколько лет назад они потеряли отца, а их мать тяжело болеет, то теперь Поль отвечает не только за себя, но и за доверчивого брата. И вроде бы у семьи есть верные друзья, но все равно душа Поля далека от радости и счастья. Но после цепочки случайностей перед Рождеством все может измениться…

Ваган заимствует современные рождественские образы из разных культур, однако основывается на классических принципах, заложенных еще Диккенсом. В результате Арий в личине Пер-Фуэтара соседствует в повествовании с упряжкой из девяти знаменитых оленей, а эльфы и кланы гномов — с жестокими волчьими стаями. Но важнее и ценнее всего для автора не внешние атрибуты и декорации: лакомства, манеры, интерьеры, — но христианские идеи. Прощение грешника, любовь и забота о ближних, умение жертвовать и смиренно принимать неудачи. Стараясь реже сбиваться на открытую дидактику, Ваган часто философствует иносказательно — притчами или аллегориями, как это делал Клайв Стейплз Льюис в «Хрониках Нарнии».

Итог: классическая рождественская история, сочетающая современность и волшебство.

Леонид Андронов «Амулет. Подземелья украденных сердец» (автор рецензии Зеленый Медведь)

Маленькая Уна не подозревала, что переезд семьи в Мидбург, к новому месту работы ее отца-архитектора, приведет к стольким бедам и несчастьям. Не знала, что в расположенных под городом пещерах копит несметные орды Морок, древний и жестокий монстр. Что свила себе там убежище злобная колдунья Морана, похищающая сердца у людей. Однако девочке придется пройти извилистым путем, чтобы спасти себя, новых друзей и весь мир.

Роман Андронова подобен лоскутному одеялу, скроенному неровно и пестро, из разных жанров и стилей, историй о злых и добрых, определившихся или сомневающихся персонажах. Любому эпическому фэнтези подошла бы развернутая мифологическая история о зарождении жизни в мире, появлении новых рас и распространении их по землям и водам. От детских сказок автор черпает назидательность и прямолинейность морали, четкое деление на черное и белое, схематичность фабулы.

Но, пожалуй, главное достоинство книги — это волшебная изнанка Мидбурга, которую автор населил множеством крошечных необычных созданий — этворов и хелионов, создав настоящую урбано-магическую экосистему. Побрякушечники и длинноруки, носочечники и травнички — потребовался бы целый справочник, чтобы описать их привычки, нравы и образ жизни. Также Андронов напитал атмосферу Мидбурга искрами обыденных чудес, дыханием старинных преданий и ощущением близости потустороннего.

Увы, к прочим составляющим есть претензии. Резкие скачки от по-детски простой фабулы к пыткам или вожделению не всегда смотрятся уместно. Сюжет довольно долго набирает темп, но обрывается в концовке на полуслове, даже без промежуточного финала. Часть персонажей и эпизодов смотрятся слишком ходульно даже по меркам детских книжек, другие, наоборот, не успевают раскрыть свой потенциал. Да и дополнительная редактура была бы полезна, чтобы вычистить избыточные местоимения и повторы. Остается надеяться, что в следующей книге история раскроется во всей красе.

Итог: пестрая мешанина из магреализма, детской сказки и фэнтезийного эпика.

Content

Мю Цефея. Игры и Имена
Альманах фантастики №№10(11)—11(12), 2019

Слово редактора, или This game has no name (тм)

ИГРЫ

РАССКАЗЫ

Грандасанго (авторы Александра Хохлова, Дмитрий Орлов)

Убийца (автор Виктор Колюжняк)

Y (автор Олег Титов)

Фарт (автор Дмитрий Костюкевич)

Восьмая (автор Татьяна Хушкевич)

Здорово и вечно (автор Дмитрий Орел)

Я знаю пять имен (автор яна Вуйковская)

СТАТЬИ

ЛитРПГ — цифры & буквы (автор Зеленый Медведь)

У ИГРЫ ЕСТЬ ИМЯ

ЗАРИСОВКИ

Майский жук, жужжи, жужжи (автор Максим Тихомиров)

Никто не любит Скрябышева (автор К.А.Терина)

Совместный досуг (автор Дарья Головина)

Неяшка (автор Петр Новичков)

Редкая порода (автор Василиса Павлова)

Пан или пропал (автор Мелалика Невинная)

Price_less (автор Лев Самойлов)

ИМЕНА

РАССКАЗЫ

Голос в моей голове (авторы Ольга Цветкова, Денис Приемышев)

Соулшифтер (авторы Юрий Гогоберидзе, Ирина Рагозина)

Как большая птица (автор Нелли Шульман)

Химия (автор Алексей Соловьев)

Рыбья доля (автор Дарья Леднева)

Роза пахнет розой (автор Наталья Орнадская)

Конец игры (автор Дмитрий Бовичев)

Странное варево (автор Игнат Коробанов)

Во имя добра (автор Алексей Бурштейн)

Пятьдесят оттенков серы (автор Александр Сивинских)

СТАТЬИ

Игра с именами в цикле Патрика Ротфусса «Хроника убийцы короля» (автор Ольга Лисенкова)

РЕЦЕНЗИИ

Жорж Александр Ваган «Поль Мартан и волшебная лупа» (автор рецензии Зеленый Медведь)

Леонид Андронов «Амулет. Подземелья украденных сердец» (автор рецензии Зеленый Медведь)