Джон Джейкс

Любовь и война

Великая сага

Книга 2

John Jakes

LOVE AND WAR

Copyright © John Jakes, 1984

All rights reserved

Published by arrangement with the author, c/o Rembar & Curtis,

P.O. Box 908, Croton Falls, New York 10519, USA.

Серия «The Big Book»

Оформление обложки Ильи Кучмы

© Т. В. Голубева, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Джулиану Мюллеру. Ни у одного писателя никогда не было лучшего друга

Великие вещи, две как одна:

Во-первых – Любовь, во-вторых – Война.

Р. Киплинг. Баллада о царской шутке (перевод А. И. Оношкович-Яцыны)

Пролог

Пепел апреля

Дом загорелся за час до полуночи в последний день апреля. Яростный далекий звон пожарных колоколов разбудил Джорджа Хазарда. На ощупь он прошел по темному коридору, поднялся по лестнице в башенку особняка и вышел на узкий балкон. Сильный теплый ветер только еще больше раздувал пламя, ярко вспыхивающее в темноте. Даже с такой высоты, стоя над городком, который назывался Лихай-Стейшн, Джордж узнал горевший дом – единственное крепкое строение, оставшееся в захудалом квартале у канала.

Он торопливо спустился в слабо освещенную спальню, почти не глядя схватил одежду. Хоть он и старался одеваться как можно тише, но все равно разбудил жену. Перед сном Констанция читала Священное Писание. Это была не Дуэйская Библия, а одна из семейных книг Хазардов. Прежде чем уснуть и поцеловать Джорджа на ночь, Констанция заложила страницу четками. Со дня падения форта Самтер и начала войны Констанция проводила за чтением Библии больше времени, чем обычно.

– Джордж, что случилось? Куда ты так спешишь?

– В городе пожар. Не слышишь звон?

Констанция сонно потерла глаза:

– Но ты же не мчишься следом за пожарными каждый раз, когда поднимается тревога.

– Горит дом Фентона, одного из моих лучших мастеров. В последнее время у него в семье были неприятности, и этот пожар вполне может оказаться не случайным. – Джордж наклонился и поцеловал жену в теплую щеку. – Спи. Я вернусь через час.

Он погасил газовую лампу и, быстро спустившись, побежал к конюшне. Лошадь он оседлал сам, рассудив, что, пока добудится конюха, пройдет много времени, а медлить было нельзя. Такое неожиданное волнение удивило его самого, ведь уже две недели, с тех пор как от них уехал Орри Мэйн, он пребывал в каком-то странном оцепенении, чувствуя почти полную отстраненность от жизни, что текла вокруг, и главное – от этой страны, одна часть которой вдруг решила отделиться и напасть на другую. Союз был расколот, и обе стороны спешно готовились к войне. Однако Джордж предпочел вести себя так, словно все эти события никак не отражались ни на его существовании, ни на его чувствах, осознанно избрав позицию наблюдателя.

Вскочив в седло, он выехал через задние ворота особняка, который они когда-то назвали Бельведером, и помчался по извилистой дороге, вниз по склону холма, туда, где бушевал огонь. Словно горны доменных печей его завода, порывы ветра все сильнее раздували пламя, которым уже был объят весь дом Фентона. Хазард молил Бога только о том, чтобы добровольная пожарная дружина подоспела вовремя.

Ехать по неровной ухабистой дороге в темноте было небезопасно, приходилось постоянно осматриваться. Заводские корпуса, остающиеся позади, даже в этот поздний час извергали дым, шум и свет. Металлургический завод Хазарда работал круглые сутки, производя рельсы и металлический прокат для Союза, начавшего спешную подготовку к войне. Кроме того, уже совсем скоро ожидалось подписание контракта на отливку пушек. Впрочем, в эти минуты человек, мчавшийся мимо домов с террасами в сторону торгового района, за которым полыхал огонь, меньше всего думал о делах.

О неприятностях в семье Фентона Джордж узнал еще тогда, когда они начались. Обычно он всегда знал, когда у кого-нибудь из его работников случалась беда, раз и навсегда взяв за правило вникать в жизнь подчиненных. Он никогда не наказывал людей, даже если они в такие трудные для себя времена совершали проступок, предпочитая наказанию доверительную беседу и совет, будь он желанный или нет.

В прошлом году Фентон принял в дом своего кузена – крепкого, пышущего здоровьем парня, на двадцать лет моложе его самого. Молодой человек в то время был без работы и нуждался в средствах. Мастер нашел ему место на заводе Хазарда, и новичок пару месяцев вполне сносно справлялся со своими обязанностями.

Фентон хотя и был женат, детей не имел. Его красивая, но весьма недалекая жена по возрасту была ближе к его кузену, чем к нему. Вскоре Джордж заметил, что мастер начал худеть. До него стали доходить слухи о необычной вялости Фентона, и наконец он получил докладную о дорогостоящей ошибке, совершенной мастером. А через неделю еще одну.

На прошлой неделе Джордж, желая предотвратить новые убытки, а также по возможности помочь Фентону, вызвал мастера к себе, чтобы поговорить. Однако Фентон, всегда доброжелательный и открытый к разговору даже с хозяином, на этот раз держался холодно, взгляд его выражал настороженность и муку, а на все вопросы Джорджа он односложно отвечал, что ничего не случилось – обычные семейные неприятности. Он даже несколько раз повторил эти слова: «семейные неприятности». Джордж выразил сочувствие, но спокойно добавил, что ошибки на производстве должны прекратиться. Фентон пообещал разобраться с домашними неурядицами. Джордж спросил, как именно он собирается это сделать. Потребовать, чтобы кузен убрался из его дома, ответил мастер. Джордж, почувствовав неловкость, не стал продолжать разговор, заподозрив истинную причину «домашних неприятностей».

И вот теперь он уже видел впереди застывшие силуэты зевак и метавшиеся взад-вперед фигуры людей, передающих ведра с водой, которые уже не могли спасти почти догоревший дом. Отсветы красного огня отражались на металлическом корпусе устаревшего помпового насоса филадельфийской конструкции и на черных спинах четырех лошадей, тащивших цистерну с брандспойтом к месту трагедии. Лошади испуганно били копытами и громко фыркали, словно только что чудом спаслись из ада. Джордж подумал, что вся эта картина действительно напоминает ад.

Спрыгнув на землю, он услышал чей-то крик на темной улице слева от горевшего дома и начал торопливо пробиваться сквозь толпу зрителей.

– Не лезьте сюда, черт бы вас побрал! – гаркнул командир добровольцев через рупор, но, увидев Джорджа, виновато добавил: – О, мистер Хазард, сэр… Я вас не узнал.

На самом деле эти слова означали, что он не узнал самого богатого человека во всем городе, а может, и во всей долине, пока не увидел его вблизи. Джорджа Хазарда, которому в этом году исполнилось тридцать шесть лет, знали все. В его растрепанных ветром волосах, немного выгоревших, как всегда бывало весной и летом, на солнце, уже блестела первая седина. Очень светлые голубые глаза, как и у всех в роду Хазардов, отражали пламя пожара и тревогу, снедавшую Джорджа изнутри.

– Что здесь случилось? – спросил он.

Пока пожарный, запинаясь, рассказывал о том, что произошло, остальные добровольцы из созданной несколько лет назад дружины, назвавшей себя «Городские удальцы» и выбравшей своим девизом латинское изречение «Officium рro рericulo»[1], выбитое золотыми буквами на всем оснащении, упорно продолжали качать воду, хотя она уже не могла помочь уничтоженному дому. Теперь оставалось только погасить пламя, чтобы ветер не перекинул его на соседние лачуги. Поэтому у командира дружины было время, чтобы поговорить с самым важным человеком в городе.

Он сказал Джорджу, что Фентон вроде как вечером застал свою жену и кузена вдвоем в постели. После этого он схватил большой кухонный нож и зарезал любовников, а потом стал поджигать дом. Однако в это время смертельно раненный кузен как-то смог дотянуться до ножа и ударил Фентона четыре раза. Глаза Джорджа наполнились слезами, и он с силой потер их костяшками пальцев. Как такое могло случиться? Фентон был деликатнейшим из людей, умным, начитанным, трудолюбивым, всегда по-доброму относился к своим подчиненным.

– Это он кричит, – сообщил командир добровольцев, – только вряд ли бедняга долго проживет. Те двое были уже мертвы, когда мы приехали. Мы их вытащили наружу и накрыли. Вон там они лежат, если хотите посмотреть.

Что-то заставило Джорджа пойти в указанную сторону. Посреди улицы, источая ужасный запах, лежали два тела, накрытые куском брезента. Крики возле дома не смолкали. Ветер с низким гулом раздувал огонь, поднимая в воздух угли и тлеющие обломки. Добровольцы продолжали яростно качать воду, выстроившись в два ряда на каждой рукоятке насоса. Кожаные пожарные рукава, прикрепленные к похожим на гробы цистернам, тянулись через высохший ручей к реке. Две гнедые лошади, специально обученные для такой работы, продолжали вести себя странно – били копытами, нервно трясли головами и испуганно всхрапывали в отблесках красного света.

Остановившись в футе от брезента, Джордж наклонился и приподнял край полотнища. Совсем недавно он как раз выяснял стоимость современной паровой пожарной машины Латта, собираясь приобрести ее для города, поэтому кое-что узнал и о пожарах, и об их последствиях. Но это не подготовило его к виду мертвых любовников.

Женщина обгорела сильнее, ее обугленная кожа во многих местах лопнула и скрутилась. На кузене сгорела одежда, обнажив сотни волдырей, сочившихся блестящей желтой жидкостью, отражавшей свет. Лица, шеи, вывалившиеся языки обеих жертв распухли в предсмертных попытках вдохнуть воздух, вместо которого в легкие врывался только обжигающий дым. Горла тоже раздулись, хотя, глядя на женщину, было трудно понять, умерла она от удушья или все-таки от ожогов. Огромные выпученные глаза мужчины вызывали меньше сомнений в причине его смерти.

Джордж опустил брезент, с трудом справившись с подступившей к горлу тошнотой. Отчего-то вдруг появилось странное предчувствие беды. Дело было не только в огне. Смерть, страдания, утрата. И все это вместе называлось «война».

Вздрогнув, Джордж вернулся к командиру пожарной дружины, смутно чувствуя, как в душе зарождается какое-то новое, неожиданное ощущение.

– Я могу чем-то помочь, Том?

– Очень любезно с вашей стороны предлагать помощь, сэр, но уже слишком поздно что-то делать, разве что как следует облить водой соседние дома.

Подбежал один из пожарных и сообщил, что Фентон умер. Джордж снова содрогнулся. Почему ему все еще слышались крики? Он тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение.

– Мы приехали слишком поздно, – услышал он голос Тома и, грустно кивнув, пошел к своей лошади.

Сев в седло, он пустил лошадь шагом и медленно поехал в сторону дома. Чем больше он прислушивался к своим внутренним ощущениям, тем отчетливее понимал, что то странное оцепенение, в котором он пребывал все последнее время, растаяло. И причиной тому стала, безусловно, эта ужасная трагедия с Фентоном.

Он ведь давно знал, что гражданская война неизбежна. Но одно дело знать, а другое – понимать. Он знал, что война начнется, только никак не мог принять этого, даже несмотря на свой опыт в Мексике. Но Мексиканская кампания осталась в далеком прошлом. И теперь, пока его лошадь медленно поднималась вверх по холму, а ветер взметал вокруг облака пепла, он наконец вернулся к реальности. В стране действительно шла война. Воевал его младший брат Билли, офицер Инженерного корпуса, воевал его лучший друг и товарищ по Вест-Пойнту и Мексике. Джордж не помнил, кому принадлежали эти известные слова: «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…», но только сейчас вдруг понял, насколько они верны.

Он вспоминал две прошедшие недели, пытаясь осмыслить общие настроения в стране и понять свое собственное. Многие северяне, если не большинство, приветствовали события двенадцатого апреля 1861 года чуть ли не с радостью. Для них этот день, когда конфедераты обстреляли форт Самтер, стал окончанием тридцатилетнего противостояния, которое уже давно должно было так или иначе разрешиться. Но сам Джордж никакой радости не испытывал. Если заговорили пушки, с грустью думал он, значит люди доброй воли так и не смогли решить прискорбную гуманитарную проблему этой страны, которая возникла с того дня, когда первые белые поселенцы впервые завезли в британские колонии африканских мужчин и женщин.

К сожалению, эта проблема очень долго считалась неразрешимой и до недавнего времени даже не поддавалась внимательному изучению – так прочны были крепости из пышных речей, окружающие противостоящие стороны. Были и такие, кого она вообще не волновала, кто пекся лишь о собственных интересах и не считал тему рабства достойной обсуждения, а уж тем более не видел в ней никакой угрозы для себя; для них она была не больше чем просто досадной неприятностью, на которую не стоит обращать внимания, как наверняка никто не стал бы обращать внимание на какого-нибудь бродягу, спящего в придорожной канаве.

Но к тому времени, когда начал понемногу закипать котел войны, Америка уже не состояла только из двух противоположных лагерей – фанатиков и равнодушных. Появилось много мужчин и женщин с весьма достойными намерениями, и Джордж причислял себя к ним. Но могли ли они опрокинуть этот котел, залить угли под ним и призвать страну к здравомыслию? Или раскол был уже настолько глубоким, настолько всеобщим, что горячие головы с обеих сторон никогда бы не пошли на примирение? Каким бы ни был ответ, людей доброй воли все равно было меньше, им пришлось отдать решение в другие руки, и теперь расколотая нация воевала.

Орри Мэйн разделял его грусть, когда приезжал в Лихай-Стейшн. Это было всего две недели назад. Орри мужественно преодолел полный опасностей путь от Южной Каролины до Пенсильвании, но оказалось, что неменьшая опасность ждала его в самом доме Хазардов, когда сестра Джорджа Вирджилия, сторонница крайних аболиционистских взглядов, одержимая ненавистью ко всему Югу и всем южанам без разбору, в день его приезда тайно вызвала толпу хулиганов, которых Джорджу пришлось сдерживать с помощью оружия, пока он не сумел вывезти своего благородного друга из города.

А после этого наступила… не то чтобы апатия, нет. Он продолжал заключать новые контракты, беспокоился о домашних проблемах Фентона, каждый день делал сотни дел – больших и маленьких, с одним-единственным исключением. До этой ночи он всячески отгораживался от мысли, что в стране действительно идет война. Огонь и нож разрушили эту стену и заново преподали Джорджу главный урок. К черту дураков, которые безмятежно твердят о том, что война продлится «всего» девяносто дней! Для смерти и разрушений и этого достаточно.

У него вдруг зашумело в голове, появилось противное ощущение в животе. За возведенной им самим же стеной он видел угрозу, от которой пытался спрятаться последние две недели. Эта угроза нависла над жизнями тех, кого он любил больше всего на свете, над бесценной дружбой между его семьей и семьей Мэйн из Южной Каролины, которая строилась с таким трудом и которой он так дорожил. И как бы он ни старался спрятаться от жестокой правды, она все же настигла его. Этот пожар показал, насколько все они хрупки и уязвимы. Как Фентон и те двое и этот дом, в котором они жили, со всеми их страстями, несовершенствами, мечтами о будущем. Ни от них самих, ни от их дома не осталось ничего, кроме пепла, который сейчас преследовал Джорджа, подгоняемый ветром, пачкая его одежду и забиваясь в ноздри.

Лошадь медленно поднималась вверх по склону пенсильванского холма. Уже миновала полночь, наступило первое мая. Зарево этой маленькой семейной трагедии, о которой очень скоро все забудут, такой банальной в своей обыденности и вместе с тем ужасающей в своих душераздирающих подробностях, осталось у него за спиной. Да, отвернуться было легко, труднее было заставить себя не думать об этом.

Джордж тяжело вздохнул и продолжил свои печальные раздумья, мысленно обратившись к двум минувшим десятилетиям.

Впервые узы дружбы между Хазардами, металлургами из Пенсильвании, и Мэйнами, рисовыми плантаторами из Южной Каролины, завязались, когда сыновья из обеих семей случайно встретились на нью-йоркской пристани летом 1842 года. Джордж Хазард и Орри Мэйн в тот день оба сели на пароход, идущий по Гудзону на север, а сойдя на берег, стали новыми кадетами Вест-Пойнта и добрыми приятелями.

Вместе они прошли через многие испытания, что только укрепило их дружбу. Джорджу, у которого не было большого желания становиться военным, учеба в Академии давалась легко, а Орри, хоть он и не мечтал ни о чем другом, приходилось всего добиваться усердным трудом. Им обоим довелось терпеть издевательства одного подлого, если не сказать безумного, старшекурсника по имени Елкана Бент, который не давал им проходу, и, когда их жизнь едва не превратилась в настоящий ад, им пришлось даже организовать заговор, чтобы добиться его отчисления. Однако благодаря влиятельным связям в Вашингтоне Бента вскоре восстановили, он вернулся в Академию и перед выпуском пообещал Джорджу и Орри когда-нибудь непременно поквитаться с ними за свое унижение.

Благодаря дружбе своих сыновей Мэйны и Хазарды познакомились семьями, как это нередко случалось в те годы между северянами и южанами, пока длинный запал раскола тлел, подбираясь к пороховой бочке разделения Союза. Они ездили друг к другу в гости, их дети создавали уже свои семьи, но, кроме любви, рождалась и ненависть. Даже сами закадычные друзья Джордж и Орри серьезно ссорились. Однажды Джордж приехал в Монт-Роял, плантацию Мэйнов, как раз когда сбежал один из рабов, вскоре пойманный и потом жестоко наказанный по приказу отца Орри. После этого случая молодые люди серьезно повздорили и едва не погубили свою дружбу.

Мексиканская война, во время которой друзья служили лейтенантами в одном полку, развела их самым неожиданным образом. Столкновение с капитаном Бентом, их давним врагом, который за свою жестокость получил у солдат прозвище Мясник Бент, вынудило их участвовать в сражении у Чурубуско, где осколок снаряда попал в левую руку Орри, уничтожив все его мечты о военной карьере. Вскоре после этого весть о смерти старшего Хазарда призвала Джорджа домой, потому что его мать не могла доверить управление крупным семейным делом его старшему брату Стэнли. Вернувшись, Джордж довольно скоро полностью взял на себя руководство их металлургической компанией, почти отстранив от дел своего амбициозного, но безответственного брата.

Ампутация руки надолго ввергла Орри в уныние, но он заставил себя заниматься плантацией и вскоре научился прекрасно справляться с делами и с одной рукой. Он немного ожил, а его дружба с Джорджем возобновилась. Орри стал шафером на свадьбе Джорджа, когда тот женился на Констанции Флинн, католичке, с которой он познакомился в Техасе по дороге в Мексику.

Потом младший брат Джорджа Билли решил, что тоже хочет учиться в Вест-Пойнте, а Орри, в отчаянных попытках спасти своего непутевого кузена-сироту от никчемной жизни, убедил и его попытать счастья в Академии. Так, уже скоро, дружба Чарльза Мэйна и Билли Хазарда повторила дружбу бывших выпускников.

В последнее мирное десятилетие многие северяне и южане, несмотря на яростные заявления и откровенные угрозы от политических лидеров и общественных деятелей с обеих сторон, все же сохраняли дружеские связи. То же происходило и с их семьями. Мэйны приезжали на Север, Хазарды – на Юг, хотя такие визиты каждый раз не обходились без сложностей.

Сестра Джорджа Вирджилия, чьи пылкие аболиционистские взгляды давно уже перешли невидимую грань экстремизма, едва не разрушила дружбу двух семей. В один из приездов Хазардов в Монт-Роял она познакомилась с рабом, принадлежавшим человеку, который позже женился на сестре Орри Эштон, и убедила его бежать на свободный Север. И ему это удалось.

Билли какое-то время был увлечен Эштон Мэйн, очень привлекательной, но совершенно безнравственной девушкой, однако уже скоро обратил внимание на ее младшую сестру Бретт, оценив не только ее красоту, но также искренность, доброту и сердечность. Отвергнутая Эштон, в определенном смысле такая же упрямая и безумная, как Вирджилия, стала выжидать подходящего момента для мести и в конце концов организовала настоящий заговор с целью убийства своего бывшего воздыхателя на нечестной дуэли всего через каких-нибудь два часа после того, как он обвенчался с Бретт в Монт-Роял. К счастью, кузену Чарльзу стало известно о готовящейся расправе над его лучшим другом, и заговорщики жестоко поплатились за свое коварство, а Орри навсегда выгнал Эштон и ее мужа Джеймса Хантуна с земли Мэйнов.

Чернокожий любовник Вирджилии, сбежавший с ее помощью от своего хозяина, был убит в Харперс-Ферри вместе с другими головорезами Джона Брауна, когда они пытались поднять бунт. Вирджилия, которая в то время находилась недалеко от этих кровавых событий, в испуге отправилась домой и оказалась в Бельведере как раз в ту ночь, когда туда приехал Орри.

Мятежный брат Орри Купер Мэйн всегда шел своей собственной дорогой. Чаще всего его мнение о рабстве, этой отличительной особенности южных штатов, не совпадало с мнением большинства южан. В противоположность экономике, основанной на земледелии и эксплуатации рабского труда, он приводил в пример Север, не идеализируя его, но призывая своих земляков обратить внимание на развитие промышленности, чтобы идти в ногу с веком. Свободные рабочие Севера стремительно двигались в сторону будущего процветания под гул машин, а не волокли за собой тяжелые кандалы устаревших методов и взглядов. В ответ на традиционные возражения своих соотечественников о том, что, дескать, рабы больше защищены своими хозяевами, а значит, и более счастливы, чем заводские рабочие Севера, прикованные к грохочущим механизмам невидимыми цепями, Купер просто смеялся. Да, возможно, рабочие фабрик и заводов действительно могли умереть с голода, потому что им мало платили. Но их нельзя было купить или продать, как какую-нибудь вещь. Рабочий всегда мог просто уйти, и никто не стал бы его преследовать, никто не смог бы его высечь или повесить за бегство от его станка или машины.

Купер мечтал превратить Чарльстон в крупный центр судостроения и даже начал строительство большого корабля с особо прочным корпусом, обшитым металлическими листами, по уникальному проекту гениального английского инженера Брюнеля. Ради дружбы двух семей Джордж Хазард тоже вложил средства в это грандиозное предприятие; хотя он и не ждал особой выгоды, но верил искренним убеждениям Купера.

Когда противостояние форта Самтер, последнего бастиона Союза, уже близилось к концу и всем стало очевидно, что война неизбежна, Орри, чтобы вернуть другу деньги, пришлось заложить свою плантацию. Он получил под залог шестьсот тысяч долларов, хотя Джордж вложил в строительство парохода миллион девятьсот тысяч. Несмотря на то что акцент сразу выдавал в Орри южанина, он все-таки сумел довезти деньги до Лихай-Стейшн в неприметной сумке, проделав полный опасностей путь из Южной Каролины до Пенсильвании на поездах. В это тревожное время такое путешествие было сопряжено с огромным риском, но Орри не мог поступить иначе. Ради дружбы и ради долга чести.

В ту ночь, когда друзья встретились, Вирджилия тайком вызвала к дому толпу – наверняка для того, чтобы линчевать гостя. Но попытка не удалась, с помощью друга Орри избежал расправы разъяренных молодчиков, сел на поздний поезд и теперь был… где? В Южной Каролине? Если он благополучно добрался до дому, то, возможно, все-таки сумел стать счастливым. Ведь когда Мадлен Ламотт, женщина, которую он любил и которая любила его, несмотря на свое несчастливое замужество, больше похожее на заточение, примчалась в Монт-Роял, чтобы предупредить о смертельной опасности, грозящей Билли Хазарду, она решила не возвращаться к ненавистному мужу и остаться с Орри навсегда. Ее муж Джастин Ламотт, жестокий и коварный человек, который долгие годы издевался над ней, был вынужден отступить, после того как получил грозное письмо от Орри.

Сдача Самтера повлекла за собой решения, вызванные больше эмоциональными порывами. Чарльз подал прошение об отставке из армии Соединенных Штатов и записался в Южно-Каролинский кавалерийский полк. Его лучший друг Билли остался служить в Инженерном корпусе союзной армии. А жена Билли, будучи уроженкой Юга, теперь жила в Лихай-Стейшн. Жизнь Мэйнов и Хазардов замерла в опасном неустойчивом равновесии, а меж тем вокруг уже собирались грозные непредсказуемые силы.

Именно об этом Джордж и старался не думать последние две недели. Жизнь была такой хрупкой, и дружба тоже. Перед расставанием они с Орри поклялись, что войне не удастся развести их в разные стороны, но теперь, снова вспоминая страшный пожар и душераздирающие крики умирающего, Джордж вдруг подумал, а не были ли они слишком наивны, когда давали такую клятву. И тут же сказал себе: он непременно должен что-нибудь сделать, чтобы подтвердить свою решимость защищать эту дружбу, чего бы это ему ни стоило.

Поставив лошадь в конюшню, он торопливо пошел к дому и сразу направился в библиотеку, большую уютную комнату, пропахшую запахами книг и кожаной мебели. Там было тихо, как и во всем спящем доме.

Когда Джордж подошел к письменному столу, он невольно бросил взгляд на одну памятную вещицу, стоявшую напротив, на маленьком обеденном столике. Это был небольшой, примерно шести дюймов в высоту, темно-коричневый конус с шершавой поверхностью.

Джордж понял, почему осколок метеорита сразу привлек его внимание. Кто-то, возможно горничная, переставил его любимый сувенир с привычного места на письменном столе, где он стоял уже много лет. Джордж взял осколок в ладонь и, сжимая его, вспоминал тот далекий день, когда нашел этот дар с небес в холмах вокруг Вест-Пойнта в пору их кадетской юности.

Это был лишь крошечный обломок огромного небесного тела, которое пролетело сквозь темные пространства космоса, преодолев немыслимые расстояния. Звездное железо – так предки рода Хазардов называли метеориты в старину; оно было известно еще со времен фараонов, правителей Древнего Египта.

Железо, самое могущественное вещество во вселенной. Оно стало основой строительства цивилизаций, и оно же их уничтожало. Из железа делалось смертоносное оружие, которое Джордж собирался производить на своем заводе; тому было несколько причин: чувство патриотизма, ненависть к рабству, коммерческая выгода и ответственность перед рабочими, которым он платил жалованье.

То, что лежало сейчас на его ладони, тоже в какой-то степени имело отношение к войне. Он поставил конус на свое привычное место на письменном столе, но сделал это как-то уж слишком поспешно.

После этого Джордж зажег газовую лампу над столом, открыл нижний ящик, в котором лежала небольшая наплечная сумка – как напоминание о благородном поступке друга, и какое-то время смотрел на нее. Потом, охваченный глубоким волнением, обмакнул перо в чернила и начал быстро писать одну строку за другой.

Мой дорогой Орри, когда ты привез мне эту сумку, ты проявил величайшую порядочность и беспримерную храбрость, и я очень надеюсь, что когда-нибудь смогу отплатить тебе тем же. Но на тот случай, если мне все-таки не удастся это сделать, я решил написать тебе, чтобы ты знал, что я чувствую. Знал, что больше всего на свете я хочу сохранить узы привязанности между нами и нашими семьями, ведь они росли и крепли так много лет, и поверь мне, я буду все для этого делать, несмотря на Вирджилию, несмотря на Эштон и несмотря на те уроки настоящей войны, которые я получил в Мексике, но не вспоминал о них до сегодняшней ночи. Я верю, ты ценишь нашу дружбу так же, как и я, но она хрупка, как стебель пшеницы под железным серпом. И если нам обоим или кому-то из Хазардов или Мэйнов не удастся спасти то, что нам так дорого, или если эта война, храни нас всех Господь, затянется надолго, ты должен знать одно: я всегда буду верен нашей дружбе, как и ты. Я молюсь о том, чтобы мы встретились снова, когда это все закончится, но, если судьбе будет угодно распорядиться иначе, я от всего сердца желаю тебе всего самого наилучшего.

Твой друг…

Джордж собрался уже было написать первую букву своего имени, но вдруг на лице его промелькнула грустная улыбка, и он быстро подписался своим старым кадетским прозвищем: Пенёк.

Потом медленно свернул листы, медленно сложил их в сумку, заперев ее на замок, медленно закрыл ящик стола и встал под аккомпанемент противно скрипнувших суставов. В эту теплую ночь во всем Бельведере были открыты окна, и Джордж почувствовал едва заметный запах гари, донесенный ветром. Он погасил лампу, вышел из библиотеки и, зябко поеживаясь, устало побрел к лестнице, чувствуя себя стариком.

Часть первая

Дальновидность Скотта

Флаг, который развевается сейчас здесь на ветру, взлетит над куполом старого Капитолия в Вашингтоне еще до первого мая.

Военный министр Конфедерации Лерой П. Уокер, из речи, произнесенной в Монтгомери, штат Алабама, в апреле 1861 года

Глава 1

Утренний свет заливал пастбище. Неожиданно вдали, на гребне невысокого холма, показались три черные лошади. Следом, по волнистой траве, неслись еще две, их прекрасные гривы и хвосты развевались на ветру, блестящие шкуры сверкали на солнце. Вскоре за небольшим табуном появились два верховых сержанта в гусарских мундирах, густо украшенных золотыми позументами. Скача галопом, они весело кричали и размахивали фуражками, подгоняя черных лошадей впереди себя.

Эта картина сразу же привлекла внимание отряда молодых южнокаролинских добровольцев под командованием капитана Чарльза Мэйна, которые ехали на своих гнедых вдоль дороги, идущей между лесом и фермами округа Принс-Уильям. Трехдневные полевые учения увели их довольно далеко на север от лагеря между Ричмондом и Ашлендом, но Чарльз считал, что долгая верховая езда поможет еще больше отточить мастерство его людей. Все они были прирожденными наездниками и охотниками; полковник Хэмптон, когда набирал в Колумбии, столице штата Южная Каролина, кавалерию для своего легиона, никого другого даже не рассматривал. Однако их реакция на «Тактику» Пойнсетта, как неофициально называли карманное руководство для кавалеристов еще с сорок первого года, распределялась от сдержанного безразличия до громкого недовольства.

– Боже, избавь меня от джентльменов в армии, – пробормотал Чарльз, когда несколько его подчиненных развернули своих скакунов к изгороди, разделявшей дорогу и пастбище.

Черные лошади промчались вдоль изгороди, за ними неслись вспотевшие сержанты. Когда они скакали мимо ровной шеренги добровольцев в ладных серых мундирах со сверкающими золотыми пуговицами, старший лейтенант Чарльза, коренастый веселый парень с рыжими кудрями, прокричал:

– Вы откуда, ребята?

Ответ донесся вместе с порывом июньского ветра, смешавшись со стуком копыт:

– Отряд «Черные всадники», округ Фокир!

– Да пусть себе скачут, Чарли! – крикнул первый лейтенант Амбруаз Пелл своему командиру.

Чтобы прекратить беспорядки в строю, Чарльз рявкнул во все горло:

– В походную колонну по два… становись! Рысью… марш!

Приказ был выполнен настолько неохотно, что больше напоминал открытое неповиновение. Наконец отряд кое-как выстроился в ровные двойки и двинулся правильным аллюром, а когда Чарльз отдал команду «в галоп», бросился вперед, радостно улюлюкая и подбрасывая вверх фуражки. Но догнать сержантов, гнавших пятерку вороных коней, они уже не смогли – те пересекли пастбище и скрылись за деревьями.

Чарльз почувствовал укол зависти. Если эти сержанты действительно были из отряда «Черные всадники», о котором он столько слышал, то они нашли прекрасных скакунов. Своей лошадью, купленной в Колумбии, он был недоволен. Она была хороших кровей, но слишком норовиста и вполне оправдывала свое имя – Чертовка.

Извилистая дорога круто повернула на северо-восток, в сторону от огороженного пастбища. Чарльз снова перевел отряд на рысь, не обращая внимания на очередной легкомысленный вопрос Амбруаза, который, к несчастью, достался ему в помощники. Проклиная все на свете, он в который раз спрашивал себя, как можно сделать настоящую боевую единицу из этой кучки аристократов, которые обращались к своему командиру вот так запросто, по имени, презирали всех выпускников Вест-Пойнта, а то и вообще лезли в драку, если им почему-то не нравился приказ. Уже дважды, с тех пор как он прибыл в лагерь в округе Гановер, Чарльзу пришлось применить кулаки, чтобы добиться повиновения.

В добровольческом легионе Хэмптона его отряд, набранный из разных уголков Южной Каролины, был самым неудачным. Почти все остальные пешие или конные подразделения формировались в каком-нибудь одном округе, а то и вовсе в одном городе. Обычно тот, кто собирал их, и выигрывал выборы, на которых добровольцы избирали себе командира. Но в отряде Чарльза не было ни дружбы, ни духа товарищества, часто свойственных землякам; у него собрались парни из самых разных мест – и горных районов, и предгорий, и даже из его родных низин. Командовать столь разношерстной публикой должен был человек, имеющий не только безупречное происхождение, но и немалый опыт в военном деле. Амбруаз Пелл, конкурент Чарльза на выборах, отвечал лишь первому требованию, и Уэйд Хэмптон еще до голосования дал ясно понять, кого он предпочитает. Но даже при такой очевидной поддержке Чарльз победил с перевесом всего в два голоса и уже начинал жалеть, что обогнал Пелла.

Однако сейчас, когда в лицо дул легкий летний ветерок, а Чертовка вела себя смирно и послушно шла вперед, он подумал, что, возможно, надо просто больше внимания уделять дисциплине. Эта война до сих пор считалась всего лишь веселой забавой. Один из генералов янки, Бенджамин Батлер, уже был с легкостью разбит в жестокой схватке при Бетел-Чёрч. Столица янки, где теперь сидел новый президент, уроженец Запада, которого многие южнокаролинцы называли Гориллой, по слухам, превратилась в настоящую покинутую деревню, как ее описал Голдсмит[2]. А главной бедой четырех частей хэмптоновского легиона, похоже, были кишечные колики, ставшие следствием слишком долгих праздников в Ричмонде.

Все добровольцы подписали контракт на двенадцать месяцев, но никто из них всерьез не верил, что вся эта неразбериха между двумя правительствами продлится дольше девяноста дней. Вдыхая ароматы нагретой солнцем травы и конского пота, Чарльз, которому в этом году уже исполнилось двадцать пять, высокий, статный, загорелый до черноты, вообще с трудом верил, что идет война. Он даже не мог вспомнить то ощущение пустоты в животе, которое возникает при звуках выстрелов, хотя только в начале года ушел со своей техасской службы во Втором кавалерийском полку Соединенных Штатов. Он вернулся домой, чтобы служить Конфедерации.

– «От границы скакал Лохинвар молодой…»[3]

Чарльз улыбнулся, Амбруаз продолжал нараспев читать знаменитые строки, все остальные тут же к нему присоединились:

– «Всех коней был быстрей его конь боевой…»

Они, конечно, поддразнивали его, и ему не стоило позволять им горланить стихи, но он промолчал, вложив в это молчание свою отстраненность от них. Чарльз был всего на год-другой старше большинства своих подчиненных, но испытывал к ним нечто вроде родительского чувства.

– «Ты в любви благороден, в сраженье – герой, кто сравнится с тобой, Лохинвар молодой?»

Как все-таки южные мальчики любят Скотта! И еще, безусловно, женщины. Восторгаются рыцарским духом его книг, без конца перечитывают его романы и стихи. Быть может, такое странное преклонение перед старым сэром Вальтером и есть одна из причин этой, без сомнения, очень странной войны, которая даже толком еще не началась? Кузен Купер, взгляды которого всегда расходились с взглядами других членов семьи Мэйн, часто говорил, что Юг слишком много смотрит назад, вместо того чтобы сосредоточиться на сегодняшнем дне и обратить взор на Север, где огромные производства, вроде металлургического завода Хазардов, уже давно преобладают как во внешнем облике региона, так и на политической сцене. А привычку южан постоянно оглядываться назад и поклоняться воспетым Вальтером Скоттом рыцарям с плюмажем Купер считал вредной и опасной.

Внезапно впереди раздались два выстрела, сзади кто-то закричал. Чарльз резко обернулся и с облегчением увидел, что солдат, который кричал, по-прежнему сидит в седле и даже не ранен. Снова повернувшись вперед, он мысленно выругал себя за невнимательность и сосредоточился на густой ореховой роще справа от дороги. Пятна синего между деревьями подтвердили его догадку – мушкетный огонь велся именно оттуда.

Амбруаза и еще нескольких человек выстрелы только раззадорили.

– А давайте-ка поймаем этих бродяг! – крикнул кто-то в строю.

Вот идиот, подумал Чарльз, чувствуя холодок внутри. Теперь он рассмотрел в лесочке и лошадей и едва успел выкрикнуть приказ к атаке, как грянули новые выстрелы, почти заглушившие его крик.

Глава 2

Штурм был шумным и беспорядочным, зато весьма эффективным. Мелькавшие между деревьями синие пятна, яркие в солнечном свете, как птичье оперение, оказались бриджами полудюжины всадников вражеского патруля. Когда бравая кавалерия Чарльза с гиканьем ворвалась в рощу, янки в страхе помчались прочь.

Чарльз скакал первым, вскинув на изготовку свой двуствольный дробовик. Академия и Техас научили его, что хороший командир всегда должен быть впереди. И лучшим примером для подражания сейчас для него, конечно, стал создатель добровольческого легиона Уэйд Хэмптон, один из богатейших плантаторов Южной Каролины. Хэмптон был прирожденным солдатом и одним из тех редких людей, кому не нужен Вест-Пойнт, чтобы научиться военной премудрости.

Между стволами деревьев прозвучали редкие ответные выстрелы, пороховой дым сгустился. Отряд Чарльза рассредоточился; ребята вволю резвились, дразня отступавших врагов, уже едва видимых.

– Эй, янки! Куда так спешите?

– Постойте, давайте сразимся!

– Ладно, парни, не стоит на них время терять! – крикнул Амбруаз Пелл. – Жаль, наших ниггеров здесь нет, пустили бы их вдогонку.

Одиночный мушкетный выстрел из глубины рощи заглушил его последние слова. Чарльз инстинктивно пригнулся к шее Чертовки. Гнедая казалась испуганной, хотя, как и все лошади легиона, была приучена к звукам выстрелов и артиллерийского огня еще в Колумбии.

Пуля просвистела мимо. Сержант Петеркин Рейнольдс вскрикнул. Чарльз разрядил в деревья оба ствола и тут же услышал крик боли.

– Рейнольдс, как вы? – Он резко дернул поводья, разворачивая лошадь.

Бледный сержант с улыбкой поднял руку, и Чарльз увидел, что на рукаве его мундира кадетского серого цвета, рядом с манжетой, темнеет небольшое пятно крови.

Друзья Рейнольдса отнеслись к его ране менее легкомысленно.

– Эй, вы, чертовы портные и сапожники в седлах! – закричал один из них и галопом пронесся мимо Чарльза, не обращая внимания на его приказ остановиться.

В просвете между деревьями Чарльз увидел, как неуклюжий увалень из патруля федералов, пухлый светловолосый парень, тщетно пытается справиться со своей лошадью – грузным беспородным тяжеловозом, как и все другие в наспех собранной кавалерии северян. Парень нещадно бил ее пятками и ругался. По-немецки.

Немец оказался таким никудышным наездником, что разъяренный солдат, который промчался мимо Чарльза, без труда догнал его и вышиб из седла. Северянин рухнул на землю и подвывал, пока не освободил левый сапог из стремени.

Южнокаролинец выхватил сорокадюймовую обоюдоострую саблю весом в шесть фунтов – более крупную, чем в регулярных войсках; она была выкована в Колумбии по специальному заказу полковника Хэмптона, который экипировал легион на собственные деньги.

Амбруаз скакал рядом с Чарльзом.

– Ты только взгляни на него, а, Чарли? – махнул он рукой. – Трясется, как какой-нибудь енот!

Пелл не преувеличивал. Стоявший на коленях янки дрожал всем телом, пока южанин спрыгивал на землю.

– Мангольд, не сметь! – закричал Чарльз, когда его кавалерист взмахнул саблей и занес ее над головой толстяка.

Рядовой Мангольд обернулся, злобно уставившись на командира. Чарльз сунул свой дробовик лейтенанту, соскочил с седла и бросился к солдату, схватив того за руку, которой он сжимал саблю.

– Я сказал – нет!

Мангольд попытался вырваться:

– А ну, отпусти меня, щенок! Выродок вест-пойнтовский, чертов сукин сын, чтоб тебе…

Чарльз разжал руку и тут же врезал кулаком по физиономии Мангольда. Рядовой отлетел назад и ударился спиной о ствол дерева, из носа хлынула кровь. Чарльз вырвал у него саблю, повернулся лицом к разъяренным кавалеристам.

– Вы солдаты, а не мясники! – гневно воскликнул он. – Помните об этом! Следующий, кто не подчинится приказу, обругает меня или просто назовет по имени, предстанет перед трибуналом. А после этого я лично с ним разберусь.

Он оглядел одно за другим все враждебные лица, швырнул саблю на землю и забрал у лейтенанта свой дробовик.

– Постройте отряд, лейтенант Пелл!

Амбруаз отвел глаза, однако подчинился приказу. Со всех сторон слышалось недовольное ворчание. От утреннего веселого настроения не осталось и следа, да и как оно могло сохраниться после таких событий.

Чувствуя досаду и разочарование, Чарльз думал о том, как же эти люди смогут выжить в настоящем бою, если лисью охоту считают более серьезным делом, чем такие перестрелки. Как они смогут победить, если отказываются учиться, не слушаются своего командира, а ведь без дисциплины в армии никуда?

Его давний друг по Вест-Пойнту Билли Хазард, который теперь служил в инженерных войсках федеральной армии, понимал, что к войне нужно относиться серьезно. Кузен Орри и его лучший друг Джордж Хазард, старший брат Билли, тоже это понимали. Как и все выпускники Академии. Может, это и объясняло ту пропасть, что лежала между кадровыми офицерами и самонадеянными дилетантами? Даже Уэйд Хэмптон иногда посмеивался над выпускниками Вест-Пойнта.

– Не страшнее пчелиного жужжания, правда? – услышал Чарльз чей-то голос, пока Амбруаз выстраивал отряд в колонну по два на дороге.

Он удержался от комментариев и подскакал к грязному съежившемуся пленному:

– Вам придется долго идти вместе с нами. Но никто вас не тронет. Вы меня понимаете?

– Ja, versteh’… понимать. – Немец с трудом выговаривал английские слова.

Кавалеристы считали всех янки примитивными мужланами или грубыми ремесленниками, то есть противниками, не достойными внимания. Вглядываясь в несчастного пухлого пленника, Чарльз вполне мог понять их заносчивость. Однако проблема заключалась в том, что таких мужланов и ремесленников на Севере было на сотни тысяч больше, чем на Юге, а этого чванливая южная аристократия как раз и не учитывала.

Чарльз вдруг снова подумал о Билли. Где он теперь? Увидятся ли они еще когда-нибудь? В последние годы перед войной семьи Хазардов и Мэйнов очень сдружились и даже породнились после свадьбы Билли и Бретт, но что будет теперь со всеми ними?

Слишком много вопросов. Слишком много проблем. Да еще вдобавок, когда, наконец выстроившись в колонну по два, отряд снова повернул на юг, вдруг сильно похолодало, и даже летнее солнце больше не давало тепла. Примерно через полмили от места перестрелки Чарльз услышал, что Чертовка кашляет, а когда она повернула голову, заметил, что у нее слишком мокрые ноздри.

Неужели заболела? Да, кашель усиливался. О боже, только не удушье, подумал Чарльз, ведь это зимняя напасть.

Но лошадь была молодой и более восприимчивой к болезням. Чарльз понял, что у него появилась еще одна проблема, не сулящая ничего хорошего.

Глава 3

Форма молодого человека, состоявшая из небесно-голубых брюк и темно-синего мундира с серебристыми нашивками на погонах и маленьким овалом из черного бархата с вышитыми на нем золотыми зубчатыми башенками в обрамлении лаврового венка на воротнике, смотрелась весьма элегантно.

Молодой человек вытер губы салфеткой. Он только что съел вкуснейший бифштекс с луком и жареными моллюсками и теперь наслаждался бланманже. Было десять минут одиннадцатого. Завтраки здесь готовили только до одиннадцати утра. Вашингтон был странным городом. И очень напуганным. За Потомаком, у Арлингтонских высот, в особняке, оставленном генералом Ли, бригадный генерал Макдауэлл строил военные планы. В ожидании нового приказа молодой человек нанял лошадь и прискакал сюда позавчера. То, что он увидел, ему совсем не понравилось. В шумной, битком набитой людьми штаб-квартире армии царило смятение. Все знали, что дозоры конфедератов находятся всего в нескольких милях от столицы, и уверенности это ничуть не прибавляло.

В конце мая федеральные войска пересекли Потомак и заняли виргинский берег. Теперь полки из Новой Англии заполонили город. Их присутствие несколько сдержало волну паники, царящей в Вашингтоне в первую неделю после сдачи Самтера, когда телеграфное и даже железнодорожное сообщение с Севером было на время прервано. Нападения ждали с часу на час. Капитолий спешно укреплялся. Там разместили несколько подразделений запасных войск; в подвале работала полевая пекарня. Сейчас напряжение слегка ослабло, но он по-прежнему ощущал ту же растерянность, что наблюдал тогда в штабе Макдауэлла. Слишком много тревожных событий произошло за такое короткое время.

Накануне вечером молодой человек получил наконец предписание в штабе старого генерала Тоттена, командующего инженерными войсками. Первый бревет-лейтенант Уильям Хазард назначался в Вашингтонский военный округ и должен был перейти во временное подчинение капитана Меланктона Элайджи Фармера, до тех пор пока его рота, входящая в состав Инженерного корпуса армии Соединенных Штатов, не вернется после выполнения очередного задания.

Отбыть вместе со всеми Билли не успел, так как находился в это время дома, в Лихай-Стейшн, в отпуске по ранению. Туда же, в Пенсильванию, он привез свою молодую жену Бретт, с которой обвенчался в доме ее родителей в Южной Каролине, а после свадьбы едва не погиб от руки ее бывшего воздыхателя.

Жизнь ему тогда спас Чарльз Мэйн, но левая рука до сих пор время от времени болела от выпущенной из «дерринджера» пули, которая могла убить его. Боль играла и полезную роль. Она напоминала ему, чем он обязан своему лучшему другу, который теперь был на стороне противника в этой странной, ненужной и так еще толком и не начавшейся войне.

Завтрак утолил голод, но не избавил от дурных предчувствий. Билли был хорошим инженером. Он прекрасно разбирался в математике и любил предсказуемость уравнений и технических расчетов, когда в результате известных действий можно получить пушку той или иной конструкции. Но в будущем, которое ждало их впереди, он не видел ни этой предсказуемости, ни какой-либо определенности.

И что еще печальнее, он стоял перед лицом этой неизвестности совершенно один. Он был оторван от своих друзей-инженеров, от жены, которую любил больше жизни, и, так уж вышло, от одного из старших братьев, хотя Стэнли Хазард, его сварливая жена Изабель и их мальчики-близнецы жили в этом же городе. Стэнли получил должность в военном министерстве благодаря сенатору Саймону Кэмерону, своему политическому наставнику.

Билли любил старшего брата Джорджа, но по отношению к Стэнли испытывал странное чувство, в котором не было уважения, отчего при общении всегда появлялась неловкость, и совсем не было любви, чего он тоже мучительно стыдился. Ни одного знакомого у него в Вашингтоне не было, но даже это не заставило его навестить Стэнли. И вообще, Билли выбрал для завтрака именно этот ресторан в отеле «Националь», потому что большинство посетителей здесь все еще поддерживали Юг, а значит, Стэнли, который придерживался противоположных убеждений, едва ли сюда заглянул бы.

Когда он оплатил счет и дал официанту чаевые, тот вдруг разразился целым потоком слов:

– Спасибо, сэр… спасибо. Это куда больше, чем я когда-либо получал от всех этих скаредных парней с Запада, понаехавших сюда, чтобы получить работу от своего президента, большого любителя черномазых. К счастью, у нас здесь таких не слишком много. Они, наверное, вообще не пьют и женщинами не интересуются, даже сумки свои сами таскают. Мои друзья из других отелей говорят, что на них ничего не заработаешь…

Билли поспешил поскорее выйти из ресторана, устав от нытья официанта, чей говор выдавал в нем южанина или выходца из приграничных штатов. Похоже, сейчас в столице было немало таких, кто только формально считался янки. Если город падет, что вполне могло случиться, они тут же заполонят все улицы, размахивая флагами Конфедерации и приветствуя Джеффа Дэвиса.

Когда он вышел из отеля, стоявшего на углу Шестой и Пенсильвания-авеню, оказалось, что начался мелкий дождик. Он надел форменную шляпу из черного фетра с бронзовой кокардой, приколотой сбоку на загнутые поля, и решил прогуляться, несмотря на дождь.

Крепкий и невысокий, Билли был всего на год старше своего друга Чарльза Мэйна. У него были темные волосы и бледно-голубые, похожие на льдинки глаза, которые передавались в роду Хазардов из поколения в поколение. Крупный подбородок придавал ему вид надежного и сильного человека. Не так давно он поддался новой моде и отпустил усы, с которых теперь стряхивал крошки от завтрака; они выросли неожиданно густыми и почти черными, темнее, чем волосы.

Предположив, что капитан Фармер, скорее всего, получил свою должность от какого-нибудь политического покровителя, Билли решил не торопиться с докладом и потратить время на изучение той части города, которая находилась к северу от респектабельной Пенсильвания-авеню.

Однако уже очень скоро он пожалел о своем решении. Война увеличила население Вашингтона, прежде составлявшее сорок тысяч человек, почти втрое. Невозможно было пройти и шага, не уворачиваясь от омнибусов, толп пьяных солдат, погонщиков мулов, с проклятиями хлеставших несчастных животных, или с виду приличных джентльменов, возникавших словно из ниоткуда и шептавших на ухо адрес лекаря, который в любое время дня и ночи лечит сифилис. А то и вовсе под ноги вдруг бросались свиньи или стадо галдящих гусей.

Но самое ужасное было то, что в городе стояла нестерпимая вонь. Хуже всего пахло от сточных вод с нечистотами, стекавшими в городской канал, который Билли увидел, когда свернул строго на юг по Третьей улице. На одном из пешеходных мостов, ведущем в юго-западный район города, известный как Айленд, он остановился и увидел труп чьего-то терьера, плывущий среди гнилых капустных листьев и экскрементов.

Едва не потеряв завтрак, он развернулся и быстро пошел на восток, к Капитолию, на котором все еще не было купола. Вокруг роились военные и политики, прогуливаясь вдоль колонн. Рядом с лежащими тут и там грудами бревен, штабелями металлических листов и огромными мраморными блоками суетились рабочие. Обходя один из таких блоков, Билли натолкнулся на старую располневшую шлюху, в грязном бархатном платье и с перьями на голове. Толстуха тут же предложила ему выбрать между ней самой и ее дочерью – болезненно-бледной девочкой едва ли старше четырнадцати.

– Мэм, у меня жена в Пенсильвании, – сказал он, стараясь быть вежливым, но шлюха не оценила его любезности.

– Иди ты в задницу, погонник! – проворчала толстуха, когда Билли пошел дальше; он засмеялся, хотя и не слишком искренне.

Через несколько минут он уже смотрел с другой стороны канала на сорняки, окружавшие памятник Джорджу Вашингтону, так и не законченный из-за недостатка интереса и средств. Возле заброшенного обелиска паслись коровы. Морось уже перешла в настоящий дождь, и Билли наконец сдался. Протолкавшись через толпу веселых сержантов, горланящих во все горло «Милую Эвелину», он быстро пошел на север и вскоре снова вернулся в шумный центр, где снял комнату в каком-то пансионе. По дороге он купил в канцелярской лавке обычную тетрадь, отдав за нее серебряный пятицентовик.

Позже, когда сгустились сумерки, Билли сел за стол и, заточив карандаш, склонился над первой пустой страницей тетради. Свет лампы в тяжелом неподвижном воздухе даже не колебался. Он вывел дату, а потом написал:

Дорогая моя жена, я начинаю эти записи и буду их продолжать впредь, чтобы ты знала, чем я еще занимаюсь каждый день, кроме того, что ужасно тоскую по тебе. Сегодня я осматривал столицу, и это была вовсе не такая приятная и обнадеживающая прогулка по причинам, о которых деликатность не позволяет мне упоминать…

При мысли о Бретт, ее милом лице, нежных руках, ее пылкости в минуты близости он почувствовал сильный огонь желания и на мгновение закрыл глаза. Потом, уже успокоившись, снова начал писать.

Город уже основательно укреплен, что, на мой взгляд, скорее говорит о предстоящей затяжной войне, чем о короткой стычке, как считают почти все вокруг. Конечно, по многим причинам было бы гораздо предпочтительнее, чтобы этот конфликт не продлился долго, и не самая последняя из них – мое страстное желание жить с тобой, моя любимая, там, куда направит меня долг службы в мирное время. Но если говорить не о личных причинах, а о тех, что касаются всей страны, то короткая война позволила бы быстрее навести порядок и расставить все по своим местам. Сегодня на одной оживленной улице я видел негра – то ли из вольноотпущенных, то ли из «контрабандных», как генерал Батлер назвал беглых рабов с Юга. Так вот этот негр даже не подумал отойти в сторону, чтобы дать мне пройти. Воспоминание об этом случае тревожило меня весь день. Разумеется, я, как и любой гражданин, хочу покончить с позором рабства, но свобода чернокожих не узаконена. Хотя я понимаю, что моя давно пропавшая сестра наверняка возразила бы мне, но все же не считаю, что мое мнение несправедливо или безнравственно. Напротив, я чувствую, что большинство думает точно так же. Во всяком случае, в армии так считают абсолютно все, это я знаю точно. Говорят, даже наш президент продолжает настаивать на срочной необходимости переселения освобожденных рабов в Либерию. Вот почему я очень боюсь затяжной войны, которая наверняка ввергнет нас в еще больший хаос слишком быстрых перемен в устройстве общества.

Он остановился, держа карандаш на весу и глядя на неподвижное пламя лампы. Каким сырым и тяжелым был воздух, даже глубокий вдох и то давался с большим трудом.

Ему вдруг стало стыдно за то, что он написал. Путаница и неразбериха, порожденные этой войной, уже начинали вызывать у него отвращение. Возможно, к тому времени, когда они с Бретт снова окажутся вместе и она прочтет этот дневник, включая то, что еще не написано, ответы, в том числе и его собственные, станут яснее, чем этим вечером.

Ты уж прости мне мои дурацкие философствования. Тревожная атмосфера, царящая в этом городе, рождает странные мысли и сомнения, а мне больше не с кем поделиться, кроме той, с кем я делюсь всем, – с тобой, моя бесценная. Спокойной ночи, и да хранит тебя Бог…

Он провел под написанным длинную черту и закрыл тетрадь. А вскоре после этого разделся, погасил лампу и лег в кровать, но сон не приходил. Жесткая постель, одиночество и тоска по жене заставляли его еще долго ворочаться, слушая, как на соседних улицах какие-то хулиганы бьют стекла и палят из пистолетов.

– Лайдж Фармер? Вон там, приятель.

Капрал показал на белую коническую палатку в ряду таких же, весело хлопнул Билли по спине и, насвистывая, удалился. Подобное пренебрежение дисциплиной среди добровольцев было настолько обычным, что Билли не обратил на это внимания. У входа в палатку он откашлялся, поправил мундир и, держа в левой руке документы, вошел внутрь:

– Лейтенант Хазард явился, капитан… Фармер…

Изумление помешало ему четко произнести последнее слово. Перед ним стоял благообразного вида пожилой человек лет пятидесяти, а то и старше, седой как лунь. На нем была мягкая нательная рубаха, возле бедер болтались спущенные подтяжки; в правой руке он сжимал Ветхий Завет. Рядом, на шатком столике, Билли увидел пару книг Мэхена по инженерному делу, но был слишком ошеломлен, чтобы заметить что-либо еще.

– Сердечно вас приветствую, лейтенант. Я ожидал вашего приезда с большим нетерпением… нет, даже с волнением. Вы застали меня в тот момент, когда я собирался вознести хвалы и благодарность милостивому Господу нашему в утренней молитве. Не хотите ли присоединиться ко мне, сэр?

С этими словами он бухнулся на колени, а удивление Билли сменилось испугом, когда он понял, что вопрос капитана Фармера был на самом деле приказом.

Глава 4

Пока Билли получал назначение в Александрию, в здании военного министерства, расположенном в западной части Президентского парка, началось очередное совещание. Вел его, сидя за своим невероятно захламленным столом, бывший сенатор от Пенсильвании, а ныне военный министр нового правительства Линкольна Саймон Кэмерон. Однако собрал совещание вовсе не он, а этот старый надутый индюк, получивший пост главнокомандующего. Со своего места в углу, куда Кэмерон посадил двух помощников в качестве наблюдателей, Стэнли Хазард смотрел на генерала Уинфилда Скотта с едва скрываемым презрением.

Стэнли, который к своим почти сорока годам успел обзавестись заметным животиком, выглядел даже грациозно по сравнению с генералом, еще давным-давно прозванным Старина Пух-и-Прах. Уинфилду Скотту было семьдесят пять, и его грузный, похожий на бочонок торс в сверкающем галунами мундире закрывал собой всю спинку кресла, в котором он сидел, самого большого из тех, что удалось найти в здании министерства.

Из других участников присутствовали министр финансов – импозантный Сэмон Чейз – и человек в сером костюме простого покроя, который сидел в углу напротив Стэнли. С начала совещания он почти не говорил, а только вежливо и очень внимательно слушал пространные речи Скотта. Когда Стэнли впервые увидел президента на каком-то приеме, он мог бы охарактеризовать свое впечатление как отталкивающее, но не более того. Здесь сыграли свою роль и манера держаться, и весьма неприятная внешность. Однако теперь его словарь для описания личности нового президента значительно пополнился и уже включал такие слова, как «мужлан», «фигляр» и «животное».

По правде говоря, Стэнли не было никакого дела ни до одного из присутствующих, кроме разве что собственного начальника. Разумеется, по долгу службы он обязан был восхищаться Кэмероном, который привез его в Вашингтон в награду за многолетнюю и весьма щедрую финансовую поддержку своих политических кампаний.

Однако, служа со своим благодетелем в одном ведомстве, Стэнли очень скоро открыл его худшие стороны. Одну из них он наблюдал прямо сейчас в виде башен из ричмондских и чарльстонских газет, важных источников информации об идущей войне, которые громоздились на каждом свободном уголке министерского стола и на верхушке шкафа. Такие же украшения покрывали ковер, возвышаясь неровными колоннами, тесно прижатыми друг к другу. Богом, правящим военным министерством Саймона Кэмерона, был Хаос.

Хозяин всего этого сидел за огромным письменным столом, плотно сжав губы и обратив вперед загадочный взгляд серых глаз. В свое время в Пенсильвании он получил прозвище Босс, но теперь его так больше никто не называл, по крайней мере в лицо. Пальцы Кэмерона безостановочно вертели его главные конторские принадлежности – замусоленный обрывок газеты и огрызок карандаша.

– …слишком мало ружей, господин министр, – тяжело дыша, пыхтел Скотт. – Я постоянно слышу это в наших тренировочных лагерях. Нам не хватает ресурсов, чтобы обучать и снаряжать тысячи человек, которые храбро откликнулись на призыв президента.

Чейз наклонился в сторону стола:

– И требование двинуться на Ричмонд становится все более настойчивым день ото дня. Уверен, вы понимаете почему.

– Там скоро соберется Конгресс Конфедерации, – сухо и как будто неодобрительно произнес Кэмерон. – Если точнее… – он заглянул в очередной газетный обрывок, на этот раз достав его из внутреннего кармана сюртука, – то двадцатого июля. В том же месяце, в котором у большинства добровольцев закончится срок девяностодневного призыва.

– Значит, Макдауэлл должен сделать свой ход! – рявкнул Чейз. – А он тоже плохо снаряжен.

Стэнли украдкой написал короткую записку на листке из блокнота: «Настоящая проблема – добровольцы». Потом встал и протянул листок через стол. Кэмерон схватил записку, прочитал ее, смял и слегка кивнул в сторону Стэнли. Министр понимал, что главной заботой Макдауэлла было вовсе не снаряжение, а необходимость полагаться на добровольцев, чье поведение он не мог предсказать и в чью храбрость не особо верил. Подобная высокомерная позиция была характерна для большинства кадровых офицеров из Вест-Пойнта или, точнее, для тех, кто не дезертировал, получив хорошее образование в этой школе предателей. Впрочем, эту тему Кэмерон решил не затрагивать. Он ответил Чейзу с вялой почтительностью:

– Генерал, я продолжаю считать, что главная наша проблема не в том, что у нас мало ружей, а в том, что слишком много людей. Мы набрали уже триста тысяч, это намного больше, чем нам нужно в нынешней ситуации.

– Что ж, надеюсь, в этом вы правы, – произнес из своего угла президент.

Никто не обратил на него внимания. Как обычно, голос Линкольна прозвучал слишком высоко, что постоянно служило поводом для шуток за его спиной.

Что за сборище шутов, подумал Стэнли, ерзая пухлым задом по твердому сиденью стула. Вот Скотт – тупоголовые южане называли его сутенером свободных от рабства штатов, но на самом деле за ним следовало внимательно присматривать, ведь он сам, кажется, был родом из Виргинии. И перед войной продвинул на высокие армейские посты десятки виргинцев за счет северян, имеющих равную подготовку. Или взять Чейза, который любит негров. А президент так просто неотесанный деревенщина. Так что при всей своей беспринципности Кэмерон из них, пожалуй, единственный, кто хотя бы имеет какой-то опыт государственной службы.

Меж тем Чейз решил ответить президенту длинной тирадой:

– Надеяться недостаточно, господин президент! Нам необходимо более энергично вести закупки в Европе. У нас осталось слишком мало артиллерийских орудий на Севере, после того как в Харперс-Ферри мы потеря…

– Закупки в Европе обсуждаются, – перебил его Кэмерон. – Но на мой взгляд, этот путь излишне расточителен.

– Черт побери, Кэмерон! – топнул ногой Скотт. – Вы говорите «расточителен», в то время как предатели вот-вот поднимут мятеж!

– Помните о двадцатом июля, – добавил Чейз.

– Мистер Грили и ему подобные не дают мне забыть об этом.

Но его ехидные слова потонули в яростном крике Чейза:

– Мы должны сокрушить Дэвиса и его сброд до того, как они заявят о своей законности Франции и Великобритании! Мы должны раздавить их! Я согласен с конгрессменом Стивенсом из вашего родного штата! Если бунтовщики не уступят и не одумаются…

– Не уступят. – Скотт подчеркнул свои слова энергичным жестом. – Я знаю виргинцев. И знаю южан.

– …нам придется последовать совету Тада Стивенса, – продолжил Чейз, – и сровнять Юг с землей.

При этих словах президент откашлялся, и хотя он сделал это довольно тихо, никто не поспел проигнорировать звук в наступившей короткой паузе, не выказав при этом грубости. Линкольн встал, сунул руки в карманы, что только еще больше подчеркивало, какой он нескладный. Нескладный и изможденный. А ведь ему было лишь слегка за пятьдесят. От Уорда Леймона, близкого друга президента, Стэнли слышал, что Линкольн не надеялся вернуться в Спрингфилд. Анонимные письма с угрозами убить его приходили в канцелярию ежедневно.

– Что ж… – негромко, но очень уверенно заговорил президент. – Я бы не сказал, что разделяю предложения Стивенса. С самого начала я постоянно заботился о том, чтобы политика этого правительства не свелась к жестокой и беспощадной борьбе. К некоей социальной революции, которая навсегда оставила бы Союз расколотым. Я хочу, чтобы он снова стал единым, и только по этой причине, и ни по какой другой, я надеюсь на скорую капитуляцию временного правительства в Ричмонде. Не для того, – подчеркнул он, – чтобы удовлетворить мистера Грили, имейте в виду. А для того, чтобы покончить со всем этим и найти некий разумный способ отмены рабства.

Кроме пограничных штатов, скептически подумал Стэнли. Там президент оставлял все как есть из опасения, что эти штаты перейдут на сторону Юга.

– Оставляю вопрос закупок на вас, господин министр, – обратился президент к Кэмерону. – Но хочу, чтобы оружия и всего остального было достаточно для снабжения армии генерала Макдауэлла, а также тренировочных лагерей и подразделений, защищающих наши границы.

Все поняли, что последние слова относились к Кентукки и Уэсту. Чтобы быть уверенным, что ни у кого не возникнет разночтений по отношению к его речи, Линкольн добавил:

– Займитесь поставками из Европы более энергично. Пусть мистер Чейз найдет деньги.

На дрогнувших щеках Кэмерона выступили розовые пятна.

– Будет исполнено, господин президент, – сказал он, потом быстро черкнул что-то на грязном обрывке бумаги и сунул его в карман – скорее всего, без всякой надежды когда-нибудь снова извлечь на свет.

Встреча закончилась обещанием Кэмерона немедленно назначить помощника министра для контактов с поставщиками иностранного вооружения.

– И посоветуйтесь с полковником Рипли, как только будет возможность, – сказал президент, уходя.

Он говорил о начальнике артиллерийского управления, расположенного в Уиндер-билдинге. Как и Скотт, Рипли был из числа динозавров, участвовавших еще в войне 1812 года.

Чейз и Скотт ушли немного повеселевшие благодаря уступчивости Кэмерона. Да еще из Западной Виргинии пришли хорошие вести – в начале месяца Джордж Макклеллан сумел остановить продвижение армии Роберта Ли.

Люди, вызванные на совещание в тот день, по-разному представляли себе, как можно одержать победу в этой войне. Скотт, который то и дело морщился и ворчал от подагрических болей, вызванных обжорством, несколько недель назад предложил грандиозный план жесткой блокады всего побережья Конфедерации. Для этого, считал он, необходимо переправить большую союзную армию на канонерках по Миссисипи, захватить Новый Орлеан и удерживать выход к заливу. Скотт хотел изолировать Юг от всего остального мира, перекрыв таким образом не только экспорт производимой там продукции, но и ввоз необходимых товаров. Вслед за этим должна была последовать быстрая и неизбежная капитуляция. Свои доводы Скотт увенчал обещанием принести с помощью такой стратегии верную победу с минимальным кровопролитием.

Линкольну понравились некоторые пункты плана, и уже в апреле блокада начала осуществляться. Однако весь план, о котором каким-то образом разнюхали газетчики, тут же окрестив его Анакондой Скотта, вызвал резкое сопротивление у радикалов вроде Чейза – а таких в республиканской партии было немало, – которые не хотели ждать и жаждали быстрого триумфа. Именно они бросили клич «Вперед, на Ричмонд!», который теперь слышался везде – от церковных кафедр до борделей; по крайней мере, так говорили Стэнли. Сам он был слишком робок, чтобы пойти в публичный дом, хотя постоянно страстно желал секса, а его жена редко баловала его своими ласками.

Сможет ли Союз надавить на столицу Конфедерации? У Стэнли не было времени поразмышлять об этом, потому что Кэмерон, проводив всех после совещания, очень быстро вернулся. После этого он собрал Стэнли и еще четверых своих помощников и принялся доставать из всех карманов клочки бумаги самых причудливых форм и раздавать указания. Обрывок, на котором министр бегло записал жесткое требование президента, незаметно упал на пол.

– Теперь вы, Стэнли. – Кэмерон устремил на него взгляд серых глаз цвета зимних холмов, по которым бродили его шотландские предки. – Сегодня у нас с вами встреча по поводу обмундирования.

– Да, господин министр.

– Мы встречаемся с этим парнем в… постойте-ка… – Он начал хлопать себя по карманам в поисках нужной бумажки.

– В «Уилларде», сэр. В баре. В шесть часов вечера – так вы ему назначили.

– Да, в шесть. Все эти подробности, знаете, как-то не вмещаются в мою голову. – Кислая улыбка министра говорила о том, что это обстоятельство его не слишком беспокоит.

Незадолго до шести они вышли из министерства и перешли на другую сторону улицы. Вчерашний дождь снова превратил дорогу в грязную канаву. Как ни старался Стэнли ступать осторожно, но все равно забрызгал свои бежевые брюки, чем был очень расстроен. В Вашингтоне внешность значила больше, чем то, что за ней скрывалось. Этому, как и многому другому за время их семейной жизни, Стэнли научила жена. Он прекрасно понимал, что без Изабель был бы просто тряпкой под ногами своего младшего брата Джорджа.

Министр беспечно помахивал тростью, описывая круги в воздухе. В янтарном вечернем свете длинные тени прохожих лежали далеко впереди. Мимо них, дыша пивными парами, прошли трое шумных зуавов в красных фесках и мешковатых штанах. Один из них был совсем мальчишкой, и он напомнил Стэнли о его близнецах, Лейбане и Леви. Им уже исполнилось по четырнадцать, и он совсем не мог с ними справляться. Слава Богу, что у него есть Изабель.

– …продиктовал телеграфное послание после нашей утренней встречи, – донеслись до него слова Кэмерона.

– О, сэр, простите… Кому?

– Вашему брату Джорджу. Мы могли бы использовать такого человека, как он, в артиллерийском департаменте. Если он пожелает, мне бы хотелось, чтобы он приехал в Вашингтон.

Глава 5

Стэнли показалось, что его ударили кулаком в живот.

– Вы дали телеграмму… Вы хотите… чтобы мой брат Джордж?..

– Работал в военном министерстве, – ответил министр с легким самодовольством. – Я думал об этом несколько недель и утром принял решение. Ваш брат – один из самых влиятельных людей нашего штата, Стэнли. Он первый в своем деле, а я знаком с металлургическим производством не понаслышке, не забывайте. Ваш брат всегда добивается своего, любит новые идеи. Он из тех, кто может вдохнуть новую жизнь в наше артиллерийское управление. Рипли уже ни на что не способен, он просто ходячая развалина. А его помощник… ну, тот офицер, как его…

– Менадье, – с усилием пробормотал Стэнли.

– Да. Так вот из-за них президент мной недоволен. Он интересуется нарезными винтовками, но Рипли твердит, что они плохие. А знаете почему? Потому что у него на складах только гладкоствольное оружие.

Хотя сам Кэмерон часто сопротивлялся новым идеям так же яростно, как полковник Рипли, Стэнли уже давно привык к тому, что его начальник искусно переводит стрелки на других. Он преуспел в этом еще в Пенсильвании, будучи сенатором. Стэнли быстро сосредоточился и собрался с силами, чтобы не дать Кэмерону уйти в сторону от темы.

– Господин министр, я согласен, что нам необходимо привлекать новых людей. Но почему вы послали телеграмму… То есть я хотел сказать, мы ведь даже не обсуждали… – Он вдруг умолк под колким взглядом Кэмерона.

– Да бросьте, мальчик мой! – воскликнул министр. – Я вовсе не нуждаюсь в вашем разрешении, чтобы сделать что-то. Тем более я прекрасно знал, как вы к этому отнесетесь. Ваш брат полностью взял управление вашего семейного предприятия на себя, а вас отстранил от дел, и вам это не дает покоя.

«Да, черт побери, так оно и есть!.. С самого детства я постоянно жил в тени Джорджа. А теперь, когда наконец вздохнул свободно, все начинается сначала! Мне это совершенно ни к чему».

Конечно, ничего этого Стэнли не сказал вслух. Пройдя еще несколько шагов, они повернули к главному входу отеля «Уиллард». Кэмерон выглядел веселым, Стэнли – несчастным.

Вестибюль отеля и примыкавшие к нему залы были, как обычно, многолюдны. Рядом с отгороженным канатами участком стены один из братьев Уиллардов, уроженцев Вермонта, спорил с каким-то угрюмым маляром. Вокруг стоял тяжелый запах краски, штукатурки и духов. Стоящие под люстрами мужчины и женщины с ничего не выражавшими глазами и натянутыми, как маски, лицами вели серьезные разговоры, громко смеялись, наклоняясь друг к другу и почти соприкасаясь лбами. Это был Вашингтон в миниатюре.

Стэнли уже пришел в себя настолько, чтобы сказать:

– Конечно, это ваше решение, сэр…

– Вот именно.

– Но я смею напомнить вам, что мой брат не принадлежит к числу ваших самых убежденных сторонников.

– Он республиканец, как и я.

– Уверен, он помнит те дни, когда вы выступали за демократов.

Стэнли прекрасно помнил, как возмутили Джорджа события на съезде республиканской партии в Чикаго, когда выбирали кандидатов в президенты. Штабу Линкольна тогда понадобились голоса, которыми распоряжался Кэмерон, а тот соглашался их отдать лишь в обмен на министерский портфель.

– Он скорее будет работать против вас, – с уверенностью произнес Стэнли.

– Он будет работать на меня, если я правильно с ним договорюсь. Знаю, он меня не любит, но теперь война, а он сражался в Мексике, такой человек не может повернуться спиной к старому флагу. Кроме того, – серые глаза Кэмерона хитро прищурились, – намного легче справляться с человеком, когда он у тебя под рукой. Даже оставив в стороне его опыт, я предпочел бы, чтобы ваш брат был рядом, чем где-то в лихайской долине, где он скорее может мне навредить.

Министр ускорил шаг, давая понять, что разговор окончен. Но Стэнли не сдавался:

– Он не приедет.

– Приедет. Рипли – глупый старый осел, ему пора отдыхать на лужайке. Из-за него и я выгляжу в черном свете. Мне необходим Джордж Хазард. А я всегда получаю то, чего хочу.

Министр толкнул тростью дверь бара и вошел внутрь. Стэнли потащился следом, кипя от злобы.

Коммерсант, просивший о встрече, какой-то знакомый приятеля Кэмерона, оказался приземистым мужичком с ярко-розовыми губами. Звали его Хаффстедер. Он уже заказал всем выпивку по своему усмотрению – лагер для Стэнли и виски для Кэмерона, – и все трое уселись за столик, из-за которого только что встали несколько офицеров. Один из них узнал Кэмерона и почтительно кивнул. Даже Стэнли навлек на себя напряженный, почти испуганный взгляд толстого солдата, сидящего у стойки. Кэмерон не боялся назначать встречи в этом месте. Многие важные вопросы правительственные чиновники решали именно в таких барах и салунах. Дым и достаточно громкий шум охраняли от слишком пристального внимания и посторонних ушей.

– Позвольте мне сразу перейти к делу… – заговорил Хаффстедер.

– Вы хотите получить контракт, – перебил Кэмерон, не дав ему продолжить. – Вы не один такой, как я уже говорил. Но я бы не сидел здесь, если бы вы не заслуживали… некоторой льготы, назовем это так. – Его взгляд встретился с взглядом собеседника. – Благодаря прошлым любезностям. Не будем уточнять, каким именно. Итак, что вы продаете?

– Униформу. С быстрой доставкой и по приемлемой цене.

– Где ее шьют?

– На моей фабрике в Олбани.

– А-а, верно. Штат Нью-Йорк. Помню.

Торговец достал из кармана квадратный лоскут грубой ткани, выкрашенной в темно-синий цвет, и положил образец на стол. Стэнли взял его обеими руками и без труда разорвал пополам.

– Дешевка, шодди, – сказал он.

Эти два слова обычно употреблялись как синонимы, хотя словом «шодди» называли материал, сделанный из переработанных шерстяных тряпок. Хаффстедер промолчал. Кэмерон повертел в руках один из кусков. Он знал, как и Стэнли, что форма, сшитая из такого материала, прослужит два или три месяца, а то и меньше, если зарядят дожди. Но война вынуждала к некоторым компромиссам.

Кэмерон не стал ходить вокруг да около:

– Теперь что касается контракта, мистер Хоффстедер. – (Подрядчик негромко пролепетал свою фамилию, поправляя министра, но тот не обратил на это внимания.) – Закон прозрачен как кристалл, и мое министерство обязано ему подчиняться. Мы действуем в рамках открытых торгов, которые начинаются, когда мы объявляем о необходимости заключения того или иного контракта. С другой стороны, я располагаю собственными средствами и могу дать денег официальным закупщикам министерства на приобретение чего бы то ни было по своему усмотрению, независимо от торгов. Вы меня понимаете? – (Хаффстедер кивнул.) – Когда наши храбрые парни нуждаются в шинелях или порохе, мы не можем дотошно следовать букве закона. У нас нет времени на объявление торгов, когда бунтовщики уже собрались в Виргинии и готовы напасть на нас в любую минуту, ведь так? Поэтому… – Кэмерон красноречиво взмахнул рукой, – особая цена для наших особых поставщиков.

«Да, и чтобы услужить особым друзьям». Всего за несколько месяцев Стэнли в совершенстве постиг всю систему.

Кэмерон опустил руку:

– Стэнли, составьте список наших нью-йоркских представителей с адресами для этого джентльмена. Повидайтесь с каждым из них, и я уверен, вы добьетесь своего.

– Сэр, не знаю, как вас и благодарить.

– Вы уже отблагодарили. – Кэмерон снова устремил на торговца, который явно нервничал, холодный взгляд серых глаз. – Я помню ваши пожертвования. Весьма щедрые, надо сказать. Именно такие, какие я ожидаю от тех, кто действительно хочет внести свой вклад в нашу победу на этой войне.

– Я лучше сам напишу нашим представителям, – вставил Стэнли.

– Да, позаботьтесь об этом.

Кэмерону следовало предупреждать своего воспитанника, что нужно использовать иносказания, – Стэнли уже написал с десяток писем подобного рода.

– Что ж, сэр, – сказал Кэмерон, вставая, – если вы не против, я собираюсь поужинать с моим братом. Он тоже служит нашему делу, командует Семьдесят девятым Нью-Йоркским полком. Там почти все сплошь шотландцы. Но меня вы в килте не увидите, только не с моими коленями.

Эту шутку Кэмерон произнес, уже отойдя от стола. Хаффстедер продолжал сидеть с рассеянной улыбкой на лице. Стэнли поспешил за своим начальником, думая о том же, о чем думал не раз. Если подобная практика министерства когда-нибудь выйдет на свет… Впрочем, он всегда старался быть предельно осторожным. Ему очень хотелось попасть в Вашингтон, этот центр власти, и если ради этой мечты нужно испачкать руки, он готов заплатить такую цену. Кроме того, Изабель тоже хотела этого.

В вестибюле он догнал Кэмерона и предпринял последнюю попытку:

– Сэр, прежде чем вы уйдете… прошу вас еще раз подумать насчет Джорджа. Не забывайте, он ведь один из этих вест-пойнтовских хлыщей!

– Мальчик мой, мне они нравятся не больше, чем вам, уверяю вас. Но если мне нужен результат, я готов на что угодно.

– Господин министр, умоляю вас…

– Довольно! Вы что, не слышите меня?

К ним повернулись несколько голов. Покраснев от своей несдержанности, Кэмерон схватил Стэнли за рукав и потащил к свободному диванчику.

– Вы слишком много себе позволяете. Джеймс обидится, если я опоздаю, но я хочу кое-что окончательно прояснить.

«О Боже, он меня сейчас уволит…» – подумал Стэнли.

По выражению лица Кэмерона это действительно можно было предположить. Он толкнул Стэнли на диван:

– А теперь послушайте меня. Вы мне нравитесь, Стэнли. Более того, я вам доверяю, чего не могу сказать почти ни о ком, с кем работаю. Хватит беспокоиться из-за вашего брата. Я с ним управлюсь. А вам я советую как можно скорее забыть о прошлом и воспользоваться преимуществами настоящего.

– Что вы имеете в виду? – уныло спросил Стэнли.

Кэмерон, слегка успокоившись, сел рядом:

– Берите пример с того жулика, с которым мы только что говорили, вот что я имею в виду. Изыщите возможность и извлеките из нее выгоду. Я управляю своим министерством в строгом соответствии с законом… – Стэнли был слишком расстроен, чтобы рассмеяться над такой откровенной ложью. – Но это не значит, что я не желаю видеть, как преуспевают мои доверенные лица. Надо выполнить много мелких работ, чтобы завершить одну большую.

– Хотите сказать, я должен искать контракты? – наконец понял Стэнли.

Кэмерон хлопнул его по колену:

– Так точно, сэр!

– На что?

– На все, в чем нуждаются наши ребята. Например, на это. – Чуть наклонившись, Кэмерон ткнул пальцем в свой левый ботинок, после чего задумчиво уставился в недавно выкрашенный потолок. – Обувная промышленность – вторая крупнейшая отрасль на Севере, но в последнее время ей приходится нелегко. Могу поспорить, в Новой Англии множество мелких фабрик сейчас продается.

– Но я ничего не знаю об обувном произ…

– Так учитесь, мой мальчик! – Кэмерон резко, как змея в броске, наклонил к нему голову. – Учитесь!

– Ну, полагаю, я мог бы…

– Безусловно. – Кэмерон, к которому вернулась вся его приветливость, второй раз хлопнул Стэнли по колену и встал. – Обуви сейчас отчаянно не хватает. И для кого-то это отличная возможность.

– Я ценю ваше предложение. Спасибо.

– До свидания, мой мальчик! – просиял Кэмерон.

– До свидания, сэр.

Когда министр ушел, Стэнли еще какое-то время сидел неподвижно, глядя на свои ноги. Он всегда с трудом принимал решения, а сейчас к тому же все его мысли были заняты Джорджем. Ему так и не удалось переубедить министра. И как теперь выдержать гнев Изабель, когда она узнает, что человек, вынудивший их уехать из Лихай-Стейшн, теперь приглашен в Вашингтон и снова станет его соперником?

Глава 6

– Не было бы никакой войны, если бы не черномазые.

– Ты не прав! Это всё бунтовщики начали, когда из Союза вышли. Так что, скажу я вам, не за ниггеров эта война, а за флаг.

– Ладно, согласен. Только сдается мне, перестрелять их всех надо, тогда и проблемы не будет.

Реплика вызвала громкие одобрительные крики. Единственный офицер, сидевший там же, в баре отеля «Уиллард», был согласен с таким заявлением, но промолчал, помня, что на нем мундир. Услышали бы это некоторые любители ниггеров из правительства, подумал он.

Офицер весил двести тридцать фунтов. Под безупречно сшитым мундиром выпирал внушительный живот; на мертвенно-бледном лице, которое яркое солнце могло сделать красным за полчаса, резко выделялись темные глаза, то и дело смотревшие на столик в углу. Сейчас там остался один человек; двое других ушли совсем недавно, и лицо того, что помоложе, показалось ему до странности знакомым. Он потягивал виски и рылся в памяти. Офицеру было тридцать семь лет, но его черные волосы полгода назад уже начали седеть. Он каждый день подкрашивал их, чтобы скрыть седые пряди и сохранить моложавую внешность. Хотелось бы полковнику Елкане Бенту с такой же легкостью забыть об их существовании.

Седина напоминала ему о собственной смертности, принося все больше растущее чувство разочарования своей карьерой. Это чувство преследовало его почти всю его взрослую жизнь. Однако в последние месяцы, пока он бездельничал в этом невежественном городе, поддерживающем южан, оно только усилилось. Бент ненавидел южан почти так же яростно, как ненавидел негров. Но больше всего он ненавидел одного южанина, которого звали Орри Мэйн, и его дружка-однокурсника Джорджа Хазарда, янки. И вдобавок в Вашингтоне жил единственный человек, к которому Бент питал хоть какую-то привязанность, но ему было запрещено с ним видеться.

Лицо ушедшего незнакомца продолжало маячить в памяти Бента. Он жестом подозвал бармена:

– Вы видели того джентльмена, который только что вышел?

– Министра Кэмерона?

– Нет, того, что был с ним.

– А-а, это один из его холуев, Стэнли Хазард.

Рука Бента сама собой сжалась в кулак.

– Из Пенсильвании?

– Наверное. Кэмерон многих привез с собой оттуда в военное министерство. – Бармен кивнул на пустой стакан. – Налить вам еще?

– Да, двойной.

«Стэнли Хазард, значит», – подумал Бент. Наверняка брат Джорджа Хазарда. Это объясняло их сходство, несмотря на то что у Стэнли лицо было мягкое и обвисшее. На мгновение эмоции настолько захлестнули Бента, что у него даже закружилась голова.

Орри Мэйн и Джордж Хазард учились в Военной академии на курс младше. С самого начала они презирали его и настраивали против него других кадетов. Именно их Бент считал виновными в том, что ему не удалось добиться ни продвижения по службе, ни наград. Так было в Вест-Пойнте, а потом повторилось в Мексике.

В конце пятидесятых Бента отправили в Техас во Второй кавалерийский полк. И служивший там кузен Орри Мэйна, дерзкий новый лейтенант Чарльз Мэйн, еще больше подпортил его личное дело.

В этой войне Мэйны, разумеется, встали на сторону предателей-южан. Джордж Хазард уже много лет назад ушел из армии, но его младший брат Билли служил в Инженерном корпусе.

Бент не знал, где сейчас находится каждый из них, зато одно знал наверняка: он, Елкана Бент, рожден для славы. Для высшей власти. Он всегда верил, что сможет стать американским Бонапартом, и продолжал в это верить, даже несмотря на то, что один из его сокурсников, этот выскочка Джордж Макклеллан, который недавно вернулся в армию, каким-то образом сумел убедить легковерных газетчиков присвоить этот титул ему.

Ну да все равно. Главное – не титулы, а власть сама по себе. Она принесет ему признание, вознаградит его военный гений и, уж конечно, позволит наконец уничтожить ненавистных Мэйнов и Хазардов.

Бент глотнул виски и тщательно запечатлел в памяти нынешнюю внешность Стэнли. Осушив стакан, он взглянул на часы: было уже половина восьмого. Скоро стемнеет, и улицы станут небезопасными. Ночным патрулям, в отличие от полицейских, которые дежурили днем, правительство платило в основном за то, чтобы они охраняли общественные здания, а не горожан. Поэтому пора было уходить. Хотя у него с собой была сабля, Бент совсем не хотел привлекать к себе внимание грабителей, искавших своих жертв после захода солнца. Такие люди пугали его.

Еще глоточек, и он пойдет. Бент снова выпил, рисуя в уме воображаемые картины будущей расправы над Стэнли Хазардом. Вот он душит его… нет, лучше вонзает саблю ему прямо в живот. Увы, все это не помогало. Больше всего на свете Бенту хотелось разделаться с Джорджем Хазардом и Орри Мэйном лично.

Сжимая рукоять сабли, Бент нетвердой походкой вышел из бара отеля «Уиллард». В воздухе висела душная влага – от реки наверняка скоро начнет снова подниматься этот отвратительный туман. Бент наткнулся на продавца устриц, который последний раз прогудел в свой рожок и быстро покатил тележку дальше. Бент выругался в сторону размытой фигуры и рванулся вперед, сквозь сумеречные тени, из которых доносились дразнящие голоса. Он не стал гадать, реальными они были или призрачными, и перешел на бег.

Через три квартала этой ужасной пытки он наконец добрался до безопасного убежища пансиона. Задыхаясь, он с трудом поднялся по ступеням на освещенную веранду и стоял там, пока не утихли дрожь и одышка. Потом вошел в гостиную, где сидел другой постоялец, с которым он уже познакомился. Полковник Элмсдейл, ньюгэмпширец с оттопыренными ушами, показал Бенту на какие-то бумаги на столе.

– Сегодня пришло мое назначение, – сказал он, не вынимая изо рта сигары. – И ваше тоже. Вот, полюбуйтесь. Не самые лучшие новости.

– Не самые лучшие?

Бент облизнул и без того влажные губы и схватил бумагу. Буквы, выведенные мудреной вязью, извивались так замысловато, словно в бумагу каким-то невероятным образом забрались змеи. Однако Бент понял каждое слово и был так напуган, что непроизвольно испортил воздух с довольно громким звуком. Элмсдейл не засмеялся, даже не улыбнулся.

– Войсковой округ в… Кентукки?

– Да, в Камберленде, – мрачно кивнул полковник. – И знаете, кто там командующий? Андерсон. Тот самый рохля, который сдал Самтер. Знаю, многие считают его героем, но я бы вздернул его, если бы мог.

– И где этот гарнизон Дик-Робинсон?

– Рядом с Данвиллом. Тренировочный лагерь для добровольцев.

– И мне предстоит нести службу в… отделившемся штате? – недоверчиво произнес Бент.

– Как и мне. Поверьте, я рад этому не больше вашего, Бент. Нам предстоит командовать зелеными новичками, и это притом, что в тех местах за каждым кустом прячутся партизаны… и никто не сражается по правилам. Даю голову на отсечение, что эти деревенские олухи, которых мы должны обучить, в жизни не прочли ни одной книги.

– Наверное, это какая-то ошибка, – прошептал Бент, разворачиваясь и неловко идя к лестнице.

– Безусловно. Армейская. – Элмсдейл вздохнул. – Но тут уж мы с вами ничего изменить не можем.

Бент, который, едва волоча ноги, поднимался по ступеням, уже не слышал его. Внизу, из столовой, по пыльному коридору, освещенному светом газовых ламп, плыли резкие запахи жареного мяса и лука, но он даже думать не мог о еде, хотя наступило время ужина. Зайдя в свою комнату, Бент с громким стуком захлопнул дверь и тяжело опустился на кровать. Значит, строевая служба. Командовать безграмотными олухами в дикой глуши, где можно запросто погибнуть от смертельной пули, выпущенной каким-нибудь сторонником южан.

Или от невнимания начальства, которому нет дела не только до его великой миссии – даже до его существования.

«Что же случилось?» В душной темноте комнаты, пропахшей шерстяной тканью мундира и по́том, Бент едва не рыдал. Где был его защитник, куда он смотрел? С самого начала карьеры Бента этот человек втайне помогал ему. Добился для него места в Академии от штата Огайо, а потом, когда после козней Хазарда и Мэйна его отчислили, добился его восстановления, обратившись лично к военному министру. И, за исключением Мексиканской войны и Техаса, которых никак нельзя было избежать, Бент всегда получал безопасные назначения. Он оставался в армии, но его жизни ничто не угрожало.

До этого дня.

Боже правый, да это самое настоящее изгнание! А если его ранят в бою? Он ведь может умереть! Почему покровитель бросил его? Наверняка ненамеренно. Наверняка никто и не знает об этом приказе, кроме нескольких штабных клерков. Должно быть какое-то объяснение…

Все еще трясясь как в лихорадке, Бент понял, что нужно делать. Да, это было нарушением четкой и очень давно заключенной договоренности о том, что он никогда не должен обращаться к своему защитнику напрямую. Но в такой безвыходной ситуации договор можно и нарушить.

Он выскочил из комнаты и побежал вниз по лестнице, напугав Элмсдейла, который как раз поднимался.

– Туман сгущается, – сказал ему полковник. – Если куда-то собираетесь, возьмите с собой револьвер.

– Я не нуждаюсь в ваших советах! – огрызнулся Бент. – Пропустите! – Распахнув переднюю дверь, он выскочил на улицу; сабельные ножны на поясе бешено раскачивались.

Элмсдейл выругался и пробормотал:

– И как только таких безумцев в армии держат.

Глава 7

Карета повернула на север, на Девятнадцатую. Домов здесь было совсем немного, в этом отдаленном районе предпочитали жить только богатые люди, избегавшие грязи и опасностей центра города.

– Который дом между «К» и «Л»? – крикнул кучер.

– Он там только один. Занимает весь квартал.

Бент цеплялся за кожаную ручку дверцы с таким отчаянием, словно это был спасительный канат, брошенный тонущему в океане. Во рту у него пересохло, губы горели, хотя все тело бил озноб. Туман с Потомака висел грязной завесой даже перед самыми ярко освещенными окнами.

Целью Бента был дом человека по имени Хейворд Старквезер. Уроженец Огайо, Старквезер не имел ни профессии в строгом понимании этого слова, ни должности, ни какого-либо явного источника существования, хотя и жил в этом городе уже четверть века. И все же в последние шестнадцать лет его можно было с уверенностью назвать не иначе как богачом. Репортеры, недавно работавшие в Вашингтоне – обычно совсем молодые, непуганые и недальновидные, – иногда называли его лоббистом. Совсем уж безрассудно храбрые даже использовали определение «влиятельный барыга». Елкана Бент мало знал о делах Старквезера, но понимал, что называть этого человека лоббистом – все равно что называть Александра Македонского простым солдатом.

По слухам, Старквезер представлял интересы крупнейших денежных воротил Нью-Йорка – людей, которые могли сравниться с обитателями Олимпа по своему богатству и власти, которые могли игнорировать любой закон, если так было нужно им, формировали политику правительства, подстраивая ее под свои личные цели. Именно ради их выгоды, как утверждала молва, Старквезер заводил друзей в высших эшелонах власти уже более двух десятилетий, и это вызывало у Бента благоговение и страх.

– Здесь поверни! – крикнул он.

Кучер едва не пропустил широкий подъездной путь в форме полукруга, ведущий к внушительному особняку, больше похожему на греческий храм, чем на жилой дом. Туман скрывал верхние этажи и флигели. Бент озадаченно смотрел на темные окна и пустую дорогу. Несколько раз он проезжал мимо этого дома по вечерам, и окна всегда были ярко освещены, а дорога заставлена экипажами гостей.

– Подожди меня, – сказал Бент кучеру, направляясь к широким мраморным ступеням перед главным входом.

Взявшись за дверной молоток в форме резной львиной головы, он дважды постучал. Звуки ударов гулко разнеслись внутри. Неужели его покровитель уехал? Думая о Старквезере, Бент почти никогда не использовал никакого другого слова и уж тем более не позволял себе никакой грубости.

Он постучал еще раз. Наконец дверь открыл пожилой слуга с покрасневшими глазами, но, прежде чем он успел открыть рот, Бент выпалил:

– Я полковник Елкана Бент! Мне необходимо увидеть мистера Старквезера. Это срочно.

– Очень сожалею, полковник, но это невозможно. Сегодня днем у мистера Старквезера… – было видно, что старику трудно произносить это, – неожиданно случился удар.

– Вы хотите сказать, паралич?

– Да, сэр.

– Но ведь он жив, так?

– Удар оказался смертельным, сэр…

Бент поплелся назад к экипажу. Он ничего не видел и не слышал, в голове была только одна мысль: как же теперь спастись, если он только что потерял отца.

Глава 8

– Едет сюда? Вместе со своей католической сучкой, которая ведет себя так, будто она королева? Стэнли, ты идиот! Как ты мог это допустить?

– Изабель… – пролепетал Стэнли слабым голосом, но жена не слушала его.

Бросившись к окнам гостиной, выходившим на Шестую улицу, она встала к нему спиной и застонала так громко, будто ее насиловали. Хотелось бы посмотреть на этого смельчака, с раздражением подумал Стэнли, глядя на ее унылый серый жакет и такую же серую юбку с кринолином, которые она обычно носила дома.

Изабель вдруг отпихнула юбку ногой, чтобы быстро повернуться для новой гневной тирады:

– Почему, скажи, Бога ради, ты не возражал?

– Я возражал! Но Кэмерон хочет видеть его здесь.

– Зачем он ему вдруг понадобился?

Стэнли повторил некоторые из объяснений Кэмерона, насколько он вообще их запомнил. Даже одно ожидание ссоры с женой уже измучило его. Бо́льшую часть дня он потратил на то, что репетировал свою оправдательную речь, но, когда этот момент наступил, все заготовленные слова разом вылетели у него из головы.

– Думаю, он вряд ли захочет ехать, – съежившись в кресле, неубедительно проговорил он.

– Я тоже не хотела сюда ехать. Ненавижу этот проклятый город!

Стэнли сидел молча, пока Изабель не обежала гостиную трижды, вымещая свою ярость. Он знал, что последние слова жена произнесла сгоряча. Ей нравилось жить в Вашингтоне, потому что нравилась власть и близость к тем, кто ею обладал.

Конечно, их нынешние обстоятельства были далеки от идеальных. Найти приличную квартиру никак не удавалось, поэтому приходилось снимать этот пыльный старый номер в отеле «Националь», который после сецессии стал пристанищем для всякого сброда. Стэнли очень хотел, чтобы они как можно скорее съехали отсюда. Даже если оставить в стороне политику, отель был совсем не подходящим местом для воспитания двух своевольных сыновей-подростков. Иногда Лейбан и Леви просто исчезали в бесконечных гостиничных коридорах на долгие часы. Бог знает, какие уроки разврата они могли получить, подслушивая у закрытых дверей. Сегодня, когда он только вернулся, Изабель сразу сообщила, что застала Лейбана за фривольной беседой с молодой горничной. Стэнли прочел сыну нотацию – мучительную для него самого и скучную для дерзкого мальчишки, – а после приказал обоим близнецам в течение часа учить латинские глаголы и запер их в спальне. К счастью, шум драки уже затих; Стэнли предположил, что мальчики заснули. Неудивительно, что религиозные американцы считали Вашингтон безнравственным гнездом пороков, и этот отель был словно маленькой моделью города.

Изабель наконец завершила последний круг по комнате и остановилась, сложив руки на плоской груди и вызывающе глядя на мужа. Она была на два года старше Стэнли и с годами становилась все более непривлекательной.

– Изабель, попытайся понять, – сказал Стэнли в ответ на ее взгляд. – Я возражал, но…

– Не слишком усердно. Ты никогда ничего не делаешь в полную силу.

Стэнли напряженно встал с кресла:

– Это несправедливо. Я просто не хочу портить хорошие отношения с Саймоном. И мне всегда казалось, что ты и сама считаешь их весьма ценными.

Изабель Хазард всегда прекрасно умела манипулировать людьми, и особенно своим мужем. Она поняла, что слегка перестаралась и решила сменить гнев на милость.

– Да, верно. Прости меня за то, что я тут наговорила. Это все из-за того, что я презираю Джорджа и Констанцию за те унижения, которым они тебя подвергали.

Мир был восстановлен, Стэнли шагнул к жене:

– И ты меня прости.

– Ну конечно прощаю, дорогой. Мне так хочется отплатить им за все… – Изабель с улыбкой наклонила голову набок. – Если они переедут сюда, я, возможно, найду способ, как это сделать. Мы знакомы со многими важными людьми, ты ведь уже приобрел кое-какое влияние.

– Да, это можно будет устроить…

Он надеялся, что Изабель не заметит отсутствия энтузиазма в его голосе. Иногда Стэнли действительно ненавидел брата, но он еще и боялся его с самого детства. Стэнли обнял жену за плечи:

– Позволь мне выпить немного виски, пока я буду рассказывать тебе хорошие новости.

Изабель милостиво позволила подвести себя к застекленному шкафчику, где стояли красивые стеклянные графины с самой лучшей выпивкой.

– И какие же это хорошие новости? Повышение?

– Нет-нет… наверное, «новости» – неправильное слово. Это, скорее, предложение от Саймона, нечто вроде подарка, чтобы как-то заглушить мое недовольство приездом Джорджа.

Стэнли рассказал об их встрече с подрядчиком и его последующей беседе с Кэмероном. Изабель радостно захлопала в ладоши, тут же увидев все выгоды такого предложения:

– Да за эту идею я готова терпеть в городе хоть десяток Джорджей Хазардов! Теперь мы не будем зависеть от завода и подачек твоего брата, у нас появится собственный постоянный доход! Ты только представь, какие деньги мы сможем заработать с надежными контрактами…

– Саймон ничего не обещал, – предостерег ее Стэнли. – О таких вещах нельзя говорить открыто, но я уверен, что он имел в виду именно это. В министерстве это обычная практика. Вот, например, как раз сейчас я работаю над планом, который позволит сэкономить государственные деньги на перевозке солдат из Нью-Йорка в Вашингтон. Обычная цена – шесть долларов с человека. Но если мы перенаправим людей на Северный вокзал через Гаррисберг, то сократим эту цифру до четырех.

– Но железнодорожная ветка у Северного вокзала принадлежит Кэмерону.

Чувствуя себя гораздо лучше после выпитого виски, Стэнли подмигнул:

– А мы не станем об этом объявлять.

Изабель уже прикидывала:

– Мы должны немедленно поехать в Новую Англию. Саймон ведь даст тебе выходные, да?

– О да. Но, как я ему и говорил, я ничегошеньки не знаю о шитье обуви.

– Узнаем. Вместе.

– Отдай мою подушку, ты, маленький сукин сын!

Внезапные крики за дверью детской сменились ругательствами и шумом драки.

– Стэнли, немедленно пойди и прекрати это!

Когда приказывает генерал – подчиненным лучше не возражать. Стэнли отставил стакан и неохотно поплелся разнимать братьев.

Глава 9

На следующий день в Пенсильвании жене Билли понадобилось отлучиться из Бельведера по одному делу. Вообще-то, можно было отправить в Лихай-Стейшн кого-нибудь из слуг, но Бретт хотелось сбежать из душной швейной комнаты и от той работы, которую затеяли дамы. Совесть не позволяла ей делать что-либо для солдат Союза.

Бельведер – каменный особняк в итальянском стиле в форме буквы «L» – стоял рядом с другим домом, построенным на вершине холма и обращенным на реку, простиравшийся внизу город и завод Хазардов. Этот дом был в два раза больше и насчитывал сорок комнат. Принадлежал он Стэнли Хазарду и его неприятной жене, которая оставила имение на специально нанятого человека, когда они вместе с детьми уехали в Вашингтон.

Бретт подождала на тенистой веранде Бельведера, пока конюх не подогнал двуколку. Небрежно поблагодарив слугу, она буквально вырвала хлыст из его руки, села на облучок и умчалась в облаке пыли, злясь на себя за такую непозволительную угрюмость.

Бретт уже исполнилось двадцать три; она унаследовала обычные в семье Мэйн темные волосы и глаза. Она была привлекательна, но по-своему – красавицей в их семье все считали ее старшую сестру Эштон, которая и сама так считала. Яркая, броская красота Эштон больше подходила для вечеров, сладких ароматов духов и обнаженных плеч под светом канделябров. Бретт была дитя солнца и воздуха и шумным приемам всегда предпочитала уют родного дома и тепло близких. В ней совсем не было кокетства, зато каждый, кто впервые видел ее милое, свежее лицо и особенно ее улыбку, сразу чувствовал ее доброту и открытость, которых так часто не хватало молодым женщинам ее возраста.

Но здесь, в родном городе ее мужа, она чувствовала, как что-то стало неуловимо меняться в ней. Зная, что она из Южной Каролины, люди иногда обращались с ней так, словно она была каким-то экзотическим цветком и могла вдруг увянуть. Многие, как она подозревала, считали ее предательницей. Это раздражало, как и стоящая на улице адская жара. Ее накрахмаленное белое муслиновое платье липло к телу, а влажность, казалось, была даже сильнее, чем в ее родных краях.

Чем дольше Билли находился вдали от нее и чем дольше тянулась пугающая неопределенность этой войны, тем более одинокой и несчастной становилась Бретт. Она старалась не выдавать своих чувств перед Джорджем и его женой Констанцией, с которыми жила с тех пор, как Билли вернулся на службу. Но она была далека от совершенства и знала это. Так что конюху влетело ни за что, как и одной из служанок накануне.

Ладони, затянутые в аккуратные митенки, быстро взмокли. И зачем только она их надела? Приходилось постоянно дергать вожжи, чтобы удерживать лошадь на середине ухабистой дороги, которая вилась вниз по склону мимо заводских корпусов. Огромное производство Хазарда испускало дым и шум двадцать четыре часа в сутки, выдавая рельсы и прокат для военных нужд Союза. Недавно компания получила еще и контракт на отливку пушек.

Впереди, возвышаясь над ближайшим к домам холмом, поросшим диким лавром, высились три гигантские доменные печи. Внизу простирался город, он стоял как бы на трех уровнях и очень быстро разрастался. На верхних террасах красовались солидные кирпичные или бревенчатые дома, ниже начинались коммерческие постройки и, наконец, возле самой железной дороги и даже на дне давно пересохшего канала рядом с рекой виднелись убогие лачуги бедноты.

И повсюду Бретт видела свидетельства войны. На пустыре какие-то мальчишки, мимо которых она проезжала, гордо колотили ложками по пустому ведру; всем этим маленьким солдатам было не больше десяти. Над входом в отель «Стейшн-Хаус» пестрело множество красно-бело-синих флажков; сегодня Джордж выступал там на очередном патриотическом собрании. А на перекрестке, где Вэлли-стрит упиралась в канал, под аккомпанемент молотков и громких криков сколачивалась дощатая платформа для скорого празднования Дня независимости.

Бретт подъехала к лавке Герберта и привязала лошадь к одному из шести железных столбиков перед крыльцом. Направляясь к двери, она заметила, что двое мужчин на скамейке возле пивной через два дома от магазина внимательно наблюдают за ней. Их грубые мускулистые руки и темная одежда говорили о том, что они, возможно, рабочие с завода Хазардов.

Глядя на Бретт, один из мужчин что-то сказал другому, тот расхохотался, да так безудержно, что чуть не пролил пиво из оловянной кружки. Бретт содрогнулась, несмотря на жару.

В лавке пахло лакрицей, ржаной мукой и прочими припасами мистера Пинкни Герберта. Владелец – щуплый человек с яркими глазами – напоминал Бретт раввина, с которым она однажды встречалась в Чарльстоне. Герберт вырос в Виргинии, где его семья жила еще со времен Войны за независимость. Когда ему исполнилось двадцать, совесть заставила его переехать в Пенсильванию, и с Юга он вынес только отвращение к рабству и имя Пинкни, которое просто обожал и предпочитал своему настоящему имени Пинкус.

– Добрый день, миссис Хазард. Что я могу предложить вам сегодня?

– Мне нужны толстые белые нитки, Пинкни. Белые. Мы с Констанцией и Патрицией шьем чехлы на фуражки.

– Чехлы. Да-да…

Пинкни избегал ее взгляда, и это также говорило о том, что такое поведение для девушки-южанки, которая шьет защитные чехлы на фуражки для федеральных солдат, весьма необычно. Когда жена и дочь Джорджа взялись за эту работу, а, по словам Констанции, многие женщины в городе сейчас занимались подобными делами, Бретт присоединилась к ним, потому что не видела ничего дурного в том, чтобы помочь каким-то людям защитить шею от дождя или палящего солнца. Но почему тогда где-то в глубине души у нее постоянно возникало чувство, словно она кого-то предает?

Она заплатила за полдюжины катушек и вышла из магазина. Услышав скрип досок слева, она резко обернулась и тут же пожалела об этом. На дощатом настиле недалеко от нее стояли те двое бездельников, которых она видела у пивной. В руках оба держали по кружке пива, не забывая то и дело прикладываться к ним.

– Что там слыхать о Джеффе Дэвисе, леди?

Ей захотелось обозвать его идиотом, но она решила, что безопаснее будет не обращать внимания на глупый вопрос. Она направилась к двуколке, с тревогой замечая, что на улице никого нет, кроме какой-то почтенной матроны в чепце, которая как раз дошла до угла и скрылась за ним. Со стороны «Стейшн-Хаус» донесся слабый звук аплодисментов – многие в этот день были на собрании, да и адская жара не благоприятствовала прогулкам.

С бешено колотящимся сердцем Бретт быстро прошла мимо своей лошади к двуколке. Сзади послышалось тяжелое дыхание, стук грубых ботинок по слежавшейся грязи, и вдруг кто-то грубо схватил ее за плечо и резко развернул к себе.

Это был тот мужчина, который насмехался над ней. В его густой, ярко-рыжей с проседью бороде висела пивная пена. Бретт чувствовала вонь от его грязной одежды и стойкий запах перегара.

– Бьюсь об заклад, вы молитесь о том, чтобы Старину Эйба как-нибудь вечерком хватил удар, да такой, чтоб он уж больше не поднялся, а, дамочка?

Его приятель пронзительно захохотал, найдя шутку ужасно смешной. Двое мужчин, появившихся на противоположной стороне улицы, посмотрели в их сторону, но сразу прибавили шагу.

– А у вас, поди, дома-то, в Каролине, до сих пор и ниггеры есть? – с трудом ворочая языком, спросил бородатый.

– Вы просто пьяный осел, – сказала Бретт. – Уберите от меня руки!

Второй хихикнул:

– Ого! Сразу чувствуется южный норов, да, Лют?

Бородатый впился пальцами в руку Бретт и прошипел с искаженным лицом:

– У тебя что-то с глазами, женщина? Я белый человек. Не смей говорить со мной так, будто я один из твоих рабов. Вбей это в свою бабскую голову. А еще запомни: мы не хотим, чтобы всякие предатели-отщепенцы вот так запросто разгуливали по нашему городу. – Он с силой встряхнул ее. – Все поняла?

– Фессенден, отпусти ее, живо!

Из магазина вышел Пинкни Герберт, и второй работяга сразу бросился к нему.

– Скройся с глаз, ты, старый еврей! – крикнул он.

От сильного удара в живот торговец согнулся пополам и упал спиной в открытую дверь лавки. Пока он пытался встать, Фессенден, продолжая ворчать, схватил Бретт уже за оба плеча и принялся трясти и выворачивать их с такой силой, что причинил девушке боль, да еще и задевал грудь к тому же.

Герберт, задыхаясь, ухватился за косяк двери и наконец с трудом встал. И тут же получил еще один удар, на этот раз в челюсть. Рухнув как подкошенный, он невольно вскрикнул. Бретт понимала, что должна позвать на помощь, но слова застряли у нее в горле. Внезапно ею овладел неодолимый страх. Прикрыв глаза, она обмякла в руках бородатого и пролепетала:

– О, прошу вас, отпустите меня, пожалуйста. – Неужели это слезы выступили у нее на глазах? – Я ведь всего лишь женщина, я не такая сильная, как вы…

– Ага, вот это уже больше похоже на южную красотку! – Фессенден со смехом обхватил Бретт за талию, прижал ее к колесу двуколки, наклонился, и его борода царапнула щеку девушки.

– Ну скажи еще раз «пожалуйста», да поласковее, а там посмотрим.

Сначала Бретт просто не поняла его.

– Я… я не такая большая и сильная, как вы… Вы должны быть снисходительны… вежливы. Что вы делаете? Вы же не посмеете?..

В отчаянии, задыхаясь от возмущения, она лепетала какие-то слова с просьбой отпустить ее.

– Не посмею? Надо подумать, мисси, – пообещал Фессенден.

Он отпустил плечо Бретт и вдруг, задрав ей юбки, схватил ее за ногу.

– Ах ты, грязный янки!

Согнув свободную ногу в колене, Бретт изо всех сил ударила мерзавца в пах, а когда он заорал, наливаясь кровью, оттолкнула его. Бородач упал в грязь. Стоявший в дверях своей лавки бледный Пинкни Герберт весело засмеялся, радуясь такому внезапному возрождению увядшего южного цветка.

Пока Фессенден, корчась от боли, сжимал ладонями ушибленное место, его приятель, грубо обозвав Бретт, решительно шагнул к ней. Девушка тут же выхватила хлыст и ударила его по лицу.

Он отскочил назад, как от огня, и взвизгнул, налетев на Фессендена, который стоял сзади, причем, падая, умудрился лягнуть своего дружка в челюсть.

Бретт забросила сверток с нитками в двуколку, отвязала лошадь и по-мальчишески ловко запрыгнула в коляску. Когда она уже держала поводья, второй громила снова бросился к ней, но Бретт, недолго думая, еще раз хлестнула его хлыстом по лицу.

К тому времени на улице собралось несколько возмущенных горожан, которые требовали прекратить безобразие. «Поздновато, но все равно спасибо», – подумала Бретт, гоня коляску прочь, в сторону дороги на гребне холма; сзади клубилась желтая пыль, похожая на зловещие тучи перед летней грозой. «Как же я ненавижу этот город, эту войну… вообще все!» – думала Бретт, когда ярость уступила место отчаянию.

Глава 10

На временной сцене, сооруженной в дальнем конце главного вестибюля отеля «Стейшн-Хаус», Джордж Хазард безжалостно и несправедливо мучился от жары, многословия и самого жесткого из всех стульев, когда-либо созданных человеческими руками. Потные лица, газеты и веера, которыми обмахивались зрители, флаги и гирлянды, развешенные на стенах, сливались перед его глазами в единое размытое пятно.

За спинами почетных гостей, в числе которых был и Джордж, висела огромная литография с портретом президента. Мистер Блейн, который работал на заводе Хазардов помощником ночного мастера, отказался от дневного сна, чтобы провести это собрание.

– Над нашим флагом надругались! – кричал он, яростно стуча кулаком по трибуне. – Его осквернили! Дэвис и его шайка изменников и лжеаристократов сорвали его! На такое обращение с нашей святыней есть только два ответа: ураганный огонь и виселицы, именно этого заслуживают те, кто осмелится покуситься на символ нашей великой нации!

Боже правый, думал Джордж. Сколько же еще он будет вопить? Вообще-то, Блейн должен был просто представить двух главных выступающих, первым из которых был Джордж, хотя ему этого совсем не хотелось, а вторым – лидер республиканцев из Бетлехема. Политик сейчас как раз набирал добровольческий полк в долине.

Блейн все продолжал говорить, умолкая лишь для того, чтобы улыбнуться в ответ на одобрительный свист и аплодисменты или пожать руки тем, кто не поленился встать со своего места и подбежать к трибуне. За те недели, что прошли после того, как на всем Юге были спущены, оплеваны, а потом сожжены союзные флаги, на Севере разразилась настоящая эпидемия того, что газетчики окрестили «звездно-полосатой лихорадкой».

Джордж этой болезнью не заболел. Он предпочитал заниматься делами завода, а кроме того, плотно работал над идеей создания первого в городе банка.

Сейчас ближайший банк находился в Бетлехеме, это было очень неудобно как для завода, так и для большинства его работников. Джордж считал, что открытие своего банка в Лихай-Стейшн принесет не только пользу, но и выгоду. Люди, мыслящие традиционно, могли бы начать отговаривать его от такой авантюры в это непростое время, когда нет ни подходящих экономических условий, ни уверенности в завтрашнем дне, но Джордж знал точно: большого успеха без риска не бывает.

Согласно пересмотренному закону штата Пенсильвания о банковском деле 1824 года, новый банк получал лицензию на двадцать лет и должен был возглавляться советом из тринадцати директоров, которые были бы гражданами США, а также его акционерами. Чтобы подготовить все необходимые документы для получения лицензии и регистрации банка в легислатуре штата, Джорджу и его местному юристу Юпитеру Смиту нужно было потратить массу времени.

И все же Джордж сидел на этом собрании, потому что был единственным человеком в городе, кто участвовал в Мексиканской кампании, и все присутствующие жаждали услышать от него пламенную речь о величии и славе войны. Что ж, он подаст им желаемое блюдо и постарается не чувствовать себя слишком виноватым при этом. Он не осмелится сказать, чему на самом деле научился в Мексике, когда они с Орри Мэйном воевали там. Ничего величественного и тем более ничего прекрасного в войне нет, все это только пустословие тех, кто никогда не бывал на полях сражений. Сам Джордж запомнил на войне только грязь, неразбериху, скуку, одиночество и иногда жуткий страх.

– Вперед, на Ричмонд! Вперед, к великой славе! Вздернем на виселицы подлых конфедератов-безбожников!

Джордж приставил ладонь к глазам, чтобы выражение лица ненароком не выдало его настоящие чувства. Он просто не мог думать о своем дорогом друге Орри Мэйне как о подлом безбожнике, это не укладывалось в его голове. Да и к другим южанам, товарищам по Вест-Пойнту, он никогда не смог бы приложить такое определение, особенно к тем, с кем воевал плечом к плечу в Мексике. Вот хотя бы Том Джексон, парень с причудами, который благодаря своей отличной голове получил в Академии прозвище Генерал и действительно стал генералом. Интересно, он до сих пор преподает в военной школе в Виргинии или уже нет? Или Джордж Пикетт, последний раз объявлялся из федерального гарнизона в Калифорнии. Все достойные люди, пусть даже они и не смогли или не захотели предотвратить раскол Союза и теперь вынуждены воевать. Что ж, он сам виноват не меньше любого из них, ведь он тоже спокойно стоял в стороне, оставив решение этой серьезной проблемы на бездарных политиков и завсегдатаев пивных. Это выражение принадлежало не ему, а Брэкстону Брэггу, еще одному выпускнику Вест-Пойнта, тоже южанину.

Джорджу очень хотелось закурить сигару, чтобы хоть немного приглушить раздражение. Ему предстояло выступать следующим, и он очнулся от своих невеселых раздумий как раз вовремя, чтобы услышать с трибуны:

– …прославленный ветеран Мексиканской войны, чрезвычайно успешный промышленник, которого многие из нас знают как человека, достойного доверия, доброго соседа и щедрого работодателя…

«Повышения ты так все равно не добьешься, Блейн», – пронеслось у него в голове, но он тут же устыдился своих мыслей. «Каким же ужасным циником я стал», – подумал он. Неожиданно Джордж понял еще кое-что, но засомневался и решил спросить.

– Я, кажется, прослушал, – наклонился он к сидящему рядом человеку. – Он сказал, что я учился в Вест-Пойнте?

Мужчина покачал головой. Такая недомолвка неприятно задела его, но не удивила. Академия, которая всегда незаслуженно считалась ориентированной на Юг, теперь стала еще более непопулярной, потому что многие ее выпускники уволились из регулярной армии и уехали в южные штаты.

– …мистер Джордж Хазард!

Джордж разом выбросил из головы воспоминание о полученной утром телеграмме, отогнал от носа муху и, проходя к трибуне под громкие аплодисменты, приготовился произнести цветистую ложь о прелестях войны.

Глава 11

Проехав полдороги до вершины холма, Бретт перестала гнать лошадь. Решимость, которая помогла ей справиться с пьяными грубиянами, угасла, и она снова, даже еще острее, чем прежде, почувствовала, что единственного человека, чья близость и здравый смысл могли бы помочь ей преодолеть эти страшные времена, рядом нет.

Разум говорил ей, что Билли должен быть там, куда его призывает долг. Она обещала поехать за ним сюда, как Руфь за Боазом, и ждать его, пока он не вернется домой. Но сегодня ее готовность следовать своему обещанию увядала быстрее обычного.

Она давно уже стала объектом враждебности в Лихай-Стейшн. Одни проявляли ее осторожно, в легких колкостях, которые она случайно слышала на разных приемах и встречах. Другие открыто кричали оскорбления ей вслед, когда она проезжала по улицам. Обычно это ее не задевало. Как и ее брат Орри, Бретт обладала гордым и сильным характером.

Но этот последний случай все-таки пробил ее броню. Вдобавок откуда-то всплыли уже немного позабытые горькие воспоминания – о том, как ее сестра Эштон, сговорившись с ее бывшим поклонником, решили убить Билли прямо в день их свадьбы. Эта история так угнетала ее, что Бретт постаралась выбросить ее из головы, и вот теперь мысли о том страшном дне снова вернулись.

Она пустила лошадь шагом, а сама снова и снова с горечью думала о своем одиночестве в этих враждебных краях. Слегка вздрагивая, она чувствовала, как подступают слезы к закрытым глазам. И открыла их как раз вовремя, чтобы не позволить коляске съехать в канаву.

Остановив лошадь, она сидела неподвижно в лучах яркого солнца. В воздухе не было даже легкого дуновения, отчего росшие впереди на пригорке горные лавры, которые так любили в семье Хазард, казались словно окаменевшими и чуть присыпанными пылью. Ей бы очень хотелось, чтобы неприязнь местных жителей не расстраивала ее, но она не могла совладать со своими чувствами. Оставалось только научиться сдерживать их.

Уже очень скоро она справилась с собой. Снова взяв в руки вожжи, она поехала дальше, и, когда коляска подкатила к большой конюшне Бельведера, Бретт уже выглядела вполне спокойной. О том, что с ней произошло, она решила никому не рассказывать и очень надеялась, что Джордж не узнает об этом случайно.

Семья уже собралась к ужину, когда Джордж вернулся домой. Он вошел в столовую в тот момент, когда Констанция говорила с дочерью тем дружеским, но твердым тоном, который приберегала для воспитательных моментов:

– Нет, Патриция, ты не можешь тратить свои карманные деньги на подобные вещи. Тебе прекрасно известно, что стеклянное или мраморное яйцо служит только для одной цели – охлаждать ладони чересчур взволнованной молодой дамы на балу или на приеме. Ты же еще слишком юна и не скоро начнешь их посещать.

Патриция надула губы:

– А у Кэрри Кинг есть такое.

– Кэрри Кинг уже тринадцать, она на два года старше тебя. Более того, выглядит она на все двадцать.

– И ведет себя так же, насколько я слышал, – заметил Уильям с непристойной усмешкой.

Замечание насмешило Джорджа, но, как отец, он не мог поощрять подобные шутки, поэтому, взглянув на своего статного, красивого сына, строго нахмурился.

– Прости, что опоздал, – сказал он, подойдя к жене и целуя ее в щеку. – Задержался в конторе.

Такое объяснение было обычным в эти дни, когда завод спешно выпускал военную продукцию.

Джордж почувствовал, как жена слегка отстранилась, когда он ласково положил руку ей на плечо. Неужели уловила запах спиртного?

– Расскажи о своем выступлении, – попросила Констанция, когда Джордж направился к своему месту в противоположном конце длинного деревянного стола. – Ты имел успех?

– Еще какой! – ответил он, садясь на стул.

– Джордж, мне действительно хочется знать. – (Он лишь устало пожал плечами.) – Ну хорошо, а само собрание? Как оно прошло?

– Как и ожидалось. – (Одна из служанок поставила перед Джорджем тарелку черепашьего супа.) – Осудили бунтовщиков на вечные муки, помахали флагом несколько сот раз, а потом тот политик из Бетлехема объявил о наборе добровольцев. Записалось восемь человек.

Несколько ложек супа помогли Джорджу наконец расслабиться и снова настроиться на пусть и замкнутую, но такую привычную и уютную атмосферу дома. Столовая была ярко освещена чуть мерцающими газовыми рожками, висевшими на стенах, оклеенных серебристо-серыми обоями с цветочным рисунком. Поднося ложку ко рту, Джордж посмотрел на Констанцию. Как же ему все-таки повезло! Ее сливочно-белая кожа была по-прежнему свежей, а глаза сохранили ту же удивительную синеву, которая пленила его еще в день их первой встречи на балу в Корпус-Кристи, организованном армейскими офицерами, застрявшими там по пути в Мексику. А после войны он привез ее в Лихай-Стейшн и женился на ней.

Констанция была на два дюйма выше супруга, и Джордж всегда считал это неким символом, чтобы быть достойным ее. И хотя Стэнли однажды с высокомерным видом заявил, что католическая вера Констанции непременно разрушит их брак, его предсказания не сбылись. Воспитание детей, нежные ласки и пережитые вместе трудности лишь укрепили их любовь, и они по-прежнему так же страстно желали друг друга, как и в первые годы их супружества.

Патриция копалась в тарелке, тыча вилкой в тушеную рыбу, словно та была виновата в том, что девочке не удалось получить яйцо для охлаждения рук.

– А как ваша фабрика? Много сегодня выпустила чехлов для фуражек? – поинтересовался Джордж, обращаясь скорее к Бретт, чем к кому-либо еще.

Бретт сидела слева от него. Она выглядела усталой, смотрела в стол и на его вопрос не ответила.

– Довольно много, да, – сказала Констанция, одновременно быстро поднимая левую руку, чтобы щелкнуть средним пальцем Патрицию по уху, после чего девочка сразу прекратила терзать рыбу.

Ужин подходил к концу. Бретт продолжала молчать. После того как Джордж, по обыкновению, разрешил детям встать из-за стола, он обменялся парой слов с женой, а потом последовал за Бретт в библиотеку и, прежде чем заговорить, плотно закрыл за собой дверь.

– Я слышал о том, что случилось сегодня.

Бретт посмотрела на него измученным взглядом:

– Я надеялась, ты не узнаешь.

– Это ведь маленький город. А ты, к сожалению, привлекаешь к себе очень много внимания.

Бретт вздохнула, рассеянно разглаживая лежащий на коленях номер «Леслис» – «Иллюстрированной газеты Фрэнка Лесли». Пока она собиралась с духом, чтобы ответить, Джордж раскуривал одну из своих самых крепких темно-коричневых сигар.

– Наверное, с моей стороны было глупо думать, что это останется в тайне.

– Особенно после того, как Фессендена и его кузена арестовали за нападение на тебя.

– И кто на них заявил?

– Пинкни Герберт. Так что, как видишь, у тебя все-таки есть друзья в Лихай-Стейшн.

Сообщив Бретт, что уже отдал приказ об увольнении обоих хулиганов со своего завода, Джордж мягко продолжил:

– Просто не могу передать, как меня взбесила и расстроила вся эта история. Мы с Констанцией очень тревожимся за тебя, ты ведь член нашей семьи. Мы понимаем, как трудно тебе быть так далеко от дома, да еще в разлуке с мужем…

Это стало последней каплей. Бретт вскочила, уронив газету, и бросилась к Джорджу, как дочь бросается к отцу в поисках утешения.

– Я так скучаю, так скучаю по Билли… – проговорила она, обнимая отца, – мне просто стыдно сказать насколько…

– Да и не надо. – Джордж погладил ее по спине. – Не говори.

– Жду не дождусь, когда мы наконец увидимся и я поеду с ним на его новое место службы. Ведь говорят, эта война не продлится дольше трех месяцев…

– Говорят… – Джордж отступил назад и отвернулся, чтобы Бретт не видела его лица. – И мы все будем ждать, когда эти три месяца наконец пройдут… без новых происшествий. Я знаю, сегодняшний случай был уже не первый. Конечно, ты храбрая молодая женщина, Бретт. И все же не надо в каждую схватку бросаться в одиночку.

Бретт покачала головой:

– Джордж, я не могу иначе. Я всегда сама заботилась о себе. – Она через силу улыбнулась. – Со мной все будет в порядке. Девяносто дней – не такой уж долгий срок.

Не зная, что еще сказать, Джордж извинился и вышел из библиотеки, чувствуя горечь разочарования. За ним плыла сизая лента сигарного дыма.

Наверху он увидел сына. Уильям маршировал по коридору, распевая популярную нынче песенку о том, как Джеффа Дэвиса повесят на дикой яблоне. Джордж велел ему прекратить безобразничать и идти в свою комнату, куда и сам пошел вслед за ним, чтобы позаниматься с мальчиком арифметикой. Спустя полчаса Джордж зашел к Патриции и добрых пятнадцать минут пытался убедить дочь, что в свое время она обязательно получит то, чего так хочет, просто надо подождать. Однако слова отца ее ничуть не утешили.

Уже лежа в постели и изнывая от духоты, несмотря на легкий летний ветерок, залетавший в открытые окна спальни, Джордж рассказал Констанции о том, что произошло возле лавки Герберта.

– Она думает, что война скоро закончится, – проговорил он, нежно обнимая жену, – и подобные выходки прекратятся.

– Я тоже, Джордж. Уже несколько месяцев от отца нет никаких вестей, и я очень беспокоюсь, как он там, в Техасе. Ты ведь знаешь, он никогда не скрывал своей ненависти к рабству и рабовладельцам. Конечно, все это скоро кончится. Я просто не могу поверить, что американцы смогут долго воевать друг с другом. Даже в голове не укладывается, что такое вообще началось.

– Как сказал Орри, у нас было тридцать лет, чтобы предотвратить это, но мы ничего не сделали. Мне очень горько разрушать надежды Бретт и твои тоже… – Он умолк на полуслове.

– Джордж, о чем ты? Договаривай, раз начал!

– Бретт забыла, – неохотно сказал он, – что в мае Линкольн призвал еще сорок две тысячи человек. Но уже не на короткий срок. Эти парни подписали контракт на три года.

– Я тоже об этом забыла, – едва слышно отозвалась Констанция. – Значит, по-твоему, это надолго?

Джордж ответил не сразу.

– Если бы у меня еще оставалась надежда, я бы выбросил телеграмму от Кэмерона в ту же минуту, как получил ее.

Глава 12

Пока Бретт пыталась справиться со своими проблемами в Америке, ее брат Купер с семьей ехал в поезде по Великобритании.

В их семейное купе первого класса постоянно залетали дым и зола, потому что дети, Джуда и Мари-Луиза, часто опускали окно, чтобы высунуться наружу. Купер не запрещал им, а вот его жена Юдифь считала это опасным, поэтому сильно нервничала, придерживая за талию то одного, то другого ребенка.

Сорокаоднолетний Купер Мэйн сидел напротив жены, с пачкой светокопий корабельных чертежей на коленях, делая пометки карандашом. Перед тем как начать заниматься этим, он задернул занавески на двери и на окнах в коридоре.

Как обычно, даже в прекрасной одежде высокий и нескладный Купер умудрялся выглядеть неряшливо. Подобно многим ученым, он был постоянно сосредоточен на своих мыслях и не обращал внимания на внешний вид. Он почти не замечал, что дети то и дело высовываются из окна и что это пугает его жену, хрупкую женщину с маленькой грудью, тонкими руками, длинным носом и копной темно-русых курчавых волос, которую Купер считал самой красивой женщиной на свете.

– Папа, там река! – воскликнул Джуда, наполовину свисая из окна и глядя вперед; его волосы сверкали на жарком июльском солнце.

– Пусти посмотреть, пусти посмотреть! – Мари-Луиза попыталась высунуться в окно рядом с ним.

– Эй, вы оба, немедленно назад! – велела Юдифь. – Вы что, хотите, чтобы вам на мосту голову оторвало? – Она с силой дернула их к себе, решив, что слов может быть недостаточно.

С жалобным хныканьем дети плюхнулись на мягкое сиденье рядом с матерью; по купе замелькали яркие пятна света и тени от ограждения моста. Лондонский экспресс прогрохотал по Ранкорнскому мосту, внизу сияла река Мерси, похожая на огромное зеркало.

Джуда спрыгнул с сиденья и подбежал к отцу, ласково прижавшись к нему.

– А мы скоро приедем в Ливерпуль? – спросил он.

– Да, примерно через полчаса или даже раньше.

Купер принялся складывать чертежи, собираясь убрать их в багаж.

Мари-Луиза устроилась справа от него:

– А мы там долго пробудем, папа?

– Несколько месяцев, не меньше. – Купер улыбнулся и погладил дочь по голове.

– А капитан Буллок будет нас встречать?

– Думаю, в секретном сообщении в «Таймс» говорилось именно об этом. Конечно, если какой-нибудь федеральный агент не избавился от него за последние три дня.

– Купер, я не думаю, что стоит шутить на эту тему, – сказала Юдифь. – Тайные сообщения под видом объявлений, вражеские шпионы, рыскающие повсюду, – вряд ли все это повод для шуток. – Она многозначительно посмотрела на мужа, едва заметно кивнула в сторону детей, но те были поглощены игрой света и тени на стенах купе и ничего не заметили.

– Может, ты и права, – ответил Купер, – но нельзя быть все время такими мрачными. И хотя я серьезно отношусь к своей работе и учел все те предостережения, на которые ссылался Буллок в своем письме, я все-таки не позволю всей этой секретности испортить наше пребывание в Англии. – Наклонившись вперед, Купер улыбнулся и коснулся жены рукой. – И в первую очередь твое.

Юдифь сжала его ладонь:

– Ты такой милый… Прости, что я вспылила. Наверное, просто устала.

– Это неудивительно, – кивнул Купер.

Поезд отошел с вокзала Кинг-Кросс в середине ночи, и когда они любовались восходом солнца, озаряющим мирные каналы и зеленые луга, ни один из них так и не признался, что неуверенность, тоска по дому и тревожные ожидания по-прежнему не оставляют их.

Из Саванны семья отплыла на последнем корабле, который успел отойти от причала, до того как все побережье Юга было заблокировано федеральными эскадрами. Их судно сначала зашло в порт Гамильтон на Бермудах, а потом направилось в Саутгемптон. Прибыв в Лондон, они поселились в тесном пансионе в Айлингтоне. Теперь же им было обещано более просторное и удобное жилье в Ливерпуле, где Купер должен был помогать главному представителю военного министерства Конфедерации, приехавшему туда на несколько недель раньше. Их задачей было ускорить строительство быстроходных океанских крейсеров, способных нападать на торговый флот северян. За этим планом скрывалась продуманная стратегия. Если бы Конфедерация смогла уничтожить или захватить достаточно торговых судов янки, суммы страховых взносов выросли бы в несколько раз, и тогда враг был бы вынужден отвести свои корабли, блокировавшие южные порты, чтобы защитить собственную торговлю.

Морские дела были Куперу не в новинку. Он уже очень давно интересовался морем и любил его. Не в силах больше терпеть жизнь на плантации своей семьи и постоянно ссориться с ныне уже покойным отцом из-за разных взглядов на рабство и права штатов, Купер перебрался в Чарльстон, чтобы управлять маленькой судоходной фирмой, которая досталась Тиллету Мэйну по случаю и не приносила никакого дохода. Купер с увлечением принялся изучать новое для него дело, и уже очень скоро благодаря его решимости и упорному труду «Каролинская пароходная компания» превратилась в самую современную судоходную линию на всем Юге, а по прибыли лишь немногим уступала своему гораздо более крупному, но и более консервативному конкуренту в их портовом городе – компании «Джон Фрейзер и Ко.», которую теперь возглавлял другой миллионер, Джордж Тренхолм, как и Купер, добившийся всего своим трудом. Через ее ливерпульский филиал «Фрейзер, Тренхолм», занимавшийся перевозкой хлопка, и должны были втайне поступать средства на ту незаконную деятельность, которой предстояло заниматься Куперу.

Перед войной на небольшом участке земли, обращенном к Чарльстонской бухте, Купер начал осуществлять свою заветную мечту и заложил грандиозный корабль, стремясь повторить творения великого инженерного гения из Британии Изамбарда Кингдома Брюнеля, с которым дважды встречался лично. Он хотел показать, что создание кораблестроительной отрасли на Юге – задача вполне осуществимая, а процветание штата не обязательно должно целиком и полностью зависеть от эксплуатации чернокожих рабов.

Пока крикуны призывали к отделению, Купер работал слишком спокойно – и это была его первая ошибка. И к тому же слишком медленно – это была вторая ошибка. Строительство «Звезды Каролины» только началось, когда форт Самтер подвергся обстрелу артиллерийских батарей. Купер передал недостроенное судно в собственность военно-морского флота Конфедерации, но теперь понимал, что его детище просто разрежут на куски, а металл используют для других целей.

Только его страсть к судостроительному делу помогла ему не бросить это занятие. Он уже давно считал, что позиция южан, которые упорно не желают замечать бурного развития промышленности во всем мире и по-прежнему цепляются за свою аграрную систему, основанную на рабском труде, ошибочна и недальновидна. И в то же время он понимал, что на самом деле проблема гораздо глубже и не может быть сведена к такому простому определению. Но даже несмотря на эту оговорку, он продолжал утверждать, что кучка людей, считающих себя элитой благодаря своему богатству и политической власти, толкают Юг в пропасть, отказываясь решать проблему рабства путем компромиссов и призывая к отделению от Союза. Речистые борцы за отмену рабства с Севера тоже подливали масла в огонь. Тридцать лет они постоянно оскорбляли южан – пусть даже и не без оснований, – результатом чего явилось противостояние двух лагерей, и достойные люди, такие как брат Орри и его старый боевой товарищ Джордж Хазард, просто не знали, что с этим делать. Сам Купер считал, что люди доброй воли с обеих сторон, к коим он причислял и себя, не обладали достаточной властью, но и не проявляли должной инициативы. Поэтому и началась война.

И вот тогда, в те трагические для всей нации дни, Купер вдруг ощутил, что с ним произошла удивительная перемена. Как ни противна была ему и сама война, и те, кто ее развязал, он понял, что любит свою родную Южную Каролину гораздо больше, чем предполагал. Поэтому он передал свою судоходную компанию новому конфедеративному правительству и сообщил семье, что они все вместе уезжают в Англию, где он будет служить в военно-морском департаменте.

Позиция Британии по отношению к Конфедерации была сложной, если не сказать тупиковой. Почти такой же тупиковой, думал Купер, как внешняя политика правительства Дэвиса. Юг нуждался в военных и потребительских товарах из-за границы. Юг мог бы все это купить на свой хлопок, но мистер Дэвис решил его попридержать, потому что текстильные фабрики Европы и Британии уже остро страдали от нехватки хлопка-сырца. Поэтому Дэвис рассчитывал усилить дипломатическое давление и заставить признать Конфедерацию. Но пока он достиг немногого. Когда Купер Мэйн пересекал океан, Британия лишь признала, что Конфедеративные Штаты находятся в состоянии войны с Севером.

Полное признание Конфедерации как самостоятельного государства зависело от искусства троих посланников, отправленных в Европу государственным секретарем Тумбсом, но Купер сомневался, что они чего-то добьются. Рост и Мэнн были довольно заурядными личностями, третий же посланник, Янси, принадлежал к «пожирателям огня»[4] и отличался столь экстремистскими взглядами, что конфедеративное правительство решило просто избавиться от него. Его назначение в Британию можно было считать своего рода ссылкой. Так что этот неотесанный мужлан едва ли сможет договориться с британским министром иностранных дел лордом Расселом.

При этом посол Вашингтона, потомок президентов мистер Чарльз Фрэнсис Адамс, имел репутацию проницательного, тонкого и агрессивного дипломата. Он продолжал давить на правительство ее величества, мешая признать Конфедерацию. И Купера предупредили, что этот Адамс и его советники раскинули огромную шпионскую сеть, чтобы пресечь любую незаконную деятельность вроде той, что вела Купера в Ливерпуль.

– Лайм-стрит, станция Лайм-стрит![5]

Проводник прошел по коридору к следующему купе. Над каменным ограждением, вдоль которого с пыхтением проходил поезд, Купер увидел дымовые трубы на островерхих крышах домов, покрытых грязью и все же вызывающих уверенность своим солидным видом. Купер любил Британию и британцев. Народ, породивший Шекспира и Брюнеля, а также Дрейка и Нельсона, заслуживал бессмертия. Возможно, его работа в Ливерпуле и таила в себе опасности, но он почувствовал радостное волнение, когда поезд дернулся и остановился на крытой станции.

– Юдифь, дети, за мной!

Выйдя из купе первым, Купер помахал носильщику. Когда весь их багаж был выгружен, к ним подошел какой-то мужчина аристократического вида, с трудом пробравшись через толпу других пассажиров, носильщиков и зевак. На нем был дорогой костюм, а на щеках и над верхней губой росло больше волос, чем на круглой голове.

– Мистер Мэйн? – тихо спросил он Купера, хотя свист пара и громкие голоса вокруг надежно защищали их от посторонних ушей.

– Капитан Буллок?

Уроженец Джорджии и секретный агент правительства Конфедерации Джеймс Данвуди Буллок коснулся полей своей шляпы:

– Миссис Мэйн… дети… сердечно приветствую вас в Ливерпуле. Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным?

– Дети любовались видами из окна, с тех пор как взошло солнце, – с улыбкой ответила Юдифь.

– А я почти не отрывался от чертежей, которые вы прислали мне в Айлингтон, – добавил Купер.

Чертежи доставил человек, который делал вид, что развозит образцы обоев.

– Прекрасно. Ну что ж, поехали? Я нанял кеб, он мигом доставит нас в пансион миссис Донли на Оксфорд-стрит. Пока это временное жилье. Я знаю, вы хотите найти что-нибудь более просторное и удобное.

Слегка повернувшись, последние слова он адресовал Юдифи. Когда Буллок улыбнулся ей, Купер обратил внимание, что его глаза постоянно двигаются, оглядывая лица встречных людей, окна домов и углы зданий. Вся эта секретность была не шуткой.

– Вам, возможно, понравится район Кросби, – продолжал Буллок, ведя семью Купера к выходу из вокзала; носильщик с вещами шел следом.

Когда они подошли к кебу, он небрежно взмахнул тростью с золоченым набалдашником, лишая надежды троих уличных мальчишек с печальными лицами, которые держали подносы, наполненные старыми подпорченными фруктами. Пока Мэйны забирались в кеб, Буллок стоял на тротуаре, зорко всматриваясь в толпу. Наконец он тоже запрыгнул внутрь, постучал тростью по потолку, и кеб тронулся.

– Нам предстоит очень много работы, Мэйн, но я не хочу вас торопить. Я понимаю, что вам нужно сначала устроиться…

Купер покачал головой:

– Пустое ожидание в Лондоне было хуже избытка работы. Мне не терпится поскорее начать.

– Вот и отлично. Для начала вы встретитесь с Прайоло, управляющим компанией «Фрейзер, Тренхолм» в Рамфорд-Плейс. Также я хочу познакомить вас с Джоном Лэрдом и его братом. Хотя с этими встречами нужно быть осторожнее. Миссис Мэйн, вы ведь понимаете те проблемы, с которыми мы здесь сталкиваемся?

– Думаю, понимаю, капитан. Закон о нейтралитете не позволяет строить и оснащать на британских верфях военные суда, если они предназначены для какой-либо стороны, с которой сама Британия не воюет.

– Вот это да! Совершенно верно. Какая умная у вас жена, старина!

Купер улыбнулся, Буллок быстро располагал к себе.

– Разумеется, этот закон сдерживает обе стороны, – продолжал капитан, – янки тоже не могут строить здесь свои военные корабли… Другое дело, что северяне не очень-то в них и нуждаются, а вот нам они необходимы. Хитрость заключается в том, что надо построить и оснастить корабль незаметно, чтобы не вмешалось правительство. К счастью, в законе есть брешь, которой мы можем воспользоваться, если у нас хватит хладнокровия. Ее обнаружил мой юрист. Я потом объясню подробно.

– А местные корабелы согласятся нарушить закон о нейтралитете? – спросила Юдифь.

– Британцы такие же люди, как и все, миссис Мэйн. Кто-то согласится, если сочтет это прибыльным. На самом деле у них больше предложений о контракте, чем они могут осилить. Но в городе есть джентльмены, которые не имеют никакого отношения к военно-морскому флоту, но хотят строить и переоснащать корабли.

– Корабли для прорыва блокады? – спросил Купер.

– Да. Кстати, вы знакомы с человеком, на которого мы работаем?

– С министром Мэллори? Пока нет. Все переговоры велись письменно.

– Весьма неглуп, хотя и принадлежит к тем южанам, которые хотят сохранить Союз.

– Я тоже был таким, капитан, – честно признался Купер.

Буллок в первый раз нахмурился:

– Вы хотите сказать, что мечтаете о воссоединении старого Союза?

– Я сказал «был», капитан. И раз уж нам предстоит работать бок о бок, скажу откровенно. – Он обнял за плечи вертевшуюся на месте дочь, чтобы угомонить ее; кеб покачнулся. – Мне отвратительна эта война. И особенно отвратительны дураки с обеих сторон, развязавшие ее. Но я принял решение встать на сторону Юга, поэтому мои личные убеждения не помешают мне исполнять свой долг, это я вам обещаю.

Буллок откашлялся, морщины на его лбу разгладились.

– О большем я и просить не смею, – добродушно сказал он, явно желая поскорее уйти от этой скользкой темы.

Он похвалил родителей за их прелестных детей, а потом с гордостью показал наклеенную на картон маленькую фотографию, на которой был изображен его новорожденный племянник Теодор. Мать мальчика, сестра Буллока, вышла замуж за члена родовитой нью-йоркской семьи Рузвельт.

– Боюсь, теперь она об этом сожалеет, – добавил он. – А вот и пансион миссис Донли.

Кеб остановился, и Буллок отвернулся от овального окна. Он первым выскочил наружу, чтобы развернуть складную ступеньку. Купер помог Юдифи и детям выйти, пока кучер сгружал чемоданы и баулы, громоздившиеся на крыше экипажа. Остановились они перед домом номер шесть, стоявшем в ряду одинаковых кирпичных строений. Внезапно с другой стороны кеба появилась дряхлая фигура в грязной юбке и залатанном свитере.

Из-под платка торчали седые космы, похожие на прутья веника. Женщина крепко сжимала ремень набитой тряпьем вонючей сумки, висевшей у нее на плече, а внимание, с каким она таращилась на Купера, было таким же странным, как и то, что на ее гладком лице он не заметил ни единой морщины.

– Пршупрощшеф, – пробормотала она, толкнув Купера, когда проходила мимо.

Буллок взмахнул тростью, а другой рукой внезапно схватил оборванку за волосы. Его движение было настолько неожиданным, что Мари-Луиза вскрикнула и в испуге бросилась к матери. Буллок резко дернул рукой, и седые волосы лжестарухи вместе с платком оказались у него в ладони, открыв коротко подстриженные светлые завитки.

– Тебя волосы выдали, Бетси! Скажи Дадли, чтобы в следующий раз не покупал тебе такой дешевый парик. Брысь отсюда!

Он снова угрожающе взмахнул тростью. Молодая женщина попятилась и что-то быстро-быстро заговорила – вероятно, по-английски, хотя Купер не понял ни слова. Буллок сделал шаг вперед – она тут же подхватила юбки, метнулась за угол и исчезла.

– Это кто ж такая? – воскликнул Купер.

– Бетси Кокбурн, шлюха… то есть я хотел сказать, женщина, которая постоянно болтается в одном баре в Рамфорд-Плейс. Думаю, она одна из шпионок Тома Дадли.

– А кто такой Дадли?

– Консул союзного правительства в Ливерпуле.

– А что за тарабарщину она говорила? – поинтересовалась Юдифь.

– Это скауз, местный диалект, вроде лондонского кокни. Надеюсь, никто из вас ее не понял. – Он снова смущенно откашлялся, явно переживая из-за столь щекотливой ситуации.

– Ни слова, – заверила его Юдифь. – Просто не могу поверить, что это убогое существо может быть шпионкой.

– Дадли нанимает всех, кого только может. В основном портовое отребье. И отбирают их вовсе не за умственные качества. – Стряхнув с рукава невидимую пылинку, Буллок повернулся к Куперу. – Не важно, что мы увидели за ее смешной маскировкой. Ее единственной целью было как следует рассмотреть ваше лицо. Один из моих информаторов вчера сообщил мне, что Дадли каким-то образом узнал о вашем приезде. Но я не предполагал, что вас так скоро возьмут на заметку… – Он глубоко вздохнул и продолжил после короткой паузы: – Ладно, это будет вам уроком, что в Ливерпуле надо держать ухо востро. Дадли – серьезный противник, справиться с ним не так-то легко. К счастью, эта девка вполне безобидна, но у него есть и другие, довольно опасные.

Юдифь бросила на мужа встревоженный взгляд, а у Купера внезапно пересохло во рту, и летний полдень вдруг показался очень холодным.

– Может, нам пора войти в дом и осмотреть нашу квартиру? – сказал он.

Когда Купер подходил к ступеням крыльца, идя рядом с женой, он улыбался, но вдруг поймал себя на том, что внимательно оглядывает улицу.

Глава 13

В тот же день в Вашингтоне, под проливным дождем, прошли похороны Старквезера. Похоронили его на маленьком частном кладбище, вдали от любопытных глаз и политического сброда.

С полей шляпы Елканы Бента капала вода, стекая на темно-синее пальто с короткой пелериной. Обычно Бент очень любил надевать это пальто – они вошли в моду в 1851 году с легкой руки французов. Бент считал, что такой покрой молодит его и хорошо скрывает полноту. Но в этот темный унылый день мысли о собственной внешности волновали его меньше всего.

Брезентовый навес защищал открытую могилу и окружавшую ее лужайку. На похороны собралось около пятидесяти человек. Бент стоял слишком далеко, чтобы узнать многих из них, – свою лошадь он привязал примерно в миле отсюда и дошел пешком до этого места за большим мраморным распятием, – но даже тех, кого он узнал, было достаточно, чтобы понять, насколько важным человеком был его отец. Сенатор от штата Огайо и влиятельный республиканец Бен Уэйд тоже пришел. Скотт прислал старшего офицера из штаба, а любитель черномазых Чейз – свою хорошенькую дочь. Президента представлял длинноволосый усач Леймон, близкий друг хозяина Белого дома.

Бент испытывал не столько горе, сколько негодование. Даже после смерти отец не подпускал его к себе. Ему хотелось стоять рядом со всеми, но он не осмелился.

С двух концов богато украшенного гроба стояли могильщики, замерев в ожидании, пока им велят поднять и опустить его в землю. Министр произносил речь, но Бент не слышал его из-за стука дождя по летней листве. На этом кладбище, густо заросшем деревьями, было темно, как в пещере. Темно, как у Бента на душе.

Утром, как сообщили газеты, над телом отца отслужили заупокойную службу в какой-то церкви в центре Вашингтона. Туда Бент тоже не мог пойти. Разумеется, все организовал адвокат Диллс, этот старый коротышка, который сейчас стоял возле самой могилы в окружении трех толстомордых типов, по виду явно не бедных.

Бент прятался за распятием, чтобы его не заметили. Он презирал Диллса, но совсем не хотел настраивать его против себя, по неосторожности показавшись адвокату на глаза. Именно через Диллса Хейворд Старквезер связывался со своим незаконнорожденным сыном и снабжал его деньгами. Именно к Диллсу Бент обращался в моменты крайней необходимости. Но виделись они только один раз, во всех остальных случаях все общение происходило письменно.

Министр торжественно поднял руку, и гроб медленно опустили в землю на длинных веревках. За всю свою взрослую жизнь Бент встречался с отцом лишь дважды. И на каждой встрече их разговор был неловким и перемежался длинными паузами. В памяти Бента отец остался красивым, сдержанным человеком, явно очень умным. Улыбки на его лице он не видел ни разу.

Когда гроб исчез из виду, дождь, похоже, добрался и до глаз Бента. Собравшиеся начали расходиться. Но почему Старквезер не захотел как следует узнать сына? Незаконные дети в нынешние времена уже не были таким уж большим грехом. Тогда почему? Бент ненавидел отца, которого теперь оплакивал, ненавидел за то, что слишком много вопросов осталось без ответа.

И первый из них: кто была его мать? Точно не давно умершая жена Старквезера – хотя бы это ему сообщил Диллс, не забыв строго предупредить, чтобы он больше никогда не задавал такого вопроса. Да как смеет этот адвокатишка так обращаться с ним? Как смел Старквезер скрывать от него правду?

На самом деле во время того единственного разговора с Диллсом адвокат объяснил ему, почему у Бента никогда не будет близких отношений с отцом. По его словам, те, кто платил Старквезеру, хотели, чтобы он жил в соответствии с высочайшими нравственными требованиями и никогда – ни словом, ни поступком – не привлекал к себе публичного внимания. Бент не поверил в это обтекаемое объяснение, подозревая, что у Старквезера имелись какие-то более простые и грубые причины для того, чтобы бросить сына. Законных детей у Старквезера не было. Возможно, он просто относился к категории тех самовлюбленных карьеристов, которым отцовство было только в тягость.

Бент судорожно вздохнул. Диллс, похоже, наблюдал за каменным крестом, разговаривая с тремя денежными мешками. Бент в испуге попятился, стараясь, чтобы монументальное сооружение оставалось между ним и могилой, и не заметил пьедестала, на котором стоял гранитный ангел с распростертыми крыльями. Споткнувшись о подножие пьедестала, Бент вскрикнул, но не упал, успев удержаться за мокрую каменную драпировку.

Заметил ли кто-нибудь? Может, Диллс?

Но никто не пошел в его сторону; он слышал лишь стук колес отъезжавших экипажей. Выровняв дыхание, Бент побрел к дереву, к которому привязал свою лошадь. Когда он опустился на нее всем своим весом, она нервно шагнула в сторону.

Вскоре, отъехав на безопасное расстояние, он пустил лошадь легким галопом по грязной дороге, проезжая мимо дозорных постов, выставленных вдоль территории Джорджтаунского университета, где стояли палатки Шестьдесят девятого Нью-Йоркского добровольческого полка. Бент продолжал страдать от своей потери, хотя страдание быстро вымещалось душившим его гневом. Черт бы побрал этого человека, и угораздило же его умереть именно сейчас! Но ведь кто-то все равно должен помешать его ссылке в Кентукки?

Хотя Бент плотно позавтракал, отчаяние привело его в бар отеля «Уиллард», где можно было перекусить в середине дня. Он подцепил вилкой остатки картофельного пюре, а потом аккуратно подобрал с тарелки куриную подливку корочкой хлеба, которую тоже отправил в рот. С самого детства еда была для него чем-то вроде наркотика.

Но сегодня она его не успокоила. Он продолжал обижаться на Старквезера. Ведь отец даже не дал ему свою фамилию, настояв, чтобы мальчик носил фамилию той семьи, которая его воспитывала.

Бенты были простыми, измученными тяжелой работой, почти неграмотными людьми и жили на небольшой ферме рядом с Богом забытой деревушкой Фелисити в округе Клермонт, штат Огайо. Фулмеру Бенту было сорок семь лет, когда ему привезли сына Старквезера. Сам Бент был в то время слишком мал и ничего этого не помнил. А может быть, просто изгнал из памяти – лишь немногие, самые неприятные картины тех лет напоминали ему о приемных родителях.

Миссис Бент, весьма специфическая женщина с бельмом на глазу, имела многочисленных родственников на другом берегу реки. Когда она не таскала Бента по своим родичам, то заставляла слушать Библию, которую читала вслух, или зловещим шепотом изводила его долгими нотациями о непристойности человеческого тела, грязных человеческих помыслах, отвратительных поступках и низких желаниях. Когда Бенту исполнилось тринадцать, она поймала его за обычным занятием взрослеющих подростков и избила веревкой так, что он кричал во все горло, а потом испачкал кровью все белье на кровати. Неудивительно, что Фулмер Бент старался как можно больше времени проводить вне дома. Это был молчаливый, замкнутый человек, единственным развлечением которого, похоже, было спаривание скота на его ферме.

Годы в Фелисити стали самыми мрачными за всю жизнь Бента, и не только потому, что он ненавидел приемных родителей, но еще и потому, что в пятнадцать лет узнал, что его родной отец живет в Вашингтоне и не желает его знать. До этого Бент считал, что его отцом был какой-нибудь из умерших родственников Бентов, который, возможно, опозорил семью; обычно супруги всегда уклонялись от расспросов мальчика.

Правду он узнал от Диллса, когда тот счел его уже достаточно взрослым для такого открытия, и, совершив долгий путь в экипаже, а потом на речном пароходе, приехал в Огайо. В тот солнечный летний день на ферме Диллс рассказал ему о Старквезере, предварительно позаботясь о том, чтобы никто не услышал их разговор. Адвокат говорил деликатно, даже ласково, но ему и в голову не пришло, как глубоко он ранил своего слушателя.

И потом, как бы ни помогал Старквезер Бенту, деньгами или влиянием, любовь того к отцу всегда была отравлена яростью.

На шестнадцатом году жизни Бента, как раз перед тем, как Старквезер выхлопотал сыну назначение в Военную академию, Фулмер Бент повез свиней на рынок в Цинциннати и там погиб в случайной перестрелке в одном доме с дурной репутацией. Той же осенью один сладкоголосый молодой служащий в магазине в Фелисити посвятил Бента в тайны плотской любви. Первая женщина у него появилась лишь два года спустя.

О военной карьере юный Бент начал мечтать задолго до того, как Старквезер устроил его в Вест-Пойнт. Эта мечта родилась в загроможденной книжной лавке в Цинциннати, куда мальчик забрел однажды днем, пока Фулмер Бент занимался где-то своими делами. За пять центов он купил сильно потрепанную, покрытую пятнами книжку о жизни Бонапарта. И это стало началом.

На часть тех денег, которые регулярно, дважды в год, присылал ему Диллс, он покупал книги о великих полководцах. Он читал и перечитывал биографии Александра Великого, Цезаря, Сципиона Африканского. Но прежде всего в его воображении расцветал образ Бонапарта, чьим наследником и американским двойником он уже мысленно считал себя.

И что теперь? Кентукки? Вот уж где он точно не станет Бонапартом. Скорее, трупом. Кентукки был спорным пограничным штатом, половина его населения присоединилась к Союзу, половина – к Конфедерации. Рабовладельцев Линкольн не трогал, поэтому к сецессии они не призывали. Бент просто не мог отправиться в подобное место.

– Принесите мне еще порцию пирога, – обливаясь по́том, махнул он официанту.

Жадно проглотив пирог, Бент откинулся на спинку стула; на его нижней губе повисла капля от сладкой начинки, похожая на крошечную сосульку. Насытившись, Бент почувствовал себя немного лучше, теперь он снова мог думать и строить планы. Чего он никогда не стал бы отрицать, вспоминая жену Фулмера Бента, так это того, что она была отменной кухаркой.

Он учился в деревенской школе вместе с фермерскими сыновьями, которые дразнили его и постоянно выбирали жертвой для своих проказ. Однажды они набили его судок для завтрака свежим коровьим навозом. Он прибежал домой и увидел, что его приемная мать достает из железной печи шесть буханок хлеба с хрустящей золотистой корочкой. Давясь от жадности, он быстро умял одну и попросил еще. С того дня миссис Бент кормила его до отвала. Когда он просил вторую и третью порцию или хотел перекусить между обедом и ужином, она всегда чувствовала себя польщенной и не отказывала мальчику.

Все это привело к тому, что он начал сильно полнеть. И совсем не нравился девочкам. Зато научился использовать свой вес, чтобы не только давать отпор своим обидчикам, но и наказывать их. Он был труслив и неуклюж, но когда мальчишкам казалось, что они загнали его в угол, он просто толкал их и падал на них сверху. После того как он проделал этот трюк пару раз, его оставили в покое.

Ему очень хотелось заказать третью порцию пирога, но живот уже и так болел, поэтому он решил сосредоточиться на главной проблеме. Он по-прежнему верил в свое великое военное будущее, но оно могло и не наступить, если он погибнет в Кентукки.

Оставался только один человек, который мог бы похлопотать за него. И хотя Бента предупреждали не искать с ним личных встреч, отчаянное положение требовало отчаянных мер.

Контора Джаспера Диллса, эсквайра, выходила на Седьмую улицу в деловом центре города. Комната, уставленная книжными стеллажами, была очень скромной и не содержала никаких намеков на богатство или влиятельное положение ее хозяина, говоря скорее о его весьма неудачной практике.

Бент, изрядно нервничая, опустил зад в кресло для посетителей, на которое указал ему служащий. Кресло оказалось узковато, поэтому пришлось втискиваться с трудом. Для этого визита Бент специально надел парадный мундир, но по выражению лица Диллса понял, что старался напрасно.

– Мне казалось, полковник, вы поняли, что не должны сюда приходить.

– Возникли особые обстоятельства.

Диллс приподнял одну бровь, добив тем самым своего и без того расстроенного посетителя.

– Мне срочно нужна ваша помощь, – сказал Бент.

На письменном столе были только чернильный прибор и маленькая стопка бумаги. Диллс обмакнул перо в чернила и начал сосредоточенно рисовать звезды.

– Полагаю, вы понимаете, что ваш отец больше не может вам помогать. – (Скрип пера, еще одна звезда.) – Я видел, как вы вчера прятались на кладбище… Только не вздумайте отрицать. Что ж, это простительная ошибка. – Скрип-скрип… Закончив со звездами, адвокат изобразил угловатую букву «Б», потом бросил короткий взгляд на визитера. – А вот эта – нет.

Бент покраснел, напуганный и разъяренный одновременно. Да как он смеет говорить таким тоном? – подумал он. Джасперу Диллсу было не меньше семидесяти, но ни его солидный возраст, ни тщедушная фигура с детскими руками и ногами не уменьшали той силы, которую он умел вкладывать в свой голос или взгляд. Именно таким взглядом он сейчас буравил Бента.

– Но я прошу… – он нервно сглотнул, – прошу сделать исключение. Я в отчаянии.

Запинаясь, Бент в нескольких словах изложил причины своего прихода. Все это время Диллс продолжал рисовать на листе – сначала появились новые буквы «Б», потом превосходно изображенные эполеты, один меньше другого. Его лицо в мутном желтоватом свете, пробивавшемся через грязные стекла окна, казалось нездоровым. Когда Бент замолчал, Диллс секунд десять просто молча смотрел на него.

– Но я все равно не могу понять, почему вы пришли ко мне, полковник, – наконец заговорил он. – У меня нет ни возможности помочь вам, ни причин делать это. Мое единственное обязательство как душеприказчика вашего отца – следовать его устному распоряжению о том, чтобы вы продолжали ежегодно получать щедрое денежное довольствие.

– Зачем мне деньги, если меня отправят в Кентукки и там убьют! – почти выкрикнул Бент.

– Но что я-то могу сделать?

– Изменить мое назначение! Вы же делали это раньше… вы или мой отец. Или это были те люди, которые его наняли? – Бент попал в цель – Диллс заметно напрягся, и он понял, что настал момент для рискованного блефа. – Кстати, мне кое-что о них известно. Я слышал несколько имен. Не забывайте, я ведь встречался с отцом дважды, и каждый раз мы подолгу разговаривали. Так что имена я слышал, – повторил он.

– Вы лжете, полковник.

– Вот как? А вы проверьте. Откажитесь помочь. А я не откладывая поговорю кое с какими людьми, которым очень захочется узнать имена нанимателей моего отца. А также занятную историю моего происхождения.

В наступившей тишине было слышно только его шумное дыхание. Он должен победить, и чутье подсказывало ему, что так и будет.

– Полковник Бент, – тихо вздохнул Диллс, – вы совершили ошибку. Собственно говоря, даже две ошибки. Первой, как я уже отмечал, было ваше решение прийти сюда. Второй – ваш ультиматум. – Он положил перо на лист со звездами. – Позвольте мне не ударяться в мелодраматический тон, а лишь прояснить вам суть вещей, насколько мне это удастся. Как только до меня дойдет слух, что вы пытались обнародовать вашу связь с моим покойным клиентом или каким-то иным способом навредить его репутации, в том числе публично упомянув те самые имена, которые вам вряд ли известны, вы умрете в течение двадцати четырех часов. – Диллс улыбнулся. – Всего доброго, сэр. – С этими словами он встал и отошел к книжным полкам.

Бент вырвался из кресла и шагнул в его сторону.

– Черт побери, да как вы смеете разговаривать так с сыном Старквезера! – воскликнул он.

Диллс стремительно развернулся и закрыл книгу с хлопком револьверного выстрела.

– Я сказал – всего доброго!

«А ведь он не шутил, – с ужасом думал Бент, неловко спускаясь по длинной лестнице к выходу. – Это не пустые угрозы. И что же мне теперь делать?»

Оставшись один, Диллс вернул книгу на прежнее место и прошел к столу. Когда он сел на стул, то вдруг обратил внимание на свои веснушчатые руки – они дрожали. Такая реакция рассердила и смутила его. Тем более что бояться ему было совершенно нечего.

Конечно, наниматели его покойного клиента желали бы сохранить свои имена в тайне. Но Диллс был уверен, что Бент ничего о них не знает и, как явный трус, просто блефовал. Разумеется, благодаря некоторым связям Старквезера Диллс мог с легкостью устроить так, чтобы Бент поймал смертельную мушкетную пулю. А в Кентукки это вообще выглядело бы так, будто его убил кто-то из бунтовщиков. Правда, такой план привел бы к определенным финансовым потерям для адвоката, но этого Бент знать не мог.

То, что родители, обладавшие массой достоинств, произвели на свет такого слабого и никчемного отпрыска, как Елкана Бент, обескураживало Диллса, в корне нарушая его представления о порядке вещей. Будучи рожденным в ужасной нищете где-то в глуши на Западе, Старквезер был одарен хитростью и честолюбием. Мать Бента от своей семьи получила не только прекрасное воспитание, но также богатство и высокое положение в обществе. А что же их сын? Какой жалкий итог! Возможно, некоторые незаконные связи и их плоды Господь проклинает еще в тот момент, когда падает семя.

Так и не сумев успокоиться и выбросить из головы своего недавнего посетителя, Диллс вынул из жилетного кармана маленький бронзовый ключ, отпер нижний ящик письменного стола и достал оттуда связку из девяти ключей побольше. Потом выбрал один из них и открыл стенной шкаф, после чего снова сменил ключ, чтобы отомкнуть стоящий в пыльной темноте железный сейф, в котором лежала одна тонкая папка.

Он всмотрелся в старое письмо, которое впервые прочел четырнадцать лет назад. Старквезер отдал это письмо ему на хранение в прошлом декабре, когда почувствовал себя по-настоящему плохо. Листок был исписан с обеих сторон. Взгляд адвоката остановился на подписи, и снова, как и всякий раз, когда Диллс видел это знаменитое имя, он был потрясен, изумлен и ошарашен.

В письме, в частности, говорилось:

Ты мной попользовался, Хейворд, а потом бросил меня. Впрочем, вынуждена признать, что тоже получила определенное удовольствие и не могу заставить себя полностью отказаться от последствий своей ошибки. Зная, что ты за человек и что для тебя важнее всего в этой жизни, я готова выплачивать тебе солидное ежегодное содержание, при условии, что ты примешь на себя ответственность за ребенка, будешь заботиться о нем (не обязательно слишком нежно), поможешь ему так, как сочтешь разумным, но самое главное – будешь тщательно следить за ним, чтобы предотвратить любые обстоятельства или действия с его стороны или со стороны других людей, которые могли бы привести к раскрытию тайны его настоящих родителей. Думаю, нет нужды добавлять, что он никогда не должен узнать от тебя, кто я. Если это произойдет, не важно, по какой причине, выплаты немедленно прекратятся.

Диллс облизнул пересохшие губы. Как бы ему хотелось встретиться с этой женщиной, хоть на час! Незаконнорожденный ребенок мог запятнать ее имя и загубить ее будущее, и она даже в восемнадцать лет была достаточно умна и опытна, чтобы понимать это. Она сделала блестящую партию… Диллс перевернул листок, чтобы еще раз посмотреть на подпись. Одержимый местью бедняга Бент, пожалуй, вообще помешался бы, увидев это имя.

Абзац над подписью касался лично Диллса.

И наконец, в случае твоей смерти те же выплаты будет получать лицо, которое ты назначишь, до тех пор пока мальчик жив и при тех же условиях, о которых было сказано выше.

Вернувшись к столу, Диллс снова взялся за перо и задумался. Живой сын Старквезера приносил ему неплохие деньги, мертвый же не стоил ничего. Возможно – разумеется, действуя окольными путями, – ему все-таки стоит устроить так, чтобы Бент избежал отправки в опасный регион.

Да, мысль определенно неплохая. Диллс решил, что на следующий день поговорит со своими знакомыми в военном министерстве, и, сделав пометку в маленьком блокноте, вырвал лист и спрятал его в карман жилета. Ну и довольно с него Бента. Пора заняться другими делами.

Теперь наниматели Старквезера стали его клиентами, и их интересовала возможность отделения Нью-Йорка от Союза. Идея была захватывающей: самостоятельный город-штат, свободно торгующий с обеими сторонами во время войны, чью продолжительность джентльмены могли бы до определенной степени контролировать. Влиятельные политики, включая мэра Фернандо Вуда, уже публично высказались за сецессию. Диллс сейчас как раз изучал юридические прецеденты и готовил подробный доклад о возможных последствиях. Он вернул письмо в сейф и после трех поворотов ключей в трех замках вернулся к работе.

Глава 14

– В чем же мы все-таки ошиблись?! – воскликнул Джордж, отшвыривая в сторону окурок сигары, который упал на землю перед небольшим зданием конторы, стоящим в самом центре огромной заводской территории.

– Я правда не знаю, Джордж, – с мрачным видом ответил Кристофер Уотерспун.

По грязной улице в обоих направлениях шли сотни людей – первая смена уходила с завода, вторая заступала на работу. Все они, конечно, заметили гнев на его лице, но Джорджу было все равно. Большинство рабочих наверняка слышали взрыв, когда пробный образец колумбиады, испытания которого проводились на склоне горы в самом дальнем конце завода, разлетелся на куски. Эта гладкоствольная восьмидюймовая пушка, отлитая по методу Родмана в специальной литьевой форме с охлаждаемым водой наконечником, разнесла свою грубо сколоченную деревянную опору и разорвалась на мелкие железные осколки, которые, как кинжалы, вонзились в толстый дощатый забор, защищавший испытателей.

– Просто ума не приложу, – повторил управляющий.

Это была уже вторая неудача на этой неделе.

– Ладно, изменим температуру и попробуем еще раз. Будем пробовать, пока ад не замерзнет. Как нас уверяют, для защиты восточного побережья срочно нужны пушки, а одно из старейших металлургических производств в Америке не может отлить одно-единственное орудие. Поверить не могу!

Уотерспун откашлялся.

– Нет, Джордж, вы не правы. Это же военная продукция, а, насколько я знаю, здесь никогда прежде не отливали пушки.

– Но это необходимо сделать!

– Мы сделаем, Джордж, – уверенно сказал Уотерспун. – И в сроки, указанные в контракте, уложимся, и пушки наши будут такие, как надо. – Он робко улыбнулся. – Я обещаю это, потому что мистер Стэнли помог нам выиграть торги, и мне совсем не хотелось бы его рассердить.

– Вот уж не понимаю, чего вам бояться, – проворчал Джордж, глядя на лица проходивших мимо людей. – Вы же его одним щелчком можете сбить с ног.

– Верно, но с годами приходится быть бережливым. Иначе получается какое-то мотовство.

Эта неуклюжая попытка пошутить ничуть не улучшила настроение Джорджа, но он оценил усилия молодого шотландца и был благодарен ему. Он знал, что Уотерспун понимает причины его нетерпения. Джордж не мог оставить завод или даже всерьез подумать о предложении Кэмерона, пока не будет уверен в том, что они выполнят контракт.

У него не было сомнений, что завод справится, если только проблема заключалась не в методе отливки. Они с Уотерспуном снова и снова садились за расчеты, и шотландец всегда подходил к делу более чем основательно. Именно поэтому Джордж так быстро повысил молодого холостяка.

Уотерспуну уже исполнилось тридцать; это был худощавый человек с грустными глазами и волнистыми каштановыми волосами, неспешной речью и безупречными манерами, за которыми скрывалось беспощадное честолюбие. Ремеслу он обучался на одном дышащем на ладан доменном производстве, которым владели потомки знаменитого рода Дарби в Коулбрукдейле, деревне в долине реки Северн, то есть в тех же местах, откуда вел свое происхождение основатель рода Хазардов, сбежавший в Америку в конце XVII века. Когда торговля железом в долине Северна начала медленно, но верно сокращаться, Уотерспун предпочел не уезжать на вновь созданные заводы в Уэльсе, а эмигрировать в Америку. В Лихай-Стейшн он приехал четыре года назад в поисках работы, жены и удачи. Первое он нашел, остальное продолжал искать. Если бы шотландцу удалось разгадать причину трещин в литье, Джордж смог бы оставить на него завод и ни о чем не беспокоиться.

В том, что он должен уехать из Лихай-Стейшн и поступить на службу, Джордж не сомневался. Сомнение вызывал только один вопрос: куда? Потянув за несколько ниточек, он наверняка мог бы стать строевым командиром, возглавить какой-нибудь полк. Но хотя он ненавидел войну, вовсе не страх делал эту идею столь непривлекательной, а убежденность, что его опыт принес бы гораздо больше пользы в артиллерийском управлении, что означало Кэмерона, Стэнли и Изабель. Черт бы побрал такой выбор…

Уотерспун нарушил его унылые размышления:

– Может, пойдете домой, Джордж? – Всего год назад он обращался к нему не иначе как «сэр», но постепенно дружба и доверие крепли, и по предложению Джорджа они стали называть друг друга просто по именам. – А я еще немного посижу над заметками Родмана. Мне все-таки кажется, что это мы где-то ошиблись. Ведь изобретатель метода тоже выпускник вашей Академии?

– Да, выпуск сорок первого года.

– Тогда он едва ли мог ошибиться, верно?

На этот раз Джордж рассмеялся. Закурив очередную сигару, он сказал сквозь стиснутые зубы:

– Только не вздумайте сказать так в Вашингтоне. Половина политиков обвиняет Вест-Пойнт в этой войне. В последнем письме Стэнли говорил, что Кэмерон намерен разнести Академию в пух и прах в своем очередном докладе, который он сейчас как раз готовит. А я еще собираюсь на него работать, – похоже, я совсем свихнулся.

Уотерспун сжал губы – так он улыбался.

– Нет-нет… просто мы живем в несовершенном мире, вот и все. И, как мне кажется, вы могли бы больше помочь Вест-Пойнту, находясь там, а не здесь.

– Это-то и не дает мне покоя. Ладно, доброй ночи, Кристофер.

– Доброй ночи, друг мой.

Устало идя по пыльной дороге в потоке людей, шагавших в обе стороны, Джордж услышал, как кто-то отпустил язвительное замечание насчет неудачных испытаний. Расправив плечи, он вскинул голову и стал искать глазами шутника, но, конечно, никого не увидел. Впрочем, насмешка недолго беспокоила его – он прекрасно знал, что нет таких работодателей, которые нравились бы всем своим подчиненным без исключения. Кроме того, уважение значило гораздо больше, чем популярность. Уважение и мир с собственной совестью. Платили на заводе Хазардов честно, никаких лавок для продажи товаров в кредит он на своем производстве не открывал и всегда отказывался нанимать детей.

У него вдруг сильно заболела голова. Как много проблем навалилось в последнее время… С пушкой никак не ладится, у Бретт большие неприятности, а теперь еще военное ведомство собирается нанести удар по Вест-Пойнту.

Своим письмом Стэнли, как бы сообщая новости, на самом деле хотел досадить ему, и Джордж прекрасно понимал это. Называя Академию не иначе как рассадником предателей, брат писал, что причиной столь массового перехода кадровых офицеров в лагерь противника министр считает слабую дисциплину, а также наклон в южную сторону, что звучало несколько туманно, хотя и зловеще.

Разумеется, так о Вест-Пойнте думали не все. Уотерспун назвал лишь одну причину для существования противоположного мнения, сказав о блестящем образовании выпускников Академии. Вашингтонский юрист Джорджа упомянул и другую. В двух последних письмах он говорил о срочной необходимости появления умных и порядочных людей в противовес засилью бездарей, которых их политические покровители уже устроили на теплые места. Слава Небесам, что ему не нужно принимать решение прямо сегодня.

В душном, влажном воздухе позднего вечера подниматься на холм к Бельведеру было тяжело. Джордж снял черное пальто из шерсти альпаки, ослабил галстук и несколько раз глубоко затянулся сигарой на ходу. Иногда горячий дым обжигал ему горло, но он привык.

На пыльной тропинке он остановился, чтобы посмотреть на холм, где на ветру качались горные лавры, и еще раз вспомнить мудрые слова матери. Мод Хазард испытывала особые, почти мистические чувства к этому дереву и смогла передать их своему сыну. Она считала, что их семья очень похожа на лавр, который стойко переносит любую непогоду. Свою силу лавр черпает в любви, говорила она. Ничто, кроме любви, не может поднять человека над его слабостями и помочь одолеть жизненные невзгоды.

Когда Джордж думал о том, как привезти Констанцию в Лихай-Стейшн, где к католикам относились с презрением, мать тоже говорила ему о лавре. Сам Джордж повторил ее слова младшему брату, когда Билли отчаялся получить согласие Орри Мэйна на его брак с Бретт.

Терпение и любовь. Наверное, этого было бы достаточно.

На длинной и широкой веранде Бельведера он перевел дыхание. Пот заливал шею, насквозь промочив рубашку. Джордж вернулся домой раньше обычного; это был редкий шанс расслабиться в прохладной ванне с сигарой. Может быть, он даже поймет, почему пушка взрывается. Нахмурившись, Джордж тихо вошел в дом и направился в библиотеку, чтобы взять тетрадь, в которую он записывал свои соображения о методе Родмана.

– Джордж? Ты рано сегодня. Вот так сюрприз! – (Он повернулся к двери.) – А мне еще показалось, я слышала, как ты вошел, – сказала Констанция, подходя к мужу, чтобы поцеловать его, и вдруг замерла. – Милый, что случилось?

– Это все жара. Там просто адское пекло.

– Нет, это что-то еще. А-а, понимаю… испытания. В них все дело, да?

Джордж набросил пальто на плечо, усиленно изображая беспечность:

– Да, снова не удалось.

– О Джордж, мне так жаль!

Она крепко прижалась к нему, ласково провела прохладной ладонью по его влажной щеке и поцеловала в губы. Удивительно, но это помогло. Констанция была его лавром.

– А у меня хорошие новости, – сказала она через какое-то время. – Пришла наконец весточка от отца.

– Письмо?

– Да, сегодня.

– Это хорошо. Ты ведь так переживала. У него все в порядке?

– Не знаю, как и ответить. Идем, я налью тебе холодного сидра и все расскажу. Сидр немного забродил, так что поднимет тебе настроение лучше лимонада нашей поварихи. – Она взяла его за руку и повела к двери.

– Это ты поднимаешь мне настроение, – улыбнулся Джордж, с удовольствием идя вслед за женой.

Прочитав письмо, он понял, почему Констанция ответила так уклончиво.

– Я могу понять его отвращение к Техасу, – сказал он. – Патрику очень многое нравится на Юге, но только не рабство. Но почему Калифорния? Разве это решение?

– На мой взгляд, нет. Только представь – начинать все заново, в его-то возрасте?

– Думаю, как раз с этим у него проблем не будет, – возразил Джордж, вспоминая рыжего адвоката, который переехал на побережье залива из графства Лимерик.

Он сидел на широченной колоде для рубки мяса в их просторной кухне, ноги висели дюймах в шести над полом. Повариха с помощницами оживленно болтали, продолжая работать как ни в чем не бывало, словно хозяев не было рядом. Констанция старалась сохранять непринужденные отношения со слугами, и, кроме денежных вопросов, у Хазардов почти не было от них тайн.

Джордж с удовольствием потягивал холодный сидр, который был ничуть не хуже тех, что подавали в барах. Заметив, что его последние слова жену не успокоили, он добавил:

– Твой отец очень упорный и легко привыкает к новой обстановке.

– Но ему в этом году исполнится шестьдесят, а в Калифорнии небезопасно. Сегодня в утренней газете я прочитала, что южане хотят создать нечто вроде второй Конфедерации на Тихоокеанском побережье.

– Обычные слухи для этого времени. Сегодня говорят о Калифорнии, через неделю – о Чикаго.

– И все же я считаю, что такое путешествие будет слишком долгим, трудным и опасным. Отец немолод, и он совершенно один.

– Не совсем так, – улыбнулся Джордж. – Он всегда путешествует с очень надежным защитником и компаньоном. Я имею в виду кольт Патерсон со стволом в двенадцать дюймов. Никогда не видел твоего отца без него. Ты разве не помнишь, что он его даже на наше венчание прихватил? К тому же Патрик управляется с ним мастерски.

Но Констанция не успокоилась:

– Я просто не знаю, что мне делать.

Джордж допил сидр и серьезно посмотрел в синие глаза, которые так любил:

– Простите мне мою дерзость, миссис Хазард, но я не думаю, что вы можете что-либо сделать. К тому же я как-то не заметил в письме, чтобы он спрашивал твоего разрешения. Он просто сообщил, что едет, а написано письмо тридцатого апреля. Полагаю, сейчас он уже на полпути через Сьерру.

– О Боже мой… дата! Я так разволновалась, что даже не заметила ее. – Констанция схватила письмо, лежавшее рядом с Джорджем, взглянула на первую страницу и снова вздохнула. – О Боже…

Джордж вскочил и обнял жену, чтобы утешить, как она утешила его. Они вышли из кухни и поднялись наверх; Джордж начал раздеваться, чтобы принять ванну.

– Прости, если там, внизу, я показалась тебе раздраженной, – сказала Констанция, пока он стягивал пропотевшее белье.

– Ничуть, – ответил он, снова обнимая ее. – Просто ты тревожишься, вот и все. Скорее это я был чересчур саркастичен. Прости меня.

– В общем, счет равный.

Констанция обхватила ладонями его затылок и нежно поцеловала в губы. Секунд десять они стояли неподвижно, и волны поддержки и утешения передавались от одного к другому. В такие минуты Джордж как никогда понимал природу человеческой любви.

– Если мы еще так немного постоим, я уже не пойду принимать ванну, – весело произнес он, чувствуя, что тело откликается на объятия.

– А она тебе явно необходима, – усмехнулась Констанция.

С шутливым рычанием Джордж опрокинул ее на кровать и начал щекотать, пока она не взмолилась о пощаде. Наконец он все-таки направился в ванную и уже в дверях оглянулся:

– У нас есть и другие проблемы, о которых стоит подумать. И прежде всего приглашение Кэмерона.

– Это тебе решать, Джордж. Я не хочу сближаться со Стэнли и Изабель больше, чем это необходимо. Но ты, разумеется, учтешь другие, более важные обстоятельства.

– И рад бы не учитывать. Конгрессмен Тад Стивенс говорил, что Кэмерон из тех, кто может украсть даже раскаленную докрасна печку.

– Я так и думала. Почему бы тебе не поехать в Вашингтон и самому не поговорить с людьми в артиллерийском управлении? Может, так ты быстрее примешь решение?

– Прекрасная идея. Только я не могу никуда уехать, пока не дождусь успешных испытаний пушки. – Он немного помолчал. – Как ты думаешь, мы со Стэнли сработаемся? Ведь я отстранил его от управления заводом, выгнал его жену из нашего дома и один раз даже ударил. Он ничего этого наверняка не забыл. А Изабель очень мстительна.

– Да, я тоже все это понимаю, и ты всегда должен об этом помнить. Но если ты все-таки примешь предложение, мы с детьми приедем к тебе как можно скорее.

Заходя в ванную, Джордж рассеянно кивнул, но было видно, что тревога по-прежнему не оставляет его. Констанция сидела на кровати; ветер утих, и шторы на окнах совсем не шевелились. Она понимала неуверенность мужа, потому что сама чувствовала то же самое. Прежние взгляды и отношения между людьми были разрушены этой трагедией, которую пресса уже окрестила братоубийственной войной, хотя пока сражений было еще немного. Точно так же, как она беспокоилась об отце, Джордж беспокоился о своем лучшем друге Орри и его возлюбленной Мадлен. Какими же незаметными и беспомощными штрихами они все казались на этом огромном полотне истории, и никто не знал, что же в конце концов будет на нем изображено.

За ужином они снова обсуждали письмо Кэмерона. Отдохнувший после ванны, Джордж с воодушевлением рассказал Бретт о весьма разумном предложении Констанции: он должен съездить в Вашингтон, прежде чем принять окончательное решение.

– Возьми меня с собой! – воскликнула Бретт. – Я могла бы повидать Билли!

– Я не могу поехать прямо сейчас… – сказал он и тут же увидел, как надежда, вспыхнувшая было в глазах девушки, угасла.

Чувствуя себя виноватым, Джордж стал судорожно думать, что еще можно сделать, и не прошло и десяти секунд, как он радостно объявил:

– Но есть и другая возможность. Мне нужно срочно переправить пару контрактов своему юристу. Думаю, я мог бы найти надежного человека у себя в конторе, который их отвезет. И ты сможешь поехать вместе с ним.

– По-прежнему не хочешь отпустить меня одну?

– Бретт, мы уже давно обсудили этот вопрос.

– Да, только твои доводы меня не убедили.

– Не сердись. Ты умная и одаренная молодая женщина. Но Вашингтон сейчас – настоящая выгребная яма. Тебе нельзя находиться там одной, твой узнаваемый южный акцент сразу сделает тебя мишенью для каких-нибудь грубиянов. Нет, лучше уж так, как я предлагаю. Я найду подходящего человека и попрошу его собраться через день-другой. Так что уложи свой саквояж и будь готова.

– О, спасибо! – воскликнула Бретт и подбежала к Джорджу, чтобы обнять его. – Ты уж прости меня за дурной характер! Вы оба так добры, но ведь я не видела Билли с тех пор, как мы поженились.

– Я понимаю. – Джордж похлопал ее по руке. – Тебе не за что извиняться.

Бретт продолжала благодарить его со слезами на глазах, и это был один из тех редких моментов, когда Констанция видела, что ее муж смущен.

Позже, когда они уже лежали в постели, она спросила:

– У тебя действительно есть бумаги, которые нужно отправить в Вашингтон?

– Найду что-нибудь.

Засмеявшись, Констанция поцеловала его, а потом нежно прижала к груди.

Глава 15

– Да этот саквояж весит больше, чем наша «Старая Пташка»! – простонал Билли, опуская сумку на землю.

– Я привезла разные мелочи, подумала, они тебе пригодятся: книги, три чехла на фуражку, которые сама сшила, носки, новую кастрюльку, маленький набор для починки, специально для солдат, ну там иголки и все такое…

– В армии это называют несессером.

Билли одной рукой снял фуражку, одновременно протягивая другую руку, чтобы закрыть дверь.

Оба говорили очень тихо, словно боялись чужих ушей. После полудня прошло три часа, и в пансионе, кроме них, почти никого не было. Хотя они были женаты, Бретт чувствовала себя восхитительно безнравственной.

В тесной комнате со скошенным потолком было душно, а единственное крошечное окно пропускало только шум с невидимой улицы. Однако Билли просто повезло, что он сумел найти хотя бы такое жилье после получения телеграммы.

– Я так хотел тебя увидеть, Бретт! Смотреть на тебя, любить тебя… – Голос Билли звучал немного странно – застенчиво и почти испуганно. – Я так мечтал об этом, до боли…

– О, я знаю, милый. Я чувствую то же самое. Но мы никогда…

– Что?

Покраснев, Бретт смущенно отвернулась. Билли осторожно коснулся ее подбородка:

– Что, Бретт?

Она не смела посмотреть ему в глаза. И покраснела еще гуще.

– Ведь раньше мы всегда… занимались любовью только в темноте…

– Ну нет, я не хочу ждать так долго.

– Нет-нет… я тоже не хочу…

Билли помог ей раздеться – торопливо, но без грубости. Один за другим предметы туалета летели в разные стороны, пока наконец в жаркой полутьме она не осталась совершенно обнаженной, со страхом думая, что Билли оттолкнет вид ее тела.

Но страх тут же растаял, когда он протянул к ней руки. Сначала его ладони коснулись ее плеч, потом медленно скользнули вниз по рукам, нежно лаская каждый дюйм ее кожи и наполняя сердце радостью узнавания. Лицо Бретт озарилось улыбкой, и к ее счастливому смеху присоединились такие же счастливые слезы. И уже совсем скоро они слились в восторженном наслаждении, которое стало во много раз слаще оттого, что они так остро нуждались друг в друге.

Капитан Фармер дал Билли увольнительную на всю ночь. Ближе к вечеру Билли повел жену на прогулку к Президентскому парку. Толпы солдат на улицах поразили Бретт. Перед глазами то и дело мелькали их темно-синие и серые мундиры, а некоторые были одеты настолько пестро, что больше напоминали стражу какого-нибудь арабского шейха. А еще Бретт заметила, что вокруг гуляет очень много чернокожих.

Примерно за час до заката они перешли через дурнопахнущий канал в недостроенный парк рядом с живописными красными башнями Смитсоновского института. Десятки шикарных экипажей привезли хорошо одетых людей, желающих посмотреть на ежевечернее построение, проводимое Первым Род-Айлендским добровольческим полком. Билли показал жене их командира полковника Бернсайда – обладателя роскошных бакенбардов. Играл полковой оркестр, развевались флаги, зрелище выглядело праздничным и совсем не угрожающим, тем более что после часа, проведенного в пансионе, Бретт все еще пребывала в приподнятом настроении.

Билли объяснил, что построения, парады и смотры, а также прочие публичные представления являются неотъемлемой частью военного присутствия в городе и вокруг него.

– Но настоящие сражения тоже наверняка скоро начнутся, – добавил он. – Говорят, Линкольн к этому стремится, и Дэвис, судя по всему, тоже. Он поставил в Александрии своего самого популярного командующего.

– Ты о генерале Борегаре?

Билли взял ее руку и просунул себе под локоть.

– Да. Когда-то эта армия превозносила старину Бори, теперь же все называют его маленьким напуганным павлином. А он еще подливает масла в огонь, твердя, что нашей стороне от Юга нужны только две вещи – трофеи и красотки. Это серьезное оскорбление.

«Наша сторона». «Своей» для Бретт она стала благодаря замужеству, но до сих пор при мысли об этом ее охватывало чувство неловкости и стыда, будто тем самым она невольно предавала свою настоящую родину. Так было и на этот раз.

– А капитан Фармер знает, когда начнутся сражения? – спросила она.

– Нет. Иногда я сомневаюсь, знает ли вообще кто-нибудь. Включая наших старших командиров.

– Ты осуждаешь их?

– Большинство знает свое дело, и это, конечно, выпускники Академии. Но есть и такие генералы, которые получили свои эполеты только благодаря политическим связям. Эти просто никуда не годятся. И пусть я покажусь тебе высокомерным, но я рад, что учился в Вест-Пойнте и стал инженером. Это самые лучшие войска.

– А еще первые на линии огня.

– Иногда.

– Я так боюсь за тебя, дорогой.

Билли очень хотелось признаться, что он тоже боится, но это напугало бы жену еще больше.

Очарование блеском города для Бретт начало угасать, когда они шли в сторону отеля, где собирались поужинать. Навстречу им попались два неопрятных сержанта, больше похожие на разбойников. Когда супруги проходили мимо, Бретт услышала, как один из них хихикнул и развязно сказал, что все офицеры – просто поганые задницы.

Она почувствовала, как Билли напрягся, но не остановился.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Если я начну вмешиваться каждый раз, когда слышу нечто подобное, у меня на службу и минуты не останется. Дисциплина в армии отвратительная, но только не в роте Лайджа Фармера. Мне бы хотелось вас познакомить.

– Когда?

– Завтра. Я отвезу тебя в наш гарнизон, покажу укрепления, которые мы строим. По плану их должно быть пятьдесят или шестьдесят – кольцом вокруг всего города.

– Тебе нравится твой капитан?

– Даже очень. Правда, он чересчур религиозен, очень часто молится. Но офицеры и сержанты молятся вместе с ним.

– Ты – молишься? Билли, неужели ты… – Бретт не знала, как бы помягче закончить вопрос, но это оказалось не нужно.

– Нет, я все тот же безбожник, за которого ты вышла замуж. Но молюсь вместе со всеми – по самой простой причине. Элайджу Фармера просто нельзя ослушаться. А вообще я должен сказать, что столь глубоко верующие люди в армии не редкость.

Внезапно он потянул к себе Бретт, отводя ее с края тротуара, где двое белых мужчин избивали одетого в лохмотья негра. На саму эту сцену Билли не обратил никакого внимания, а вот его жена не могла остаться равнодушной.

– Вижу, издевательства над рабами не ограничены только южными штатами, – заметила она.

– Скорее всего, он из вольноотпущенных. Но так или иначе, негров здесь не очень жалуют.

– Тогда ради чего вы собираетесь за них воевать?

– Бретт, мы уже обсуждали это раньше. Мы воюем, потому что горстка безумцев в твоем родном штате расколола страну надвое. Никто и не собирался воевать за ниггеров. Конечно, рабство несправедливо, в этом я убежден. Хотя с практической стороны его, возможно, не следует устранять слишком быстро. Говорят, президент тоже так думает. Как и большинство военных.

Билли чувствовал неловкость, пытаясь объяснить свое мнение. Но он говорил правду: никто в армии, кроме самых ярых аболиционистов, не верил, что эта война началась ради отмены рабовладельческой системы. Просто они хотели наказать дураков и предателей, которые решили, что смогут разрушить Союз.

Задумчиво сдвинутые брови Бретт ясно говорили о том, что ей хочется поспорить, и Билли вздохнул с облегчением, увидев наконец в нескольких шагах ярко освещенный газовыми фонарями вход в отель «Уиллард».

– Ну же, довольно… – сказал он уже в светлом шумном холле отеля, заметив, что жена все еще хмурится. – Хватит политики и уныния. Ты здесь всего на два дня, и я хочу, чтобы мы как можно лучше провели это время.

– А нам обязательно идти к Стэнли и его жене?

– Нет, если только ты пистолет к моей голове приставишь. Стыдно признаться, но я не видел их с тех пор, как получил назначение. Да я лучше с целой армией Борегара встречусь, чем с ними!

Бретт засмеялась, и от прежнего напряжения не осталось и следа. У входа в зал ресторана Билли заявил:

– Я проголодался. А ты?

– Ужасно! Но мы не должны тратить слишком много времени на ужин.

Она взглянула на мужа с многозначительной улыбкой и последовала за безукоризненно вежливым метрдотелем к столику. Стараясь сохранять непроницаемое выражение лица, Билли решительно шагал за ней, чувствуя, как душа поет от счастья.

– Да уж, лучше не задерживаться… – весело пробормотал он.

Ночью Бретт разбудил какой-то далекий зловещий грохот. Словно почувствовав ее испуг, Билли тоже проснулся и повернулся к ней в темноте:

– Что случилось?

– Ты слышишь шум?

– Военные повозки.

– Я их раньше не слышала.

– Ты просто не обращала внимания. Если бы у этого города или у этой войны был основной звук, он исходил бы от повозок. Они катят день и ночь напролет. Ну-ка, дай я тебя обниму. Может, так ты быстрее снова заснешь?

Но это не помогло. Больше часа Бретт еще лежала без сна, с тревогой прислушиваясь к стуку копыт, скрипу осей, скрежету колес по мостовой, слитых в единый шум, похожий на звук далекого грома, предупреждающего о скорой грозе.

Утром Бретт чувствовала себя разбитой. Обильный завтрак ее немного взбодрил. Билли нанял прекрасное ландо, чтобы съездить на другой берег Потомака. Они ехали под хмурым предгрозовым небом, и вскоре действительно началась настоящая гроза, вторившая грохоту повозок, который Бретт теперь слышала постоянно.

Когда они пересекли Лонг-Бридж, Билли еще кое-что рассказал жене о Фармере. Капитан был родом из Индианы, до сих пор оставался холостяком, а Военную академию окончил тридцать пять лет назад.

– Он учился как раз в то время, когда там началось бурное религиозное оживление. Капитан и его однокурсник Леонидас Полк возглавили это движение среди кадетов. Через три года после выпуска Фармер уволился из армии, чтобы стать разъездным священником методистской церкви. Когда я однажды спросил его, как он жил все эти годы, он ответил: в седле. А вообще-то, его родной дом в Гринкасле, это маленький городок в Индиане.

– Мне кажется, я что-то слышала о Полке из епископальной церкви.

– Это он.

– Но почему Фармер снова вернулся в армию? Разве он не староват для службы?

– Возраст не помеха, если у тебя такой опыт за плечами. К тому же Старина Моше ненавидит рабство.

– Как ты его назвал?

– Моше – то же, что Моисей. Капитана поставили во главе этой роты добровольцев, до тех пор пока из Флориды не вернутся регулярные инженерные части. Его считают хорошим командиром, вот и прозвали Старина Моше. И знаешь, ему подходит. Он будто сошел прямо со страниц Ветхого Завета. А я по-прежнему зову его Лайдж… Ну вот мы и приехали. – Билли показал жене цель их поездки. – Это один из замечательных проектов, за который я отвечаю.

– Горы грязи?

– Земляные работы, – весело поправил ее Билли. – Вон там мы построим бревенчатый пороховой погреб.

– Это место как-то называется?

– Какой-то форт, не помню точно. Здесь полно таких. – И они поехали дальше.

Александрия, маленький городок, тесно застроенный жилыми домами из кирпича и многочисленными зданиями разного назначения, казался почти таким же людным, как Вашингтон. Билли показал Бретт отель «Маршалл-Хаус», рядом с которым был застрелен близкий друг Линкольна полковник Эллсворт.

– Это случилось в тот день, когда армия вошла в город. Эллсворт пытался снять флаг конфедератов с отеля.

Сразу за городом начинался огромный гарнизон, уставленный рядами белых палаток. Вокруг него по всему периметру шли строевые учения – солдаты маршировали по вытоптанным полям. Рядом, отдавая громкие приказы, разъезжали конные офицеры. Мужчины, обнаженные до пояса, копали траншеи и перетаскивали бревна. Бретт почти не слышала мужа из-за криков ругательств, сигналов горна и грохота вездесущих повозок.

Она присмотрелась к нескольким марширующим отделениям:

– Никогда не видела таких неуклюжих мужчин. Даже двоих не найти, кто бы в ногу шел.

– Это добровольцы. У них и офицеры немногим лучше. Они по вечерам сидят допоздна над «Тактикой» Харди, чтобы утром хоть что-то объяснить рядовым. И все равно у них мало что получается.

– Да уж, в тебе сразу чувствуется выпускник Вест-Пойнта, – поддразнила его Бретт.

Они поехали дальше, картины быстро сменяли одна другую – дым, вьющийся над палатками-столовыми; лошади, тащившие артиллерийские орудия; полковые и государственные флаги, развевавшиеся на ветру. Где-то слышались барабанная дробь и поющие голоса. Для Бретт все это было новым, удивительным и праздничным, хотя и немного пугающим, потому что предвещало войну.

Вскоре они миновали недостроенный редут и остановились перед палаткой, которая ничем не отличалась от остальных. Билли провел жену внутрь и отдал честь:

– Сэр? Если у вас есть минутка, я бы хотел представить вам свою жену. Миссис Уильям Хазард. Капитан Фармер.

Из-за шаткого стола, заваленного планами укреплений, им навстречу поднялся седой офицер.

– Это честь для меня, миссис Хазард. Честь и особая привилегия. – Он взял руку Бретт и торжественно пожал ее; в его пальцах чувствовалась сила.

«А Билли прав, – с восхищением подумала Бретт, – он бы мог сыграть какого-нибудь древнего пророка на сцене».

– Я чрезвычайно рад знакомству с вами и безмерно счастлив, что ваш муж служит под моим началом. Надеюсь, это продлится как можно дольше, – сказал капитан. – О, простите, я так невнимателен… Прошу вас, садитесь, вот сюда – на мой табурет. – Он поставил табурет перед столом. – Весьма сожалею, что здешняя обстановка не соответствует случаю.

Опускаясь на табурет, Бретт мысленно согласилась с тем, что обстановка более чем скромная. В командирской палатке были только стол, походная кровать и пять деревянных ящиков, на каждом из которых виднелась надпись: «АМЕРИКАНСКОЕ БИБЛЕЙСКОЕ ОБЩЕСТВО». На одном из ящиков лежала пачка буклетов, перевязанных бечевкой. В Чарльстоне Бретт часто видела такие же тонкие брошюрки из четырех листов. Ей в глаза бросился заголовок «Почему ты богохульствуешь?».

Фармер заметил ее взгляд:

– У меня пока не хватает времени, чтобы организовать здесь воскресную школу или вечерние службы, но я непременно это сделаю. Мы должны строить мосты к Небесам, даже если нам приходится сражаться с безбожниками.

– К сожалению, – сказала Бретт, – я выросла среди безбожников.

– Да, понимаю. Поверьте, мои слова ни в коей мере не относились к вам лично. Но и обманывать вас я не могу. Я твердо убежден, что всемогущий Господь питает отвращение ко всем тем, кто держит в цепях наших черных братьев.

Бретт почувствовала раздражение, как, вероятно, и любой другой южнокаролинец на ее месте. Но, как ни странно, голос капитана и сама его манера говорить неожиданно тронули ее. Билли выглядел смущенным, как если бы думал: «Мне эти черные вовсе не братья».

– Я уважаю вашу прямоту, капитан, – сказала Бретт. – Просто мне очень жаль, что эта серьезная проблема должна решаться с помощью войны. Мы с Билли хотим прожить всю жизнь вместе, создать семью. Но нынешние тревожные времена пугают меня, и я не знаю, что нас ждет впереди.

Элайджа Фармер сложил руки за спиной:

– Вы правы, миссис Хазард. И мы встретим эти тревожные времена, потому что таков наш удел – такова Божья воля. Однако я убежден, что война будет короткой. И мы выйдем из нее победителями. Ибо сказано в Писании: «Промышления праведных честны, а советы нечестивых коварны… Нечестивца извергнут – и нет его, а дом праведных устоит».

Теперь уже Бретт не на шутку рассердилась. Билли заметил это и молча взмолился, чтобы капитан наконец закончил свою проповедь, но тот продолжал:

– «Нечестивый уловляется грехами уст своих, но праведник выйдет из беды».

Бретт уже собралась возразить, но капитан неожиданно обезоружил ее своим поступком, когда вдруг шагнул к Билли, широко улыбнулся и по-отечески положил руку ему на плечо:

– Если впереди нас и ждут опасные времена, то Господь обязательно позаботится о том, чтобы этот прекрасный молодой человек их избежал. Господь – наше светило и наша защита. Но даже несмотря на это, я тоже буду присматривать за ним. Так что, когда вернетесь домой, сохраните в сердце это мое обещание. Я сделаю все, что смогу, чтобы Уильям вернулся к вам как можно скорее целым и невредимым.

В это мгновение Бретт тут же забыла все, что раздражало ее в словах капитана раньше, и просто влюбилась в Элайджу Фармера.

Глава 16

За много миль от этого места, в низовьях Южной Каролины, еще один человек, как и Елкана Бент, строил планы мести.

Джастин Ламотт, владелец плантации Резолют и обедневший потомок одного из старейших родов штата, горел желанием наказать свою жену Мадлен. Она посмела сбежать из дому, чтобы сообщить об опасности, грозящей этому ничтожному янки, который женился на сестре Орри Мэйна.

Однако гнев Джастина был вызван не только этим дерзким поступком жены, он имел более глубокие корни. Долгие годы Мадлен ставила его в неловкое положение перед родными и соседями, свободно высказывая свои мысли и отказываясь вести себя так, как подобает женщине. Впрочем, с некоторым удовлетворением вспоминал Джастин, она бывала и покорной, хоть и холодной, когда он предъявлял свои супружеские права. В конце концов, устав терпеть своеволие жены, он на время усмирил ее, тайно подливая ей в еду настойку опия. И вот теперь Мадлен опозорила его еще больше, чем прежде, открыто поселившись у своего любовника. Вся округа знала, что она намерена выйти замуж за Орри Мэйна, как только получит развод. Вот только она его никогда не получит. Но одного этого для мести Джастину было мало. Каждый день он снова и снова часами придумывал, как он уничтожит Орри Мэйна или как будет истязать свою коварную жену ножом и огнем.

Он лежал в теплой воде, которую слуги налили в тяжелую цинковую ванну в его спальне. От намокших волос по воде расходились темно-коричневые круги краски. Отсутствие седины не скрывало возраст Джастина, а, напротив, еще больше привлекало внимание к его волосам, цвет которых был столь очевидно ненатуральным. Это делало его похожим на восковую мумию, но ему было все равно.

Все последние дни он не находил себе покоя, и не только из-за жены. С гвардией Эшли тоже шло не все гладко. Этот добровольческий полк они с братом Френсисом создали для местной обороны еще в те тревожные дни, когда продолжалась осада форта Самтер.

Левую половину его лица закрывал лоскут белого шелка, сложенный в несколько раз и повязанный вертикально. Когда он пытался удержать Мадлен, она схватила висевшую в холле фамильную саблю и довольно неуклюже замахнулась на него, но от одного удара старого зазубренного лезвия на лице Джастина остался красный след – от левой брови до середины подбородка, через верхнюю губу. Эта неровная, медленно заживающая рана мучила его не только физически, но и морально. Как же он ненавидел эту проклятую сучку!

Душный день был в самом разгаре. Тени от свисающих прядей испанского мха на черных дубах за окнами рисовали причудливые узоры на полу из сосновой доски, пораженной плесенью. Внизу, под верандой второго этажа, его брат выкрикивал отрывистые команды. В этот день Джастин, который уже был сыт по горло безрезультатными попытками научить хоть чему-нибудь эту голь перекатную (все джентльмены их округа, кроме однорукого мерзавца Мэйна, записались в другие отряды), поручил Френсису проводить строевые занятия, а сам решил отдохнуть.

Его брат не пожалел денег на обмундирование для полка. На вешалке рядом с ванной красовались канареечно-желтые брюки и светло-зеленый мундир с галунами во французском охотничьем стиле. Довершали форму красивые высокие сапоги до колен, надевавшиеся поверх брюк – тоже на французский манер.

Однако, несмотря на немалые траты, к ним не особо стремились те, кто смог бы по достоинству оценить стоимость и оригинальность этой формы, а также редкую удачу оказаться под началом таких людей, как Ламотты. А этот Уэйд Хэмптон, чтобы ему провалиться, одел своих кавалеристов в какие-то серые хламиды, отчего они стали похожи на пастухов, и все равно не знал отбоя от желающих.

Но Джастин ненавидел плантатора из Колумбии не только за это. Первый Хэмптон приехал в Каролину намного позже Ламоттов, но теперь это имя пользовалось гораздо большим уважением. Джастин прожил почти все свое состояние, достаток же Хэмптона только рос без всяких видимых усилий с его стороны, и все считали его самым богатым человеком штата.

Хэмптон отказался приехать на конвент, посвященный отделению от Союза, и даже публично высказался против сецессии, а теперь вдруг превратился в героя. Он уже был в Виргинии с целой армией пехотинцев, артиллерии и кавалеристов, слепо верящих ему, в то время как Джастин до сих пор торчал здесь, заработал славу рогоносца и не смог набрать больше двух рот, да и те состояли из тупых мерзавцев, которые только и делали, что пьянствовали, дрались или использовали свои древние мушкеты и допотопные винтовки совсем не по назначению.

Боже, как же он измучился! Джастин еще на полдюйма погрузился в воду и вдруг понял, что не слышит больше хриплых приказов брата. Вместо этого снизу доносились чьи-то визгливые крики и непристойная брань.

– Черт бы их побрал!..

Похоже, эти неотесанные болваны опять подрались. Ладно, пусть Френсис сам с ними разбирается.

Джастин ожидал, что шум вот-вот прекратится. Однако смех и ободряющие выкрики стали громче, а вскоре послышались и удары. Вдруг дверь спальни приоткрылась, и в комнату заглянул Мем – юный раб, полное имя которого было Агамемнон.

– Мистер Джастин… ваш брат просит вас прийти. У них там что-то случилось.

Разъяренный Джастин выбрался из ванны. Вода с краской капала с его носа, пальцев, стекала с круглого живота, похожего на половинку дыни.

– Да как ты смел сюда войти без разрешения! – Он с силой ударил Мема кулаком.

Мальчик вскрикнул. В его широко открытых глазах Джастин на мгновение увидел такую ярость, что испугался, как бы раб не напал на него. Да, теперь, когда черные республиканцы действительно начали войну, чтобы отобрать у достойных людей их собственность, ниггеры заметно осмелели. В последнее время необъяснимо участились негритянские похороны. Ходили слухи, что на самом деле в гробах закапывают оружие для бунта. Старые страхи белых перед черной расой расползались по низовьям, как гнилостная зараза в летний сезон.

– Убирайся! – рявкнул на раба Джастин.

Мем с привычной покорностью выскочил из комнаты, закрыв за собой дверь; от его короткой мятежности не осталось и следа.

Джастин взял с кровати утягивающий корсет для живота. Снизу его звал Френсис, голос у брата был испуганный. Выругавшись, Джастин отшвырнул корсет и натянул тесные канареечные брюки. На ткани тут же выступили пятна влаги. На ходу застегивая гульфик, он поспешил вниз по лестнице, остановившись лишь для того, чтобы выдернуть из ножен висевшую на стене старую саблю.

Выскочив на улицу, он увидел, что в конце обветшавшего дома вовсю разгорается драка. Его гвардейцы – в шикарных, но безбожно перепачканных мундирах – окружили двоих мужчин, которые пытались отобрать друг у друга старую винтовку Холла. Этими двумя были кузены Лемке – вспыльчивые недоумки, владевшие процветающей фермой неподалеку.

Френсис, совсем исхудавший в последнее время, поспешил к брату:

– Оба пьяны в стельку! Может, лучше позвать ниггеров? Эти ребята уже вошли в раж настолько, что просто не позволят нам разнять их.

Да уж наверняка, подумал Джастин. Парочка гвардейцев захихикала, глядя на его мокрые брюки и заметно выпирающий живот.

– Черт, неужели ты не можешь призвать их к порядку? – прошипел он. – Почему это всегда должен делать я?

На самом деле ничего он делать не собирался. Вцепившись мускулистыми руками в спорное оружие, каждый из кузенов с силой тянул его в свою сторону. Вдруг один Лемке резко наклонил голову вперед и вцепился зубами в плечо второго; укус был настолько сильным, что на мундире выступила кровь. Ну нет, спасибо, подумал Джастин и пошел прочь; лучше найти четверых, а то и пятерых ниггеров покрепче, пусть они свои шкуры подставляют.

Один Лемке изменил положение рук, а другой в это время толкал ствол ружья вниз. Те, кто стоял ближе, попятились. Ружье оглушительно выстрелило, испустив клуб дыма.

Почувствовав сильный удар и жжение, Джастин качнулся вперед и уткнулся подбородком в землю, закричав от боли и бешенства. На желтой ткани, обтягивающей его зад, расплывался огромный красный цветок.

Глава 17

А на западном берегу Эшли, выше Чарльстона, нынешний глава семьи Мэйн и владелец большой рисовой плантации Монт-Роял, стоял перед тем же решением, что и его лучший друг Джордж Хазард.

С самого детства Орри Мэйн мечтал стать военным. Он окончил Вест-Пойнт в 1846 году и принимал участие в нескольких самых жарких сражениях Мексиканской войны. В битве при Чурубуско, близ Мехико, он потерял левую руку – отчасти из-за трусости и подлости Елканы Бента. Ранение вынудило Орри отказаться от давней мечты о военной карьере.

За его возвращением в Южную Каролину последовали тяжелые годы. Он всем сердцем полюбил жену Джастина Ламотта, и она отвечала ему взаимностью, но, будучи воспитанной в строгих традициях, не могла нарушить супружеской клятвы, поэтому долгое время влюбленные довольствовались лишь краткими свиданиями наедине и не позволяли себе физической близости, хотя оба страстно желали этого.

Когда череда тревожных событий привела Мадлен в его дом, она решила не возвращаться к мужу. Орри был счастлив, что они наконец вместе, хотя и не могут пожениться официально. Пользуясь неоднозначностью закона штата о разводе, Джастин делал все возможное, чтоб не дать жене свободу. Он продолжал упорствовать даже после того обстоятельства, которое заставило бы любого другого белого мужчину-южанина выгнать неверную жену из дома.

Мать Мадлен была красавицей-квартеронкой из Нового Орлеана. Хотя сам этот факт мог бы стать мощным оружием против мужа, у Мадлен не хватало жестокости использовать его, и все же она часто представляла себе, как вытянулось бы лицо Ламотта, узнай он правду о своей жене.

Орри сидел за старым выщербленным столом в небольшом здании конторы, из которого его отец и дед управляли плантацией. Бумаги, приготовленные на подпись, должны были подтвердить его преданность конфедеративному правительству, с обязательством отдавать часть прибыли новому государству, и это было еще одной головной болью, над которой он уже так долго размышлял. Стоял обычный для июля жаркий, душный день. В мирное время они с Мадлен, скорее всего, сбежали бы сейчас в летний дом в предгорьях, где было гораздо прохладнее.

В окна пробивался неяркий свет. Пахло фиалками и оливами. Орри всегда помнил эти запахи, как бы далеко от Монт-Роял он ни уезжал. Разбираться в документах совсем не хотелось, и он стал наблюдать за большим пальмовым жуком, который деловито спешил куда-то по расчерченному светом полу, оказываясь попеременно то в светлой полосе, то в темной. «Точно как и мы», – подумал Орри.

Он тряхнул головой, сердясь на себя. Но настроение не менялось. Грустные времена не располагали к веселью.

Из домика кухни неподалеку время от времени доносились смех или пение, но Орри был так поглощен своими мыслями, что почти ничего не слышал. Он снова думал о том предложении, которое ему поступило. Штабная служба в Ричмонде, у Боба Ли – кадрового офицера, чья преданность родной Виргинии заставила его бросить службу в федеральной армии; теперь он был особым военным советником при президенте Джефферсоне Дэвисе.

Кабинетная работа не слишком прельщала Орри, хотя он и понимал, что с таким увечьем его вряд ли отправят на передовую. Впрочем, как знать – вдруг в Ричмонде надумают последовать примеру противника? Орри слышал об одном офицере – Филе Кирни, хотя и ни разу не встречался с ним, который тоже потерял руку в Мексиканской войне, а теперь командовал дивизией добровольцев Союза.

Несмотря на обостренное чувство долга, Орри все еще колебался, и тому было немало причин. Ходили слухи, что работать с Дэвисом очень непросто. Да, он был храбрым офицером, как и Орри, учился в Вест-Пойнте, но слишком любил власть и – правда это или нет – всегда старался подмять под себя всех и каждого.

Кроме того, в Ричмонде жили сестра Орри Эштон и ее муж Джеймс Хантун, тоже занимавший какую-то должность в правительстве. Когда Орри узнал, что Эштон сыграла не последнюю роль в том подлом заговоре, в результате которого едва не был убит Уильям Хазард, он выгнал сестру и ее мужа из дому и приказал им никогда больше не возвращаться в Монт-Роял. И теперь мысль о том, что он будет находиться где-то рядом с этой парочкой, вызывала у него отвращение.

К тому же на плантации не было надсмотрщика. Люди помоложе, которых он мог бы нанять, отправились служить. Человека постарше, достаточно умного и крепкого для такой работы, найти никак не удавалось. Орри уже помещал объявления в газетах Чарльстона и Колумбии и говорил с тремя претендентами, но все они не подошли.

Гораздо более важной причиной была болезнь матери. И еще страх оставить Мадлен одну. Дело было вовсе не в эгоизме: если он уедет, Джастин наверняка постарается отомстить жене за тот вред, который она нанесла его лицу и его репутации.

Да и рабы могли стать опасными. Орри не обсуждал этого с Мадлен, чтобы не тревожить ее без необходимости, но с недавних пор он начал замечать настораживающие перемены в поведении некоторых молодых рабов. Серьезные наказания никогда не применялись в Монт-Роял – в них просто не было необходимости; только однажды покойный отец Орри приказал жестоко высечь провинившегося раба.

В числе особо недовольных выделялся Каффи, детский приятель кузена Чарльза. За ним нужно было обязательно присматривать.

Орри неохотно вернулся к толстой пачке документов, написанных на плотной бумаге и скрепленных восковыми печатями. Подписав их, он соглашался отдавать существенную часть своих годовых доходов в обмен на государственные облигации той же стоимости. Этот так называемый заем должен был финансировать войну, по отношению к которой Орри, как и его друг Джордж, испытывал мало энтузиазма. Он понял, что эта безрассудная кампания будет непременно проиграна южанами, еще тогда, когда его брат Купер с горечью, но очень наглядно объяснил ему все с помощью нескольких простых цифр.

Население Севера перед войной насчитывало около двадцати двух миллионов человек. И там же находилось большинство заводов прежнего Союза, развитая сеть железных дорог, телеграфные линии, недра и капиталы. В одиннадцати же штатах Конфедерации проживало примерно девять миллионов, и треть из них составляли рабы, которые никак не могли пригодиться в этой войне, разве что в качестве слуг.

А меж тем настроения, витавшие в воздухе в эти дни, были весьма сомнительны, если не сказать опасны. Глупцы вроде братьев Ламотт только посмеивались, когда кто-нибудь намекал на возможную экспансию Юга. Даже если такое вдруг случится, считали они, то непременно закончится блистательной победой Конфедерации. Большинство южан – от аристократов до мелких фермеров – горделиво верили в собственные силы, что привело к далекому от реальности убеждению, будто бы один славный малый из Дикси[6] с легкостью раскидает десяток этих лавочников-янки где угодно, когда угодно, ныне и присно и во веки веков, аминь.

В редкие моменты шовинизма Орри даже разделял некоторые из таких убеждений. Например, своего кузена Чарльза он считал в высшей степени достойным противником для любого офицера. Такую же храбрость он видел и в командире Чарльза Уэйде Хэмптоне. Еще с юности, полной восторженных надежд, он запомнил одну цитату, хотя и не был полностью согласен с ней. В войне, говорил Наполеон Бонапарт, люди – пешки, все решает отдельный человек.

Но даже если это утверждение верно, глупо предполагать, что среди янки нет таких же храбрецов. И не просто глупо – губительно. Орри мог бы назвать десятки блестящих имен из Академии, в том числе тех, кого знал лично, и все они были с Севера. Вот хотя бы Сэм Грант, которым он всегда восхищался. Интересно, служит ли он еще?

Ответа на этот вопрос он не знал, как не знал и того, в какую сторону может повернуть эта странная, ненужная война. Глубоко вздохнув, он все-таки заставил себя вернуться к бумагам. Чем раньше он закончит дневные дела, тем скорее увидит Мадлен.

К четырем часам он обошел все поля и направился в сторону дома. На нем была простая, удобная одежда – брюки, белая рубашка свободного покроя, на ногах сапоги; пустой рукав был подколот у плеча блестящей булавкой. В свои тридцать пять Орри оставался по-юношески стройным и, несмотря на увечье, держался естественно и уверенно. У него было немного вытянутое лицо, темно-каштановые волосы и карие глаза. Мадлен считала, что с годами он становится только красивее, но сам он так не думал.

Договор он все-таки подписал и тут же перестал тревожиться о возмещении ущерба. Решение, принятое из чувства патриотизма, не предполагало условий.

Он миновал короткую аллею, ведущую к прибрежной дороге. Могучие замшелые дубы скрывали ее от солнечного света бо́льшую часть дня. Он обогнул угол дома, обращенного на регулярный сад и пристань на тихом берегу Эшли. На верхней веранде послышались легкие шаги, но тут же замерли, когда появился Орри. Он поднял голову и увидел маленькую пухлую женщину, которая безмятежно смотрела в безоблачное небо.

– Добрый день, матушка.

Кларисса Гоулт-Мэйн посмотрела вниз и вежливо, недоуменно улыбнулась:

– Добрый день. Как поживаете?

– Прекрасно. А вы?

На ее лице расцвела широкая благодушная улыбка.

– О, чудесно… большое спасибо! – Она повернулась и неторопливо ушла в дом.

Орри покачал головой. Много раз он пытался напомнить матери, что он ее сын, но все было напрасно. Она больше не узнавала его. К счастью, все их рабы, кроме разве что одного или двух, любили Клариссу. И все, с кем она встречалась, ненавязчиво опекали ее.

Но где же Мадлен? В саду? Он огляделся вокруг и вдруг услышал, как Мадлен зовет его из дома. Она была в гостиной – рассматривала какой-то плотно завернутый в бумагу цилиндрический сверток почти в пять футов длиной. Когда он вошел, Мадлен подбежала и обняла его.

– Осторожнее! – со смехом предупредил он. – Я пыльный и потный, как мул!

– Пыльный, потный – я люблю тебя в любом виде! – Мадлен нежно поцеловала его в сухие губы; ее поцелуй был свеж, как вода из горного источника.

Она крепко обняла его за шею, и он почувствовал, как ее гибкое, сильное тело прижимается к нему. Хотя законный брак был пока для них недоступен, они уже давно делили постель как супруги и любили друг друга с неостывающей страстью. Спали оба без ночных сорочек – благодаря мягкости и прямодушию Мадлен Орри очень скоро перестал стесняться своего увечья.

Наконец Мадлен отодвинулась:

– Как прошел день?

– Хорошо. Знаешь, хоть сейчас и война, но эти последние несколько недель были самыми счастливыми в моей жизни.

Мадлен согласно вздохнула, держа его ладонь в своей, пока они стояли рядом, соприкасаясь лбами. Он с нежностью смотрел в ее чудесные темно-карие глаза, которые казались еще темнее на бледном лице, обрамленном роскошными темными волосами.

– Хотя, должна признаться, у Джастина есть одно средство, которое могло бы сделать меня еще чуточку счастливее, – сказала она.

– Я уверен, эту преграду мы преодолеем.

На самом деле Орри вовсе не был так уверен, но никогда не говорил об этом.

– Что это? – спросил он, кивнув на сверток.

– Не знаю, адресовано тебе. Принесли с пристани час назад.

– Ах да, сегодня ведь приходил почтовый пароход…

– Капитан Эснип прислал записку вместе с посылкой. Пишет, что она пришла с последним судном в Чарльстон перед самой блокадой. Тут штамп какой-то пересылочной фирмы в Нассау. Ты знаешь, что в ней?

– Возможно.

– Значит, это ты заказал.

– Разверни! – Он вдруг испугался: что, если содержимое посылки ее расстроит? – Потом, – сказал он, зажав сверток под мышкой. – Я покажу тебе за ужином. Хочу, чтобы все было торжественно.

– Все тайны, тайны… – засмеялась она, когда он пошел к лестнице.

К вечеру Орри сменил рабочую одежду на очень похожую, только чистую. Его темные волосы, на которые он вылил два кувшина воды, чтобы смыть пыль, высохнув, прибрели мягкий блеск. Когда они сели ужинать, уже наступили сумерки. На отполированном до блеска столе отражались размытые огоньки свечей. Темнокожий мальчик осторожно помахивал опахалом из страусиных перьев, отгоняя мух. Кларисса, как обычно, поужинала в своей комнате.

– Пахнет потрясающе! – заявил Орри, трогая вилкой золотистую корочку изысканного блюда. – Синий краб?

– Вчера поймали в океане. Я велела двух положить на лед. Как раз для гурманов, мистер Мэйн. Но ты обещал показать посылку.

Посылка лежала рядом с ним на полу, уже без верхней упаковки, под которой оказалась промасленная ткань. Но Орри, старательно ковыряясь в тарелке и нарочно поддразнивая ее, только повторял с каменным лицом:

– Удивительно вкусно!

– Орри Мэйн, вы просто невыносимы! Ты покажешь, если я сообщу кое-какие новости о Джастине?

Внезапно посерьезнев, он отложил вилку:

– Хорошие?

– Боюсь, это не насчет развода. Просто нечто забавное и немного грустное.

Она быстро пересказала то, что услышала от одной из служанок на кухне, которая днем ходила в Резолют с каким-то поручением.

– В зад… – задумчиво повторил Орри. – Прямой удар по опоре семейного престижа Ламоттов, а?

Мадлен засмеялась:

– Ну, теперь твоя очередь.

Орри сломал две красные восковые печати и развернул посылку. Когда Мадлен увидела, что пряталось под промасленной тканью, она ахнула от восторга:

– Какая красота! Откуда такое чудо?

– Из Германии. Я заказал ее для Чарльза и надеялся, что дойдет в целости.

Он протянул Мадлен саблю в ножнах. С величайшей осторожностью она взялась за кожаную рукоять, украшенную витой латунной проволокой, и вытянула изогнутый клинок. Глаза мальчика-раба, стоявшего рядом с опахалом, округлились от удивления, когда сталь сверкнула в свете свечей. Орри объяснил, что это легкая кавалерийская сабля по одобренному образцу 1856 года, длиной сорок один дюйм.

Мадлен чуть наклонила лезвие, чтобы прочесть выгравированную в верхней части надпись: «Любимому Чарльзу Мэйну от родных. 1861 год».

Мадлен с нежностью посмотрела на Орри, потом повернула лезвие другой стороной:

– Фамилию на клейме не могу прочитать. Клаберг?

– Клауберг. Из Золингена. Один из лучших мастеров в Европе.

– Здесь еще выгравированы цветы и завитки. И даже медальоны с буквами «К» и «Ш», – заметила Мадлен.

– В неизменных вариантах этой модели буквы другие – «С» и «Ш», – с невеселой улыбкой отозвался Орри.

Мадлен, все еще с опаской держа саблю, как будто та была из стекла, вернула ее в ножны из синеватого металла, украшенные золотой инкрустацией. Потом, избегая взгляда Орри, спросила:

– Может, тебе следовало и для себя такую же заказать?

– На случай, если меня мобилизуют?

– Да.

– Но это же кавалерийская сабля, я не смогу ее носить, даже если бы…

– Орри, – перебила его Мадлен, – не увиливай. Не обманывай меня и себя, тебе все равно придется принять решение.

– Да, прости. Ты, конечно, права. – На его лице мелькнуло странное выражение, как будто он что-то скрывал от нее, но это было так не похоже на Орри. – Я пока не могу поехать в Ричмонд, – сказал он. – Этому есть множество причин, и прежде всего страх за тебя.

– Я прекрасно могу сама о себе позаботиться, и ты отлично это знаешь.

– Не злись, пожалуйста. Конечно я знаю. Но ведь есть еще и матушка…

– За ней я тоже могу присмотреть.

– Хорошо, но с плантацией-то ты точно не справишься без управляющего. Я снова подал объявление в «Меркури». Ты смотрела почту? Ответа не было?

– Боюсь, что нет.

– Тогда надо продолжать поиски. В этом году мы должны собрать хороший урожай, если придется делиться с правительством. Я сегодня подписал договор. Так что, пока я не найду надежного человека для работы в Монт-Роял, я не могу уехать в Ричмонд.

Позже они перешли в библиотеку. На полках, добротно и с любовью сделанных еще Тиллетом Мэйном, выстроились ряды книг. Они выбрали прекрасное издание «Потерянного рая». В годы их тайных встреч они часто читали стихи вслух; волнующие рифмы иногда служили им слабой заменой физической близости, которую они себе запрещали. Теперь, живя вместе, они обнаружили, что совместное чтение по-прежнему доставляет им удовольствие.

Они устроились на кушетке, которую Орри специально для этого передвинул. Он всегда сидел слева от Мадлен, чтобы держать книгу перед ней. В полутемном углу комнаты стояла вешалка с его мундиром, который обрел здесь свое место после возвращения Орри с Мексиканской войны. У мундира было два рукава; Орри редко теперь смотрел на него, и Мадлен это радовало.

Он перелистывал страницы поэмы, пока не нашел обрывок бумаги, заложенный между ними:

– Вот здесь.

Он слегка откашлялся и начал читать с середины пятьсот девяносто четвертой строки:

– …Так, едва

Взошедшее на утренней заре,

Проглядывает солнце сквозь туман

Иль, при затменье…

Мадлен подхватила, и ее голос мягко зазвучал в уже сгущавшейся темноте:

– …скрытое Луной,

На пол-Земли зловещий полусвет

Бросает, заставляя трепетать

Монархов призраком переворотов…[7]

– И простой народ тоже, – сказал Орри.

Мадлен положила книгу на колени, а Орри, немного помолчав, продолжил:

– Купер считает, что мы ввязались в эту войну, потому что Юг отказался принять назревающие в стране перемены. Особенно я запомнил, как он говорил, что мы не в силах примириться ни с необходимостью перемен, ни с их неизбежностью. – Он похлопал по книге. – Похоже, Мильтон это понимал.

– Но изменит ли война хоть что-нибудь? Станет ли лучше, после того как она закончится?

– Некоторым нашим правителям нравится в это верить. Я не верю.

Орри не хотелось портить вечер такими грустными размышлениями. Он поцеловал Мадлен в щеку и предложил продолжить чтение, но она удивила его, когда, вдруг обхватив его лицо прохладными ладонями, воскликнула со слезами счастья на глазах:

– Вот этого ничто не изменит! Я люблю тебя больше самой жизни!

Слегка приоткрывшись, ее губы прижались к его губам; поцелуй был долгим и нежным. Орри протянул руку и ласково погладил ее по волосам, а Мадлен, склонив голову к его плечу, прошептала:

– Что-то мне надоели английские поэты. Погаси свет, и идем наверх.

На следующий день, когда Орри ушел проверять работу в полях, Мадлен решила заняться починкой шали. Они с Орри делили одну гардеробную на двоих, и она стала искать шаль там.

За рядом сюртуков, которые Орри никогда не надевал, она заметила знакомый пакет. Но ведь саблю она последний раз видела внизу, в библиотеке, зачем Орри принес ее сюда и спрятал?

Когда она протянула руку за сюртуки и достала сверток, у нее перехватило дыхание. Все красные печати были целыми. Что ж, теперь понятно, почему Орри так развеселился, когда она стала поддразнивать его насчет второй сабли.

Она положила сверток на место и аккуратно сдвинула сюртуки на прежнее место. О своей находке она решила умолчать – пусть Орри сам скажет, когда сочтет нужным. Но у нее больше не оставалось сомнений относительно его намерений.

«…заставляя трепетать монархов призраком переворотов…»

Вспоминая эти строки, Мадлен стояла возле единственного овального окна гардеробной, потирая руки, внезапно ставшие очень холодными.

Глава 18

Следующим вечером Орри пришлось подольше задержаться в конторе. В окна лился красный свет заходящего солнца. Вспотевший и усталый, Орри сидел за столом и составлял список имущества для своего доверенного в Чарльстоне. Ему пришлось снова начать вести дела с компанией «Джон Фрейзер и Ко.», работавшей когда-то с его отцом, потому что Купер передал активы их семейной судоходной компании военно-морскому министерству. У Купера были все акции, поэтому он имел полное право распоряжаться ими. Однако это было крайне неудобно и потребовало от Орри лишних хлопот.

И, судя по недавнему письму от компании «Джон Фрейзер и Ко.», этих хлопот только прибавится. На письме стоял неказистый штамп с надписью: «УПЛАЧЕНО ПЯТЬ ЦЕНТОВ». Это был показательный пример тех раздражающих мелочей, которые неизбежно сопровождают рождение новой государственности, после того как стихают бравурные крики. Федеральное почтовое ведомство продолжало обслуживать южные штаты еще весь июнь, но теперь главный почтмейстер Конфедерации спешно пытался создать свое и, скорее всего, даже ввести в обращение новые марки. Пока же штаты и муниципалитеты обходились как могли, вернувшись к старой системе оплаты наличными.

Компания кое-что задолжала Орри при последней сделке и теперь прислала часть долга новыми банкнотами Конфедерации – довольно красивыми, с пасторальными гравюрами, изображающими богиню плодородия и счастливых негров на хлопковых полях. Внизу виднелась надпись, сделанная крошечными буквами: «American Bank Note Co.». В письме от компании «Джон Фрейзер и Ко.» было сказано: «Деньги напечатаны в Нью-Йорке, только не спрашивайте нас почему». Любого умного человека очень удивили бы банкноты в тысячу долларов с портретами Джона Кэлхуна и Эндрю Джексона. Очевидно, безмозглые янки, которые придумывали дизайн этих денег, совсем не знали истории или ничего не слышали о нуллификации.

Города тоже печатали бумажные деньги. К письму была приложена вычурная розовая банкнота достоинством в пятьдесят центов, с героическим портретом губернатора и надписью: «Муниципалитет Ричмонда».

– Орри! Ах, боже мой, Орри! Какие новости!

Подхватив юбки, Мадлен вбежала в контору и, весело приплясывая, закружилась по комнате. Орри с удивлением смотрел на нее, а она все продолжала выделывать танцевальные па, смеялась счастливым смехом, и по лицу ее текли слезы, вспыхивающие в красных лучах заката.

– Такому нельзя радоваться… Господь накажет меня, но я так рада. Рада!

– Мадлен, что случилось?

– Может, Господь простит меня на этот раз. – Она прижала к губам указательный палец, но все еще продолжала хихикать – и заливаться слезами. – Я попрошу Его… буду молить… только бы все было…

– Эй, да что с тобой? Ты потеряла рассудок?

– Да! – Она схватила Орри за руку, рывком поднимая его и улекая в свой безумный танец. – Он умер!

– Кто?

– Джастин! Я знаю, это ужасно стыдно – так радоваться… Он… – Она схватила Орри за талию, раскачиваясь на месте взад и вперед. – Он же все-таки был человеком…

«Только в самом общем смысле», – подумал Орри.

– Ты ничего не путаешь? – спросил он.

– Нет-нет… Один из слуг видел на речной дороге доктора Лонзо Саппа, тот ехал из Резолюта. Мой муж… – Понемногу успокаиваясь, Мадлен смахнула слезы, судорожно вздохнула и заговорила уже более связно: – Сегодня утром он испустил последний вздох. Та рана вызвала какую-то инфекцию, которая отравила весь организм. Я свободна от него! – Она обняла Орри за шею, откинув голову назад и сияя от счастья. – Мы свободны! Я так невыразимо счастлива, мне даже стыдно!

– Тебе нечего стыдиться. Единственный, кто будет его оплакивать, – это Френсис, и, пожалуй, больше никто. – Орри почувствовал, как в нем нарастает бурная радость, и едва сдержался, чтобы не расхохотаться. – Да простит Господь и меня тоже. Это так смешно, хотя и мрачно. Наш маленький павлин получил смертельную пулю в задницу от своего же подчиненного!

– Вот только в самом Джастине не было ничего забавного. – Мадлен стояла спиной к окну, и он не видел выражения ее лица, скрытого тенью, но без труда мог представить его. – Он был дурным человеком и очень злым. Пусть меня отправят прямиком в ад, но я не пойду на его похороны!

– И я тоже. – Орри взглянул на список, который недавно составлял, – все это больше не казалось таким важным. – Когда же мы поженимся?

– Как можно скорее. Я не хочу медлить и изображать из себя безутешную вдову. А после свадьбы мы постараемся все устроить так, чтобы ты смог принять то назначение.

– Но я все равно должен найти надсмотрщика, прежде чем решу окончательно. – Она отвела взгляд, когда он продолжил: – Слишком уж все теперь неустойчиво вокруг. Днем приезжал Джеффри Булл, очень расстроенный. У него вчера сбежали двое негров, которых он всегда считал самыми преданными и достойными доверия.

– На Север?

– Он предполагает, что да. Почитай «Меркури», и увидишь, что это происходит чуть ли не каждый день. К счастью, у нас пока спокойно.

– Да, но это только видимость. Взять хотя бы того молодого человека, которого ты поставил старшим на плантации, после того как Рэмбо умер от инфлюэнцы в прошлом году.

– Каффи?

Мадлен кивнула:

– Я здесь совсем недавно, но уже заметила перемену. Он стал не просто дерзок, а агрессивен. И даже не пытается этого скрывать.

– Тем более нельзя уезжать, пока не найдем хорошего управляющего. – Орри снова прижал ее к себе. – Давай-ка лучше выпьем немного кларета и обсудим нашу свадьбу.

Позже в тот же вечер, когда Мадлен уже спала, Орри лежал в постели и все думал, что же можно сделать. Ему казалось, что он свел проблемы с рабами к минимуму и при таком гуманном отношении к неграм на плантации не должно возникать никаких особых сложностей. Конечно, Купер наверняка посмеялся бы над его наивностью, сказав, что ни один рабовладелец не может считать себя добрым и нравственно безупречным человеком, если он ограничивает свободу других людей.

Как бы то ни было, Орри чувствовал, как изменилась атмосфера на плантации. Это стало заметно уже через несколько дней после начала войны. Объезжая поля с ежедневной проверкой, Орри все чаще слышал, как рабы бормочут одно имя, и, как ему потом показалось, они хотели, чтобы он слышал. Это имя было: Линкум.

Серьезные неприятности грянули вскоре после того, как Мадлен осталась в Монт-Роял. На самом деле назревали они уже давно. В прошлом ноябре Каффи, которому тогда было лет двадцать пять и который еще не получил свою нынешнюю должность надсмотрщика, стал отцом двух девочек-двойняшек. Анна, жена Каффи, рожала очень тяжело, и одна из малышек прожила всего полчаса.

Вторую девочку – хрупкую, болезненную крошку, которую назвали Клариссой в честь матери Орри, – похоронили в этом году третьего мая. Орри узнал об этом, когда они с Мадлен вернулись из двухдневной поездки в Чарльстон, где вовсю процветала бойкая торговля, в ресторанах было полно народу и вообще в городе царило всеобщее ликование после сдачи форта Самтер.

Они возвращались в Монт-Роял в грозу, по прибрежной дороге, размокшей из-за дождя. Приехали уже в темноте, и когда вошли в дом, то увидели, что повсюду горят свечи и газовые лампы, а Кларисса бродит по комнатам с потерянным видом.

– Я уверена: кто-то умер, – заявила она.

Поговорив со слугами, Орри тут же отправился в поселок рабов, который был почти в миле от усадьбы. В беленых домишках горел свет, но вокруг стояла звенящая тишина. Промокнув насквозь, он подошел к дому Каффи и постучал.

Дверь открылась. Молодой раб встретил хозяина угрюмым молчанием, и Орри даже невольно отшатнулся от его мрачного взгляда. В глубине дома слышался женский плач.

– Каффи, я только что узнал о твоей дочери. Я очень сочувствую твоему горю. Можно мне войти?

В это невозможно было поверить, но Каффи отрицательно замотал головой:

– Анна сейчас плохо себя чувствует.

Уже закипая от гнева, Орри не знал, что и подумать: была причина ее недомогания связана с недавней утратой или дело совсем в другом. До него доходили слухи, что Каффи плохо обращается с женой. Сдерживаясь изо всех сил, он сказал:

– И в этом я тебе сочувствую. В любом случае мне хотелось бы выразить…

– Рисса умерла, потому что вас здесь не было, – перебил его раб.

– Что?

– Ни один из этих надутых домашних ниггеров не послал за доктором, а ваша мама не понимала, что мне от нее нужно. Чуть ли не целый час я умолял ее выписать мне пропуск, чтобы самому пойти за доктором, а она только головой качала как безумная. Тогда я на все наплевал и побежал за ним так, без пропуска. Но когда мы сюда пришли, уже было поздно, Рисса умерла. Док лишь посмотрел на нее и сказал – тифозная лихорадка, и сбежал сразу. Мне самому пришлось ее хоронить. Маленькая Рисса. Ушла, как и ее сестричка. Если бы вы были здесь, моя малышка осталась бы жива.

– Черт побери, Каффи, ты не можешь меня винить за…

Каффи захлопнул перед ним дверь. Дождевые капли стекали с крыши над крыльцом. Ночь придвинулась, липкая, полная наблюдающих глаз.

Где-то низкий женский голос едва слышно запел псалом. Орри было неприятно делать то, что он должен был сделать, тем более под прицелом невидимых глаз, но он снова постучал в дверь – на этот раз резко.

Никто не ответил. Орри с яростью ударил по двери:

– Каффи, открой!

Дверь поддалась на дюйм. Орри пнул ее заляпанным грязью сапогом. Каффи пришлось отпрыгнуть назад, чтобы его не сбило с ног.

– Послушай меня, – заговорил Орри, – мне действительно очень жаль, что твоя дочь умерла, но я отказываюсь принимать твои обвинения. Да, если бы я был здесь, то выписал бы пропуск сразу же или сам съездил за доктором, но меня не было, и я никак не мог узнать о вашем несчастье. Так что, если не хочешь, чтобы я снял тебя с новой должности, попридержи язык и не смей хлопать передо мной дверью!

И снова молчание заполнило комнату, слышался только стук дождя. Орри положил руку на дверной косяк:

– Ты меня понял?

– Да, сэр.

Два безжизненных слова. В слабом свете лампы Орри увидел полные ненависти глаза Каффи и понял: все его предостережения напрасны. Оставалось лишь надеяться, что раб скоро образумится. Если же нет, его дурной пример может стать толчком для других. Именно поэтому Орри нарочно говорил очень громко, хотя и ощущал неловкость при этом:

– Передай мои соболезнования жене. Спокойной ночи.

Он вышел на крыльцо, чувствуя горечь из-за смерти ребенка, гнев на несправедливые обвинения Каффи и злость на себя за этот спектакль, который он устроил перед невидимыми зрителями. Эта роль была ему неприятна, но он должен был поступить так, чтобы сохранить порядок на плантации. Купер как-то заметил, что хозяева и рабы в равной степени становятся жертвами рабства. В ту отвратительную ночь Орри это понял как никогда.

«И это было началом, – думал он, лежа рядом со спящей Мадлен. – Первая карта, которую выдернули из карточного домика. За ней рассыплются и остальные».

Через четыре дня после стычки в поселке рабов, уже под вечер, жена Каффи пришла в контору. Под одним глазом у нее была большая припухлость, коричневая кожа вокруг почернела. Она робко обратилась к Орри умоляющим голосом:

– Пожалуйста, сэр… продайте меня.

– Анна, ты же здесь родилась. И твои мать и отец тоже. Я понимаю, после смерти Риссы ты…

– Продайте меня, мистер Орри! – перебила она его, хватая за руку и заливаясь слезами. – Я так боюсь Каффи, что мне хочется умереть…

– Он тебя ударил? Уверен, он просто не в себе. Рисса…

– Рисса тут ни при чем. Он всегда меня бил. С тех пор, как мы поженились. Я от вас скрывала, но люди знают. Прошлой ночью он избил меня палкой и кулаками, а потом еще сковородой стукнул…

Он стоял перед этой маленькой хрупкой женщиной во весь свой шестифутовый рост и как будто даже стал выше от гнева.

– Я убежала и спряталась, – продолжала Анна сквозь рыдания. – Он мог мне голову проломить. Просто с ума сошел от злости. Я старалась терпеть, как подобает хорошей жене, но у меня больше нет сил. Я хочу уехать отсюда.

Рассказав свою грустную историю, Анна посмотрела на Орри умоляющими глазами. Она была хорошей работницей, но Орри не желал видеть, как она страдает.

– Если ты действительно этого хочешь, Анна, что ж, я согласен.

– Вы меня отвезете на рынок в Чарльстоне? – радостно воскликнула Анна.

– Чтобы продать? Нет, что ты… Но я знаю одну семью в городе. Это хорошие, добрые люди, и они потеряли домашнюю служанку прошлой осенью, а купить новую не могут себе позволить. Я просто отдам им тебя, тебе будет там хорошо, уверен. Скажем, через неделю или две.

– Завтра! Прошу вас!

Страх Анны ужаснул Орри.

– Хорошо-хорошо. Я прямо сейчас напишу им. Так что собери вещи и жди.

Анна вдруг прижалась к нему, уткнув лицо в его рубашку.

– Я не могу туда вернуться! – проговорила она, крепко держа его руками. – Он меня убьет. Мне ничего не нужно – только вот это платье, что на мне, и все. Не заставляйте меня туда возвращаться, мистер Орри, не надо!

Орри погладил ее по волосам, пытаясь хоть немного утешить:

– Хорошо. Если ты так боишься, иди в дом. Найди Аристотеля и скажи, что я велел устроить тебя на ночь.

Снова всхлипывая, на этот раз от радости, Анна порывисто обняла его и тут же в ужасе отшатнулась:

– О мистер Орри, да что это я… Я не хотела, правда…

– Я знаю. Ты ничего плохого и не сделала. А теперь ступай в дом.

Утром Орри видел Анну только каких-то пять минут, когда выписывал пропуск для раба, который должен был доставить ее в чарльстонскую семью вместе с сопроводительным письмом; больше они не виделись. Негритянка сердечно поблагодарила его и все благословляла за доброту, пока коляска отъезжала от дома.

На следующий день Орри поехал осматривать поля, которые готовили к июньским посадкам. Когда Каффи услышал стук копыт его лошади, он поднял голову и впился в хозяина долгим пронзительным взглядом. Потом снова отвернулся и начал ругать какого-то молодого парня, который, по его мнению, плохо работал. Когда слов ему показалось мало, он с силой ударил раба – тот покачнулся.

– Эй, довольно! – окликнул его Орри.

Каффи снова уставился на него. Орри спокойно выдержал взгляд, а секунд через десять тронул лошадь с места, так сильно дернув поводья, что та фыркнула. Обмен взглядами между рабом и хозяином был вполне откровенным. Каффи явно хотел кого-то убить, и все знали, кого именно.

Орри не стал рассказывать об этом случае Мадлен – по той же причине, по которой скрыл от нее подробности той ночной стычки в поселке рабов. О том, что Анну отослали в Чарльстон по ее же собственной просьбе, Мадлен, разумеется, знала. И она же стала главным свидетелем того, как упала следующая карта.

Это случилось в начале июня. Каффи повел группу рабов на летние посадки – рис высаживали во второй раз на тот случай, если птицы или соленая вода, поднявшаяся по реке, погубят ранний урожай.

Высокие насыпи разделяли квадраты вспаханной земли, защищая их от соседних. Деревянные дренажные лотки, их еще называли желобами, позволяли отводить воду от Эшли и от квадрата к квадрату, а потом снова уводить, когда при отливе заслонки желобов поднимались. Мадлен ехала вдоль насыпей, приближаясь к тому квадрату, где трудились рабы. День был ясный и приятный; дул легкий ветерок, а небо приобрело тот неповторимый ярко-синий оттенок, который, как она считала, бывает только в Каролине. Как обычно, для поездки верхом Мадлен надела брюки, чтобы сесть в седло по-мужски; пусть это было и не слишком прилично, но кому какое дело? Ее репутацию едва ли можно было испортить еще больше.

Впереди она увидела Каффи. Он ходил между согнувшимися рабами и грозно размахивал дубинкой, которую всегда носил с собой как символ власти. Когда Мадлен подъехала ближе, один пожилой негр, вероятно, сделал что-то такое, что вызвало недовольство надсмотрщика.

– Бесполезный ниггер! – пожаловался Каффи.

Он ударил палкой седого раба, и тот упал. Жена старика, работавшая рядом с ним, вскрикнула и обругала надсмотрщика. Каффи в ярости бросился на нее, замахнувшись палкой. Резкое движение испугало лошадь Мадлен, с громким ржанием она шарахнулась вправо и наверняка упала бы с насыпи, но тут какой-то другой негр, примерно того же возраста, что и Каффи, быстро вспрыгнул наверх и, схватившись за уздечку, повис на ней.

Его вес и сила, с которой он держал лошадь, не дали ей упасть на следующий квадрат. Мадлен вскоре успокоила животное, но весь этот эпизод очень не понравился Каффи.

– Эй, ты! Возвращайся к работе!

Раб даже не повернул головы. Он смотрел на Мадлен скорее с тревогой, чем с подобострастием.

– Вы в порядке, мэм?

– Да, все хорошо. Я…

– Ты меня слышал, черномазый? – закричал Каффи.

Наполовину забравшись на насыпь, он ткнул дубинкой непокорного раба. Тот наконец повернулся и посмотрел на надсмотрщика большими, слегка раскосыми глазами. По их выражению было нетрудно понять, что он думает.

– А ну, помолчи, пока я как следует не поблагодарю этого человека, – сказала Мадлен. – Все это случилось по твоей вине.

Каффи ошеломленно уставился на нее, потом лицо его исказилось от ярости. Услышав за спиной чье-то хихиканье, он резко обернулся, но все негры внизу были серьезны, и весельчака вычислить не удалось. Каффи спрыгнул с насыпи, крича громче обычного.

Рабы вернулись к работе, пока Мадлен разговаривала со своим спасителем.

– Я тебя уже видела раньше, но не знаю, как тебя зовут.

– Энди, мэм. Меня назвали в честь президента Джексона.

– Ты родился здесь, в Монт-Роял?

– Нет, мэм. Мистер Тиллет купил меня весной, перед самой своей смертью.

– Спасибо тебе, Энди. Ты подоспел как раз вовремя. Все могло быть гораздо хуже.

– Рад, что этого не случилось. У Каффи нет никакого права издеваться… – Он вдруг умолк, словно осознав, что здесь неподходящее место для столь откровенных речей.

Мадлен еще раз поблагодарила его. Энди сдержанно кивнул и спрыгнул с насыпи; улыбки и тихие слова одобрения других рабов явно показывали, что этот человек нравится им настолько же, насколько не нравится надсмотрщик. Каффи, кипя от злобы, нервно хлопал палкой по ладони и не отрываясь смотрел на Энди.

Энди спокойно выдержал взгляд. Наконец Каффи отвернулся, но, чтобы избежать унижения, одновременно прикрикнул на кого-то из рабов. Нехорошая ситуация, подумала Мадлен, отправляясь дальше. Именно так она и сказала Орри позже, тем же вечером, рассказывая о том, что произошло днем. Уже в темноте Орри послал мальчишку в поселок рабов, и вскоре в открытую дверь конторы постучали.

– Входи, Энди, – сказал он.

Босоногий раб перешагнул порог. На нем были полотняные штаны, которые стирали уже так много раз, что на них появился белый отлив, как и на его залатанной рубахе с короткими рукавами. Орри уже замечал этого красивого молодого человека с прекрасной фигурой и крепкими мускулами. Он умел держаться вежливо, но без угодливости, вот и сейчас раб стоял хоть и прямо, но не скованно, показывая свою уверенность даже перед хозяином.

– Садись, – кивнул Орри на старое кресло-качалку перед письменным столом. – Хочу, чтобы тебе было удобно, пока мы говорим.

Это неожиданное предложение обезоружило и смутило молодого человека. Он опустился в кресло с такой осторожностью, что оно даже ни на дюйм не шелохнулось.

– Ты спас мисс Мадлен, она могла сильно разбиться. Я это ценю. Хочу подробнее расспросить тебя о том, как это случилось и почему. Мне хотелось бы услышать честный ответ. Тебе не стоит бояться, что кто-нибудь вздумает отомстить тебе за твою прямоту.

– Вы о надсмотрщике? – Энди покачал головой. – Я его не боюсь и вообще никого из ниггеров не боюсь, кто пытается добиться своего криками и руганью.

Его тон и взгляд говорили о том, что и белых людей с такими качествами он также не боится. Этот раб нравился Орри все больше и больше.

– Кого там ударил Каффи? Мисс Мадлен сказала, что это был седой человек.

– Цицерона.

– Цицерона?! Да ему же почти шестьдесят!

– Да, сэр. Они с Каффи… Ну, они уже ссорились раньше. А как только мистрис уехала, Каффи поклялся, что заставит старика заплатить.

– Есть еще что-то, что мне следует знать? – (Энди отрицательно качнул головой.) – Хорошо. Я буду рад отблагодарить тебя более ощутимо за то, что ты сделал.

Энди моргнул; слово «ощутимо» было ему непонятно, хотя он и промолчал.

– У тебя есть свой огородик? Ты что-нибудь сажаешь для себя?

– Да, сэр. В этом году посадил окру и немного бобов. А еще у меня три курицы.

Открыв ящик письменного стола, Орри достал оттуда деньги:

– Вот три доллара, ты сможешь купить на них хорошие семена и новые инструменты, если они тебе нужны. Скажи, что ты хочешь, я закажу в Чарльстоне.

– Спасибо, сэр. Я подумаю, а потом вам скажу.

– Ты умеешь читать или писать, Энди?

– Ниггерам нельзя читать и писать, это незаконно. Меня бы высекли, если бы я умел.

– Только не здесь. Отвечай на вопрос.

– Нет, не умею.

– А стал бы учиться, если бы тебе дали такую возможность?

Энди оценил опасность, прежде чем ответить.

– Да, сэр, стал бы. Если умеешь читать и писать, быстрее чего-нибудь добьешься в жизни. – Он тяжело сглотнул, а потом вдруг выпалил: – Я ведь могу однажды стать свободным! И тогда мне это очень пригодится.

Прежде чем ответить, Орри одобряюще улыбнулся ему, показывая, что довольно смелые слова раба его не рассердили.

– Что ж, это очень мудро. Рад, что мы поговорили. До сих пор я о тебе ничего не знал, но, думаю, ты можешь быть очень полезным на этой плантации. И многого добиться.

– Спасибо, – сказал Энди, принимая деньги. – И за это тоже.

Орри кивнул, глядя, как этот сильный и отважный человек идет к двери. Кто-то другой на его месте, возможно, приказал бы выпороть Энди за его признание, но Орри хотелось бы иметь у себя в работниках еще с десяток таких же парней.

Пока они говорили, наступила ночь. Где-то вдалеке слышалось пение больших лягушек, похожее на звук лопнувших барабанов, – цикады пели гораздо приятнее. Глядя, как раб идет по тропинке, Орри вдруг заметил, что он не очень высокого роста, хотя при общении с ним создавалось совсем другое впечатление.

Утром Орри отправился на поле, чтобы узнать, как чувствует себя Цицерон, но не нашел его. Пока хозяин был рядом, Каффи помалкивал, но стоило Орри отъехать, как он начал кричать с удвоенным пылом. Орри направил лошадь к поселку и вскоре остановился возле хижины, где жили Цицерон с женой. Прямо возле крыльца писал какой-то голый веселый мальчонка лет пяти. Услышав, как подъехал Орри, жена Цицерона выбежала наружу и прогнала ребенка.

– Где твой муж, Мисси? – спросил Орри.

– В доме, мистер Орри. Он… э-э… не работает сегодня. Приболел малость.

– Я бы хотел его проведать.

Женщина начала что-то быстро несвязно бормотать, и Орри понял, что дело неладно. Он мягко отодвинул ее в сторону и вошел в опрятный пустой домик как раз в тот момент, когда Цицерон застонал.

Пожилой раб лежал на тиковом тюфяке, сложив руки на животе, лицо его было искажено болью, на закрытых бледных веках темнела запекшаяся кровь. На лбу тоже виднелись отметины. Орри тихо выругался. Можно было не сомневаться, что Каффи пустил в ход свою палку.

– Мисси, я пошлю за доктором, пусть его осмотрит, – сказал Орри, выходя на крыльцо. – И еще позабочусь о том, чтобы наказать виновного сегодня же.

Женщина схватила руку Орри и сжала ее. Рыдания душили ее, и она не могла говорить.

К полудню стало невыносимо жарко, но Орри все равно разжег огонь в железной печи, стоявшей в конторе, прежде чем послал за Каффи. Когда надсмотрщик вошел – с дубинкой в руке, как и ожидал Орри, – долгих предисловий не последовало.

– Надо было продать тебя, а не Анну. Дай мне это. – Он вырвал палку из руки Каффи, открыл дверцу печи и сунул ее в огонь. – Ты больше не старший. С сегодняшнего дня снова работаешь в поле, как все остальные. Я видел, что ты сделал с Цицероном из-за какого-то пустяка. Убирайся отсюда!

На следующее утро, через час после восхода солнца, Орри снова говорил с Энди в конторе.

– Я хочу, чтобы ты стал надсмотрщиком на плантации. – (Раб чуть кивнул, что, вероятно, означало согласие.) – Это знак моего доверия, Энди. Времена сейчас трудные, а я не слишком хорошо тебя знаю. Мне известно, что кое-кому из наших людей очень хочется убежать к янки. Если он или она попытается это сделать и будет пойман, а будет пойман пойти наверняка, пусть не ждет от меня пощады. Я не стану расправляться с ними жестоко, но и не прощу. Ты меня понял? – (Энди снова кивнул.) – И вот еще что… – немного помолчав, продолжил Орри. – Наш прежний управляющий Салем Джонс, которого я поймал на воровстве и с позором выгнал, всегда ходил с палкой. Видимо, Каффи был впечатлен его поведением и решил перенять его опыт. Мне следовало отобрать у него дубинку в ту же минуту, когда я впервые ее увидел в его руках. – (Веки Энди чуть дрогнули, словно он опять запоминал новое для себя слово.) – Палка в руках, – закончил Орри, – означает слабость человека, а не его силу. Я бы не хотел видеть такую же у тебя.

– Мне она не нужна, – ответил Энди, глядя ему прямо в глаза.

Вот так и разрушился хрупкий карточный домик. И Орри начал строить новый, поставив Энди на место Каффи.

Очень скоро он узнал, что большинству рабов понравилась перемена. Сам он тоже не пожалел о своем решении, и не только потому, что Энди быстро соображал и был достаточно вынослив, чтобы работать долгие часы, но и потому, что этот негр обладал даром вести за собой людей, а не подгонять их. Он никого не запугивал, никогда не проявлял грубости или агрессии, но обладал какой-то невероятной внутренней силой, которая придавала его словам абсолютную уверенность. Ему не нужно было кричать или каким-то другим способом убеждать себя в собственной значимости.

Доверие, возложенное на него Орри – в основном под влиянием интуиции и минутного порыва, – создало между двумя мужчинами невысказанную, но подлинную привязанность. Орри помнил, как отец раз или два говорил, что любит некоторых из своих людей (он никогда не называл негров рабами) так, словно они его родные дети. И теперь Орри впервые начал понимать, почему Тиллет Мэйн мог так сказать.

Обо всем этом думал он, лежа без сна рядом с Мадлен, но одно тревожило его больше всего. Каффи. Его злобная ярость стала совсем необузданной, после того как закончился короткий период его власти. За Каффи теперь следовало присматривать – он мог посеять недовольство. Орри уже сейчас мог бы назвать с полдюжины человек, которые наверняка поддались бы его влиянию.

Но в целом положение на плантации пусть и не было идеальным, но все же стало лучше, чем неделю назад. Орри надеялся, что, если он примет пост в Ричмонде, Энди сможет защитить Мадлен в случае неприятностей. Наконец успокоившись при мысли об этом, он вскоре заснул.

Через неделю он получил неожиданное письмо.

Дарагой сэр!

Мой кузэн который жывет в Чарльстоне, Ю. К., паказал мне ваше обявление нащот места насмотрщика. Разришите придставить сибя вашему вниманию: Филемон Мик, мне шесдисят читыре года но на здаровье не жалуюсь и имею бальшой опыт…

– Ну, пару слов-то он все-таки написал без ошибок, – со смехом сказал Орри, когда они с Мадлен уже в сумерках шли через сад к реке. – Но вот все остальные…

– И ты мог бы взять такого необразованного человека?

– Мог бы, будь у него нужный мне опыт. В целом из письма как раз следует, что такой опыт есть. Он пишет, что я могу запросить рекомендации у его прежнего нанимателя – пожилого бездетного вдовца, который владеет табачной плантацией недалеко от Роли, но больше не хочет заниматься делами. Мик хотел бы купить у него плантацию, но у него нет на это средств. Ее разделят на две небольшие фермы.

Они дошли до пирса, выступавшего в спокойное течение Эшли. На другом берегу на отмели стояли три белые цапли, неподвижные как статуи. Орри хлопнул себя по шее, сгоняя комара. Звук шлепка напугал птиц, они взлетели и плавно скрылись вдали.

– Только вот с мистером Миком есть одна сложность, – продолжал Орри, садясь на старое бревно. – Он не освободится до осени. Говорит, что не может уехать, пока его наниматель не устроится как следует у сестры, которая забирает его к себе.

– Это уже рекомендует его с лучшей стороны.

– Определенно, – согласился Орри. – Так что сомневаюсь, что найду кого-нибудь лучше. Наверное, мне следует написать ему и начать переговоры о жалованье.

– Да, конечно. А у него есть жена, семья?

– Никого.

– Я все хотела спросить тебя… – глядя на спокойную гладь воды, тихо сказала Мадлен, – что ты сам думаешь об этом?

– Я хочу детей, Мадлен.

– Даже зная правду о моей матери?

– То, что я знаю о тебе, гораздо важнее. – Он поцеловал ее в губы. – Да, я хочу детей.

– Я очень рада, что ты это сказал. Джастин считал меня бесплодной, а я всегда подозревала, что это его вина. Но мы ведь скоро это выясним, правда? Вряд ли кто-нибудь трудится над этим так же прилежно, как мы с тобой. – Она сжала его ладонь, и они оба расхохотались. – Хорошо, что появился этот мистер Мик, – добавила Мадлен. – Даже если ты не сможешь уехать до осени, то, по крайней мере, напишешь в Ричмонд о своем согласии.

– Да, пожалуй, это я могу сделать уже сейчас.

– Так ты решил!

– Ну… – Ему не нужно было продолжать, она и без слов все поняла.

– Что-то здесь уж очень злые комары, – сказала Мадлен. – Давай-ка лучше вернемся в дом и выпьем по бокалу кларета. А может, найдем и другой способ отпраздновать твое решение.

– В постели?

– О нет, я не это имела в виду… – Мадлен покраснела и добавила: – Не прямо сейчас.

– Тогда что?

Она уже больше не могла сдерживать улыбку:

– Думаю, пора уже наконец развернуть ту саблю, которую ты так старательно прячешь наверху.

Глава 19

«Наш Рим», – называли его коренные жители.

В юности миссис Джеймс Хантун больше предпочитала изучать молодых людей, чем историю старых городов, и все-таки даже небольшого количества с таким трудом втиснутых в нее знаний хватало, чтобы относиться к подобному сравнению просто как к очередному подтверждению виргинской надменности. Эта надменность насквозь пропитывала Ричмонд и воздвигала барьер между коренными жителями и теми, кто приезжал из других штатов. На первом же частном приеме, куда Эштон и ее мужа пригласили, как она сама считала, только для того, чтобы проверить их персоны и родословные, одна седовласая дама, по виду явно очень важная особа, услышала, как она с раздражением заметила, что совершенно не понимает характера виргинцев.

– Это потому, – сказала ей дама, одарив Эштон ледяной улыбкой, – что мы и не янки, и не южане – Югом мы обычно называем те штаты, где живет слишком много этих вульгарных хлопковых плантаторов. Мы – виргинцы, и это слово говорит само за себя. – Выставив напоказ ее невежество, важная особа уплыла прочь.

Кипя от ярости, Эштон подумала, что ничего более отвратительного на этом вечере с ней уже не произойдет, но она ошибалась. Супруга Джеймса Честната Мэри, южнокаролинка с весьма ядовитым языком и теплым местом в ближайшем окружении миссис Дэвис, поприветствовала ее по имени, но даже не остановилась, чтобы поговорить. Эштон испугалась, что сплетня о ее связи с Форбсом Ламоттом и покушении на Билли Хазарда последовала за Хантунами в Виргинию.

Таким образом, в тот вечер она провалила сразу два испытания. Но наверняка впереди ждали и другие, и Эштон была полна решимости одержать победу. Несмотря на то что ничего, кроме презрения к этим высокородным джентльменам из правительства и их надутым женам, заправлявшим в местном обществе, она не испытывала, эти люди обладали властью, а ничто так не притягивало Эштон, как власть.

Как и Вечный город, «наш Рим» тоже стоял на холмах, только вот размерами, конечно, сильно уступал итальянскому. Даже притом, что в последнее время сюда хлынули толпы желающих найти место при новом правительстве, чиновники всех мастей и просто всякий сброд, население Ричмонда лишь немногим превышало сорок тысяч человек. Был здесь и свой Тибр – река Джеймс, которая текла сначала на юг, а потом сворачивала на восток, к Атлантике; только вот воздух на Капитолийском холме наверняка наполняли более приятные запахи, чем запах табака. Ричмонд же был буквально пропитан им, и во всем городе пахло как на табачном складе.

Первоначально столицей Конфедерации был объявлен Монтгомери, однако пробыл он в этой роли всего полтора месяца, после чего конгресс проголосовал за переезд в Виргинию, хотя и не единогласно. Противники перевода столицы в Ричмонд утверждали, что он расположен слишком близко к артиллерийским батареям янки, но большинство настояло на своем, главным образом напирая на то, что город представляет собой важный транспортный и оборонный узел, поэтому его необходимо защищать в любом случае – переедет туда правительство или нет.

Те, кто давно жил в Ричмонде, с гордостью говорили о красивых старинных домах и соборах, но никогда не упоминали о районах, битком набитых салунами. Они хвастались семьями с благородными предками, но словно не замечали, что по темным улочкам вокруг площади Капитолия бродит множество падших существ обоих полов, предлагая себя за гроши. Женщины – все сплошь с тяжелой судьбой и уже немолодые – приехали в Ричмонд, как уверяла молва, из Балтимора или даже из Нью-Йорка в поисках тех возможностей, которые могла предоставить столица во время войны. А уж из каких канав вылезали мужчины, промышлявшие тем же ремеслом, один Бог ведал.

Всё как в Риме – с готами из Каролины и алабамскими гуннами, проникшими за древние стены. Даже на президента, пока еще только условного, не утвержденного на свой единственный шестилетний срок, здесь смотрели как на деревенщину с берегов Миссисипи. Вдобавок ему еще не повезло родиться в Кентукки – том же самом штате, что подарил миру Эйба Линкольна, это крайнее воплощение вульгарности и убожества.

Хотя Эштон и радовалась, что оказалась там, где теперь была сосредоточена вся власть нового государства, она не чувствовала себя счастливой. Ее муж, прекрасный юрист и ярый сторонник сецессии, не смог найти себе более престижной должности, чем место какого-то ничтожного служащего при одном из заместителей министра финансов. Это лишний раз показывало, с каким презрением правительство относилось к южнокаролинцам. Только очень немногим выходцам из пальмового штата удалось получить высокие посты, остальные же оказались чересчур радикальными. Даже министр финансов Меммингер, который был единственным исключением, и тот родился не в Каролине. Он появился на свет в герцогстве Вюртемберг, в семье простого немецкого солдата, который погиб вскоре после рождения сына. Мать увезла его к родственникам в Чарльстон и там тоже через несколько лет умерла; мальчик стал полным сиротой и был отдан в приют. Так вот Меммингера никогда не относили к числу так называемых пожирателей огня, и он был единственным каролинцем, которого Джефф Дэвис не считал опасным. Это было оскорбительно.

Раздражало Эштон и то, что им приходилось ютиться в единственной, хоть и большой комнате в одном из пансионов в районе Мэйн-стрит, которые теперь появлялись как грибы после дождя. Разумеется, Эштон не сомневалась, что это жилье временное и когда-нибудь они найдут более подходящую квартиру, но само ожидание бесило ее, тем более что она была вынуждена спать в одной кровати с мужем. Редкие моменты их близости, которые она допускала, только когда хотела что-нибудь заполучить от мужа, всегда оставляли ее неудовлетворенной, и она с отвращением позволяла Джеймсу терзать ее тело, презирая его за неуклюжесть и мужское бессилие.

Ричмонд, возможно, и был старой потертой монетой, но монетой редкой и ценной во многих отношениях. Здесь можно было завести полезные знакомства с важными людьми, самому добиться влияния и расширить свои финансовые возможности. А еще здесь было немало привлекательных мужчин – в военных мундирах или в светских сюртуках. И все эти преимущества она должна непременно обернуть в свою пользу – возможно, даже начиная с сегодняшнего вечера. Сегодня они с Джеймсом должны были присутствовать на первом официальном приеме. Закончив одеваться, Эштон даже почувствовала слабость от волнения.

Сестра Орри Мэйна была очень красивой молодой женщиной с роскошной фигурой и врожденным умением извлекать пользу из того, чем ее наградила природа. По ее настоянию муж нанял карету, чтобы они могли произвести впечатление уже в момент прибытия. Когда Джеймс начал ныть, что такая роскошь им не по карману, она позволила ему трехминутные супружеские ласки, и он передумал. И как же она была счастлива, когда, выходя из кареты возле отеля «Спотсвуд» на углу Восьмой и Мэйн-стрит, услышала негромкие одобрительные возгласы из толпы мужчин, прогуливающихся перед входом.

Хотя июльский вечер выдался жарким, Эштон надела все, что диктовала мода для создания элегантного женского образа, начиная с обязательного кринолина под нижними юбками, состоящего из четырех обручей, обшитых тканью и скрепленных между собой паутиной из вертикальных рядов широкой тесьмы. Спереди на кринолине были оставлены разрезы для облегчения ходьбы.

Поверх всей этой сложной скрытой конструкции Эштон надела свое лучшее шелковое платье насыщенного персикового цвета, к которому она подобрала украшенную блестками изящную шелковую сеточку для волос и черные бархатные ленточки на запястья. Женщины, следовавшие моде, всегда носили много драгоценностей, но доход мужа пока вынуждал Эштон ограничиться скромными черными серьгами с каплями оникса, свисающими на крошечных золотых нитях. Поэтому и весь наряд она продумала так, чтобы его простота еще больше подчеркивала ее природную красоту.

– Послушай меня, дорогой, – сказала она мужу, когда они пересекали холл в поисках зала номер восемьдесят три. – Дай мне сегодня немного свободы, хорошо? И сам времени не теряй. Чем больше знакомств мы заведем, тем лучше, а их количество точно удвоится, если ты не будешь постоянно ходить за мной хвостом.

– О, в этом можешь не сомневаться, не буду, – ответил Хантун с той машинальной прямотой, которая часто стоила ему друзей и вредила карьере, хотя это и не мешало ему оставаться таким же высокомерным индюком. – А, вот… По этому коридору, – сказал он. – Только я бы очень хотел, чтобы ты перестала обращаться со мной как с неразумным ребенком.

Сердце Эштон учащенно забилось при виде открытых дверей зала номер восемьдесят три, где президент Дэвис регулярно устраивал свои приемы, потому что пока не имел официальной резиденции. Входя внутрь, Эштон увидела множество нарядно одетых женщин, которые весело болтали с джентльменами в парадных мундирах или превосходно сшитых костюмах. Нацепив на лицо обворожительную улыбку, она прошептала мужу:

– Веди себя как мужчина, тогда я, возможно, и перестану… Но если сегодня ты затеешь какой-нибудь скандал, я тебя просто убью… Миссис Джонстон!

Женщина, которая вошла в зал следом за ними и как раз собиралась пройти вперед, обернулась с вежливым, хотя и слегка озадаченным выражением на лице:

– Да?

– Эштон Хантун… Вы позволите представить вам моего мужа Джеймса? Джеймс, миссис Джонстон – супруга нашего славного генерала, который возглавляет армию в Александрии. Джеймс служит в министерстве финансов, миссис Джонстон.

– Весьма важная должность. Было очень приятно познакомиться. – Дама наконец прошла в зал.

Эштон была рада, что ей удалось обменяться с миссис Джонстон парой слов именно здесь, не на виду у всех. Джозеф Джонстон был весьма известной личностью и славился своим умением очаровать любого, а вот его жена не входила в ближний круг миссис Дэвис.

– Не думаю, что она тебя помнит, – прошептал Джеймс.

– А с чего бы ей меня помнить? Мы никогда не встречались.

– Бог мой, да ты просто идешь напролом! – Он восхищенно хихикнул, хотя в его голосе чувствовалось неодобрение.

– Просто с таким рохлей, как ты, иначе нельзя, милый, – нежно проворковала Эштон, – О Боже, ты только взгляни! Они оба здесь – Джонстон и Бори.

Охваченная неожиданным весельем, она быстро прошла вперед, вливаясь в толпу, кивая знакомым и незнакомым и одаривая каждого ослепительной улыбкой. В дальнем конце набитой людьми гостиной она заметила президента и Варину Дэвис. Но к сожалению, к ним было не подступиться.

Подошел Меммингер. Он принес Эштон шампанского, а потом по ее просьбе познакомил с военным, с которым мечтали познакомиться буквально все, – жилистым невысоким человеком с желтоватой кожей, грустными глазами и явно выраженными галльскими чертами лица. Бригадный генерал Борегар склонился над затянутой в перчатку рукой Эштон и поцеловал ее.

– Ваш супруг нашел настоящее сокровище, мадам. Vous êtes plus belle que le jour! Это честь для меня.

Эштон изобразила на лице смущение, но в то же время не могла не признать правоту генерала – кокетства каролинским женщинам было не занимать.

– Ну что вы, генерал. На самом деле это для меня большая честь быть представленной нашему новому Наполеону, первому, кто нанес удар противнику… Для меня знакомство с вами – главное событие этого вечера.

– Près de vous, j’ai passé les moments les plus exquis de ma vie! – ответил польщенный генерал.

Учтиво поклонившись, он вальяжно прошел вперед – его ожидало еще множество почитателей.

Хантун тем временем с беспокойством оглядывался по сторонам. Он боялся, что кто-нибудь слышал слова Эштон. Как она только могла ляпнуть такую глупость: будто бы встреча с генералом – главное событие вечера? Ведь ей еще предстоит знакомство с самим президентом и миссис Дэвис! Вот в таком состоянии тихой паники из-за разных пустяков Джеймс Хантун и проводил бо́льшую часть своей жизни.

Вскоре после того, как Хантун повнимательнее оглядел гостей в зале, его испуг сменился раздражением.

– Да тут одни вест-пойнтовские павлины и иностранцы! О нет… тот маленький еврей нас заметил, сейчас привяжется. Идем сюда, Эштон…

Он взял ее под локоть и потянул за собой, но Эштон вырвала руку и, ослепительно улыбаясь, одним движением головы привела его в чувство. Он отпустил ее, чтобы поздороваться с идущим к ним маленьким пухлым человечком, который с открытой улыбкой уже протягивал ему ладонь для приветствия.

– Миссис Хантун, если не ошибаюсь? Я Джуда Бенджамин. Я вас видел раз или два возле здания министерства финансов. Наверняка ваш муж там служит.

– Да, это действительно так, мистер Бенджамин. Но я искренне удивлена, что вы запомнили мою скромную персону.

– Полагаю, это не будет изменой моей жене, которая сейчас в Париже, если я скажу: однажды увидев вас, забыть уже невозможно.

– Какие прекрасные слова! Но ведь всем известно, что генеральный прокурор – великий оратор.

Бенджамин засмеялся, и Эштон поняла, что ей нравится этот человек – отчасти потому, что он не нравился Джеймсу. В последнее время политика президента Дэвиса вызывала все больше недовольства. И прежде всего его ругали за якобы покровительственное отношение к иностранцам и евреям, которых он охотно брал в свою администрацию. Генеральный прокурор, возглавлявший несуществующую пока судебную систему, был и тем и другим.

Родился Бенджамин на острове Санта-Крус в Датской Вест-Индии, но позже семья переехала в Америку, поэтому вырос он уже в Чарльстоне. По неизвестным причинам – якобы скандальным – его выгнали из Йеля, где учился и Купер, брат Эштон. Позже, все-таки став юристом, Бенджамин с легкостью покинул сенат Соединенных Штатов, где представлял Луизиану, чтобы перейти к конфедератам. Недоброжелатели называли его продажным политиканом, дешевкой, оппортунистом и еще многими нелестными титулами.

Бенджамин проводил Эштон к фуршетному столу и набрал для нее тарелку разных маленьких лакомств. Она заметила, как Джеймс, подбираясь все ближе к президенту, бросил на нее бешеный взгляд. Восхитительно!

– Угощение сегодня обильное, – заметил Бенджамин. – Но не первого сорта. Вы с супругом непременно должны прийти ко мне в гости, чтобы попробовать мои любимые канапе: белый хлеб из превосходной ричмондской муки, намазанный анчоусной пастой. Я люблю подавать их с андалузским шерри. Заказываю его бочонками.

– И как вам удается доставлять испанский шерри во время блокады?

– О, есть масса способов, – улыбнулся он с невинным видом. – Так как – придете?

– Разумеется! – солгала Эштон, зная, что Джеймс никогда не согласится.

Бенджамин спросил, где они живут. Она неохотно назвала адрес. Прокурор наверняка знал, что это район дешевых пансионов, но, казалось, дружелюбие его ничуть не уменьшилось. Он пообещал в скором времени прислать карточку с приглашением, после чего откланялся, чтобы поприветствовать чету Джонстон. Генерал с женой стояли в сторонке совершенно одни, явно задетые невниманием публики, которая вилась вокруг Борегара.

Эштон хотела было пойти следом за Бенджамином, но остановилась, увидев, что к Джонстонам направляется и миссис Дэвис. Все-таки у нее не хватило храбрости присоединиться к столь внушительной компании – пока не хватило.

Она принялась рассматривать первую леди. Варина Дэвис, вторая жена президента, была красивой женщиной лет тридцати пяти; как раз сейчас она носила под сердцем еще одного ребенка, который уже вскоре должен был появиться на свет. Ее считали бесхитростной и прямодушной; говорили, что она всегда откровенно высказывает свое мнение по любым государственным вопросам. Для южанки такое поведение выглядело нетипичным. Эштон знала, что миссис Джонстон за глаза называла ее западной красоткой, и это вовсе не было комплиментом. И все-таки Эштон отдала бы что угодно за то, чтобы познакомиться с миссис Дэвис.

Неожиданно она с восторгом обнаружила, что у нее намного больше шансов познакомиться с самим Дэвисом. Джеймс каким-то чудом все-таки умудрился протолкаться к президенту и уже разговаривал с ним. Эштон начала пробираться сквозь плотное кольцо надушенных женских и украшенных эполетами мужских плеч.

Трое офицеров, когда она проходила мимо, как раз приветствовали четвертого – бравого удальца с роскошными усами и вьющимися напомаженными волосами, от которых исходил почти такой же сильный запах, как от духов самой Эштон.

– Из Калифорнии путь сюда неблизкий, полковник Пикетт! – воскликнул один из офицеров. – Мы рады, что вам удалось добраться без приключений. Добро пожаловать в Ричмонд, на сторону справедливости.

Офицер, к которому были обращены эти слова, вдруг тоже заметил Эштон и приветствовал ее галантной и слегка игривой улыбкой. Потом он нахмурился, словно пытаясь вспомнить, откуда ему знакомо ее лицо. На одном курсе с Орри учился юноша с фамилией Пикетт. Неужели это он? Неужели он заметил сходство? Эштон прибавила шагу, совсем не желая говорить о брате, который выгнал ее из родительского дома.

Джеймс, увидев, что она приближается, повернулся спиной. Мерзавец… Не хочет представлять ее президенту в отместку за ее разговор с этим маленьким евреем. Ну что ж, он еще за это заплатит.

Эштон поискала глазами знакомые лица и наконец нашла одно. Подходить к Мэри Честнат ей совсем не хотелось, но она заставила себя. В этот вечер, однако, миссис Честнат была настроена более дружелюбно и даже захотела немного посплетничать.

– Все удивлены, что без каких-либо объяснений на приеме нет генерала Ли с супругой, – сказала она. – Как вы думаете, не может ли это быть вызвано некоей семейной размолвкой? Я знаю, они образцовая пара… Говорят, они никогда не ругаются и даже не повышают друг на друга голос. Но ведь даже мужчина столь высоких моральных устоев время от времени совершает ошибки. Будь он здесь, мы наверняка увидели бы импровизированную встречу бывших вест-пойнтовцев. Бедняга Боб… Янки в своих газетенках просто заклевали его за то, что он ушел в отставку и присоединился к нам.

– Да, я знаю…

О миссис Честнат поговаривали, что она все записывает в свой дневник, поэтому с ней следует говорить весьма осторожно.

– Можно подумать… – Мэри Честнат с усмешкой похлопала ее веером по запястью, – что благодаря этому его популярность в армии возрастет.

– А это не так?

– Едва ли. Рядовые и сержанты из хороших семей называют его Королем Лопат, потому что он вечно заставляет их рыть окопы и потеть, как каких-нибудь рабов на плантации.

Слушая ее с притворным интересом, Эштон заметила, что какой-то высокий стройный джентльмен в синем бархатном костюме внимательно рассматривает ее, стоя у стола с напитками. Он даже позволил себе довольно дерзкий, хоть и короткий взгляд на ее декольте. Дождавшись, когда он снова посмотрит ей в глаза, Эштон отвернулась. А потом, оставив миссис Честнат, подошла поближе к мужу, который по-прежнему беседовал с президентом.

Джефферсону Дэвису был пятьдесят один год, но выглядел он гораздо моложе. Его моложавости во многом способствовали военная выправка и подтянутая фигура, а также пышная шевелюра. Одевался он почти всегда в черное.

– Но, мистер Хантун, – говорил он, – я все же настаиваю, что центральное правительство должно принимать некоторые серьезные меры в военное время. Например, объявить призыв на военную службу.

Все трое – Хантун, президент, с его тихим вкрадчивым голосом, и государственный секретарь Томбс – вели вполне доброжелательную философскую дискуссию. О Томбсе говорили как о настоящем оппозиционере, который восстановил против себя уже всю администрацию президента. Больше всего он критиковал Вест-Пойнт, потому что Дэвис, сам окончивший Академию в двадцать восьмом году, слишком уж доверял некоторым из ее выпускников.

– Вы хотите сказать, что собираетесь принять такой закон? – с сомнением спросил Хантун; он имел свои твердые убеждения и не преминул воспользоваться случаем, чтобы заявить о них.

– Если в этом возникнет необходимость, я, безусловно, буду настаивать.

– И вы готовы призывать людей из разных штатов, как это сделал этот павиан, большой любитель ниггеров?

Дэвис вздохнул, изображая раздражение:

– Мистер Линкольн объявил набор добровольцев, и только. Мы поступили так же. А призыв обе стороны пока рассматривают лишь с теоретической точки зрения.

– Но при всем уважении к вам и вашему кабинету, сэр, я утверждаю, что эту теорию ни в коем случае нельзя проверять на практике. Это идет вразрез с самой доктриной суверенитета штатов. Только сами штаты вправе объявлять призыв на своей территории, а если они будут вынуждены подчиняться диктату центральной власти, у нас начнется такой же балаган, как в Вашингтоне.

При этих словах серые глаза президента вспыхнули, и левый глаз, который почти ничего не видел, наполнился такой же яростью, как и правый. Хантуну уже доводилось слышать о крутом нраве Дэвиса, – в конце концов, он ведь работал с ним в одном здании. Молва утверждала, что любое несогласие президент воспринимал как личный вызов и вел себя соответственно.

– Так или иначе, мистер Хантун, но я вполне сознаю свою ответственность. Я должен сделать все, чтобы это новое государство стало сильным и процветающим.

– И как далеко вы готовы зайти? – так же раздраженно спросил Хантун. – Я слышал, кое-кто из вест-пойнтовской братии предлагал вербовать черных, согласных сражаться за нас. Вы пойдете на такой шаг?

Дэвис рассмеялся над такой идеей, а Томбс воскликнул:

– Никогда! В тот день, когда Конфедерация позволит хоть одному негру вступить в ряды своей армии, с ней будет покончено, и этого позорного пятна она не смоет вовеки.

– Согласен! – рявкнул Хантун. – А как насчет всеобщего призыва?

– Только в теории! – резко повторил Дэвис. – Я очень надеюсь добиться признания этого правительства без чрезмерного кровопролития. Своими действиями мы никак не нарушили конституцию и не собираемся нарушать ее впредь. И тем не менее я считаю, что центральное правительство должно быть сильнее, чем власть на местах, или же…

– Нет, сэр, – перебил его Хантун. – Штаты этого никогда не допустят. – Дэвис вдруг показался ему бледным и каким-то размытым, пока он не понял, что у него просто запотели очки.

– В таком случае, мистер Хантун, Конфедерация не протянет и года. Или вы печетесь о соблюдении прав штатов в их первозданной чистоте, или получаете совершенно новое государство. Но и то и другое невозможно без определенных уступок. Так что делайте свой выбор.

Хантун, у которого от гнева уже закружилась голова, брякнул:

– Мой выбор – не вставать на сторону самодержавных правителей, мистер президент. Более того…

– Прошу меня извинить.

На щеках президента выступили красные пятна, когда он резко развернулся и ушел. Томбс последовал за ним.

Хантун просто кипел от злости. Если президент совершенно не выносит, когда кто-то не соглашается с его основными принципами, то и черт с ним! Этот человек определенно никуда не годится. Он лишь оскорбляет идеалы Кэлхуна и других великих государственных деятелей, которые на протяжении целого поколения терпели клевету и издевательства Севера, отдали все свое здоровье, сражаясь за право человека владеть тем, чем он хочет владеть. И правильно он сделал, что высказал Дэвису все, что…

– Ах ты, безмозглый болтливый осел!..

– Эштон!

– Поверить не могу в то, что я слышала! Ты должен был льстить ему, а ты начал нести эту политическую ахинею!

Покраснев, Хантун схватил жену за запястье, смяв бархатную ленту потными пальцами:

– Люди утверждают, что он ведет себя как диктатор. Я хотел в этом убедиться и убедился. И высказал ему свои твердые принципы о…

Она наклонилась к нему, улыбаясь сладчайшей из улыбок, и прошептала, обдавая его нежным ароматом своего дыхания:

– К свиньям твои твердые принципы! Вместо того чтобы представить ему меня, чтобы я могла помочь тебе и сгладить эту опасную ситуацию, ты просто молол языком и спорил, похоронив тем самым свою и без того никудышную карьеру!

Эштон рванулась прочь от мужа, налетая на гостей и привлекая к себе изумленные взгляды, пока неслась к столу с напитками. Едва сдерживая слезы, она сжала в руках бокал с охлажденным пуншем; перчатки пришлось снять, потому что они насквозь промокли от пота. «Идиот! – думала она. – Теперь все пропало».

Гнев быстро уступил место подавленности. Сколько прекрасных возможностей упущено; многие гости уже начинали расходиться. Эштон потягивала пунш, и ей хотелось провалиться сквозь землю и умереть. Она приехала в Ричмонд в поисках власти, которой всегда жаждала, а ее муж несколькими безрассудными фразами навсегда погубил ее мечты.

Отлично… она найдет кого-нибудь другого. Того, кто поможет ей занять достойное место. Некоего единомышленника, а еще лучше человека, с которым она сможет наконец проявить свои способности, которыми безусловно обладает. Более умного и деликатного, чем Джеймс, всегда нацеленного на успех и обладающего всеми качествами, чтобы достичь его.

Так, примерно за одну минуту или даже меньше, в зале номер восемьдесят три отеля «Спотсвуд» Эштон приняла решение. Хантун всегда был не ахти каким мужем, и ее тайная шкатулочка с сувенирами только подтверждала это. С этого дня он останется ее мужем только на словах. А может, и вовсе уйдет в прошлое, если ей удастся найти ему достойную замену.

Она подняла пустой бокал:

– Можно мне просто шампанского? – И, снова расцветая беспечной улыбкой, протянула бокал негру, стоявшему по другую сторону стола. – Терпеть не могу пунш: в нем нет пузырьков.

Джентльмен в синем бархатном сюртуке погасил сигару в вазе с песком. До этого он уже навел кое-какие справки, чтобы окончательно убедиться, что это именно тот человек, который ему нужен, поэтому сразу направился сквозь редеющую толпу к своей цели – потному очкастому увальню, только что яростно спорившему с женой. Еще когда эта женщина только вошла в зал, он сразу заметил ее и мгновенно ощутил прилив желания. Очень немногим женщинам удавалось добиться от него этого столь быстро.

Это был высокий мужчина лет тридцати пяти, с крепким мускулистым телом и утонченными пальцами. Движения его были плавны и элегантны, костюм идеально сидел на его стройной фигуре; вот только кожа выглядела не слишком гладкой из-за следов, оставленных перенесенной в детстве оспой. Слегка напомаженные темно-каштановые с проседью гладкие волосы падали на модный воротник. Он неслышно подошел к Хантуну, пока смущенный и расстроенный адвокат снова и снова протирал очки влажным носовым платком.

– Добрый вечер, мистер Хантун.

Звучный голос напугал Джеймса, он обернулся, но незнакомый ему человек уже шагнул вперед и теперь стоял прямо перед ним.

– Добрый вечер, – ответил он. – Но боюсь, вы находитесь в более выгодном положении, чем я…

– Да, верно. Мне вас показали. Ваша семья, должен заметить, одна из самых старинных и известных в этой части света.

Что нужно этому типу? – недоумевал Хантун. Может, ищет инвестора? Но тут ему не повезло: все их деньги находились в руках Эштон, сорок тысяч долларов ее приданого.

– Вы из Южной Каролины, мистер?..

– Пауэлл. Ламар Хью Август Пауэлл. Для друзей – просто Ламар. Нет, сэр, я не из вашего штата, хотя мой дом не так далеко. Семья моей матери живет в Джорджии. Они занимаются хлопком, неподалеку от Валдосты. Мой отец был англичанином. Женился на моей матери и увез ее в Нассау, где я и вырос, а он был практикующим юристом до самой своей смерти несколько лет назад.

– Багамы… Это все объясняет.

Жалкая улыбка Хантуна и его заискивающий вид сразу сказали Пауэллу, что этот болван никаких хлопот ему не доставит. Но где же его… А-а, вот и она. Даже не оборачиваясь, он уже заметил яркое пятно поблизости.

– Объясняет что, сэр?

– Вашу речь. Сначала мне показалось, что я слышу чарльстонское произношение, но не совсем… – Мгновение-другое Хантун пытался придумать, что бы еще сказать, но так и не придумал. – Великолепный прием! – в отчаянии воскликнул он.

– Я хотел познакомиться с вами вовсе не для того, чтобы обсуждать прием. – (Хантун обиженно скривился.) – Откровенно говоря, я сейчас создаю небольшую группу для финансирования одного конфиденциального предприятия, которое может стать весьма прибыльным.

Хантун моргнул:

– Вы говорите о каких-то вложениях?

– Да, в судоходное дело. Эта чертова блокада создает фантастические возможности для людей, имеющих волю и средства, чтобы поймать фортуну за хвост. – Он наклонился чуть ближе к Хантуну.

После всех разочарований этого почти завершенного вечера Эштон все-таки получила некоторое вознаграждение, увидев, что ее муж разговаривает с тем привлекательным мужчиной, которого она заметила еще раньше. Каким жалким выглядел рядом с ним Джеймс! Интересно, действительно ли этот джентльмен так состоятелен, каким кажется? И так мужественен, каким выглядит?

Эштон подошла к ним. Джеймс, решив, что он уже достаточно наказал жену, теперь был сама учтивость.

– Дорогая, позволь представить тебе мистера Ламара Пауэлла из Валдосты и с Багам. Мистер Пауэлл, моя жена Эштон.

Представив их друг другу, Хантун совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни.

Глава 20

Чарльз привязал гнедую Амбруаза Пелла к одной из жердей изгороди. Шел мелкий дождь, сыпля брызгами на него, на лысого фермера и на не оправдавшего ожиданий коня, ради которого Чарльз проскакал двенадцать миль. Вдали виднелся Блу-Ридж, почти теряясь в тумане, таком же мрачном, как настроение Чарльза.

– Серый? – сказал Чарльз. – Только музыканты ездят на серых.

– Наверное, он потому и остался у меня, – ответил фермер. – Всех остальных-то я уже давно продал, хотя, если хотите знать, не люблю иметь дело с вашим братом кавалеристом. Вот на прошлой неделе два таких же красавца заявились сюда, потрясли какими-то бумажками и сказали, что они из интендантского департамента.

– И сколько кур они у вас украли?

– О, так вы их знаете?

– Лично не знаком, но такие случаи мне известны.

Воровство, официально именовавшееся фуражировкой, еще больше ухудшало и без того дурную репутацию кавалеристов, о которых уже и так говорили, что лошади им нужны, только чтобы сбежать с поля боя. Вполне вероятно, что люди, приезжавшие к этому фермеру, могли предъявить ему документы, которые сами же и состряпали.

– Так вот насчет коня…

– Цену вы знаете.

– Слишком дорого. Но я заплачу, если серый хорош.

В этом Чарльз как раз сомневался. В двухлетнем мерине не было ничего примечательного: некрупный – ростом около четырнадцати ладоней и точно не тяжелее тысячи фунтов. Хорошо развитые плечи и длинные наклонные путовые кости выдавали в нем хорошего бегуна. Но верховые лошади такой масти встречались довольно редко. Что же не так с этим?

– Вас ведь не допускают в строй, пока не найдете себе лошадь, да? – спросил фермер.

– Да. Я свою потерял и уже две недели ищу замену. Так что временно в запасе.

– А довольствие какое-нибудь на жеребца полагается?

– Сорок центов в день, фураж, подковы и услуги кузнеца, если найдешь достаточно трезвого.

Это была глупая система, придуманная, без сомнения, каким-нибудь правительственным чиновником, который и в седле-то сидел разве что в детстве – на пони. Чем дольше Чарльз наблюдал за армейской жизнью, обустройством лагерей и новыми рекрутами, тем меньше мог понять, чего же все-таки больше в армии конфедератов – грустного или смешного. Наверное, хватало и того и другого.

– А от чего умерла ваша прежняя лошадь?

Вот ведь любопытный старикашка…

– Мыт.

Чертовка умерла через одиннадцать дней после того, как Чарльз впервые заметил симптомы болезни. До сих пор он видел перед собой печальные глаза лошади, лежавшей в изоляторе, как того требовали правила. Он укрывал ее всеми попонами, какие только мог купить или одолжить, но, хотя они и скрывали уродливые нарывы, они не могли спрятать распухшие ноги животного или замаскировать ужасный запах гноя, вытекавшего из язв. Чарльзу следовало пристрелить ее, но он не смог. Он просто ждал, когда она умрет, а потом плакал от горя и облегчения.

– Хм… – пробормотал фермер, передернув плечами. – Мыт – тяжкий конец для хорошего животного.

– Да, тяжкий, и хватит об этом.

Чарльзу не нравился фермер, а фермеру явно не нравился Чарльз. Обоим хотелось поскорее покончить с делом и никогда больше друг друга не видеть.

– Почему вы все-таки не продали серого? – спросил он. – Слишком много запрашивали?

– Да нет, не поэтому. Как вы и говорили, серых хотят только оркестранты. Я слышал, вы там стараетесь подбирать лошадей по масти, чтобы один отряд отличался от другого.

– Это было раньше, и то не всегда. – Поиски Чарльза доказывали его слова. – Послушайте, в этой части Виргинии не так уж много хороших лошадей продается. Так что с ним не так? Он объезжен?

– Ну конечно. Мой кузен отлично его объездил. Я его и взял у кузена… Буду с тобой откровенен, солдат…

– Капитан.

Фермеру это уточнение явно не понравилось.

– Это хороший, быстрый конь, просто кое-что в нем не всем по вкусу. Вот до вас тоже два парня смотрели, сказали: простоват… ну и характер дурной. Может, все дело во флоридской крови?

Чарльз мгновенно насторожился:

– Он происходит от лошадей индейцев-чикасо?

– Ну, доказать не могу, но мой кузен говорит, что это так.

Тогда этот конь может оказаться настоящей находкой. Ведь лучшие скаковые лошади Каролины были выведены от скрещивания английских чистокровок и мустангов, привезенных в Новый Свет еще испанцами. Как же он сразу не узнал, что этот серый из породы квартерхорс, еще когда тот резвился на поле?

– Трудно на нем ездить?

– Некоторым кажется, что да, сэр.

Фермер уже начинал уставать от расспросов. Почувствовав раздражение в его голосе, Чарльз понял, что пора принимать решение.

– Имя у него есть?

– Кузен назвал его Бедовым.

– Это может означать и живость, а может и дурной характер.

– Слушайте, я не выяснял. – Фермер наклонился в сторону и смачно сплюнул в заросли сорняков. – Так нужен он вам или нет?

– Наденьте на него недоуздок и приведите сюда, – ответил Чарльз, отстегивая шпоры.

Фермер ушел в загон, и Чарльз наблюдал за тем, как Бедовый дважды попытался укусить хозяина, пока недоуздок не оказался на месте, после чего серый послушно пошел за фермером к изгороди.

Чарльз подошел к гнедой Амбруаза Пелла и достал из седельной сумки ружье.

– Эй, вы что это задумали? – спросил встревоженный фермер.

– Хочу прокатиться на нем немножко.

– Без седла? Без попоны? Это где ж вы такому научились?

– В Техасе. – Старик уже надоел Чарльзу до смерти, и он не удержался от зловещей ухмылки. – В те свободные часы, когда не убивал команчей.

– Убивал… А, понимаю. Ладно. Но дробовик…

– Если он не испугается шума, он мне подходит. Подведите его ближе к изгороди! – рявкнул он так, словно отдавал приказ своим солдатам, и фермер мгновенно стал более сговорчивым.

Чарльз забрался на изгородь и как можно мягче соскользнул с нее на мерина. Ремень недоуздка он обернул вокруг правой руки, уже чувствуя сопротивление серого. Потом поднял дробовик и выстрелил из обоих стволов. Грохот прокатился к невидимым горам. Серый не встал на дыбы, но помчался прямо к изгороди на дальней стороне выгона.

Чарльз судорожно сглотнул и почувствовал, как с него сдуло шляпу. Капли дождя разбивались о лицо. Ладно, подумал он, покажи мне, чего больше в твоем имени – хорошего или плохого.

Изгородь стремительно приближалась. «Если он не прыгнет, я сломаю себе шею…» Но конь прыгнул; его светлая грива взметнулась над длинной изящной линией шеи, когда он в безупречном плавном полете перемахнул через изгородь, даже не коснувшись верхних жердей.

Чарльз засмеялся и похлопал коня по шее. Серый понесся дальше во всю прыть; всего несколько раз в жизни Чарльзу доводилось скакать таким стремительным галопом. Не замедляя бега, конь промчался по травянистому полю, влетел в небольшую рощицу, и всаднику пришлось то и дело наклоняться, чтобы не наткнуться на низкие ветви деревьев, выскочил на склон пологого холма, к холодному ручью, где взметнувшаяся от его копыт вода окатила Чарльза с ног до головы, завершив то, что уже начал дождь. Чарльз неожиданно подумал, что это не он испытывает серого, а серый проверяет его на прочность.

Он снова засмеялся и вдруг подумал, что этот маленький неказистый конь с неправильной мастью вполне может оказаться совершенно незаменимым в настоящем бою.

– Я беру его, – сказал он, подъехав назад к изгороди, и потянулся за бумажником. – Вы сказали, сто…

– Ну, пока вы там с ним резвились, я решил, что меньше чем за полторы сотни не отдам.

– Вы запросили цену в сто долларов, столько и получите. – Чарльз положил руку на приклад ружья. – Спорить я не собираюсь. Вы ведь нас знаете, кавалеристов, – сплошь воры и убийцы.

Он усмехнулся. Сделка была завершена без дальнейших переговоров.

– Чарли, тебя надули! – заявил Амбруаз через пять минут после возвращения Чарльза в гарнизон. – Любой дурак сразу поймет, что в этой лошаденке нет ничего хорошего!

– Ну, внешность бывает обманчива, Амбруаз. – Чарльз провел рукой по слегка изогнутому носу Бедового; мерин решительно ткнул мордой в его ладонь. – Кроме того, мне кажется, я ему понравился.

– Да, но масть! Теперь все будут принимать тебя за какого-нибудь трубача, а не за джентльмена!

– А я и не джентльмен. С тех пор как мне исполнилось семь, я оставил попытки им стать. Спасибо, что одолжил мне лошадь. Пойду накормлю и напою своего.

– Пусть это сделает мой ниггер.

– Тоби твой слуга – не мой. И потом, еще со времен Академии у меня появилось это странное убеждение, что кавалерист должен сам заботиться о своей лошади. Это, как говорится, его второе «я».

– Чувствую неодобрение, – проворчал Амбруаз. – Что плохого в том, чтобы взять с собой в гарнизон раба?

– Ничего… пока не начнутся сражения. Никто не будет драться за тебя.

Амбруаз сердито засопел. Несколько секунд он молчал, потом буркнул:

– Кстати, тебя хотел видеть Хэмптон.

– Зачем это? – нахмурился Чарльз.

– Не знаю. Мне он не докладывал. Может, я для него недостаточно профессионален. Черт, так ведь я этого и не отрицаю! Я подписал контракт просто потому, что люблю ездить верхом и ненавижу янки… а еще потому, что не хочу, чтобы однажды вечером на мой порог подбросили узел с нижними юбками в знак того, что я уклоняюсь от службы. Записавшись в кавалерию, я надеялся завоевать уважение друзей, а вместо этого потерял его. – Амбруаз вздохнул. – Ты помнишь, что мы сегодня ужинаем с нашим дорогим князьком?

– Спасибо, что напомнил. Я и забыл.

– Скажи Хэмптону, чтобы не задерживал тебя, потому что его сиятельство ждет от нас пунктуальности.

Чарльз улыбнулся, уводя Бедового. «Истинная правда, – подумал он, – в этой армии вечеринки всегда важнее службы. Надо будет обязательно поговорить об этом с полковником».

Несмотря на то что гарнизон Хэмптона считался образцовым, его тоже не миновали все неприятные стороны походной жизни. Пока Чарльз сорок минут шел до штабной палатки, он то и дело натыкался на приметы человеческой жизнедеятельности, оставленные прямо на земле, хотя для этого вырывались специальные ямы. Запах стоял просто нестерпимый, тем более что к вечеру ветер совсем стих.

Видел он и парочку рядовых, накачавшихся до бесчувствия каким-то дешевым пойлом, которое, как и во всех других гарнизонах – образцовых и не очень, – продавал маркитант в своей палатке. Видел трех дамочек в кричащих нарядах, которые явно не были ни офицерскими женами, ни прачками. Чарльз месяцами не спал с женщиной, но иметь дело с красотками вроде этих был пока не готов – в лагере слишком часто слышались жалобы на подхваченную болезнь.

В отличие от бойкой торговли маркитанта, у седобородого книгоноши дела шли совсем плохо. Так и не дождавшись ни единого покупателя, он сиротливо сидел на земле, прислонившись к колесу своей повозки, и читал какую-то из своих книг. Одну из тех Библий, которые продавал? Нет. Чарльз пригляделся повнимательнее. Это была тонкая брошюрка вроде «Напутственного слова матери своему сыночку-солдату» – скучного восьмистраничного нравоучения в форме письма. Подобные сочинения отлично продавались в армии, хотя большинство хоть немного образованных легионеров насмехались над ними.

Он прошел мимо двух юных джентльменов, откозырявших ему с такой небрежностью, которую вполне можно было счесть оскорбительной. Не успел Чарльз ответить на приветствие, как они уже вернулись к прерванному спору о том, сколько будет стоить подмениться в карауле, если стоять там совсем не хочется. Обычно цена составляла двадцать пять центов.

Еще одним неприятным зрелищем стала санитарная палатка. После дождя внутри было слишком душно и сыро, поэтому боковые стенки палатки подняли. Внутри лежали те, кого уже скосила эта война, на которой не прозвучало ни единого выстрела. Болезнь настигала везде; плохая вода выворачивала кишки, вызывая дикие боли; пилюли опия приносили мало облегчения. Хотя Чарльз переболел дизентерией в Техасе, это не помешало ему еще неделю проболеть ею в Виргинии. А теперь в армии началась новая эпидемия: корь.

Чарльз совсем не стремился в бой – более того, мысль об этом была ему даже отвратительна, – но когда через сорок минут он подходил к штабной палатке, он уже не мог отрицать, что его тошнит от гарнизонной жизни. К тому же очень скоро его невольное желание сменить бивуак на поле сражение могло исполниться. Наступление армии генерала Паттерсона вынудило Джо Джонстона, у которого было почти втрое меньше людей, отступить из Харперс-Ферри, а теперь прошел слух, что Макдауэлл должен вот-вот бросить по крайней мере тридцать тысяч человек к стратегически важному железнодорожному узлу Манассас.

Баркер, заместитель командира полка и начальник адъютантской службы, как раз заканчивал обсуждать какие-то дела с полковником, поэтому Чарльзу пришлось подождать. У него вдруг начался сильный зуд. Черт, неужели подхватил какую-нибудь заразу?

Около шести капитан наконец вышел, и Чарльз явился с докладом к человеку, которым искренне восхищался. Полковник Уэйд Хэмптон с берегов реки Конгари был сыном одного из известнейших плантаторов Юга, наследником огромного состояния, прекрасным командиром и превосходным наездником, несмотря на свой возраст.

– Вольно, капитан, – сказал Хэмптон после официального приветствия. – Садитесь, если хотите.

Чарльз сел на табурет перед небольшим походным столом, на углу которого стояла маленькая бархатная шкатулка с откинутой крышкой, а в ней – в изящной серебряной рамке – миниатюрный портрет второй жены Хэмптона Мэри.

Полковник встал и потянулся. Это был высокий, широкоплечий человек с властным лицом и очевидно недюжинной силой. Будучи прекрасным наездником, он тем не менее никогда не потакал разным кавалеристским шалостям, что было обычным делом в Первом Виргинском, где командовал Красавчик Джеймс Стюарт, которого Чарльз знал еще по Академии. Джеб славился своей молодецкой удалью, Хэмптон – осторожностью. Никто не усомнился бы в храбрости этих двоих, но стиль их командования различался так же, как и их возраст, и Чарльз слышал, что их редкие встречи всегда проходили довольно холодно.

– Извините, полковник, но меня не было в лагере, когда вы за мной посылали. Капитану Баркеру была известна причина. Я искал лошадь.

– Нашли?

– К счастью, да.

– Очень хорошо. У меня совсем нет желания держать вас в запасе долго. – Хэмптон взял из стопки на столе какую-то бумагу. – Я позвал вас, чтобы решить одну дисциплинарную проблему. Сегодня днем один из молодых людей покинул лагерь без разрешения. Он исчез еще перед завтраком, через полчаса после утренней поверки. Задержали его в десяти милях отсюда, по чистой случайности. Просто один офицер узнал форму своего отряда, догнал молодого человека и спросил, куда тот направляется. И этот молодой идиот ответил честно: на конские состязания.

– Наверное, с кем-нибудь из Первого Виргинского? – нахмурился Чарльз.

– Именно. – Хэмптон пригладил костяшками пальцев пышные бакенбарды, которые были такими же темными, как и его волнистые волосы, и доходили до роскошных усов, сливаясь с ними. – Скачки назначены на завтра, причем в непосредственной близости от вражеских пикетов… не иначе, чтобы приправить забаву опасностью. – Полковник не скрывал своего презрения. – Этого солдата вернули под конвоем. Когда первый сержант Рейнольдс спросил, почему он сбежал без разрешения, тот ответил… – Хэмптон сверился с листком у себя на столе, – «Я просто хотел немного развлечься. В Первом Виргинском отчаянные ребята, и командир у них боевой. Они знают, что главный долг солдата – стоять до конца и пасть смертью храбрых». – Холодные серо-голубые глаза остановились на Чарльзе. – Конец цитаты.

– Я, кажется, догадываюсь, о ком вы говорите, полковник. – (Несколько недель назад этот же человек пытался убить солдата союзной армии, которого они захватили в плен.) – Грэмм?

– Верно. Рядовой Докинз Грэмм Третий. Молодой человек из богатой и весьма влиятельной семьи.

– И к тому же аристократ, от которых один геморрой, вы уж простите меня, полковник.

– Да, с ними действительно непросто. Они, конечно, храбрецы, но для военной службы непригодны. Пока непригодны. – Это уточнение явно говорило о его намерении изменить ситуацию. – Но какая глупость! – Он хлопнул по листу ладонью. – «Пасть смертью храбрых»! Может быть, Стюарт действительно этого хочет, но я предпочитаю победить и остаться в живых. Что касается Грэмма, то я имею все полномочия созвать военный трибунал. Но поскольку это ваш подчиненный, решение я оставляю за вами.

– Созывайте трибунал, – без колебаний откликнулся Чарльз. – Готов помочь вам в этом и лично участвовать.

– Я назначу вас председателем.

– А где Грэмм сейчас, сэр?

– В своей палатке. Под охраной.

– Пожалуй, я сам сообщу ему новость.

– Да, пожалуйста, сделайте это, – кивнул Хэмптон; лицо его оставалось бесстрастным, и только в глазах сверкал гнев. – Этот человек слишком часто привлекает мое внимание. Наказание должно стать уроком для всех. Макдауэлл вот-вот начнет наступление, и мы не сможем объединить наши силы и одолеть врага, если каждый солдат будет делать то, что ему вздумается и когда вздумается.

– Вы совершенно правы, полковник.

Хэмптон не имел специального военного образования, но эту часть учебников понимал хорошо. Выйдя от командира, Чарльз сразу направился к палатке Грэмма. Снаружи дежурил какой-то капрал; неподалеку старый сутулый слуга Грэмма начищал бронзовые накладки дорожного сундука.

– Капрал! – сказал Чарльз. – В следующие две минуты вы ничего не будете слышать и видеть.

– Да, сэр.

Внутри рядовой Докинз Грэмм Третий в вальяжной позе полулежал в окружении множества книг, которые он привез с собой в лагерь. На нем была просторная белая рубашка из тончайшего шелка, неуставного покроя, и он не поднялся, когда вошел офицер, хотя и бросил на Чарльза недовольный взгляд.

– Встать! – приказал Чарльз.

Грэмм с яростью отшвырнул в сторону тисненный золотом томик Кольриджа.

– Черта с два! – запальчиво воскликнул он. – Я был джентльменом до того, как записался в этот ваш проклятый отряд, и остаюсь им. И будь я проклят, если позволю обращаться с собой как с каким-нибудь черномазым рабом!

Чарльз схватил его за дорогую рубаху, и она порвалась, когда он одним рывком поднял Грэмма на ноги.

– А теперь послушайте меня, Грэмм. Я намерен созвать особый трибунал, в который полковник Хэмптон назначил меня пять минут назад, а потом сделать все, чтобы вы получили максимальное наказание – тридцать один день тяжелых работ. И вы их отработаете до последней минуты, если только раньше нам не придется выступить против янки – в таком случае вас накажут они, когда какой-нибудь удалец снесет вам голову, потому что вы слишком глупы, чтобы быть солдатом. Зато вы падете смертью храбрых.

Он толкнул Грэмма с такой силой, что молодой человек рухнул на книжную этажерку, отлетел в сторону и ударился о задний шест палатки. Стоя на одном колене и держась рукой за шест, рядовой с бешенством уставился на Чарльза.

– Нам следовало выбрать в капитаны джентльмена, – сказал он. – В следующий раз мы так и сделаем.

Кипя от гнева, Чарльз вышел из палатки.

– Прошу, джентльмены. Отличные горячие устрицы по-креольски. Зажарены до хруста и только для вас.

Все это было произнесено с такой подчеркнутой вежливостью, что граничило с насмешкой. Наклонившись вперед, раб Амбруаза Пелла Тоби протянул гостям серебряный поднос, на котором стояли закуски в маленьких фарфоровых блюдцах. Его заставили помогать нанятым слугам – двум бельгийцам весьма жуликоватого вида. Негру было около сорока; и в противоположность услужливой позе взгляд его выражал сдержанное негодование. По крайней мере, так показалось Чарльзу.

Для себя Чарльз уже давно называл такое поведение «Ай да Старина Джон». По его теории, чем искуснее раб умел притворяться, тем больше была вероятность, что он ненавидит своих хозяев. Нельзя сказать, чтобы Чарльз винил негров за их чувства; четыре года Вест-Пойнта и влияние людей, идеи которых отличались от привычных взглядов южан, во многом изменили его, и с тех пор его новые убеждения только укреплялись. Все рассуждения о защите рабства он теперь считал пустыми и к тому же вредными.

Большая полосатая палатка, принадлежавшая их гостеприимному хозяину, была наполнена светом свечей и звуками музыки – Амбруаз играл что-то из Моцарта на лучшей из своих двух флейт. Играл он хорошо. Одна сторона палатки была поднята и занавешена сеткой, которая служила хорошей защитой от ночных насекомых, но пропускала внутрь легкий прохладный ветерок. Чарльз, вымывшись и переодевшись в чистое, чувствовал себя лучше. Стычка с Грэммом изрядно подпортила ему настроение, поэтому неожиданная радость от пришедшей из Монт-Роял посылки была весьма кстати. Особенно тронула его надпись, выгравированная на лезвии сабли. Чарльз взглянул на изящные ножны с позолоченными ободками. Пусть этой сабле и недоставало практичности, которой так отличался клинок Хэмптона, сделанный в Колумбии, но для него это был самый лучший подарок.

Он разломил крошечной серебряной вилкой слегка приправленную специями панировку на устрице. Потом, проглотив изысканное лакомство, пригубил хорошего виски из уотерфордовского бокала, тоже привезенного с собой их новым другом Пьером Сербаковским. С этим утонченным молодым человеком они с Амбруазом познакомились во время экскурсии по лучшим ричмондским салунам.

Сербаковский имел звание капитана, но предпочитал, чтобы его называли князем. Он был одним из тех европейских офицеров, которые встали на сторону Конфедерации. Князь был адъютантом майора Роба Уита, который командовал полком луизианских зуавов, получивших прозвище Тигры. Этот полк собрал все отребье с улиц Нового Орлеана; и ни одно другое подразделение в Виргинии не прославилось таким количеством грабежей и разбоев.

– Думаю, виски уже достаточно, – сказал князь, обращаясь к Тоби. – Спроси Жюля, охладили ли уже шампанское, и если да, немедленно подавай.

Сербаковский любил командовать, но его манеры были слишком надменными даже для раба. Чарльз заметил, как, выходя, Тоби дважды сглотнул и поджал губы.

Он выпил еще виски, пытаясь приглушить чувство вины. Им бы с Амбруазом сейчас следовало не расслабляться за ужином, а проводить занятия со своими рядовыми, чтобы те потом хотя бы попытались применить худо-бедно усвоенные уроки на плацу. Ну да черт с ним, с этим чувством вины, подумал Чарльз. Вот сейчас еще выпью, и оно от меня отстанет. А завтра пусть снова возвращается.

Внезапно Амбруаз перестал играть и яростно почесал под правой подмышкой:

– Черт, я их опять подцепил! – Его лицо стало красным, как его кудри. Он был весьма щепетильным человеком и чувствовал себя униженным.

Князь откинулся на спинку складного стула, явно забавляясь.

– Позвольте дать вам маленький совет, mon frère, – произнес он по-английски с ужасным акцентом. – Ванна. Так часто, как только можно, и не важно, есть ли только плохое мыло и холодная вода, или вам противно стоять голым перед каким-нибудь низшим чином.

– Да моюсь я, князь! Но эти проклятые вши опять появляются!

– По правде говоря, они никуда и не исчезали, – сказал Чарльз, когда Тоби и бельгиец, что помоложе, внесли поднос с рифлеными бокалами и темной бутылкой в серебряном ведерке со льдом – предмете, столь редким на Юге, что стоить он мог, пожалуй, раз в десять дороже шампанского. – Они живут в твоей форме. Нужно выписать этим паразитам увольнительную.

– Что, выбросить мундир?

– И вообще все, что ты носишь.

– Чтобы покупать новый за свой счет? Да будь я проклят, если это сделаю, Чарли! За мундиры отвечает командир, а не джентльмены, которые у него служат.

– Или раскошеливайся, или чешись, – пожал плечами Чарльз. – Дело твое.

Князь засмеялся, потом щелкнул пальцами. Молодой бельгиец сразу шагнул вперед, Тоби явно не торопился. Неужели только Чарльз замечал недовольство раба?

– Восхитительный вкус, – сказал он, сделав первый глоток шампанского. – Интересно, все европейские офицеры так принимают гостей?

– Только те, чьи предки копили богатства способами, о которых лучше не упоминать.

Чарльзу нравился Сербаковский, а его история просто завораживала. Дед князя по отцовской линии был французом, служил в звании полковника в армии Наполеона и участвовал в походе на Москву. Тогда же он встретил молодую русскую аристократку; физическое влечение временно преодолело политические разногласия, девушка понесла, и ребенок родился тогда, когда полковник погиб во время бесславного зимнего отступления. В знак семейной и национальной гордости бабушка Сербаковского дала незаконнорожденному сыну свою фамилию и так больше никогда и не вышла замуж. Сербаковский стал военным, когда ему исполнилось восемнадцать, сначала в родной стране своей матери, потом за границей.

Пока Амбруаз тщетно пытался одновременно пить и чесаться, подали первую перемену – запеченную местную рыбу. За ней должно было последовать блюдо, приготовленное старшим бельгийцем, – цыплята, тушенные с чесноком по-провански.

– Как бы мне хотелось поскорее вырваться из этого лагеря и попасть в настоящее сражение, – заявил Амбруаз, принимаясь за рыбу.

– Не желайте того, о чем не имеете ни малейшего представления, мой дорогой друг, – сказал князь, внезапно став серьезным; он был ранен в Крыму и кое-что рассказал Чарльзу об ужасах, виденных там. – А впрочем, такое желание ведь все равно не осуществится. Эта ваша Конфедерация… она сейчас в таком же удачном положении, что и моя родина в тысяча восемьсот двенадцатом году.

– Поясните, князь, – попросил Чарльз.

– Все просто. Страна сама выиграет за вас эту войну. Она такая огромная и такая разбросанная, что неприятель скоро впадет в отчаяние, пытаясь ее захватить, и оставит усилия. Для победы понадобится совсем немного сражений, а то и вовсе ни одного. Вот таков мой профессиональный прогноз.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, – сказал Чарльз. – Мне бы все-таки хотелось пройти через это, чтобы лично принять капитуляцию кое-кого из янки. – Он коснулся сабли; все, что он знал о природе войны, улетучилось под влиянием изрядного количества спиртного, осталось только приятное чувство неуязвимости.

– Вы говорили, что эта сабля – подарок вашего кузена? – спросил князь. – Могу я взглянуть?

Чарльз извлек саблю из ножен, и огоньки свечей, отразившись на лезвии, сверкнули, словно маленькие молнии, когда он передавал ее Сербаковскому. Тот взял оружие в руки и стал внимательно его изучать.

– Золинген. Прекрасный клинок! – Он вернул саблю Чарльзу. – Очень красивая. Я бы на вашем месте повнимательней за ней присматривал. Служа с этим луизианским отребьем, я понял, что американские солдаты ничем не отличаются от солдат всего мира. Все, что можно украсть, они украдут.

Чарльз, уже основательно опьянев, сразу же забыл об этом предостережении. Не слышал он и того, как кто-то, или даже не один человек, отошел от палатки, перед этим немного постояв в темноте за сеткой.

Глава 21

Стэнли доставал образцы из саквояжа, стоявшего на грязном полу, и ставил их на стол – совершенно пустой, даже без единого листка бумаги. Фабрика давно не работала, и производство было остановлено. Агент по недвижимости направил чету Хазард сюда вскоре после их прибытия в Линн.

Человек, который сидел за столом, служил здесь кем-то вроде временного сторожа. Это был высокий краснощекий мужчина с седыми волосами и солидным брюшком. Стэнли дал бы ему лет пятьдесят пять. Живость, с которой он разглядывал образцы, говорила о том, что праздность ему порядком поднадоела.

– В стиле Джефферсона, – сказал он, постукивая пальцем по невысокому голенищу. – Годится как для кавалерии, так и для пехоты.

– Вы знаете свое дело, мистер Пеннифорд, – со льстивой улыбкой откликнулся Стэнли.

Он не доверял уроженцам Новой Англии – люди, говорившие с таким подозрительным акцентом, не могли быть нормальными, – но этот человек был ему нужен. – Такие ботинки наверняка будут пользоваться большим спросом и принесут хорошую прибыль.

– Ради всего святого, Стэнли, называй их правильно. Это же сапоги! – раздраженно сказала Изабель, стоявшая у окна.

Свет пасмурного дня, сочившийся сквозь замызганные стекла, не красил ее; снаружи июньский ливень поливал крыши Линна.

– Правительство это слово не использует, – с тайным удовольствием возразил жене Стэнли.

Пеннифорд поддержал его:

– В военных кругах, миссис Хазард, словом «сапоги» обычно называют обувь для дам. Лично я считаю, что это довольно странно. Меня вообще поражает, как много странного сейчас в Вашингтоне…

– Нельзя ли ближе к делу, мистер Пеннифорд? – перебил его Стэнли. – Скажите, способна ли эта ржавая машинерия внизу произвести большое количество таких же пар, только чтобы это было быстро и дешево?

– Быстро? О-хо-хо… Ну, если только произвести кое-какой ремонт, который нынешние владельцы не могут себе позволить. Дешево? – Он потер один из образцов пальцем. – Дешевле этого уже ничего быть не может. Две дырки для шнурка, а верх к подошве так просто гвоздями прибит. – Одним сильным движением он разделил правый ботинок надвое. – Это просто позор для всего сапожного ремесла. Не хотелось бы мне оказаться на месте бедного солдатика, который в такой обувке попадет в дождь или снег. Если Вашингтон считает нормальным снабжать такой дрянью наших славных парней, то Вашингтон не просто странный – он заслуживает презрения.

– Прошу вас, избавьте меня от нравоучений, – отмахнулся Стэнли, начиная закипать. – Может компания «Обувь Лэшбрука» шить такие башмаки или нет?

– О-хо-хо… – снова вздохнул Пеннифорд, а потом вдруг наклонился вперед, напугав Стэнли. – Мы можем сделать намного лучше. Есть один парень, Лайман Блейк его зовут, он придумал такую чудо-машинку, какой я в нашем ремесле никогда не видел, а я, слава Богу, в сапожном деле с девяти лет. Так вот, эта машинка сшивает подошву с заготовкой – быстро, аккуратно и надежно. Скоро такие машины начнет производить другой человек – у Блейка нет капитала, и он продал свою идею. Держу пари, что уже через год это изобретение вернет к жизни не только обувное производство, но и весь штат.

– Не совсем так, мистер Пеннифорд. – Холодная улыбка Изабель слегка остудила его пыл. – Что действительно может вернуть процветание и вашему любимому делу, и Массачусетсу, так это продолжительная война и контракты, которые можно получить только с помощью влиятельных людей – таких, как мой муж.

Щеки Пеннифорда налились краской, как спелые яблоки. Встревожившись, Стэнли быстро сказал:

– Мистер Пеннифорд просто хочет быть полезным, Изабель. Вы ведь здесь останетесь, Дик? Будете управлять фабрикой, как делали до ее закрытия?

Некоторое время Пеннифорд молчал. Наконец он заговорил:

– Мне бы не хотелось делать такую работу, мистер Хазард. Но, скажу вам честно, у меня девять детей, которых нужно кормить и одевать, а разорившихся фабрик в Линне хватает, и работы мало. Я останусь, но при одном условии. Вы должны разрешить мне вести дела по-своему и не вмешиваться, пока я произвожу оговоренный товар в оговоренном количестве и в оговоренные сроки.

Стэнли хлопнул ладонью по столу:

– Договорились!

– Думаю, всю фабрику вы сможете получить за двести тысяч, – добавил Пеннифорд. – Вдова Лэшбрука очень нуждается в деньгах.

– Мы немедленно навестим собственников.

Сделка была завершена к полудню следующего дня без каких-либо споров. Стэнли чувствовал настоящую эйфорию, когда помогал Изабель войти в поезд на закопченном вокзале. Позже, когда они уже сидели в душном вагоне-ресторане и Стэнли с аппетитом уплетал яичницу с беконом, несмотря на то что Изабель считала его вкусы плебейскими, он с восторгом сказал жене:

– Этот Дик Пеннифорд для нас настоящая находка! А что ты думаешь о покупке этих новых машин, о которых он говорил?

– Нужно как следует все взвесить. – Разумеется, имелось в виду, что взвешивать будет она. – Нас не должна волновать прочность этих ботинок, нужно просто производить их столько, чтобы получать прибыль. Если новые машины ускорят производство – ну, тогда, возможно, их стоит приобрести.

– Мы получим прибыль! – воскликнул Стэнли, когда поезд покачнулся на повороте под протяжный гудок паровоза; летний ливень все еще продолжался, крупные капли разбивались о стекло окна рядом с их столиком. – Я уверен в этом. Нет, ты только представь! – Он ткнул вилкой в яичницу и отправил в рот солидный кусок, не переставая говорить. – Мы с тобой совсем скоро станем образцовыми примерами тех, кого босс называет патриотами!

– И кого же он так называет?

– Людей, которые вселяют уважение к старому флагу и ассигнованиям.

Он продолжал энергично жевать, а Изабель задумалась. Так и не притронувшись к своей жареной рыбе и даже не сняв перчаток, она сидела, сложив руки под подбородком, и не отрывала взгляда от проплывавшего мимо унылого пейзажа за окном.

– Мы должны мыслить шире, Стэнли, – наконец сказала она.

– О чем ты?

– Перед отъездом из Вашингтона я слышала одну интересную сплетню. Говорят, некоторые промышленники ищут пути, чтобы наладить торговлю с Конфедерацией в случае затяжной войны.

От изумления Стэнли даже выронил вилку, и она с громким стуком ударилась о фарфор.

– Ты ведь не хочешь сказать… – потрясенно проговорил он.

– Как тебе такой план? – как ни в чем не бывало перебила его Изабель, понизив голос. – Представь, что военная обувь частным образом обменивается на хлопок. Сколько обувных фабрик на Юге? Всего ничего, я уверена. А теперь представь спрос и цену, которую ты сможешь получить за тюк хлопка, если перепродашь его здесь. Умножь эту цену на несколько тысяч и вот тогда подумай о прибыли. Она огромна.

– Но такая торговля может быть… – Стэнли почувствовал, как кто-то подошел к столику, и поднял голову. – Мы еще не закончили, юноша. – Он бросил на чернокожего официанта яростный взгляд, и тот сразу ушел. – Она может быть опасна, Изабель, – прошептал он, наклонившись к жене, отчего край столешницы врезался ему в живот. – Хуже того – это предательство.

– А еще прекрасный способ не просто получить прибыль, а заработать целое состояние. – Она легонько похлопала его по пухлой руке, словно заботливая мать, объясняющая что-то своему непонятливому ребенку. – Не отказывайся от такой возможности вот так, сгоряча, милый.

Он и не отказывался.

– Доедай яичницу, пока не остыла.

Он послушно доел.

Глава 22

Он проснулся от какого-то слабого звука и в первую секунду подумал, что это где-то далеко. Напротив посапывал Амбруаз, выводя свои характерные рулады, представляющие собой отвратительную смесь из жужжания и посвистываний.

Чарльз лежал на правом боку. Белье промокло от пота. Духота была ужасающей. Он уже хотел протянуть руку, чтобы толкнуть Амбруаза и прекратить концерт, как вдруг тот же звук, что разбудил его, повторился. Это был гул ночных насекомых и что-то еще… Чарльз задержал дыхание и замер.

Даже вжавшись щекой в подушку, он видел вход в палатку. Полог был откинут. Чей-то силуэт на мгновение перекрыл свет фонаря караульни. Чарльз услышал дыхание незваного гостя.

«Он пришел за саблей».

Обернутая промасленной бумагой сабля лежала на маленьком сундучке в изножье его походной кровати.

«Надо было найти место понадежнее…»

Чарльз собрался с духом, хотя где-то внутри все-таки шевельнулся страх. Из его положения трудно было подняться внезапно, но он сделал это, резко согнувшись в талии. Уже стоя на ногах, он издал громкий рык, надеясь тем самым напугать вора, но вместо этого разбудил Амбруаза. Тот громко завизжал, когда Чарльз прыгнул на скрытого темнотой человека, который уже протягивал руку к сабле.

– А ну, отдай, мерзавец!

Грабитель двинул его локтем по лицу. Из левой ноздри хлынула кровь. Чарльз пошатнулся, а вор выскочил на дорожку с аккуратно расставленными палатками и побежал налево, в сторону от освещенного фонарем караульного поста. Чувствуя, как по лицу течет пот, смешиваясь с кровью, Чарльз погнался за ним.

Ему удалось немного разглядеть злоумышленника. Это был плотный мужчина в белых гетрах. Один из луизианских Тигров Роба Уита! Чарльз вспомнил о предостережении Сербаковского. Но накануне, ужиная с князем, он был слишком расслаблен, чтобы заметить слежку; у него даже мысли не возникло, что кто-то мог видеть саблю, когда подслушивал их разговор, прячась в темноте за москитной сеткой.

Он бежал что было сил. Из носа на верхнюю губу стекала кровь, и он сплевывал ее, не замедляя шага. Бежать по неровной каменистой дороге босыми ступнями было больно, но он не останавливался. Вор оглянулся; его лицо в темноте было похоже на размытое пятно. Чарльз услышал пронзительный крик Амбруаза как раз в тот момент, когда рывком бросился вперед, и его ноги оторвались от земли за мгновение до того, как руки вцепились в пояс бело-синих шаровар.

Крепко выругавшись, грабитель упал лицом вниз; Чарльз рухнул на него сверху, с силой припечатав его ноги к земле. Мужчина выронил саблю и попытался высвободиться, яростно дергая ногами. Наконец ему удалось пнуть Чарльза сапогом по голове, и, пока тот приходил в себя, грабитель вскочил.

Еще не отойдя от удара, Чарльз все-таки схватил зуава за левую ногу и сильным рывком снова подсек его, но, падая, луизианец успел выхватить из-за пояса огромный боуи. Чарльз чудом увернулся от лезвия, которое могло срезать ему полщеки.

Тигр толкнул его, и Чарльз упал, ударившись головой о камень.

– Караульный! – вопил Амбруаз. – Караульный!

Чарльз вполне мог и не дождаться помощи – он слишком хорошо разглядел грабителя, и тому было выгоднее не оставлять его в живых.

Зуав встал двумя коленями ему на грудь. У него было круглое курносое лицо с загнутыми усами. Пахло от него луком и грязью.

– Ах ты, хлыщ каролинский! – прорычал он, сжимая нож двумя ладонями и направляя острие на горло Чарльза.

Чарльз в отчаянии сцепил руки под его запястьями и попытался отвести удар. Черт, до чего же силен этот мерзавец! Зуав передвинул одно колено на пах Чарльзу и надавил изо всей силы. Почти ослепнув от пота и боли, Чарльз едва видел нож, который был уже в трех дюймах от его подбородка.

В двух дюймах… В одном…

– Боже… – застонал Чарльз, и на глазах его выступили слезы – колено давило все сильнее.

Еще мгновение – и ему перережут горло. Чарльз снова попытался оттолкнуть руку с ножом – теперь уже одной рукой, потому что если поднять вторую…

Он чуть шевельнул левой рукой. Нож продолжал опускаться. И тогда Чарльз нащупал волосы зуава и с силой дернул за них. От неожиданности грабитель громко вскрикнул и ослабил хватку. Вспотевшие пальцы выпустили нож, и, падая, он слегка оцарапал Чарльзу ребра слева. Когда вор попытался встать, Чарльз схватил нож и вонзил лезвие ему в бедро на три дюйма.

Зуав закричал еще громче. Потом быстро перевернулся, вскочил и кинулся в заросли бурьяна за последней палаткой; нож так и торчал из его нарядных полосатых шаровар.

– Капитан Мэйн, вы как, в порядке?

Вставая, Чарльз кивнул рядовому, который первым добежал до него; остальные уже высыпали из палаток и тоже спешили к ним. Из бурьяна доносились громкие стоны и чертыхания.

– Отведите его в лазарет, пусть врачи заштопают ему ногу. Да, и на вторую пусть наденут цепь, а то сбежит до того, как пойдет под трибунал.

– А что он сделал, сэр? – спросил рядовой.

Чарльз запястьем отер с лица кровь.

– Пытался украсть мою саблю.

«Никакого кодекса чести у этих новобранцев, – с горечью подумал Чарльз. – Может, я просто дурак, что надеюсь на войну по правилам?» Он подобрал с земли саблю в ножнах там, где она упала, и, прихрамывая, пошел к своей палатке.

Амбруаз уже окончательно проснулся, был очень возбужден и явно хотел поговорить о том, что случилось. Однако Чарльзу было не до разговоров. Продолжая прижимать к носу обрывок тряпки, он дождался, когда остановится кровь, а потом сказал, что очень устал и ляжет спать. Но не успел он уснуть, как снова вскочил от какого-то шума.

– Да что же это такое, в самом деле? – возмутился он.

Причина шума проявилась быстро. Снаружи нестройный хор мужских голосов распевал «Скачки в Кэмптоне», да так громко, что их можно было услышать в Ричмонде.

– Это серенада в твою честь, Чарли, – прошептал Амбруаз. – Твои ребята. Если не выйдешь и не послушаешь, они обидятся.

Не ожидая ничего хорошего и едва живой от усталости, Чарльз неохотно вышел из палатки и сам поразился, насколько потрясла его та дань уважения, которую пришли выразить его солдаты. Ветер с побережья развеял туман, на небе показалась луна, и он отчетливо видел лица людей, стоявших перед ним. Должно быть, они услышали о происшествии и теперь чествовали своего командира традиционным способом.

Некоторые из них, мысленно уточнил Чарльз; он насчитал одиннадцать человек.

Амбруаз приплясывал, как мальчишка, аккомпанируя певцам на флейте. Чарльз сказал ему, обернувшись через плечо:

– За серенаду обычно положена награда. Достанешь наш личный запас виски?

– С радостью, Чарли! Конечно достану.

Его подчиненные наконец-то признали его. Что ж, пока это продолжается, он может хотя бы получить удовольствие.

Глава 23

Джордж приехал в Вашингтон в понедельник, первого июля. Поселившись в отеле, он нанял экипаж и отправился в район огромных домов, стоявших далеко друг от друга на больших участках земли. Кучер показал ему резиденцию Маленького Гиганта, где тот жил так недолго. Стивен Дуглас умер в июне, до последних дней поддерживая президента, соперником которого он был всего год назад, когда тоже выставлял свою кандидатуру.

Свободного жилья в Вашингтоне почти не осталось. Стэнли и Изабель просто повезло, когда они случайно услышали об одной вдове со слабым здоровьем, которая больше не могла жить одна. Она переехала к родственнице, а Стэнли подписал договор о годовой аренде ее дома. Об этом он сообщил в своем недавнем письме, чопорный тон которого заставил Джорджа предположить, что оно написано по настоянию Кэмерона – вероятно, чтобы сохранить в его ведомстве благоприятную атмосферу. «С какой стати этот старый бандит вмешивается?» – с раздражением подумал Джордж. И все же письмо, где был указан адрес, требовало какого-то отклика, то есть обязательного визита, столь же привлекательного, как осуждение на казнь.

– Неплохой домик, – сказал кучер, когда они подъехали.

«Неплохой домик» Стэнли оказался шикарным особняком, как и все дома поблизости.

Дворецкий сообщил Джорджу, что мистер и миссис Хазард уехали в Новую Англию. Держался он высокомерно и даже чуть снисходительно. Наверное, берет пример с Изабель, подумал Джордж с веселым раздражением.

В холле он заметил нераспакованные ящики. Очевидно, семья Стэнли переехала сюда совсем недавно. Джордж оставил слуге свою карточку и снова сел в карету. Приезжать во второй раз не было необходимости – во всяком случае, в ближайшее время.

Обедая в ресторане отеля, Джордж случайно услышал разговор о старом генерале Паттерсоне, который, по слухам, собирался выступить из Харперс-Ферри в долину Шенандоа. В своем номере Джордж попытался прочитать последний номер «Сайнтифик Америкэн», но не смог сосредоточиться. Он нервничал из-за встречи, назначенной на завтрашнее утро.

В половине десятого он подъехал к пятиэтажному зданию Уиндер-билдинг на углу Семнадцатой улицы, напротив Президентского парка. Кирпичные стены были покрыты новой штукатуркой, на втором этаже появился балкон с кованой решеткой. Разглядывая новшества, Джордж решил, что им недостает стиля. Он не мог производить все железные изделия в Америке, но ему часто этого хотелось.

Он прошел мимо караульных, охранявших кабинеты важных правительственных чиновников; генерал Скотт был одним из них. Войти в это здание было все равно что нырнуть в море в солнечный день. Поднимаясь по темной железной лестнице, Джордж отметил дурное состояние деревянных панелей на стенах и облупившуюся краску.

Все скамейки второго этажа были заняты людьми в штатском, которые держали в руках пухлые папки или рулоны чертежей. С некими загадочными поручениями от двери к двери сновали служащие в форме или в гражданской одежде. Джордж остановил какого-то капитана, и тот указал ему нужную дверь, за которой оказалось просторное помещение с каменным полом, где царил ужасный беспорядок. За столами, выстроенными в длинные ряды, сидели люди; одни что-то вдохновенно писали, другие с серьезным видом перекладывали бумаги. Два лейтенанта спорили о глиняных моделях пушек.

Им с Уотерспуном все-таки удалось найти ошибку в процедуре отливки, да и создание банка продвигалось вполне гладко, поэтому Джордж приехал сюда с чистой совестью, хотя в какой-то момент испытал острое желание сбежать.

К нему подошел офицер средних лет, излучавший важность:

– Хазард? – (Джордж ответил утвердительно.) – Начальника артиллерийского управления пока нет. Я капитан Менадье. Вам придется немного подождать, можете присесть пока здесь, рядом со столом полковника Рипли. К сожалению, у меня нет времени, чтобы поговорить с вами. Я служу в этом управлении пятнадцать лет и ни разу не успевал вовремя подготовить все документы. Документы – проклятие Вашингтона.

Капитан отошел, переваливаясь с ноги на ногу, и начал что-то сосредоточенно искать в бумажных горах, украшавших его стол. Кто-то говорил Джорджу, что Менадье тоже выпускник Академии, но хотя и считалось, что вестпойнтовцы навсегда сохраняют верность кадетскому братству, для этого человека он был рад сделать исключение.

Через двадцать минут ожидания в коридоре послышались громкие голоса:

– Полковник Рипли!

– Уделите мне минуту, пожалуйста…

– Могу я показать вам это?..

– Нет времени!

Вслед за раздраженным голосом в комнате появился сам полковник Рипли, не менее раздраженный. Это был далеко не молодой человек с заостренными чертами лица. Родом он был из Коннектикута и окончил Академию в 1814 году. Начальник артиллерийского управления в свои шестьдесят шесть лет нес бремя службы с откровенным неудовольствием.

– Хазард, верно? – рявкнул он, когда Джордж встал. – Для вас у меня тоже мало времени. Хотите получить эту должность или нет? Пока побудете в чине капитана, потом выхлопочем вам внеочередное звание. Это нужно всем моим офицерам. Кэмерон хочет, чтобы вы служили здесь, так что, полагаю, ничего, кроме «да», вы сказать не можете.

Шляпа и перчатки за это время успели упасть на стол. Недовольный тон Рипли мог бы показаться забавным любому, кто не имел отношения к этому департаменту. Но здесь, в этой комнате с высоким потолком, при его появлении мгновенно повисла напряженная тишина – или это был страх?

– Садитесь, садитесь, – сказал полковник. – У завода Хазардов контракт с нашим управлением, не так ли?

– Да, сэр. И мы работаем по графику.

– Хорошо. Большинство наших поставщиков так бы не ответили. Что ж, спрашивайте. Поговорим, пока есть время. Мы с вами должны быть в парке через полчаса. Министр желает вас видеть, а поскольку именно он поставил меня на эту должность два месяца назад, мы пойдем туда вместе.

– У меня действительно есть один важный вопрос, полковник. Вы знаете, что я по профессии металлург. Как это может пригодиться мне здесь? Чем я буду заниматься?

– Прежде всего следить за выполнением контрактов по артиллерии. Кроме того, вы ведь руководите огромным производством, а значит, обладаете немалыми организаторскими способностями. Нам здесь такие качества очень пригодятся. Вы только взгляните на этот бедлам, который мне достался! – воскликнул он, красноречивым жестом обводя рукой комнату.

Менадье, чей стол стоял рядом, возобновил атаку на бумажные горы с торопливостью, близкой к исступлению.

– Я буду рад вашему присутствию здесь, Хазард, – продолжал Рипли, – если только вы не начнете докучать мне разными новомодными идеями. На них у меня нет времени. Самое лучшее оружие – это проверенное оружие.

Еще один Стэнли. Ярый противник перемен. Начало явно неутешительное. Джордж начал понимать, почему критики полковника называли его Рипли ван Винкль.

Они обсудили жалованье и сроки, в которые он смог бы приступить к своим обязанностям, то есть те подробности, которые Джордж как раз считал несущественными. Когда полковник посмотрел на карманные часы и сообщил, что они на две минуты опоздали на встречу с Кэмероном, настроение Джорджа уже было безнадежно испорчено.

Пробиваясь сквозь толпу просителей, они быстро пошли по коридору. Несколько самых настырных поставщиков побежали за Рипли вниз по лестнице, галдя, как чайки над рыбацкой лодкой. Один из них, кричавший что-то о своем великолепном центробежном пулемете, который обладает просто невиданной скорострельностью, размахивая рулоном из чертежей, даже сбил с Джорджа шляпу.

– Изобретатели! – кипел Рипли, когда они пересекали дорогу. – Их бы всех отправить назад в тот сумасшедший дом, из которого они сбежали…

Еще одно новшество, без сомнения бесившее полковника, сейчас парило над деревьями Президентского парка. Его пустая корзина для наблюдений была прикреплена к земле длинными канатами. Это был аэростат «Энтерпрайз», о котором в прошлом месяце много писали газеты. Здесь он был выставлен всего несколько дней назад; и, как говорили, Линкольн очень интересовался возможностью использования его для наблюдения за вражескими войсками.

Джордж с восторгом разглядывал аэростат, он видел такой только однажды на ярмарке в Бетлехеме. «Энтерпрайз» был сшит из ярких клиньев плотного шелка и наполнен водородом. Газ вырабатывался тут же, недалеко: среди деревьев, за толпой из мамаш с детьми, государственных чиновников и нескольких чернокожих, Джордж заметил фургон с деревянными цистернами, в которых серная кислота смешивалась с железными опилками.

Рипли прошествовал через толпу с таким видом, который, безусловно, должен был показать всем важность его персоны. Саймона Кэмерона они застали за беседой с каким-то мужчиной лет тридцати, в длинном льняном плаще. Еще до того, как все официальные церемонии представления были закончены, молодой человек порывисто схватил руку Джорджа и с чувством пожал ее:

– Я профессор Тадеуш Собески Константин Лоу. Для меня огромная честь познакомиться с вами, сэр. Хотя я живу в Нью-Гэмпшире, мне хорошо известно ваше имя, а также то, какое высокое положение вы занимаете в промышленном мире. Вы позволите мне изложить свой план создания разведывательных аэростатов? Я надеюсь, заинтересованные граждане его поддержат и главнокомандующий согласится…

– Генерал Скотт рассмотрит ваше предложение, – перебил его Кэмерон. – Вам больше незачем устраивать подобные демонстрации. – Улыбку старого политика следовало расценивать как намек на то, что подобные демонстрации недопустимы на правительственной территории. – Прошу меня извинить, профессор, но мне нужно обсудить дела с нашим гостем.

И он увлек Джорджа в сторону с таким видом, словно они были давними политическими союзниками, а не оппонентами. Рипли поспешил за ними.

– Неплохо поболтали с полковником, Джордж?

– Да, господин министр.

– Саймон. Мы же старые друзья. Послушайте… я знаю, вы со Стэнли не всегда ладите. Но ведь сейчас война, и мы должны на время забыть о наших личных распрях. Возьмите меня – я вообще никогда не думаю о прошлом. Кто уж там голосовал против меня в моем родном штате, а кто нет… – Небрежно взмахнув рукой, Кэмерон перешел к делу. – Рипли очень нужен человек для работы с поставщиками. Такой, чтобы хорошо знал металлургию и говорил с промышленниками на одном языке… – Он повернулся к Джорджу лицом, прищурившись от яркого июльского солнца, и после короткой паузы продолжил: – Если мы не хотим увидеть, как погибнет эта страна, мы все должны подставить плечи под тяжкую ношу борьбы за ее сохранение.

«Вот только не надо читать мне проповеди, прохвост несчастный», – подумал Джордж.

Но в то же самое время душа его откликнулась на призыв. Слова-то были правильные, и не важно, что их произносил не тот человек.

Стоявший рядом Рипли громко хмыкнул:

– Ну, Хазард? Что решили?

– Вы были очень любезны, посвятив меня в практическую сторону этой работы. Но я бы все-таки предпочел обдумать все как следует до завтрашнего дня.

– Что ж, вполне разумно, – согласился Кэмерон. – С нетерпением буду ждать вашего решения, Джордж. Уверен, оно меня порадует. – Он снова хлопнул гостя по плечу, после чего удалился.

На самом деле Джордж уже все решил. Да, он примет предложение, но возьмет с собой груз сомнений. Как бы это ни было глупо, он чувствовал, что поступает неблагородно, и это угнетало его.

Рипли обернулся на шум – профессор Лоу отгонял каких-то сорванцов от раскачивающейся корзины аэростата.

– Нет у нас времени на такую чушь во время войны, – недовольно сказал полковник, когда они с Джорджем выходили из парка. Что он имел в виду – аэростаты или детей, – Джордж уточнять не стал.

Позже в тот же день Джордж нанял лошадь и поехал на другой берег Потомака, следуя указаниям, данным ему Бретт. Однако найти строительную роту капитана Фармера ему так и не удалось, а поскольку дела требовали, чтобы он успел на семичасовой вечерний поезд, он неохотно повернул обратно. Повсюду рядом с фортификационными сооружениями он видел палаточные гарнизоны и солдат, занятых строевой подготовкой. Это напомнило ему Мексику, с одной только разницей – люди, неуклюже выполняющие команды «налево-направо-кругом», были уж слишком молоды.

Глава 24

Несколько дней спустя в особняке на Первой улице Изабель пила чай в комнате, которую выбрала для себя при первом же осмотре дома. В течение часа, начиная с четырех, она запрещала кому бы то ни было тревожить ее, пока она наслаждалась чаем и читала газеты.

Это был ежедневный ритуал, который Изабель считала жизненно необходимым в этом огромном муравейнике. Уже довольно скоро она поняла основные правила выживания в Вашингтоне. Избегать прямолинейности в высказываниях. Никогда не предавать огласке чье-то настоящее мнение – это мог услышать не тот, кто надо. Также очень важно предугадывать смещение баланса сил. Стэнли в этом отношении был не чувствительнее корки сыра, а значит, его жене, отстраненной от повседневной деятельности правительства, приходилось полагаться на газеты. На балах и приемах, да и от самого Стэнли, можно было узнать куда меньше.

Сегодня, например, Изабель нашла напечатанный текст президентского послания к конгрессу в честь Дня независимости. В нем назойливо повторялись слова о причинах войны. Разумеется, Линкольн всю вину возлагал на Юг, в который раз утверждая, что на самом деле Конфедерации совсем не нужен был форт Самтер, не имевший никакого стратегического значения. Горячие головы просто придумали ложный повод для патриотической гордости, в результате чего Юг начал спешно проверять, «может или не может конституционная республика, или демократия, то есть власть народа, сохранять свою территориальную неприкосновенность перед лицом своих врагов».

Изабель всегда ненавидела этого обезьяноподобного выскочку, но теперь, читая его заявление о поиске законных средств для быстрого и окончательного решения конфликта, она просто задыхалась от ненависти.

О каких законных средствах он говорил, если сам еще недавно просил Смита приостановить действие закона о неприкосновенности личности на определенных военных территориях между Вашингтоном и Нью-Йорком? Все заявления этого человека были пустой болтовней. Он уже вел себя как император.

Два раздела послания, впрочем, даже порадовали Изабель. Хотя Линкольн выражал надежду на короткую войну, он все же просил конгресс выделить в его распоряжение четыреста тысяч солдат. За этой цифрой Изабель уже видела восемьсот тысяч ботинок Джефферсона.

Не пощадил президент и военные академии:

«Стоит отметить, что в это тяжелое для правительства время немалое количество обласканных им офицеров армии и флота оставили службу, доказав тем самым несостоятельность взрастивших их учебных заведений».

Великолепно. Когда приедет ее эгоистичный деверь, уж она-то придумает, как повыгоднее использовать эту важную информацию. Новость о том, что Джордж согласился переехать в Вашингтон, ждала их, когда они вернулись из Новой Англии. Узнала Изабель и о том, что он заезжал в их особняк с визитом фальшивой вежливости, и все из-за того примирительного письма, которое Кэмерон заставил написать Стэнли, и это несмотря на то, что родной брат выставил его из дома. Изабель до сих пор приходила в бешенство, думая об этом.

Джордж оставался верен Вест-Пойнту, хотя многие влиятельные люди настаивали на закрытии Академии. Большинство из них принадлежали к некоей новой группировке, представляющей собой союз сенаторов, конгрессменов и штабных офицеров из крайнего аболиционистского крыла Республиканской партии. Поговаривали, что к ним примкнул и отец Кейт Чейз, а также этот косолапый старый болван из их родного штата – конгрессмен Тад Стивенс.

Как именно все это можно использовать против Джорджа, Изабель пока еще точно не знала. Но использовать надо непременно.

Изабель наблюдала за тем, как новая радикальная группировка медленно набирает силу. Она уже знала некоторые факты, и одним из самых важных был тот, что хитрец Кэмерон не имел никаких рычагов давления на них.

Радикалы призывали к агрессивной войне и жестким условиям после победы. Линкольн же придерживался других взглядов и на войну, и на рабство. Он не выступал за свободу для всех негров, чтобы те начали грабить и насиловать или отнимать работу у белых. Изабель тоже этого не хотела. Однако это не мешало ей, находясь в кругу радикалов, рассуждать об определенных выгодах такого решения.

За ужином в тот вечер она заговорила о послании Линкольна:

– Он в точности повторяет то, что мы уже слышали от некоторых конгрессменов. Вест-Пойнт воспитывает предателей за государственный счет, поэтому его следует закрыть. Эту точку зрения можно использовать против твоего брата.

Необычная веселость Стэнли бесила Изабель – с тех пор как они вернулись домой, он постоянно улыбался и как будто не слышал ее.

– Да зачем же мне вредить Джорджу теперь? – спросил он.

– Ты разве забыл, как он вечно оскорблял тебя? И твою жену.

– Нет, конечно, но…

– Вот и представь, что он приедет сюда и начнет самоутверждаться за твой счет в своей обычной манере.

– А если и так? Артиллерийское управление подчиняется военному министерству. Я стою выше по положению, чем он. И я близок с Саймоном, не забывай об этом.

Неужели этот дурак думает, что находится в безопасности? Но прежде чем Изабель успела рыкнуть на него, Стэнли продолжил:

– И вообще, хватит о Джордже. Я сегодня получил две хорошие новости с дневной почтой. Адвокаты, которых мы наняли в Линне, конечно, те еще продувные бестии, но они все-таки сумели найти нужных людей и заплатить им. Передача собственности пройдет быстро. Пеннифорд говорил мне то же самое. Уже через месяц у нас будет фабрика, готовая работать в две смены. И никаких проблем с рабочей силой. На каждое место по два-три претендента. Мы даже можем нанимать детей, они дешевле.

– Прекрасно! – усмехнулась Изабель. – У нас есть все, что нам нужно. Кроме контракта.

Стэнли сунул руку в карман:

– И он тоже есть.

Изабель редко изумлялась так, чтобы терять дар речи, но сейчас произошло именно это. Стэнли протянул ей перевязанный ленточкой документ с таким видом, словно добыл его в бою.

– Как же это… замечательно… – вяло проговорила она.

Никакой радости Изабель не испытывала – одно только удивление, смешанное с тревогой. Стэнли, которого она всю жизнь считала рохлей, получил контракт без чьей-либо помощи. Неужели этот город или его работа сделали ее мужа тем, кем он никогда не был? Настоящим мужчиной. Даже предположить такое было очень неприятно.

Глава 25

В первую неделю июля умер Сербаковский.

Друзья-офицеры похоронили его в гробу из непросохших сосновых досок. Подвода, которой правил не военный кучер, привезла двух бородатых мужчин в густо украшенной галунами форме. По-английски русские почти не говорили и предъявили пропускные документы, подписанные властями и Союза, и Конфедерации. Легкость, с какой они добрались из Вашингтона после полученного с нарочным известия, лишь подтверждала то, что Чарльз уже не раз слышал: миновать все линии обороны с обеих сторон было не так уж трудно.

Беспечный князь, избежавший смерти в многочисленных боях, был сражен детской болезнью. Она косила солдат в огромных количествах, это была уже настоящая эпидемия. Ее жертвы слишком быстро вставали с постели, думая, что у них просто легкая сыпь, но уже очень скоро болезнь возвращалась, неся с собой смертельную лихорадку. Врачи ничего не могли сделать.

Когда скрипучая подвода укатила в жаркие сумерки, Амбруаз с Чарльзом направились к маркитанту, чтобы выпить за усопшего. После четвертого бокала Амбруаз настоял на том, чтобы они купили по экземпляру «Ричмондского песенника» – подобные сборники теперь продавались по всей армии. Сунув книжонку в карман, Чарльз заметил на пальцах черные пятна. Так и есть – чернила поплыли! Быстрота и расчетливость в эти дни были на первом месте.

Когда они вернулись в свою палатку, их ждал неприятный сюрприз. Тоби исчез, прихватив с собой лучшие сапоги хозяина и множество его личных вещей. Разъяренный Амбруаз тут же побежал в штаб, а Чарльз, чуя неладное, поспешил в лагерь Тигров, который находился неподалеку. Разумеется, палатки князя там уже не было, как и двух его слуг.

– Спорю на годовое жалованье, что Тоби и эта парочка смылись вместе, – сказал он позже Амбруазу.

– Само собой! Бельгийцы сделают вид, что Тоби – их раб, и смоются с ним через Потомак под крылышко Старины Эйба. Полковник разрешил мне отбыть из лагеря и попытаться вернуть свою собственность. – Вид Амбруаза подсказал Чарльзу, что это лучше не обсуждать.

Чарльз опустился на койку, расстегивая рубашку. Смерть князя, подлое воровство, томительное ожидание – все это угнетало его. Он ни минуты не верил, что Тоби еще удастся найти, и даже саму попытку считал излишней, но ему нестерпимо хотелось хоть каких-то перемен.

– Черт, я бы поехал с тобой, если б мог.

– Чарли, какой же ты благородный человек!

– Утром сразу же поговорю с полковником, – пообещал Чарльз, желая только одного: заснуть и обо всем забыть.

– Я не возражаю против того, чтобы вы помогли Пеллу, – сказал Хэмптон на следующее утро, – при условии, что ваши подчиненные и первый сержант справятся с учениями без вас.

– Разумеется, справятся, сэр… хотя мне, конечно, не хотелось бы отсутствовать, если мы вдруг получим приказ о выступлении.

– Я не знаю, когда мы будем сражаться, и будем ли вообще, – ответил Хэмптон с необычной для него желчностью. – Мне никто ничего не говорит. Если вы отправитесь на север, то окажетесь ближе к янки, чем я, и, возможно, увидите хоть какую-то активность. Пусть капитан Баркер выпишет вам пропуск, и возвращайтесь как можно скорее.

Чарльз отметил темные круги под глазами полковника. Усталость явно давала о себе знать. Хэмптону приходилось не только командовать полком, но и каждый вечер ездить на ричмондские укрепления.

Они с Амбруазом выехали в восемь утра. Чарльз надел кивер, что делал редко; с собой взял карабин, легкую кавалерийскую саблю и запас еды на два дня. Отлично отдохнувший за ночь, Бедовый резвился на утренней прохладе. Он был здоров, в полку хватало сушеной кукурузы, а гарнизон окружали прекрасные пастбища с сочной травой.

Чарльз никогда не думал, что сможет полюбить кого-то или что-то по-настоящему глубоко, но к своему небольшому и ни на кого не похожему серому неожиданно привязался всерьез. Он понял это, когда потратил отложенные на выпивку деньги на покупку мелассы, чтобы добавлять ее в корм Бедовому. А еще когда по целому часу обтирал его обрезком самой мягкой попоны, какую только мог найти, хотя хватило бы и пятнадцати минут. Или когда все свободное время чистил его скребницей или расчесывал коню гриву. Окончательно это стало ясно ему после случая, когда один недобросовестный рядовой во время кормления поместил Бедового вместе с гнедыми кобылами. Началась драка, и Чарльз бросился в скопище фыркающих лошадей, чтобы вывести серого в безопасное место. Сначала он выбранил рядового, а потом прочитал ему целую лекцию о том, почему при кормежке никогда нельзя смешивать кобыл и меринов.

Утро выдалось теплым, дул легкий, приятный ветерок, и даже не верилось, что где-то может идти война. По пути они расспрашивали о беглецах в деревнях и на фермах и, в общем, особо не торопились. Несколько раз патрули проверяли у них пропуска, а еще Чарльз настоял на том, чтобы они чаще останавливались и поили лошадей, – летом животным требовалось не меньше двенадцати галлонов воды в день. Во время остановок Чарльз следил за тем, чтобы Бедовый находился в тени, а его копыта – в воде, чтобы избежать растрескивания. Серый, казалось, уже вот-вот готов был заговорить, когда Чарльз, дразня его, несколько раз совал руку в карман, а потом наконец доставал оттуда кусок каменной соли, которую Бедовый тотчас начинал лизать с довольным видом.

Так они и ехали, пока солнце слева от них не начало клониться к закату над хребтом Блу-Ридж. Амбруаз затянул своего любимого «Лохинвара», и Чарльз с воодушевлением присоединился к нему.

На следующее утро они добрались до округа Фэрфакс, еще больше приблизившись к месту расположения армии Борегара под Манассасом. Эта крошечная нежилая станция имела огромное стратегическое значение, так как располагалась на перекрестке важных железнодорожных путей, следовавших через долину реки Шенандоа дальше, в сторону Александрии и Оринджа. Поиски беглецов зашли в тупик. Сколько бы они ни спрашивали, никто не видел подходящих под описание двух белых и одного негра, а в таком скоплении узких долин, лесов, извилистых маленьких тропок, да и просто укромных мест, спрятаться было проще простого.

В два часа пополудни Чарльз заявил:

– Нет смысла продолжать. Мы их потеряли.

– Чертовски не хочется это признавать, но, похоже, ты прав, – вздохнул Амбруаз. – А как ты отнесешься к тому, чтобы сделать привал вон на той ферме у поворота? – Он вгляделся в даль, прищурившись от слепящего света. – Моя фляга пуста.

– Ладно, только потом сразу едем назад. Мне кажется, минуту назад я видел синее пятно на том гребне.

Чарльз не знал, насколько близко они подступили к позициям янки, и не смог бы показать их местоположение, если бы его попросили. Хороших карт в то время еще не существовало.

Они проехали четверть мили до аккуратного белого домика, за которым начинался густой лес. С севера от фермы простирались вспаханные поля. Чарльз придержал Бедового, пуская его шагом:

– Осторожно, Амбруаз. Похоже, там еще какие-то гости.

Он кивнул в сторону затенявшего заднюю часть дома большого вяза, к которому была привязана лошадь, запряженная в двуколку. Когда они повернули к крыльцу и спешились, Чарльзу показалось, что занавеска на окне чуть дрогнула. У него появилось нехорошее предчувствие.

Привязав Бедового и взяв карабин, он поднялся на крыльцо; шпоры негромко позвякивали в безмятежной тишине летнего дня. Он постучал в дверь. Подождал. Внутри послышалось какое-то движение и приглушенные голоса.

– Встань сбоку и держи оружие наготове, – шепнул он.

Подняв карабин, Амбруаз скользнул к стене; по лицу его стекал пот. Чарльз постучал еще раз, сильнее.

– Какого черта вы тут такой шум подняли? – Дверь наконец открылась, и они увидели бедно одетого старика, который стоял в проеме, словно нарочно загораживая то, что скрывалось в тени внутри дома.

– Прошу прощения, сэр, – ответил Чарльз, сдерживаясь, чтобы не вспылить. – Я капитан Мэйн, из легиона Уэйда Хэмптона. А это первый лейтенант Пелл. Мы ищем беглого негра и двух белых, бельгийцев, они могли проходить здесь по пути в Вашингтон.

– С чего это вы взяли? Да, эта дорога ведет к Беннингс-Бридж, но туда ведет куча других дорог.

– Я не понимаю вашей враждебности, сэр, – сказал Чарльз, с каждой секундой настораживаясь все сильнее. – На чьей вы стороне?

– На вашей. Но у меня полно дел. – Он шагнул назад, чтобы захлопнуть дверь.

Чарльз толкнул ее плечом. Старик с криком упал на спину. Пожилая женщина, напоминавшая своим грузным телом небольшого кита, издала тонкий, пискливый возглас, не соответствующий ее комплекции. Неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, она загородила собой вход в маленькую гостиную, чтобы Чарльз не мог увидеть то, что внутри. Но ему хватило его высокого роста.

– Мы попались, мисс Барклай, – в ужасе пробормотала женщина.

– Не надо было держать его снаружи так долго. Если только это не переодетый Макдауэлл, то он один из наших.

Негромкие слова второй женщины на мгновение ошеломили и смутили Чарльза. Она говорила как уроженка Виргинии, но вид этой молодой особы казался более чем подозрительным. Ее верхняя юбка была поднята, а на нижней, наброшенной на кринолин, он увидел небольшие, но заметно выпуклые карманы. Рядом на стуле лежали четыре кожаных мешочка, завязанные шнурками. Чарльз сразу все понял и едва не рассмеялся. Контрабандистов ему еще не доводилось видеть, не говоря уже о таких симпатичных.

– Капитан Чарльз Мэйн, мэм. Из…

– Из легиона Уэйда Хэмптона. У вас громкий голос, капитан. Вы пытаетесь натравить на нас янки?

Говоря это, женщина улыбалась, но отнюдь не приветливо. Чарльз совершенно не представлял себе, что делать в такой ситуации. Он повнимательнее рассмотрел незнакомку. Ее скромное платье не выглядело дешевым, хоть и измялось в дороге. Лет ей было примерно столько же, сколько ему. Высокая и статная, эта голубоглазая женщина с пышной грудью и светлыми кудрявыми волосами каким-то невероятным образом сочетала в себе слегка грубоватую силу и чертовскую привлекательность. У Чарльза вдруг закружилась голова. Но он вовремя вспомнил о долге.

– Могу я задать вам несколько вопросов, мэм?.. Да, позвольте вам представить, – добавил он, когда Амбруаз вошел в комнату; старый фермер с женой неловко топтались сзади. – Первый лейтенант Пелл.

– Я видела, как он прихорашивался перед зеркалом в прихожей. Держу пари, вы оба из Южной Каролины, вам даже говорить об этом не надо.

– Не потрудитесь ли и вы сообщить нам ваше имя?

– Миссис Августа Барклай, округ Спотсильвейни. Моя ферма рядом с Фредериксбергом, если вас это интересует.

– Но мы сейчас в Фэрфаксе… – начал было Чарльз.

– О боже! – перебила она его. – Вы мне еще урок географии преподайте, с вас станется, с вашими дурными манерами. – Она принялась доставать мешочки из нижней юбки. – У меня нет времени на разговоры с вами, капитан. Боюсь, за мной гонятся всадники. Янки. – Хлоп-хлоп – мешочки один за другим падали на стул.

– Вдова Барклай ездила в Вашингтон, – сказала жена фермера. – С тайным благотворительным поручением для…

– Тихо! Ни слова больше! – рыкнул на нее фермер.

– Ну почему же? – отрывисто сказала молодая женщина, продолжая вынимать мешочки. – Может, если он узнает, чем мы занимаемся, то поможет нам, вместо того чтобы стоять тут как горделивый столб и ждать восхищения. – Голубые глаза одарили Чарльза таким презрением, что он утратил дар речи, а блондинка как ни в чем не бывало обратилась к хозяевам дома: – Не надо было назначать встречу так близко к Потомаку. Когда они на мосту добрых десять минут изучали мои документы, я уж испугалась, что весь план раскроется. Один сержант так пялился на мои юбки, что едва дырку не прожег, а ведь я не такая уж красавица.

– Мне бы хотелось знать, что в этих мешочках, – сказал Чарльз.

– Хинин. Его полным-полно в Вашингтоне, но почти нет в Ричмонде. А он будет отчаянно необходим, как только начнутся настоящие бои. И я не единственная женщина, которая этим занимается, капитан. Далеко не единственная.

Звякнув шпорами, Амбруаз прошел через комнату к окну. Приятная внешность и патриотизм вдовы Барклай нравились Чарльзу, а вот ее острый язычок – нет. Она напомнила ему Вирджилию, сестру Билли Хазарда.

Чарльз повернулся к пожилой паре.

– Вы, безусловно, можете помочь ей, если хотите, – сказал он фермерше.

Толстуха прошла мимо него, опустилась на колени за спиной Августы Барклай и сунула голову ей под юбку. Мешочки стали падать на стул в два раза чаще.

– Весьма любезно с вашей стороны, – все с тем же сарказмом произнесла вдова. – Но я не шутила, когда говорила о погоне.

– И черт меня побери, если это не так! – воскликнул Амбруаз, глядя в северное окно.

Он с тревогой махнул рукой Чарльзу, и когда тот подошел, то увидел через плечо лейтенанта облако пыли на дороге за небольшим холмом в паре миль от дома.

– Похоже, действительно янки. Скачут во весь опор. – Чарльз задернул занавеску и повернулся к женщинам, которые все еще пытались справиться с мешочками. – Простите меня за резкие слова, дамы. – Он надеялся, что миссис Барклай поймет, что это обращение относилось в основном к ней, и в качестве подтверждения этому получил легкий кивок. – Мне бы хотелось, чтобы вы до конца выполнили свою благородную миссию, но, если мы не поторопимся, это вряд ли получится.

– Осталось чуть-чуть… – задыхаясь, сказала хозяйка; мешочки уже летели как попало.

Чарльз жестом велел фермеру собрать их и спросил:

– Где тут самое надежное место, чтобы все спрятать?

– На чердаке.

– Так поспешите. Амбруаз, выйди и откати коляску за деревья. Если не успеешь вернуться, до того как янки тебя увидят, останься снаружи. Вы закончили, миссис Барклай?

Она опустила и расправила верхнюю юбку, пока жена фермера складывала мешочки на руки мужа.

– Достаточно иметь глаза, чтобы узнать ответ, капитан.

– Избавьте меня от ваших колкостей и ступайте в дровяной сарай за домом. Спрячьтесь там и помалкивайте. Если сможете, конечно. – Как ни странно, ей понравились его слова, и она даже улыбнулась.

Фермер уже шел к лестнице наверх. Снаружи скрипнули колеса – Амбруаз тронул с места двуколку. Августа Барклай быстро вышла наружу.

Чарльз снова бросился к северному окну. Теперь он отчетливо видел всадников в темно-синих мундирах. Их было шестеро, и они во весь опор неслись к ферме. Чарльз почувствовал, как вспотели ладони.

Фермер снова спустился вниз.

– У вас в кухне есть вода? – спросил Чарльз хозяйку.

– Да, бадья с ковшиком.

– Принесите полный ковш. А потом замрите оба.

Он отбросил в сторону кивер и вскоре вышел на крыльцо, небрежно перекинув ремень карабина через согнутую левую руку, а правой сжимая ковш с водой. Завидев его, подъехавшие всадники тут же выхватили сабли и револьверы. Лейтенант, возглавлявший отряд, поднял руку.

Тот момент, когда Чарльза могли застрелить, миновал так быстро, что все закончилось прежде, чем он успел это осознать. Чарльз прислонился к столбику крыльца; сердце колотилось так, что он почти ничего не слышал.

Глава 26

Всадники съехали с дороги, поднимая пыль, которую тут же подхватывал ветер. В грудь Чарльза развернулось несколько револьверов.

Красный как рак от невыносимой жары, лейтенант подъехал к крыльцу. Чарльз отпил воды из ковша и чуть опустил руку, прижимая ее к ребрам, чтобы скрыть дрожь. Он уже где-то видел этого молодого офицера из армии Союза, только не мог вспомнить где.

– Добрый день, сэр, – сказал лейтенант.

Его голос слегка сорвался. Чарльз не стал смеяться и даже не улыбнулся. Нервные или неуверенные в себе люди часто действуют не задумываясь.

– Добрый день, – ответил он с вежливым кивком.

Его взгляд скользил по лицам всадников. Четверо были настолько юны, что, скорее всего, даже еще не брились. Двое отвели глаза – эти были не опасны.

Своим молчанием Чарльз вынудил молодого офицера заговорить первым.

– Второй лейтенант Прево, Джорджтаунский драгунский полк. К вашим услугам.

– Капитан Мэйн, кавалерийский легион Уэйда Хэмптона. К вашим услугам.

– Могу я поинтересоваться, сэр, что офицер мятежников делает рядом с Потомаком?

– Мне не нравится слово «мятежники», сэр, но я охотно отвечу на ваш вопрос. Два дня назад сбежал мой раб, которого я привез с собой из Южной Каролины… Должно быть, отправился искать вожделенной свободы на земле янки. Я пытался догнать его, но теперь вижу, что опоздал. Его уже и след простыл.

Лейтенант заметил двух привязанных лошадей:

– Вижу, вы отправились в погоню не в одиночку.

– Да, мой первый лейтенант в доме, отдыхает. – Где же, черт побери, он видел этого зеленого юнца?!

– Вы сказали, ваш раб сбежал?

– Эти бунтовщики не отказывают себе в роскоши, а, лейтенант? – ухмыльнулся щербатый капрал с огромным драгунским револьвером.

«Дурной взгляд у этого типа, – подумал Чарльз. – Да и револьвер такой, что может запросто в клочья разнести. Надо бы за ним последить».

Не реагируя на ехидные слова капрала, Чарльз как ни в чем не бывало ответил лейтенанту:

– Да, и теперь чертовски зол.

– Вот-вот, из-за того и война, – не унимался капрал. – Хотите, чтобы негры вам и дальше сапоги чистили, а вы бы своих черных девок трахали, когда вам вздумается, и…

Лейтенант оборвал его и уже хотел отчитать за грубость, как Чарльз вдруг резко швырнул черпак за землю и заявил:

– Лейтенант Прево, если вы прикажете вашему человеку слезть с седла, я отвечу на его замечание тем способом, который ему будет понятен.

Он свирепо посмотрел на капрала и потянулся к эфесу сабли. Возможно, глупо было так блефовать, но если бы эти парни почувствовали его страх и действительно спешились, они бы наверняка обыскали ферму, и тогда миссис Барклай пришлось бы худо.

– В этом нет необходимости, сэр, – ответил Прево. – Мой капрал будет молчать.

Щербатый что-то проворчал, со злостью уставившись на Чарльза.

– Признаюсь, я отчасти разделяю ваши чувства, капитан, – уже более расслабленно продолжал лейтенант. – Я родом из Мэриленда. У моего брата там ферма, и двое его рабов тоже сбежали. Когда набирали этот отряд, почти треть ребят отказалась давать присягу и уволилась. Меня уговорили. И если уж я согласился, то должен исполнять свой долг. – Его настроение, как флюгер на ветру, вдруг снова изменилось. – И все-таки я никак не могу избавиться от ощущения, что мы с вами где-то встречались.

– Точно не в Мэриленде. – Память Чарльза наконец выстроила нужную цепочку. – Вест-Пойнт?

– Бог мой, да! Вы?..

– Выпуск пятьдесят седьмого года.

– Меня отчислили как раз перед вашим выпуском. – Прево помолчал. – Пришлось пройти по Кентерберрийской дороге после первого же года. Не справился с учебой. Конечно, мне бы хотелось закончить курс… Мне нравилось там… Ладно, загадка разрешилась. Если вы не возражаете, мы бы хотели вернуться к цели нашего появления.

– Разумеется.

– Мы преследуем одну женщину. Контрабандистку. По нашим сведениям, она незаконно вывезла медикаменты из округа и направилась как раз сюда. Мы обыскиваем все дома вдоль этой дороги.

– Женщина-контрабандистка? – сдержанно рассмеялся Чарльз, надеясь, что получилось убедительно. – Сэкономьте время, лейтенант. Я здесь уже около часа и могу дать вам слово, что в этом доме таких точно нет.

Прево явно колебался. Револьверы всех янки из его отряда по-прежнему были направлены на Чарльза, и капрал старался больше остальных.

– Слово офицера и выпускника Академии, – смело добавил Чарльз, моля Бога, чтобы его небрежный тон придал убедительности тщательно подправленной истине.

Прошло несколько секунд. Прево вздохнул. «Не сработало, – подумал Чарльз. – И что они теперь…»

– Капитан Мэйн, я верю вашему слову и благодарю вас за помощь. Вы вели себя как настоящий джентльмен. Нам нужно проверить еще много мест, и вы сэкономили наше время.

Он сунул саблю в ножны, выкрикнул приказ, и отряд поскакал обратно к дороге, свернув на юг. Чарльз машинально поднял черпак с водой и прислонился к столбику крыльца, чувствуя, как подкосились ноги.

Глава 27

Он выждал не меньше десяти минут, на случай если солдаты вдруг вернутся, и лишь потом позвал Августу Барклай и свистнул Амбруазу, который прятался в лесу.

– Двуколку оставь там! Янки могут поехать обратно этой же дорогой.

– Похоже, ваше красноречие было убедительным, капитан, – сказала Августа, стряхивая с юбки опилки.

– Я им дал слово, что в доме нет никаких контрабандисток. – Он взглядом измерил расстояние между выкрашенным в белый цвет фермерским домом и дровяным сараем. – Промахнулся мимо откровенной лжи примерно на семь футов.

– Весьма разумно.

– Вы меня просто осчастливили своим комплиментом, мэм.

Чарльз не хотел язвить, но слова вырвались сами собой, когда наконец спало напряжение последних тридцати минут. Он отвернулся и быстро плеснул в лицо воды. Какого черта его должно волновать, что сказала или не сказала эта женщина?

Чья-то рука коснулась его плеча.

– Капитан?

– Да?

– Вы имеете право сердиться. Я наговорила лишнего недавно, и не раз. Вы действовали храбро, защищая меня. Я должна поблагодарить вас и извиниться.

– Ничего вы не должны, миссис Барклай. Это и моя война тоже. Вам бы лучше уйти в дом и сидеть там, пока не стемнеет.

Коротко кивнув, она на мгновение посмотрела ему прямо в глаза, и Чарльз вдруг ощутил сильное и незнакомое волнение, смутившее и встревожившее его.

Около четырех он поил Бедового и гнедую Амбруаза, когда шум и пыль с дороги дали знать о приближении северян. Отряд Прево несся мимо. Лейтенант помахал Чарльзу. Чарльз махнул в ответ. Вскоре синие мундиры скрылись из виду.

Фермер с женой пригласили кавалеристов остаться на ужин. Они согласились тем более охотно, что Августа Барклай поддержала приглашение. Чарльз умылся; солнце уже зашло, и дневная жара начала спадать. Свежий ветерок влетал в открытые окна, когда все сели за простой, но вкусный ужин – копченый окорок с картофелем и белой фасолью.

Чарльз украдкой посматривал на Августу, которая сидела напротив, чуть скрытая от него настольной лампой. Теперь она скромно опускала глаза, как и подобает приличной девушке из приличной южной семьи. Южанки нарочно взращивали в себе хрупкую, нежную женственность, привлекавшую к ним больше поклонников; некоторые особы, самым ярким примером которых Чарльз считал Эштон, даже беззастенчиво изображали из себя скромниц, чтобы убедить других в своей добродетельности. Но эта светловолосая женщина никогда не стала бы притворяться. Она была слишком прямолинейна. Слишком крепко сложена для жеманства и манерных вздохов. Чарльз даже вдруг подумал: какой же у нее размер ноги? По общепризнанному мнению, девушка с большими ступнями не могла занять достойное место в обществе и составить себе хорошую партию.

Смущенно пытаясь завязать разговор, старик-фермер обратился к Амбруазу:

– Отличная у вас лошадь.

– Да, сэр. Южнокаролинские верховые лошади – лучшие в мире.

– Только не скажите так при каком-нибудь виргинце, – повернулась к нему Августа.

– Аминь, – усмехнулся Чарльз. – У меня такое чувство, что в этой части страны есть люди, которые думают, будто лошадь изобрели в Виргинии.

– Мы очень гордимся такими людьми, как Тёрнер Эшби и полковник Стюарт, – сказала жена фермера, передавая фасоль, и это были ее единственные слова за весь вечер.

– А я согласен с Чарли, – заявил Амбруаз, дожевывая вторую картофелину. – Виргинцы отлично умеют заставить любого почувствовать себя ничтожеством – одним только словом или даже взглядом.

– Я знаю таких, – улыбнулась Августа. – Но, как сказал один поэт, лейтенант, ошибаются люди, а прощают боги.

– Вам нравится Шекспир? – спросил Чарльз.

– Да, только я имела в виду Александра Поупа, британского поэта эпохи классицизма, известного в том числе своими сатирическими стихами. Его я люблю больше остальных.

– О… – Стыдясь своего невежества, Чарльз ткнул вилкой в ломоть окорока. – Вечно путаю этих двоих. Боюсь, я не слишком большой знаток поэзии.

– У меня есть почти все его сочинения, – сказала Августа. – Он обладал поразительным остроумием, хотя в его стихах чувствуется и огромная печаль. Представьте себе, ростом он был всего четыре фута и шесть дюймов, да к тому же горбун. Современники называли его луком, натянутым для стрельбы. Он знал, что такое страдания, но умел отвергать боль, насмехаясь над ней.

– Понимаю… – задумчиво пробормотал Чарльз в наступившей тишине.

Он знал о Поупе только понаслышке, но теперь ему казалось, что поэт помог ему лучше узнать эту женщину. Какую же боль скрывала ее ирония?

Тучная фермерша принесла грушевый пирог и кофе, пока ее муж спрашивал Августу, как и когда хинин нужно доставить в Ричмонд.

– Утром за ним приедет человек, – ответила она.

– Я приготовила вам постель в свободной комнате! – крикнула из кухни хозяйка. – Капитан, может, вы с лейтенантом тоже останетесь переночевать? Я могу положить тюфяки на полу в гостиной.

Августа повернулась к Чарльзу. Ее лицо, наполовину скрытое лампой, казалось, выражало ожидание. Или Чарльзу это лишь померещилось?

Он разрывался между чувством долга и собственным желанием. Амбруаз ждал решения старшего по званию, но наконец не выдержал и заявил:

– Я бы с удовольствием хорошенько выспался. Особенно если мне позволят поупражняться на том прекрасном мелодионе, который я видел в гостиной.

– Ну конечно! – воскликнул явно довольный фермер.

– Хорошо, – кивнул Чарльз. – Остаемся.

Сдержанная улыбка Августы казалась искренней.

Жена фермера принесла глиняный кувшин превосходного домашнего кальвадоса. Чарльз налил немного себе и Августе. Они сидели в креслах, пока Амбруаз изучал клавиши старой гармоники. Уже вскоре он заиграл бравурную мелодию.

– Вы хорошо играете, – заметила Августа. – Мне нравится мелодия, только я ее не узнаю.

– «Земля Дикси». Это народная песня.

– Ее играли по всему Северу, когда Эйб прошлой осенью выставил себя на выборы, – добавил фермер. – Республиканцы под нее маршировали.

– Может, и так, – согласился Амбруаз, – только янки потеряют ее так же быстро, как проиграют эту войну. Сейчас вокруг Ричмонда «Дикси» звучит в каждом гарнизоне. – Он снова заиграл.

– Расскажите немного о себе, капитан Мэйн, – попросила Августа.

Чарльз начал говорить, очень осторожно подбирая слова, потому что боялся снова попасться на ее острый язычок. Он упомянул о Вест-Пойнте и о том, что попал туда благодаря своему кузену; потом коротко рассказал о службе в Техасе, дружбе с Билли Хазардом и о сомнениях по поводу рабства.

– Я тоже никогда не считала эту систему справедливой. Когда в прошлом декабре умер мой муж, я дала вольную обоим нашим рабам. Слава Богу, они все равно остались со мной. Иначе мне пришлось бы продать ферму.

– Что вы выращиваете?

– Овес. Табак. Недовольство соседей. Я сама иногда работаю в поле, а раньше муж мне всегда запрещал, потому что это неженственно.

Она откинулась на спинку старого кресла-качалки, положив голову на вышитую подушечку. Какой милой и слабой казалась она в свете лампы… Чарльз снова и снова постукивал пальцем по бокалу с кальвадосом. Неженственно… Она что, была замужем за слепцом?

– Полагаю, ваш супруг был фермером?

– Да. Он всю жизнь прожил на одном месте… а до него там жил его отец. Муж был достойным человеком. И добрым… хотя к книгам, стихам, музыке относился с подозрением… – Она чуть повернула голову в сторону Амбруаза, который самозабвенно играл какую-то нежную классическую мелодию, незнакомую Чарльзу. – Он сделал мне предложение через семь месяцев после того, как умерла его первая жена, – продолжала Августа. – И сам умер от той же болезни. Инфлюэнца. Он был на двадцать три года старше меня.

– Но вы любили его?

– Я хорошо к нему относилась, но любить… Нет, я его не любила.

– Тогда почему вышли за него?

– Все понятно. Еще один любитель романтичного сэра Вальтера. Виргинцы обожают его разве что чуть меньше, чем Господа Бога и Джорджа Вашингтона.

Она быстро допила кальвадос. Прежний воинственный блеск снова вернулся в ее глаза. «Он знал, что такое страдания, но умел отвергать боль, насмехаясь над ней».

– Однако ответ на ваш вопрос весьма прост и неромантичен, капитан. Мои родители умерли, и мой единственный брат тоже. Несчастный случай на охоте. Ему тогда было шестнадцать, мне – двенадцать. Других родственников в Спотсильвейни у меня не нашлось, так что, когда Барклай пришел свататься, я подумала чуть больше часа и согласилась. – Она заглянула в пустой бокал. – Мне казалось, что больше я никогда и никому не буду нужна.

– Но это же не так! – тут же воскликнул Чарльз. – Вы красивая женщина!

Августа посмотрела на него, и между ними словно промелькнула молния. Ее губы тронула мимолетная беззащитная улыбка, но она тут же отвела глаза под его пристальным взглядом и резко встала. Пышная грудь натянула ткань платья, которое она машинально одернула.

– Весьма любезно с вашей стороны, капитан. Я знаю, что некрасива, хотя и всегда мечтала о другом. «Надежда в нашем сердце как звезда»[8]. Это тоже Поуп. Ну а теперь, какой бы я ни была, я устала. Еще раз благодарю вас за спасение хинина и прошу простить мои колкости. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Чарльз, тоже вставая. – Черт, в жизни не встречал такой женщины! – сказал он Амбруазу, когда она ушла.

– Только не влюбляться, Чарли, – сказал Амбруаз, отложив в сторону мелодион. – Полковнику ты нужен в здравом уме.

– Не будь идиотом, лейтенант! – грубо огрызнулся Чарльз, надеясь, что Амбруаз не догадается о его истинных чувствах.

Чарльз проснулся на рассвете, отлично отдохнувший, полный сил и необычного желания своротить горы. Он тихонько выскользнул из комнаты, оставив посапывающего Амбруаза досыпать, и вышел во двор. Негромко насвистывая «Землю Дикси», он накормил и напоил лошадей, а потом стал внимательно изучать верхние окна дома. Интересно, где там свободная комната?

Над лесистыми холмами к востоку от дороги поднялось красное солнце. Радостно щебетали птицы. Чарльз потянулся всем телом, чувствуя себя на удивление бодрым. Так хорошо ему не было уже много месяцев, и он надеялся, что это продлится подольше. О причинах такой перемены можно было не раздумывать.

Над трубой кухни поднимался древесный дым, светлый и душистый; там готовили завтрак. Чарльз почувствовал, что зверски голоден. Входя в дом, он вспомнил, что, вернувшись в лагерь, должен обязательно достать из сундука свой личный револьвер. Перед предстоящими сражениями оружие нужно было как следует почистить и смазать. Чарльз не брал его в руки с тех пор, как вернулся из Техаса. Это был армейский кольт образца 1848 года, шестизарядный, калибра 0,44 дюйма; Чарльз добавил к нему несколько дорогих деталей, включая накладки из орехового дерева на рукоятке, отъемный приклад и гравировку с изображением схватки драгун с индейцами. С револьвером, карабином и армейской саблей он имел все необходимое для победы над янки и готов был ринуться в бой прямо сейчас.

Августа была в кухне, помогала жене фермера жарить яйца и резать окорок.

– Доброе утро, капитан Мэйн! – Ее улыбка казалась сердечной и искренней; Чарльз улыбнулся в ответ.

Вскоре все сели за стол. Когда Амбруаз передавал Чарльзу теплый домашний хлеб, снаружи послышался стук копыт. Чарльз так торопливо вскочил, что даже опрокинул стул. Сидевшая рядом Августа мягко коснулась его руки:

– Думаю, это человек из Ричмонда. Не стоит беспокоиться.

Она тут же отдернула пальцы, но Чарльз все равно почувствовал, как его бросило в дрожь. «Да что это я как школьник, ей-богу», – сердито подумал он, когда фермер вышел навстречу гостю. Августа уставилась на свою тарелку так, словно та могла вот-вот улететь. Щеки ее слегка порозовели.

Гость из Ричмонда знал имя Августы, но своего не назвал. Это был худощавый немолодой человек, похожий на конторского служащего, в коричневом костюме и ковбойской шляпе. Он принял приглашение хозяина и сел за стол, сразу спросив:

– Хинин здесь? Надежно спрятан?

– На чердаке, – ответила Августа. – Он уцелел только благодаря храбрости и находчивости капитана Мэйна и лейтенанта Пелла.

Она вкратце описала вчерашние события. Посланец из Ричмонда похвалил кавалеристов и тут же принялся за еду. Больше он не сказал ни слова, зато съел столько, что хватило бы на шестерых мужчин его комплекции.

Чарльз и миссис Барклай разговаривали более свободно, чем накануне вечером. Когда она спросила его о Билли, он откровенно рассказал о тех переживаниях, которые обрушились на Хазардов и Мэйнов, вдруг обнаруживших, что их семьи в этой войне оказались по разные стороны.

– Наши семьи дружат уже очень давно. Нас многое связывает. Это и Вест-Пойнт, и взаимное чувство привязанности, и даже узы брака. И если у нас еще осталась хоть какая-нибудь надежда, то это надежда сохранить эту близость, что бы ни случилось.

Августа слегка кивнула, давая понять, что она ценит такое желание.

– Мою семью тоже расколола война, – тихо сказала она.

– Мне казалось, вы говорили, что у вас нет родни.

– Здесь нет. Но у меня есть дядя-холостяк, брат моей матери, он служит в армии Союза, это бригадный генерал Джек Дункан. Он учился в Вест-Пойнте. Насколько я помню, окончил в тысяча восемьсот сороковом.

– Джордж Томас учился в это же время! – воскликнул Чарльз. – Я служил под его началом во Втором кавалерийском. Он из Виргинии…

– И остался на стороне Союза.

– Да, верно. Так, дайте-ка подумать… кто же еще? Билл Шерман. А еще Дик Юэлл, близкий друг Томаса. Он генерал уже на нашей стороне. Недавно стал командовать дивизией, сейчас он под Манассасом.

– Ну надо же, – сказала Августа, когда он замолчал. – Вест-Пойнт действительно не отпускает вас.

– Это правда, поэтому нас и недолюбливают. Расскажите о вашем дяде. Где он сейчас?

– Последнее письмо от него пришло из какого-то форта в Канзасе. Но мне кажется, что сейчас он где-то недалеко. Он ждал нового назначения. В Вашингтоне я прочитала в одной газете статью о высокопоставленных офицерах – выходцах из Виргинии. Девять из них присоединились к Конфедерации, одиннадцать остались в Союзе. И один из них – дядя Джек.

После завтрака Амбруаз прикатил из леса двуколку Августы, а Чарльз вынес на крыльцо ее саквояж. Пока он ставил саквояж в коляску, миссис Барклай надела желтую плетеную шляпку и завязала ее под подбородком.

– А вы не боитесь ехать дальше в одиночку? – спросил он.

– В этом саквояже пистолет. Я никогда не езжу без него.

Чарльз с радостью воспользовался возможностью взять ее за руку и помог ей сесть в коляску.

– Что ж, капитан, позвольте еще раз поблагодарить вас. Если по долгу службы вы когда-нибудь окажетесь во Фредериксберге, я буду рада вас видеть. Ферма Барклай всего в нескольких милях от города. Вам любой укажет дорогу. – Тут она опомнилась. – Разумеется, вас я тоже приглашаю, лейтенант Пелл.

– О, ну разумеется… я так и понял, – сказал тот, лукаво покосившись на друга.

– До свидания, капитан Мэйн.

– Немного поздновато, но, пожалуйста, зовите меня Чарльзом.

– Тогда и вы называйте меня просто Августой.

– Как-то слишком официально, – широко улыбнулся он. – Знаете, в Вест-Пойнте у нас у всех были прозвища. Что, если я буду называть вас просто Гус?

Он брякнул первое, что пришло в голову, как бывает, когда тебе кажется, что ты придумал что-то очень умное и вполне безобидное. Но Августа вдруг отпрянула, как будто коснулась чего-то горячего:

– Вообще-то, так меня всегда называл брат. Терпеть не могла это имя.

– Почему? Оно вам подходит. Гус может работать на своем поле, а вот Августа… сомневаюсь.

– «Сэр, я согласен, это так…»

– Что-что? – не понял Чарльз, но потом сообразил, что она снова цитирует уже ненавистного ему Поупа.

– «…поэт, как правило, дурак, – продолжала она с очаровательной улыбкой, которая не сулила ничего хорошего, – но сами вы пример: при этом дурак не может быть поэтом»[9]. Прощайте, капитан!

– Эй, постойте! – закричал он, но надежда на извинение погасла в тот же миг, когда коляска тронулась с места.

Августа хлестнула лошадь, и двуколка вылетела со двора, сразу повернув на юг. Стоявший на крыльце фермер подтолкнул жену локтем. Амбруаз подошел к Чарльзу с насмешливой улыбкой на губах:

– Ай-яй-яй, Чарли! Как же это ты так опростоволосился? А ведь у тебя с этой вдовушкой что-то такое намечалось, а? Хотя, конечно, бабенка выглядит не слишком привлекательно, когда вскапывает картофельные грядки или имеет ядовитый язычок или когда ее зовут Гус, если уж на то…

– Да заткнись ты, Амбруаз! Я ее больше никогда не увижу, так что зря стараешься. Она просто не понимает шуток, зато сама за словом в карман не лезет. Как и ее треклятый Поуп. Да ладно, черт с ними с обоими.

Он вскочил на Бедового, откозырял на прощание фермеру с женой и пустил коня диким галопом. Амбруазу пришлось придерживать кивер и то и дело пришпоривать свою гнедую, чтобы не потерять его из вида.

Минут через пять Чарльз немного поостыл и чуть натянул поводья, пуская коня шагом. Весь следующий час он снова и снова перебирал в уме все подробности своих разговоров с миссис Черт-бы-ее-побрал-надменной-вдовушкой Августой Барклай, которую по-прежнему считал дьявольски привлекательной, несмотря на их не слишком романтичное расставание. Ей не следовало так быстро накидываться на него в ответ на невинную оплошность. Она и сама была не без греха.

Ему очень бы хотелось увидеть ее снова, как-то уладить это досадное недоразумение. Но в ближайшее время, когда вот-вот должны были начаться бои, такой возможности точно не представится. Встреча с лейтенантом Прево снова возродила в нем веру в то, что войну все-таки можно вести по правилам благородства. И тогда, не исключено, что уже очень скоро, страсти улягутся, вся эта заварушка наконец закончится, и он обязательно встретится с молодой вдовой, которую, к несчастью, мысленно уже не мог называть иначе как Гус.

Глава 28

Тринадцатое июля выпало на субботу. У Констанции оставался еще день на сборы перед отъездом в Вашингтон.

Джордж уехал в начале недели, с явной неохотой. Накануне вечером он был сильно взволнован, беспокойно ходил по дому и наконец куда-то ушел. Вернулся он минут через десять, держа в руках несколько веточек горного лавра с холмов за Бельведером. Не сказав ни слова, он сунул ветки в саквояж, но Констанции и не нужны были объяснения.

Присматривать за домом оставалась Бретт. Все дела на заводе Джордж поручил Уотерспуну, а Юпитер Смит, как юрист, должен был продолжить работу по открытию нового банка в Лихай-Стейшн. Всем троим было велено мгновенно телеграфировать в случае крайней необходимости, поэтому Констанция не боялась, что важные дела будут пущены на самотек.

И все же в этот солнечный субботний день Констанция была раздражена. Слишком много вещей нужно было еще уложить, к тому же два ее лучших выходных платья, которые она не надевала уже с месяц, неожиданно оказались ей слишком тесны. Сама Констанция до сегодняшней примерки как-то не замечала этого, но, видимо, даже несмотря на войну, в последнее время вовсю наслаждалась жизнью и набрала лишний вес. Джордж, вечно занятый другими проблемами, не сказал ей об этом ни слова. Но теперь, стоя перед зеркалом, она ясно видела и заметно округлившийся живот, и располневшие бедра.

Позже тем же утром в комнату, где валялись груды вещей, робко вошла Бриджит. Констанция что-то недовольно бормотала, пытаясь запихнуть сложенную в несколько раз одежду в уже переполненный сундук.

– Миссис Хазард? Там… – Всегда веселая и дружелюбная, на этот раз девушка говорила испуганным шепотом и была необычно бледна. – Там… в кухне, вас спрашивают…

– Бога ради, Бриджит! Не беспокой меня из-за каких-то торговцев, когда я занята…

– Мэм, прошу вас… Это… это не торговец.

– А кто? У тебя такой вид, будто ты увидела самого Вельзевула!

Ответ прозвучал едва слышно:

– Это сестра мистера Хазарда…

Если не считать внезапной смерти Джорджа или кого-нибудь из детей, ничто не могло бы потрясти Констанцию сильнее, чем этот визит. Когда она бежала вниз по лестнице с развевающимися за спиной рыжими волосами, от ее обычного спокойствия не осталось и следа. Она была поражена такой наглостью, обескуражена, возмущена. Она просто отказывалась верить, что Вирджилия Хазард осмелилась вернуться в Бельведер. Да как эта женщина только посмела… после всего того, что сделала, опозорив свою семью и чуть не перессорив Хазардов и Мэйнов?

История Вирджилии была историей извращенной независимости. Став участницей аболиционистского движения, как и Констанция, которая даже организовала остановку Подпольной железной дороги[10] в старом сарае на территории завода Хазардов, Вирджилия очень скоро примкнула к его крайне правому крылу. Она появлялась на людях с чернокожими мужчинами, которые были не просто друзьями или помощниками в ее борьбе, но и любовниками.

Во время визита в Монт-Роял она, в ответ на гостеприимство семьи Мэйн, помогла бежать одному из их рабов. Потом они жили вместе как муж и жена в трущобах Филадельфии, в полной нищете, став изгоями для всего общества. Она подбила своего гражданского мужа принять участие в бандитском налете на Харперс-Ферри, который возглавлял печально известный Джон Браун – сторонник экстремистских взглядов, как и сама Вирджилия.

Она ненавидела все, что было связано с Югом и южанами, но, пожалуй, в полной мере проявила свою ненависть в тот день, когда Орри в неспокойные для страны времена приехал в Лихай-Стейшн, совершив опаснейшее путешествие, чтобы вернуть другу часть денег, вложенных в постройку корабля. Вирджилия созвала к Бельведеру толпу хулиганов, и лишь смелое поведение Джорджа, который вышел перед ними с ружьем в руках, спасло их гостя от расправы. Именно в эту ночь Джордж выгнал сестру из дома, велев никогда больше сюда не возвращаться.

И вот теперь она все-таки вернулась. Да она заслуживала просто…

Стоп! Констанция замерла перед закрытой дверью кухни. Нужно взять себя в руки. Проявить сострадание. Хотя бы попытаться. Она пригладила волосы, мысленно прочла молитву, перекрестилась и открыла дверь.

Из печи пахло свежим хлебом; на деревянной колоде лежал большой, наполовину разрубленный кусок свиной корейки и топор для мяса. Кроме гостьи, в кухне не было никого. Взглянув в окно, Констанция заметила Уильяма, стрелявшего из лука по мишени.

Аромат хлеба, мяса и дров, сверкающие кастрюли и сковородки на стенах – вся привычная домашняя обстановка казалась оскверненной самим присутствием этой ужасной женщины, которая стояла недалеко от двери с матерчатым саквояжем в руках, настолько грязным, что не было видно рисунка на ткани. Платье Вирджилии было почти таким же замызганным; в наброшенной на плечи шали зияли рваные дыры. «Да как же ты посмела…» – снова пронеслось в голове у Констанции.

Вирджилии Хазард было уже тридцать семь лет. Когда-то довольно пышнотелая, теперь она сильно похудела и была почти истощена. Ее квадратное лицо со следами перенесенной в детстве оспы приобрело желтоватый оттенок; запавшие глаза смотрели безжизненно. От нее исходил запах немытого тела и еще чего-то не менее омерзительного. Хорошо, что Бретт уехала в город за покупками вместе с кухаркой, подумала Констанция. Она могла бы просто растерзать Вирджилию. Констанции и самой хотелось это сделать.

– Зачем ты пришла?

– Я могу подождать Джорджа? Мне нужно его увидеть.

Каким же слабым стал ее голос. В нем больше не было той грубой надменности, которую всегда с таким отвращением вспоминала Констанция. Заметив в глазах Вирджилии боль, она вдруг ощутила бурную радость, которая тут же сменилась стыдом, когда лучшая часть ее натуры все-таки взяла верх.

– Твой брат уехал в Вашингтон, он теперь будет работать на правительство.

– О… – Вирджилия на мгновение закрыла глаза.

– Как же ты посмела явиться сюда после всего того, что случилось?

Вирджилия наклонила голову, словно принимая и обвинение, сквозившее в вопросе, и гнев, который Констанция не могла скрыть.

– Можно мне сесть? – сказала она. – Я неважно себя чувствую.

– Ну, садись, раз так… – после некоторого колебания ответила Констанция.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, она машинально шагнула к колоде, где лежал топор, и положила ладонь на рукоятку. Вирджилия тяжело опустилась на табурет; движения ее были замедленны, как у древней старухи. Констанция вдруг с ужасом поняла, что ее пальцы сжимают топор, и быстро отдернула руку.

Уильям снаружи издал радостный вопль и помчался к мишени, чтобы выдернуть три стрелы из нарисованного на доске бычьего глаза.

– Это тот же, что был у тебя в апреле? – спросила Констанция, кивнув на саквояж. – В котором ты унесла все мое лучшее серебро? Мало того что ты опозорила эту семью почти всеми вообразимыми способами, так ты еще и обокрала ее. Воровка!

Вирджилия сложила руки на коленях. На сколько же она похудела за это время? Фунтов на сорок? Или даже пятьдесят?

– Мне нужно было на что-то жить, – сказала она.

– Возможно, это и причина, но не оправдание. Где ты жила с тех пор, как ушла отсюда?

– В разных местах, мне совестно об этом рассказывать.

– А вернуться в этот дом у тебя совести хватило.

На глазах Вирджилии выступили слезы. Не может быть, подумала Констанция. Она видела, как Вирджилия плачет, только один раз – когда умер ее чернокожий любовник.

– Я больна, – прошептала Вирджилия. – У меня жар и очень кружится голова, ноги совсем не держат. Я думала, что упаду в обморок, когда поднималась на холм от станции. – Она тяжело сглотнула и наконец сказала главное: – Мне просто некуда больше пойти.

– А как же твои распрекрасные друзья-аболиционисты? Не берут тебя к себе?

На губах Констанции помимо ее воли появилась кривая усмешка, а вместе с ней снова пришло жгучее чувство стыда. «Ты должна остановиться», – сказала она себе. На этот раз упрек подействовал. Бесчеловечно так вести себя с тем, кто просит твоей помощи, решила она, тем более что гневом уже ничего не добиться. В конце концов, перед ней сидело сломленное существо, которое нуждалось только в ее милосердии.

– Нет, – наконец ответила Вирджилия. – Больше не берут.

– И чего же ты хочешь?

– Просто уголок, чтобы немного пожить. Отдохнуть, поправиться. Я хотела молить Джорджа…

– Я же сказала: он теперь служит в Вашингтоне.

– Тогда я буду умолять тебя, если ты этого хочешь, Констанция…

– Замолчи! – Констанция отвернулась и закрыла глаза, а когда через минуту снова посмотрела на Вирджилию, ее суровое лицо уже было спокойно. – Ты можешь остаться, – сказала она, – но ненадолго.

– Хорошо.

– Самое большее – на несколько месяцев.

– Хорошо. Спасибо.

– Джордж не должен ничего знать. Уильям видел, как ты пришла?

– Не думаю. Я была осторожна, а он – слишком занят стрельбой…

– Завтра я уезжаю к мужу и беру с собой детей. Они не должны тебя видеть. Поэтому до нашего отъезда ты будешь оставаться в одной из комнат для прислуги. Таким образом, я буду единственным человеком, кому придется лгать.

От этих едких слов Вирджилия поежилась, но Констанция, как ни старалась, все-таки не могла сдержать кипевшую в ней ярость.

– Если Джордж узнает, что ты здесь, он наверняка прикажет тебя выставить, – добавила она.

– Да, наверное…

– Бретт сейчас живет с нами. Пока Билли в армии.

– Я помню. Хорошо, что Билли воюет. И то, что Джордж вернулся на службу, тоже хорошо. Юг крайне нуждается…

Констанция схватила топорик и хлопнула им плашмя по деревянной поверхности колоды.

– Вирджилия, если ты скажешь еще хоть слово из всей этой идеологической дряни, которую ты выливала на нас год за годом, я сама тебя выгоню, немедленно! Может быть, у кого-то и есть моральное право высказываться против рабства и рабовладельцев, но не у тебя! Ты вообще не можешь судить никого и никогда!

– Прости… Я сказала не подумав. Мне очень жаль. Я не…

– Вот именно, ты «не». Мне и без того будет непросто убедить Бретт согласиться на твое присутствие здесь, ведь, пока меня нет, хозяйкой в Бельведере остается она. Твое счастье, что Бретт добрый и достойный человек, иначе я бы даже просить ее не стала. Но ты должна обещать мне, что не будешь обсуждать мои условия…

– Обещаю.

Констанция стукнула по столу кулаком:

– Ты должна принять их все!

– Да…

– Или же ты уйдешь той же дорогой, которой пришла. Я понятно выразилась?

– Да. Да. – Вирджилия еще ниже наклонила голову и невнятно повторила: – Да.

Констанция снова закрыла глаза, по-прежнему борясь с растерянностью и гневом. Плечи Вирджилии задрожали. Она плакала, сначала почти беззвучно, потом громче. Это было похоже на подвывание животного. И когда Констанция торопливо прошла к задней двери, чтобы убедиться, что она закрыта достаточно плотно и сын ничего не услышит, у нее сильно закружилась голова.

Глава 29

– Я призываю вас обоих ответить честно и прямо, как в день Страшного суда…

Снаружи вдруг послышался шум, и чьи-то громкие голоса почти заглушили речь его преподобия мистера Сакстона, пастора местной епископальной церкви. Орри, стоявший рядом с Мадлен в своем самом лучшем – и самом жарком – костюме, бросил быстрый взгляд в сторону открытых окон.

На Мадлен было простое, но элегантное летнее платье из белого батиста. Рабам с плантации дали выходной и предложили послушать церемонию с веранды. Там собралось около сорока молодых мужчин и женщин. Домашним слугам, которые считались привилегированной кастой, разрешили находиться в гостиной, хотя сейчас там сидела только одна Кларисса.

– …если кому-то из вас известны причины, по которым вы не можете сочетаться законным браком…

Шум снаружи усилился. Ссорились двое мужчин, остальные комментировали. Кто-то вдруг пронзительно закричал.

– …то скажите об этом сейчас. Потому что вы должны быть точно уверены…

Пастор сбился, потеряв нужную строчку в молитвеннике, и дважды кашлянул, испуская винные пары, – перед церемонией он выпил немного шерри вместе с взволнованными женихом и невестой. Прежде чем отвести Мадлен в гостиную, Орри в шутку сказал, дескать, вот будет весело, если заявится Френсис Ламотт и начнет возмущаться, что они женятся так скоро после похорон Джастина.

– …уверены… – продолжил его преподобие, когда шум снаружи снова усилился.

Какой-то мужчина начал ругаться. Орри узнал этот голос. Покраснев от возмущения, он наклонился к пастору:

– Простите, я на минутку…

Его мать улыбнулась ему сияющей улыбкой, когда он прошел мимо нее и выскочил на улицу. Негры полукругом обступили двух скандалистов. Орри услышал голос Энди:

– Оставь его, Каффи. Он ничего не…

– Руки прочь, черномазый! Он меня толкнул!

– Это ты меня толкнул, – возразил неуверенный голос Персиваля.

Орри, которого еще никто не заметил, рявкнул:

– А ну, прекратить!

Какая-то девочка с волосами, стянутыми в хвостик, испуганно вскрикнула и отскочила. Негры попятились, и Орри увидел грязного, угрюмого Каффи, стоявшего над Персивалем. Тщедушный негр сидел на земле, возле колеса телеги, – то ли он упал сам, то ли его толкнули. В телеге, под куском парусины, лежало восемь пар подсвечников и две каминные решетки – все из бронзы; Орри отправлял их на литейный завод в Колумбии в ответ на призыв правительства Конфедерации.

Энди стоял в ярде за спиной Каффи. Он был в чистой одежде, как и все остальные рабы. Ведь сегодняшний день в Монт-Роял был особенным. Орри резко шагнул к Каффи:

– Сегодня моя свадьба, и я не потерплю, чтобы кто-то испортил нам праздник. Что здесь произошло?

– Этот ниггер во всем виноват, – заявил Персиваль, показывая на Каффи; Энди протянул ему руку, помогая встать. – Он пришел после всех, важный такой, священник уже говорил, а вы все слушали. Он ведь сам опоздал, но хотел все получше разглядеть, вот и толкнул меня, очень сильно толкнул.

От этих обвинений Каффи разозлился еще сильнее. В его глазах сверкнула жгучая ненависть, прежде чем он отвел их, пытаясь как-то смягчить или предотвратить наказание.

– Да не толкал я его! – пробурчал он. – Чувствую себя неважно, вот и все, голова вроде кружится – споткнулся, вот и задел его случайно. Чувствую себя плохо, – повторил он неубедительно.

– Он себя так каждый день чувствует, чтобы кому-нибудь напакостить, – сказал Персиваль под насмешливое бормотание рабов. – Все с ним в порядке.

Как того требовали правила, Орри взглянул на погонщика, ожидая, что скажет он.

– Персиваль говорит правду, – кивнул Энди.

– Каффи, посмотри на меня! – Когда негр повиновался, Орри продолжил: – Две нормы всю неделю. А потом еще неделю полторы нормы. Проследи за этим, Энди.

– Прослежу, мистер Орри.

Каффи вскипел от злости, но промолчал. Орри развернулся и быстро ушел обратно в дом.

Вскоре они с Мадлен соединили правые руки под заключительные слова пастора:

– И будете вы жить вместе в этом мире и вместе уйдете в жизнь вечную. Аминь.

Той же ночью в их спальне Мадлен в темноте протянула руку к Орри:

– Бог мой, можно подумать, что жених не прикасался к своей невесте до этого дня ни разу!

– Но ведь не как муж, верно? – ответил Орри, садясь рядом с ней.

Ясная безоблачная ночь наполняла комнату светом, который мягко обволакивал их, пока они ласкали друг друга. Тело Мадлен казалось мраморным.

– Боже, как же я тебя люблю! – прошептала она, обнимая его за плечи.

– И я вас люблю, миссис Мэйн.

– Неужели это все наяву? Я и мечтать о таком не смела… – Мадлен тихо засмеялась. – Миссис Мэйн. Как чудесно звучит!

Их губы снова слились в долгом, страстном поцелуе; его ладонь лежала на ее груди.

– Жаль, что этот неприятный скандал случился прямо во время церемонии, – сказал Орри. – Надо бы продать Каффи. Не хватало еще, чтобы он тут чего-нибудь натворил, когда я уеду в Ричмонд.

– Мистер Мик с ним справится, он ведь уже будет здесь.

– Надеюсь, что так. – (Ответ из Северной Каролины пока не пришел.) – А еще надеюсь, что сам мистер Мик не соответствует своей фамилии[11]. Каффи нужна сильная рука.

Мадлен погладила его по щеке:

– Как только ты устроишься в Виргинии, я приеду к тебе. А до тех пор здесь все будет в порядке. Энди – хороший человек, ему можно доверять.

– Я знаю, но…

– Милый, не волнуйся так…

С этими словами она повернулась и легла на спину. Кровать тихо скрипнула; призрачный свет луны скользнул по ее матово-белой коже. Когда Орри лег рядом, она положила руку ему на бедро и, прижавшись губами к его лицу, жарко прошептала:

– Только не сегодня. Ты ведь знаешь, у супруга есть определенные обязанности…

Утомленные ласками, они вскоре задремали, но оба проснулись от резкого воющего звука в ночи.

– Боже мой, что это? – Мадлен вскочила, придерживая на себе простыню.

Крик донесся снова, откликнувшись эхом вдали. Они услышали, как в ночных зарослях вспорхнули испуганные птицы. Внизу взволнованно переговаривались слуги. Звук больше не повторился.

– Похоже на какого-то дикого зверя, – сказала Мадлен, вздрагивая.

– Да, это крик пантеры. Вернее, подражание ему. Время от времени негры так пугают белых.

– Но ведь здесь нет никого, кому захотелось бы так…

Она замолчала и прижалась к мужу, снова вздрагивая всем телом.

Глава 30

В ту памятную ночь в Вашингтоне было неспокойно. Улицы города наполнились грохотом скрипучих подвод, глухим стуком копыт, звяканьем шпор и громкими песнями солдат, марширующих в сторону виргинских мостов. Был понедельник, пятнадцатое июля.

Весь день Джордж занимался тем, что пытался привести в порядок сотню личных дел – во всяком случае, ему казалось, что их очень много, – готовясь к приезду Констанции с детьми. В половине десятого он вошел в главный обеденный зал отеля «Уиллард». Брат, сидевший за одним из центральных столиков, помахал ему рукой.

Джордж чувствовал себя глупо в этой вычурной шляпе, украшенной, как и у всех офицеров генерального штаба, золоченым ремешком, еще одним дополнительным позументом, бронзовым орлом и черной кокардой. Саблю, которая полагалась ему по чину, он купил самую дешевую, какую только смог найти. Она была сделана из плохой стали с большим содержанием олова и годилась только для парадов, но Джорджа это вполне устраивало, так как носить ее постоянно он вовсе не собирался. Да и эту дурацкую шляпу тоже.

Ему вообще казалось странным вновь облачиться в военный мундир, а еще более странным – в это неспокойное время встречаться с родным братом в ресторане гостиницы.

– Бог ты мой, до чего ж ты элегантен! – воскликнул Билли, когда Джордж сел за стол. – И в звании меня обошел, как я вижу. Да, капитан?

– Так, давай не будем об этом, или я подам на тебя рапорт! – добродушно проворчал Джордж. Сидеть на стуле с пристегнутой к поясу саблей оказалось очень неудобно. – Я, может быть, в следующем месяце уже майором стану – там всех сразу повышают на два или три звания.

– И как тебе в артиллерийском управлении? Нравится?

– Нет.

– Тогда какого черта ты…

– Иногда приходится делать и то, что не нравится. Иначе бы меня там не было.

Он закурил сигару, отчего стоявший рядом в ожидании заказа официант зашелся в приступе кашля. Джордж начал громко перечислять блюда из меню, вдруг поймав себя на забавной мысли, что это напоминает ему сцену, когда старшекурсник-вестпойнтовец муштрует несчастного «плебея»[12]. Его никогда не влекла к себе военная служба, но привычки вернулись сразу же. Карандаш официанта забегал по листку бумаги.

– Я тоже возьму рубленую телятину, – сказал Билли.

Официант ушел, и братья стали понемногу потягивать виски.

– Знаешь, Джордж, не исключено, что ты вообще не успеешь ничего сделать в этом своем министерстве. Один бросок на Ричмонд – и все может закончиться. Макдауэлл выступает этой ночью.

– Нужно быть слепым и глухим, чтобы этого не заметить, – кивнул Джордж. – К тому же меня предупредил Стэнли. Мы обедали вместе сегодня днем.

Билли смутился:

– Может, нам нужно было пригласить его на ужин?

– Пожалуй, но я рад, что мы этого не сделали. К тому же Изабель вряд ли бы его отпустила.

– В записке ты сообщил, что Констанция приезжает утром. Ты уже нашел жилье?

– Прямо здесь. Номер люкс. Жутко дорого, но ничего другого подыскать не удалось.

– «Уиллард» сейчас забит под завязку. Как тебе вообще это удалось?

– Кэмерон постарался, уж не знаю, каким способом. Думаю, у министра есть свои рычаги. – Джордж выпустил облако дыма. – Ну а как твои дела? Так же хороши, как твой вид?

– Да, все отлично… если не считать того, что я ужасно скучаю по Бретт. У меня прекрасный командир. Может, правда, излишне религиозен, зато великолепный инженер.

– Что, постоянно говорит о Боге? Да, с такими надо быть поосторожнее. Хотя сейчас любые нужны. Я сегодня видел, как тренировались добровольцы.

– Что, очень плохо?

– Хуже некуда.

– И сколько человек Макдауэлл поведет в Виргинию?

– Я слышал, тридцать тысяч. – (Еще один клуб дыма.) – Завтра наверняка опубликуют точную цифру. Можно написать Старине Бори для подтверждения. Я слышал, он получает все местные газеты, каждый день, с курьерами.

Билли удивленно рассмеялся.

– Я никогда не был на настоящей войне, как ты, – сказал он, – но даже представить себе не мог, что война может быть такой, как сейчас.

– Не обманывай себя. Это никакая не война, это… даже не знаю, как назвать… Карнавал какой-то. Сборище ретивых дилетантов во главе с толпой политиков, которым почему-то верят все, и горстки профессионалов, которым не верит никто. Экспонат для Музея Барнума. Диковинный аттракцион, как и все там.

Официант принес два блюда с дымящимися паром жирными устрицами в молочном бульоне.

– Скажу тебе одну вещь, – добавил Джордж, отложив сигару и берясь за ложку. – Чтобы эта война поскорее кончилась, я бы вооружил всех негров, которые сейчас толпами бегут с Юга.

– Дать оружие беглым неграм?

Осуждение, написанное на лице брата, покоробило Джорджа.

– А почему нет? Думаю, солдаты из них получатся лучше, чем из некоторых белых джентльменов, которых я видел нынче на учениях.

– Но они не граждане. Дред Скотт уже говорил об этом.

– Правильно… если ты считаешь, что это решение верно. Я так не считаю. – Он слегка наклонился через стол. – Билли, отделение Юга – это только порох, который взорвался, чтобы началась эта война, а запал-то – в рабстве. Именно в нем корень всех бед. Разве можно запрещать черным сражаться за свою собственную свободу?

– Возможно, в политическом смысле ты и прав, но я знаю армию. Появление черных полков наверняка вызовет раздражение. И последствия могут быть самыми печальными.

– Ты хочешь сказать, что белые солдаты не будут доверять цветным?

– Не будут.

– И ты тоже?

– Да, – скрывая смущение за легким вызовом, сказал Билли. – Пусть я не прав, но я чувствую именно это.

– Тогда, пожалуй, нам лучше поговорить о чем-нибудь другом.

Они так и сделали и остальную часть вечера больше не затрагивали щекотливых тем. После ужина они вышли на Пенсильвания-авеню, как раз когда мимо проходил какой-то пехотный полк; солдаты шли не в ногу, винтовки с примкнутыми штыками держали как попало. Было совершенно непонятно, для кого барабанщики выбивают свой ритм, – с таким же успехом они могли играть хоть на луне.

– Береги себя, Билли, – тихо сказал Джордж. – Уже очень скоро начнется что-то серьезное… думаю, не позже чем через неделю.

– Со мной все будет в порядке. Я даже не уверен, что нашу роту вообще отправят в Ричмонд вместе со всеми.

– Почему все так уверены в том, что доберутся до Ричмонда? Люди здесь ведут себя так, словно армия конфедератов – сплошь дураки и щеголи. А я знаю нескольких вестпойнтовцев, которые перешли на сторону южан. Это лучшие офицеры. Что до рядовых, то южные парни привыкли к жизни на приволье, и это дает им большое преимущество. Так что не стоит недооценивать их. Прошу тебя, прислушайся к моему совету. И будь осторожен. Хотя бы ради Бретт.

– Буду, – пообещал Билли. – Мне очень жаль, что мы с тобой не сошлись насчет нигге… в другом вопросе.

Джордж протянул к нему руки. Они обнялись, и Билли ушел в темноту, вслед за поблескивающими иглами штыков и грохотом невидимых барабанов.

Констанция с детьми доехали благополучно. Они привезли целую гору багажа, в том числе ящик с продуктами и книги, которые Бретт собрала для Билли.

Патриция возбужденно щебетала о том, как она рада увидеть столицу и как ей не терпится поскорее пойти здесь в школу осенью. Ее брат, который был старше ровно на десять месяцев, разделял ее восторг только наполовину – при упоминании о школе он просто показал сестре язык прямо в холле отеля «Уиллард», за что тут же получил подзатыльник и выговор от матери.

Джордж заметил, что, возможно, к осени они уже все вернутся домой. Так или иначе, предстоящее сражение должно было что-то показать. За последние пару дней цены на наем экипажей или лошадей взлетели в несколько раз; сотни людей собирались ехать в Виргинию, чтобы лично понаблюдать за волнующими событиями с безопасного расстояния. И хотя Джордж знал, что такое война, не понаслышке, он тоже не устоял перед соблазном, и теперь в распоряжении семьи, если бы они захотели поехать, была прекрасная четырехместная коляска.

– Если бы я тебе сказал, сколько она стоила, ты бы, пожалуй, выгнала меня, – с улыбкой сказал он жене.

Когда в среду вечером, уставший после героических попыток разобраться в чудовищном беспорядке артиллерийского управления, Джордж вернулся в отель, необычно мрачная Констанция протянула ему визитную карточку.

– Кто-то принес, пока я ходила за покупками, – сказала она. – А я так надеялась, что нам не придется общаться со Стэнли и Изабель.

Джордж перевернул карточку и с унынием прочел написанное рукой Изабель приглашение на завтрашний ужин. Нахмурившись, он некоторое время молчал, глядя на короткую строчку, а потом со вздохом сказал:

– Давай сходим к ним один раз, чтобы с этим покончить. Иначе она так и будет забрасывать нас своими приглашениями, а мы будем страдать и бояться очередной записки, как визита к дантисту.

– Думаю, я смогу это выдержать, – обреченно ответила Констанция, – если ты сможешь, хотя мы оба знаем, что на самом деле скрывается за этой демонстрацией дружелюбия. Старина Саймон хочет, чтобы ты был доволен.

Джордж пожал плечами, признавая такую возможность, однако добавил:

– Не удивлюсь, что Изабель действительно хочет принять нас у себя.

– Джордж, ты шутишь!

– Нет, я вполне серьезно. Для нее это прекрасный повод показать себя. – Он задумчиво почесал подбородок. – Вот интересно, чем она будет хвастаться на этот раз?

Как оказалось, список был весьма длинным. На закуску подали сам арендованный особняк на Первой улице. Гостей заставили осматривать его добрых пятнадцать минут; Изабель то и дело обращала их внимание на обстановку разных комнат, при этом сочувственно приговаривая:

– Мне так жаль, что вам приходится ютиться в гостиничном номере. Нам просто несказанно повезло, что подвернулся этот дом и мы смогли уехать из «Националя», правда?

– О да, очень повезло! – с безупречной вежливостью ответила Констанция, мужественно сохраняя непроницаемую искренность улыбки. – И так мило, что вы нас пригласили, Изабель.

– Прошлое должно остаться в прошлом, особенно в такие времена, как теперь.

Изабель явно метила в Джорджа и своей цели все-таки достигла. Он вдруг ощутил усталость и раздражение, а парадная форма, в которой он чувствовал себе игрушечным солдатиком, стала казаться смешной и неуместной, тем более что рукоять этой дурацкой, положенной по уставу сабли то и дело ударяла его по поясу.

За ужином метание ножей продолжилось. Стэнли и Изабель пересыпа́ли разговор фамилиями важных персон, называя их по-свойски, как близких друзей: Чейз, Стивенс, Уэллс, генерал Макдауэлл и, конечно же, Кэмерон.

– Ты видел его доклад за прошлый месяц, Джордж?

– По должности мне не положено его видеть, Стэнли. Я о нем читал.

– И о том замечании насчет Академии?..

– Да. – Даже для того, чтобы просто подтвердить это, Джорджу понадобилось взять себя в руки.

– Хочешь знать дословно, что он там написал, дорогой? – проворковала Изабель, и Джордж явственно услышал, как захлопнулась воображаемая дверь ловушки. – Что мятеж – по крайней мере, в таких масштабах – был бы невозможен без предательства офицеров, получивших образование в Вест-Пойнте на деньги налогоплательщиков. А в конце еще добавил, что подобное вероломство напрямую связано с самим существованием в стране элитных учебных заведений, что, безусловно, является в корне ошибочной системой.

Элита. Деньги налогоплательщиков. Предательство. Он будто снова слышал галдеж той же толпы старьевщиков, только теперь она приобрела более респектабельный вид, прикрывшись красно-бело-синими знаменами.

– Вздор, – пробормотал он, хотя на язык просилось словцо покрепче.

– Позволь с тобой не согласиться, Джордж, – возразила Изабель. – То же мнение я слышала от жен многих конгрессменов и министров. Даже сам президент в своем послании ко Дню независимости высказался в этом же духе.

– Боюсь, твою Академию ждут не лучшие времена, – изображая мрачную серьезность, покачал головой Стэнли.

Джордж бросил на жену негодующий взгляд поверх супницы с черепаховым супом. Ее глаза сказали ему, что она очень хорошо понимает его мучения и разделяет их, но умоляет быть терпеливым.

Следующий клинок был брошен, когда слуги принесли блюда с жаренным на открытом огне кафельником и запеченной олениной.

– У нас есть и другие хорошие новости, – заявила Изабель с улыбкой. – Расскажи им о фабрике, Стэнли.

И Стэнли рассказал, как школьник, повторяющий вызубренный урок.

– Значит, армейская обувь? – спросил Джордж. – Полагаю, вы уже подписали контракт?

– Да, – сказала Изабель. – Но прибыль в этом деле не самое главное, мы вовсе не для этого купили «Обувь Лэшбрука». Мы хотим помочь стране.

Джордж не удержался и возвел глаза к потолку. К счастью, Констанция этого не заметила.

– В одном эгоистичном соображении я все же должна признаться, – продолжала Изабель. – Если дела на фабрике пойдут хорошо, Стэнли не придется больше всецело зависеть от тех дополнительных выплат, которые он получает от завода Хазардов, чтобы как-то восполнить его скудное жалованье в военном министерстве. Он наконец встанет на ноги.

«Ну да, скорее, будет у Кэмерона в руках», – подумал Джордж.

– Если каждый из вас будет управлять собственным делом, – улыбаясь самой неискренней из улыбок, добавила Изабель, – в семье быстрее наступит гармония, а разве не к этому мы все стремимся? Разумеется, мы полагаем, что доход от процента участия Стэнли в прибыли завода по-прежнему будет выплачиваться…

– Не волнуйся, Изабель, никто не собирается тебя обманывать.

Услышав раздражение в голосе мужа, Констанция коснулась его руки:

– Дорогой, думаю, нам не стоит долго засиживаться. Ты говорил, что завтра у тебя тяжелый день.

За столом снова воцарилась фальшивая вежливость. До конца ужина Изабель пребывала в приподнятом настроении, словно выиграла в карточной игре, зайдя с козыря.

Когда супруги возвращались в отель в наемном экипаже, Джордж наконец взорвался.

– Из-за этого обувного контракта Стэнли я тоже чувствую себя чертовым спекулянтом! Мы продаем флоту листовое железо, а восьмидюймовые колумбиады – министерству, в котором я работаю…

Констанция ласково погладила его по руке, пытаясь успокоить:

– Не думаю, что это одно и то же.

– Да? Я что-то большой разницы не вижу.

– А что бы ты стал делать, если бы Союзу срочно понадобились пушки, но заплатить за них правительство не могло? Если бы тебя попросили производить оружие на таких условиях?

– Стал бы искать способы все-таки добыть деньги. У меня есть обязательства перед людьми, которые у меня работают. И они ждут свое жалованье каждую неделю.

– Но если бы ты смог решить вопрос с зарплатой, ты бы ответил согласием. В этом и есть разница между тобой и Стэнли.

Джордж с сомнением покачал головой:

– Ох, не знаю, так ли я свят. Но знаю точно, что наши пушки будут сделаны намного лучше, чем башмаки Стэнли.

Констанция засмеялась и обняла его:

– Вот поэтому-то Стэнли может превратиться в спекулянта, а ты всегда будешь Джорджем Хазардом. – Она поцеловала его в щеку. – За это я тебя и люблю.

В отеле Констанция с облегчением увидела, что их сын благополучно вернулся из военного лагеря, который ему очень хотелось увидеть. Констанция боялась отпускать его одного, считая, что Уильям еще слишком юн. Но Джордж убедил ее не проявлять излишней заботы. Мальчику полезно было набраться нового опыта.

– Макдауэлл уже на марше, – сообщил Уильям родителям с огромным энтузиазмом. – Дядя Билли сказал, что сражение с южанами, возможно, начнется в субботу или в воскресенье.

Стэнли за ужином объявил о том, что они ни в коем случае не намерены пропускать это зрелище. Перед сном Джордж и Констанция обсудили возможные риски такой поездки. Констанции хотелось поехать, и, рассчитывая на согласие мужа, она уже заказала большую корзину с едой у Готье. Джордж молча восхитился своей женой – за столь короткий срок пребывания в Вашингтоне она успела узнать массу полезных вещей, и в том числе то, что ни к какому другому, менее престижному поставщику обращаться просто не стоит.

– Ладно, – согласился он. – Поедем.

В тот вечер Билли написал в своем дневнике:

Сегодня из города приезжал мой племянник и тезка. Получив разрешение капитана, я возил его к зданию окружного суда Фэрфакса, чтобы посмотреть на движение войск. Зрелище было по-настоящему грандиозным – развевались знамена, сверкали штыки, грохотали барабаны. Добровольцы продемонстрировали высокий боевой дух перед предстоящим сражением. Некоторые подразделения – не инженерные, но выполняющие ту же работу, уже подверглись обстрелу скрытых батарей, когда расчищали дороги от поваленных мятежниками деревьев. Наша рота, к моему разочарованию, вместе с силами округа остается в тылу. И все же, должен признаться, я чувствую и некоторое облегчение. Бой может оказаться серьезным, хотя добровольцы ведут себя так, словно их ждет веселая прогулка. Мне рассказывали, что перед сражением солдаты обычно сильно нервничают и оттого много шутят. Теперь я вижу, что это действительно так, – такого количества прибауток и острот, как сегодня, я не слышал никогда. А еще все поют одну и ту же песню – «Тело Джона Брауна», и так увлечены музыкой и весельем, что забывают обо всем остальном. Старших по званию они вообще не слушают, устав не соблюдают. Неудивительно, что Макдауэлл не слишком-то им доверяет. Когда мы с Уильямом возвращались в лагерь – на своих двоих, потому что не нашли ни одной подводы, ехавшей в ту сторону, мы проходили мимо палатки капитана Ф. и услышали, как он молился во весь голос: «Вот, приходит день Господа лютый, с гневом и пылающей яростью, чтобы истребить с земли грешников ее». – «Что это?» – спросил мой изумленный тезка. Я ответил: «Думаю, стих из Книги пророка Исаии…» Но выяснилось, что мальчик спрашивал совсем о другом и просто хотел знать, кто это говорит. А потом он и вовсе сбил меня с толку, спросив, не отвернется ли Бог от наших друзей Мэйнов. Я ответил ему честно, как только мог, что, возможно, если судить с нашей стороны, то отвернется. Но тут же добавил, что наши противники рассчитывают на любовь Господа с неменьшей верой. Юный Уильям быстро соображает, как и его отец; уверен, он все понял правильно. Капитан Ф. пригласил его присоединиться к нашей молитве, был чрезвычайно сердечен с ним и хвалил за умные вопросы. Уильям оставался в лагере, пока в городке не зажгли костры, потом сел на свою лошадь и поехал обратно в Вашингтон, где, как мне говорили, тоже царит большое волнение. Когда я пишу эти строки, то все еще слышу вдали грохот подвод, топот копыт и пение добровольцев. Мне бы тоже хотелось быть сейчас там.

Глава 31

Бретт скучала по Констанции, и тоска ее росла еще и оттого, что в Бельведере сейчас жила совсем другая женщина, которая ей очень и очень не нравилась.

После отъезда Констанции с детьми Бретт несколько раз пыталась вовлечь свою родственницу в вежливую беседу и каждый раз получала лишь односложные ответы. Вирджилия больше не вела себя надменно, не произносила обвинительных речей, как до войны, но она нашла другой способ быть грубой.

И все же Бретт чувствовала себя обязанной проявлять доброту. Вирджилия была не просто ее родственницей по мужу, она была еще и сломленным существом. На следующий вечер после того дня, как Джордж с Констанцией ужинали у Стэнли, она решила повторить попытку.

Однако Вирджилии нигде не было. Когда Бретт стала расспрашивать слуг, одна из девушек с откровенной неприязнью сказала:

– Я видела, как она поднималась в башню с газетой, мэм.

Бретт поднялась по железной винтовой лестнице, которую делали на заводе Хазардов по проекту Джорджа. Пройдя через маленький кабинет, заставленный книжными стеллажами, она открыла дверь на узкий балкон, опоясывающий башню. Внизу, в летних сумерках, горели огни Лихай-Стейшн, за темной лентой реки виднелись горы, очерченные догорающим вечерним светом. С севера доносился шум, тянуло дымом и гарью – завод в эти дни работал без передышки.

– Вирджилия?

– А… Добрый вечер.

Она даже не обернулась. Пряди неприбранных волос трепало ветром, и в полутьме ее даже можно было принять за горгону Медузу. Под мышкой у нее Бретт увидела газету «Новости Лихай-Стейшн», которую ее владелец недавно в порыве патриотизма переименовал в «Новости Союза».

– Есть что-нибудь важное?

– Пишут, что сражение в Виргинии начнется через несколько дней.

– Может быть, после этого наступит мир.

– Может быть, – равнодушно откликнулась Вирджилия.

– Ты идешь ужинать?

– Вряд ли.

– Вирджилия, окажи любезность, хотя бы посмотри на меня.

Сестра Билли медленно повернулась, и когда в ее глазах отразился свет неба, Бретт показалось, что она увидела прежнюю Вирджилию – яростную, непримиримую, страдающую. Но уже через мгновение ее глаза снова потускнели. Бретт заставила себя быть мягкой, хотя ей этого совсем не хотелось.

– Я знаю, ты перенесла ужасные испытания… – сказала она.

– Я любила Грейди, – перебила ее Вирджилия. – Все ненавидят меня за это, ведь он был цветным. Но я любила его.

– Я понимаю, как тебе должно быть одиноко без него.

Это была ложь – любовь белой женщины к негру оставалась за пределами ее понимания.

– Здесь мой единственный дом, но никто не хочет, чтобы я тут жила, – упиваясь жалостью к себе, проговорила Вирджилия.

– Ты не права. Констанция ведь пустила тебя… И я тоже хотела бы тебе помочь. Знаю, – как же трудно давались эти слова, – мы никогда не станем близкими подругами, и все же нам не стоит вести себя так, будто мы совсем чужие люди. Мне было бы очень приятно сделать тебя хоть чуточку счастливее…

– И как же это? – язвительно спросила Вирджилия, наконец-то возвращаясь к себе прежней.

– Ну… – В отчаянии Бретт ухватилась за соломинку. – Прежде всего мы должны что-то сделать с этим платьем. Оно тебе не подходит. Вообще-то, оно просто ужасно.

– Ну и что? Мужчины на меня все равно не смотрят.

– Никто и не собирается тащить тебя к алтарю или на бал… – (Вирджилия никак не отреагировала на ее шутливый тон и по-прежнему смотрела мрачно), – но ты наверняка почувствуешь себя лучше, если снимешь это платье, примешь горячую ванну и приведешь в порядок волосы. Ты позволишь мне заняться твоей прической после ужина?

– В этом нет никакого смысла.

Как глупо было надеяться, что она примет помощь, с досадой подумала Бретт. Все так же чудовищно неблагодарна, как и…

Она вдруг взглянула на Вирджилию, и все ее раздражение куда-то вмиг исчезло. Перед ней стояла уже немолодая женщина с растрепанными в беспорядке волосами, сгорбленной спиной и обвисшей, как у старухи, грудью. А ее глаза, в которые снова проник свет угасающего дня, выражали такую жуткую боль, что Бретт содрогнулась.

– Ну же, идем… – ласково сказала она, – давай попробуем! – Словно мать, уговаривающая ребенка, она взяла Вирджилию за руку и, не почувствовав сопротивления, мягко потянула ее за собой.

– Да мне плевать… – пожала плечами Вирджилия, но все-таки позволила Бретт увести себя с балкона назад, к железной лестнице.

После ужина Бретт велела двум служанкам налить в ванну горячей воды. Когда девушки поняли, в чьей комнате это надо сделать, они уставились на молодую хозяйку так, словно решили, что она помешалась. Однако Бретт повторила свою просьбу, а потом повела Вирджилию наверх. Та не сопротивлялась.

– Сними с себя всю одежду, – сказала она через дверь ванной, где оставила Вирджилию одну. – Белье тоже снимай. Я подберу тебе что-нибудь другое.

Она села на кровать в темной комнате – Вирджилия еще раньше задернула все шторы – и сидела так минут пять. Из ванной не доносилось ни звука. Прошло еще пять минут, и раздражение Бретт сменилось тревогой. А вдруг эта сумасшедшая что-нибудь с собой сделает?

Она прижала ухо к двери ванной:

– Вирджилия?..

Сердце ее бешено колотилось. Наконец она услышала какие-то звуки. Дверь ванной приоткрылась, и оттуда высунулась рука, держащая скомканную одежду, к которой Бретт не хотелось даже прикасаться. Подавив отвращение, она все-таки взяла ворох грязного тряпья, вышла из комнаты и на вытянутой руке отнесла его вниз.

– Сожги это, – велела она одной из служанок, а другой сказала: – Найди ночную рубашку и халат, которые подойдут мисс Вирджилии. Мои ей слишком малы. – Видя ужас на лице девушки, она добавила: – Я заплачу вдвойне за любую более-менее нормальную одежду. Ты сможешь купить себе все новое.

Это помогло. Снова поднявшись наверх, Бретт положила ночную рубашку на кровать и просунула старый льняной халат в дверь ванной. Газовые лампы в комнате она зажгла на полную мощность, чтобы там наконец-то стало светло. Вскоре из ванной показалась Вирджилия. Она ступала почти застенчиво, плотно закутавшись в халат. Ее кожа и волосы были влажными, но определенно сияли чистотой.

– Выглядишь великолепно! – воскликнула Бретт. – Иди сюда, сядь.

Вирджилия села на мягкую вышитую скамеечку перед высоким овальным зеркалом. Бретт взяла свежее полотенце и подсушила ей волосы, а потом – и в самом деле как ребенку – начала расчесывать их щеткой с серебряной ручкой, инкрустированной жемчужинами. Снова и снова она медленно проводила щеткой по волосам, слушая, как тикают часы на каминной полке. Вирджилия сидела в напряженной позе, не двигаясь и глядя в зеркало. Понять, о чем она думала, было невозможно.

Как следует расчесав волосы, Бретт разделила их на пробор посередине, как велела мода, а потом, наматывая пряди на палец, стала подкалывать их сначала на левой стороне, а потом на правой.

– Ну вот. А потом получатся премиленькие локоны. – Она приподняла последнюю прядь – волосы у Вирджилии были густыми и очень красивыми. – Утром соберем их в сетку. Будешь очень модной.

Увидев в зеркале свое улыбающееся лицо рядом с безжизненной маской Вирджилии, она растерялась. Однако постаралась не показать этого.

– На кровати ночная рубашка. Завтра первым делом поедем в город и купим тебе новую одежду.

– Мне нечего надеть.

– Попросим у кого-нибудь.

– У меня нет денег.

– Не важно. Считай это подарком.

– Ты не должна…

– Нет, должна. Помолчи. Я хочу, чтобы ты почувствовала себя более уверенно. Ты ведь привлекательная женщина.

Это наконец вызвало улыбку – недоверчивую и презрительную. Снова ощущая досаду, Бретт отвернулась.

– Отдохни как следует, – сказала она. – Увидимся утром.

Вирджилия по-прежнему сидела не двигаясь, лицо ее ничего не выражало. В полном отчаянии Бретт вышла из комнаты, решив, что зря потратила вечер.

Дверь закрылась, но Вирджилия еще долго сидела на кровати, положив руки на колени. Никто и никогда раньше не называл ее привлекательной. Никто и никогда даже намеком не заставил ее поверить, что ее можно считать симпатичной. Она была далеко не красавица и знала это. И все же, глядя сейчас на свое освещенное лампой отражение в зеркале, она видела совсем другую женщину, которую вполне можно было назвать интересной. Уложенные по моде волосы красиво обрамляли лицо; даже обычно землистая кожа теперь выглядела намного лучше – после ванны на ней появился легкий румянец, и небольшие оспины, которых она всегда стыдилась, стали почти незаметны. В горле Вирджилии набух ком.

Когда Бретт сказала, что хочет ей помочь, первой реакцией Вирджилии было подозрение, второй – усталое безразличие. Но теперь, когда она сидела перед зеркалом, что-то в ней шевельнулось. Не счастье, нет; она вообще редко испытывала такое чувство, и уж конечно не сейчас. Пожалуй, это можно было назвать интересом. Любопытством. Но как ни назови, это все же было маленьким ростком жизни, внезапно пробившимся сквозь твердую землю.

Вирджилия встала и, развязав пояс, распахнула халат, чтобы увидеть себя.

Что ж, если надеть корсет, грудь еще вполне может выглядеть неплохо. Тело заметно постройнело, – пожалуй, муки голода, которые она испытывала после того, как продала последние украденные ценности, имели и положительную сторону.

Вирджилия сбросила халат на пол и, внезапно охваченная волнением, сделала шаг вперед. Рука ее – сначала неуверенно, а потом все смелее – потянулась вперед и коснулась так удивившего ее отражения в зеркале.

– О… – только и смогла выговорить она, и глаза ее наполнились слезами.

Заснуть еще долго не удавалось, и около полуночи она встала с кровати и отдернула занавески на окнах, чтобы свет зари мог разбудить ее. Рано утром, в ночной рубашке и халате, она уже сидела в столовой и ждала, когда Бретт выйдет к завтраку.

Глава 32

В воскресенье утром Джордж проснулся в пять часов. Стараясь не шуметь, он осторожно встал с кровати, но, как видно, был все-таки недостаточно осторожен, потому что уже скоро разбудил и Констанцию, и детей.

– Ты волнуешься, как мальчишка! – сказала она, зевая и лениво одеваясь.

– Хочу увидеть сражение. Полгорода надеется, что оно будет первым и последним в этой войне.

– А ты, па? – спросил Уильям, который испытывал такое же радостно-тревожное волнение, как и его отец.

– Я бы не рискнул строить догадки.

Джордж застегнул на поясе старый армейский ремень и несколько раз проверил, надежно ли лежит в кобуре кольт 1847 года. Констанция наблюдала за его приготовлениями молча и только чуть хмурилась.

– Уильям, – махнул рукой Джордж, – принеси мою фляжку с виски и держи ее при себе. Патриция, а ты помоги маме с корзиной для пикника. Я пойду за экипажем.

– Я бы лучше дома осталась, – скорчила недовольную рожицу Патриция. – Почитала бы или покормила ворон на аллее.

– Ну-ну, – сказала Констанция, когда Джордж вышел. – Ваш отец все подготовил, договорился. Мы едем.

Как оказалось, то же самое сделала и немалая часть населения Вашингтона. Даже в столь ранний час множество всадников и разнообразных экипажей уже собрались на окраине города возле Лонг-Бридж, где постовые проверяли пропуска. В толпе ожидавших слышались оживленные разговоры, смех; многие взяли с собой театральные бинокли или подзорные трубы, купленные или взятые взаймы ради такого случая. День обещал быть погожим; ароматы нагретой земли и летнего воздуха смешивались с запахами конского пота и духов.

Наконец подошла очередь Хазардов. Джордж показал пропуск военного министерства.

– Большое оживление здесь сегодня, – заметил он.

– Вы бы видели, сколько уже проехало, капитан. Час за часом все едут и едут. – Отдав честь, постовой махнул рукой, и коляска тронулась дальше.

Они пересекли мост; Джордж ловко правил двумя лошадьми, нанятыми вместе с ландо и стоившими ему баснословной суммы в тридцать долларов за день. Однако он согласился на такую цену без возражений и еще считал себя счастливчиком; среди ехавших сейчас рядом с ними фаэтонов, двуколок и карет попадались и куда более экзотические средства передвижения, в том числе подвода молочника или фургон одного известного городского фотографа, украшенный его именем.

Дорога оказалась неблизкой; чтобы доехать до расположения войск, им нужно было преодолеть почти двадцать пять миль. Два часа растянулись в три, мили пробегали одна за другой; они проезжали мимо кукурузных полей, небольших ферм и покосившихся хижин. Белые и черные люди с одинаковым изумлением наблюдали за вереницей экипажей и всадников.

После прохода армии Макдауэлла дорога была совершенно разбита. Карета сильно раскачивалась и подпрыгивала на ухабах, и Констанцию с детьми то и дело кидало из стороны в сторону. Патриция громко жаловалась на неудобство и слишком долгую поездку.

Наконец они решили остановиться возле небольшой рощи. Констанция с дочерью вышли первыми, а когда они вернулись, в лесок пошли Джордж и Уильям. Когда все снова собрались в карете, Джордж опустил верх, чтобы удобнее было любоваться пейзажами, залитыми солнечным светом. Это немного успокоило Уильяма, однако Патриция продолжала сетовать на скуку и сердилась. Джорджу пришлось немного поговорить с ней, чтобы она перестала ворчать.

Слева их ландо обогнал какой-то всадник. Джордж узнал его – это был один из сенаторов. Он уже видел здесь трех известных людей из палаты представителей. До Фэрфакса оставалась еще пара миль, когда Уильям взволнованно дернул отца за рукав:

– Па, слышишь?

За скрипом колес и топотом копыт Джордж не заметил далекого грохота.

– Это артиллерия, точно, – сказал он.

Констанция обняла дочь. Джордж вспомнил Мексику и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Взрывы снарядов, оглушительные крики раненых, последние стоны умирающих… Вспомнил он и тот снаряд на дороге к Чурубуско, который разнес хижину, где в тот момент находился Орри, и оторвал его другу руку. Джордж закрыл глаза, пытаясь отогнать страшные воспоминания.

Но тут же открыл их вновь, сосредоточившись на дороге. Звуки выстрелов за горизонтом встревожили не только их, но и тех, кто следовал рядом. Все начали подгонять лошадей, однако впереди что-то явно мешало движению. В воздух взметнулись огромные облака пыли.

– Бог мой, а это еще что?! – воскликнул Джордж, увидев пеший отряд федералов, направлявшийся в сторону Вашингтона.

Солдаты разделились, обходя встречный поток экипажей и всадников.

– Вы откуда? – крикнул Джордж какому-то капралу, правившему нагруженной доверху телегой.

– Четвертый Пенсильванский.

– Что, сражение уже закончилось?

– Не знаю, но мы возвращаемся. Наш контракт истек вчера.

Капрал проехал мимо, за ним прогулочным шагом следовали добровольцы с небрежно закинутыми на плечи винтовками. Все громко смеялись; губы у нескольких молодых солдат были испачканы черникой. В паре винтовочных стволов Джордж заметил полевые цветы. Пенсильванцы неторопливо вышагивали по обе стороны дороги, беспечно собирали букетики, мочились – в общем, делали все, что им вздумается, а меж тем канонада на юге продолжалась.

Миновав Фэрфакс, вашингтонцы поспешили дальше, к голубой дымке, плывшей над горными хребтами, которые все еще оставались далеко впереди. Грохот пушек стал громче. К полудню Джордж начал различать и ружейные выстрелы.

Вокруг было много холмов, поросших лесами, хотя встречались и открытые пространства. Они проехали Сентервилл и повернули в сторону Уоррентонской заставы, где наконец увидели огромное скопление карет и лошадей по обе стороны дороги. Какой-то вестовой, скакавший в их сторону, прокричал, что дальше ехать нельзя.

– Мне ничего не видно, папа, – пожаловался Уильям, когда Джордж повернул лошадей налево, за длинный ряд зрителей, расположившихся среди деревьев, со своими одеялами и корзинами для пикника. Прямо перед ними, у подножия холма, протекал ручей Каб-Ран, за ним лежали затянутые дымом поля и лес.

Оглядываясь в поисках свободного места, Джордж заметил немало иностранных мундиров и услышал столько чужих языков, что их вполне хватило бы для большого дипломатического приема. Вашингтонцев он тоже увидел, и в том числе сенатора от штата Иллинойс Трамбулла, который был с большой компанией.

Были и знакомые лица, которые заставили его поморщиться.

– Доброе утро, Стэнли! – крикнул Джордж, не останавливая лошадей и от души радуясь, что рядом с каретой Стэнли не нашлось свободного места.

– Три корзины с едой и ящик шампанского… Ну и ну! – сказала Констанция.

– Я ничего не вижу! – снова начал хныкать Уильям.

– Если и так, мы все равно не можем подъехать ближе, – ответил сыну Джордж. – А, вот тут есть местечко.

Усталый и мокрый от пота, он повернул к свободной площадке в конце ряда экипажей. Наручные часы показывали десять минут второго. С этого места были видны только клубы густого дыма вдалеке.

– Они сейчас не стреляют… – с явным облегчением проговорила Констанция, расстилая на траве одеяло.

Может, все уже закончилось? Джордж сказал, что попытается что-нибудь разузнать, и пешком пошел в сторону дороги.

Проходя мимо Стэнли, он все-таки решил остановиться на минуту – просто из вежливости. За деревом близнецы увлеченно колотили друг друга. У потного Стэнли от шампанского косили глаза. Изабель заявила, что артиллерийский огонь еще несколько минут назад был «ужасающим» и что бунтовщики наверняка уже бегут назад, в Ричмонд. Джордж приложил руку к полям шляпы и отправился искать более надежные источники.

Он прошел мимо нескольких шумных компаний и вдруг понял, что его раздражает их веселость – может быть, потому, что он уже догадывался, что на самом деле происходит за завесой дыма. Он дошел до дороги и осмотрелся в поисках кого-нибудь достойного доверия.

Вскоре он увидел, как через временный мост через Каб-Ран с грохотом проехала двуколка и остановилась на противоположной стороне дороги. Сидевший в коляске довольно крупный мужчина в хорошем костюме не спеша водрузил на нос очки, которые висели у него на груди на цепочке, и достал из-под сиденья тетрадь в твердом переплете и карандаш. Джордж быстро перешел дорогу.

– Вы репортер? – спросил он.

– Совершенно верно, сэр.

Характерный британский акцент удивил Джорджа.

– Моя фамилия Рассел. – Выждав немного и не увидев никакой реакции, мужчина холодно добавил: – Лондонская «Таймс».

– О да, конечно… Я читал ваши статьи. Вы были там, впереди?

– Насколько позволило благоразумие.

– И какая там обстановка?

– Наверняка сказать не берусь, но федералы как будто одерживают верх. Впрочем, воодушевление царит с обеих сторон. Один из генералов Конфедерации отличился в жаркой схватке недалеко от какой-то фермы близ Садли-роуд. Мне подробно рассказали об этом сражении на одном из федеральных кавалеристских постов. Зовут этого генерала… – Он перевернул пару страниц в своей тетради. – А, вот. Джексон.

– Томас Джексон? Из Виргинии?

– Не могу сказать, старина. На самом деле мне просто нужно было срочно попасть сюда. Сейчас обе стороны отдыхают и перестраиваются. Но я не сомневаюсь, что уже скоро все продолжится.

Джордж был просто уверен, что герой описанного сражения – не кто иной, как его старый друг и вест-пойнтовский однокашник, немного странноватый и одержимый какой-то внутренней силой виргинец, с которым они вместе сидели в учебных классах, ели их знаменитое кадетское рагу в спящей казарме, вели нескончаемые разговоры в залитых солнцем уличных кафе в побежденном Мехико. Перед войной Джексон преподавал в военном институте, и казалось вполне естественным, что он вернулся в армию и проявил себя с лучшей стороны. Еще в Академии о нем всегда было два противоположных мнения – одни пророчили ему блестящее будущее, другие считали сумасшедшим.

Джордж поспешил обратно к семье. Около двух часов, когда они обедали, затишье кончилось. Снова началась сотрясавшая землю канонада, приводя в восторг Уильяма и пугая Патрицию. Сотни зрителей схватились за бинокли и подзорные трубы, но почти ничего не увидели, кроме вспышек огня и клубящегося сизого дыма. Прошел час. Потом еще один. Перестрелка не утихала. Поскольку даже самые лучшие солдаты не могли стрелять из дульнозарядника чаще четырех раз в минуту, Джордж понимал, что непрерывность огня говорит об огромном количестве людей.

Внезапно из дыма, повисшего над дорогой, показались лошади. Следом вырвалась одна повозка, за ней еще две. Они мчались к мосту через Каб-Ран, и каждый раз, когда фургоны подпрыгивали на ухабах, зрители слышали громкие стоны раненых.

– Джордж, – сказала Констанция, наклонившись к мужу, – что-то во всем этом есть отвратительное. Нам обязательно здесь оставаться?

– Думаю, нет. Мы уже видели достаточно.

Словно подтверждая его слова, на дороге появилась телега, в которой сидели офицеры в нарядных шлемах, украшенных конскими хвостами. Один из офицеров вдруг встал и, покачнувшись, как пьяный, рухнул на землю. Телега остановилась. Когда товарищи помогали ему сесть обратно, его вырвало прямо на них.

– Да, более чем достаточно…

Договорить Джордж не успел. Внезапно в толпе стоящих рядом людей началось сильное волнение, и он посмотрел в ту сторону, куда показывали все вокруг. По дороге бежал какой-то рядовой в синем мундире, направляясь к мосту. За ним появился еще один, а следом – с десяток или даже больше.

Джордж слышал, как первый солдат что-то неразборчиво кричал. Те, что неслись за ним, швыряли в стороны свои фуражки, ранцы… Боже милостивый, даже мушкеты!

И тут Джордж понял, что́ кричал парень, уже добравшийся до моста.

– Нас разбили! Разбили!

Желудок Джорджа сжался в тугой комок.

– Констанция, быстро в ландо! Дети, вы тоже! Бросьте все!

Он стал спешно разворачивать лошадей. Еще раньше он собирался напоить их в ручье, но теперь на это не было времени. Даже в самом воздухе, пропахшем гарью и порохом, он чувствовал смертельную опасность.

– Быстрее! – подтолкнул он сына и дочь.

Его тон встревожил детей. В конце ряда зрителей двое мужчин тоже вскочили в седла, но больше никто не проявлял тревоги. Джордж вывел карету на открытое пространство и погнал лошадей к дороге, глядя, как вниз по холму бегут уже толпы солдат, появляясь снова и снова из объятого дымом леса.

– Черная кавалерия! – пронзительно кричал совсем молодой паренек. – Черная кавалерия прямо за нами!

Джордж уже слышал об этом страшном полке из округа Фокир. Он хлестнул лошадей вожжами, чтобы заставить этих кляч двигаться быстрее, и, проезжая мимо Стэнли и Изабель, которые даже, казалось, были удивлены его спешке, крикнул им:

– Я бы на вашем месте убрался отсюда, если вы не хотите!..

Остальные его слова заглушил свист снаряда. Выгнув шею, Джордж увидел, как еще одна телега с ранеными докатила до моста через ручей как раз в тот момент, когда снаряд взорвался. Лошади встали на дыбы, телега перевернулась… и въезд на мост был перекрыт.

На Уоррентонской дороге и в окружавшем ее лесу появлялось все больше и больше экипажей и людей. Фонтаны дыма и земли взлетали вверх, когда в склон ударяли снаряды далеких пушек, бивших по холму и по берегам ручья. Федеральные солдаты продолжали бежать; попасть на мост было невозможно, санитарные повозки и телеги с припасами все прибывали, а в толпе зрителей разливался ужас, стремительный, как пожар в прерии.

Какой-то тип в штатском запрыгнул в ландо Хазардов и попытался схватить поводья. Его ногти царапнули по руке Джорджа, оставив кровавые полоски. Джордж изогнулся вбок и двинул наглеца ногой в пах. Тот свалился на дорогу.

– Черные всадники! Черные всадники! – кричали бегущие солдаты.

Дорога уже была заполнена ими до отказа; многие промокли, переходя ручей вброд, поскольку мост был перекрыт. Констанция тихо вскрикнула и обняла детей, когда очередной снаряд разорвался в поле справа от них. Карету осыпало землей.

Джордж достал из кобуры кольт, взял его в левую руку и попытался справиться с испуганными лошадьми правой. Это удавалось с трудом, но он был полон решимости доставить свою семью в безопасное место во что бы то ни стало. Теперь он держался в стороне от дороги – огромные толпы бегущих людей мешали двигаться по ней с хорошей скоростью. Среди синих мундиров мелькала и пестрая форма зуавов, – казалось, вся союзная армия, перемешанная в беспорядке, уже собралась здесь.

– Держитесь! – крикнул Джордж родным и погнал карету прямо по скошенному полю с южной стороны дороги, резко свернув один раз, чтобы не налететь на трубу, брошенную каким-то музыкантом.

Через четверть мили их нагнали и стали обгонять уже сотни людей. Джордж был возмущен поведением не только бегущих в панике солдат, но и некоторых штатских. Увидев, как за дорогой двое каких-то мужчин выбросили трех дам из их двуколки и помчались прочь, он хотел было пристрелить мерзавцев, но тут же осознал всю бессмысленность такого поступка и опустил оружие.

От бешеной скачки по полям у него болели все мускулы; глаза постоянно слезились от дыма. Снаряды падали прямо за их спинами. Когда они пересекали какой-то узкий ручей, карета застряла в грязи. Джордж велел всем выйти, а Уильяма жестом подозвал к себе, чтобы они вместе попытались вытащить заднее колесо. В эту минуту он увидел, как прямо посередине дороги несется карета Стэнли; солдатам приходилось отскакивать в стороны, чтобы не попасть под колеса. Изабель скользнула по нему взглядом, но по ее искаженному ужасом лицу было видно, что она никого не узнает.

Подбежал какой-то сержант с двумя солдатами, и его взгляд Джорджу очень не понравился. Стоя по колено в грязной воде, он взвел курок револьвера:

– Или помогите вытащить карету, или убирайтесь к черту!

Сержант выругался и увел своих людей.

Почти ослепший от пота, Джордж нажал плечом на колесо и велел сыну сделать то же самое.

– Толкаем!

Они напряглись изо всех сил; Констанция тянула за поводья. Наконец карета выскочила из грязи. Перепачканный, злой и испуганный, Джордж погнал лошадей дальше, к Вашингтону, не зная, доберутся ли они туда когда-нибудь или нет.

Люди и повозки, повозки и люди… Солнечные лучи уже падали косо, и дым стал виднее. Вокруг стояла невыносимая вонь от пропахшей мочой травы, истекающих кровью животных и трупов солдат с вывороченными кишками.

Лес впереди казался непроходимым, и Джордж повернул карету обратно к дороге.

– Черные всадники разбили нас подчистую! – слышались крики вокруг.

В карету то и дело пытались залезть солдаты. Джордж передал кольт Констанции, а сам вооружился кнутом.

Под нависшими ветками измученные лошади замедлили шаг, а потом и вовсе остановились. Прямо на их пути лежал истекающий кровью кавалерийский конь, преграждая дорогу идущей впереди группе примерно из десяти зуавов в заляпанных грязью мундирах. Один за другим солдаты начали быстро обходить несчастное животное, и вдруг тот, что шел последним, совсем молодой пухлый парень с рассеченной щекой, резко остановился и уставился на раненого коня. Потом вскинул свой дульнозарядник и со всей силы ударил лошадь по голове прикладом.

Крича и ругаясь, он ударил снова. И еще дважды, с все нарастающей яростью. Не обращая внимания на мольбы жены, Джордж выпрыгнул из кареты. Парень уже размозжил коню череп, но, словно не видя, что натворил, и не обращая внимания на негодующие крики Джорджа, снова поднял ружье. Слезы текли по его лицу, попадая в рваную рану на щеке.

– А ну, прекратить! Я приказываю!.. – закричал Джордж.

Последние слова потонули в рыданиях парня и крике лошади, получившей новый удар. Джордж обежал вокруг бьющегося в агонии животного, едва сдержав позыв к рвоте при взгляде на его размозженную голову, вырвал ружье из рук обезумевшего солдата и, нацелив дуло на него, крикнул:

– Убирайся отсюда! Пошел!

Бросив на него бессмысленный взгляд, парень, спотыкаясь, побрел к придорожной канаве и повернул в сторону Вашингтона. На ходу он все еще продолжал плакать и что-то несвязно бормотать. Джордж быстро проверил ружье, убедился, что оно заряжено, и одним выстрелом прекратил мучения коня. Потом остановил трех бегущих солдат, и они вчетвером оттащили труп с дороги.

Тяжело дыша и все еще чувствуя привкус рвоты во рту, Джордж оглянулся, ища карету, но на дороге стояла только Констанция. Левой рукой она прижимала к себе детей, а правой держала кольт дулом вниз. Их карета, набитая солдатами в синих мундирах, неслась в сторону Сентервилла.

– Они ее отобрали, Джордж. Не могла же я стрелять в наших солдат…

– Конечно не могла. Это я виноват, не нужно было вас оставлять… Патриция, не надо плакать. Не бойся, детка, мы справимся. Все будет хорошо. Дай мне револьвер, любимая. А теперь идемте.

Еще в Мексике Джордж понял, что ни один солдат, да и не всякий генерал не в состоянии по-настоящему оценить масштабы сражения, в котором участвует. То, что он знал о битве у реки Булл-Ран, ограничивалось лишь плохим обзором с их зрительского места и картинами спешного отступления федеральной армии в тот жаркий воскресный вечер. Для него Булл-Ран должен был навсегда остаться этой забитой искореженными повозками и гильзами от снарядов пыльной дорогой, словно русло реки, наполненной нескончаемым синим потоком из людей, которых заставили выполнять чей-то неведомый грандиозный план.

– Джордж, смотри… – Констанция потянула его за рукав мундира. – Там, впереди…

Он увидел экипаж своего брата, лежавший на боку. Обе лошади исчезли, – вероятно, их просто украли. Изабель и мальчики стояли вокруг Стэнли, который сидел на придорожном камне, низко опустив голову и прижав руки к лицу; развязанный галстук болтался между коленями. Джордж знал, что чувствовал сейчас Стэнли. Много лет назад он сам пережил подобный момент.

– Боже, неужели мне снова придется с ним возиться?

– Я понимаю твою досаду, но ведь мы не можем бросить их здесь, – сказала Констанция.

– Почему не можем? – удивилась Патриция. – Лейбан и Леви – ужасно противные, пусть мятежники их схватят.

Констанция в сердцах шлепнула ее, но тут же устыдилась своей несдержанности, обняла дочь и попросила прощения. Стараясь не смотреть на Изабель, Джордж подошел к брату:

– Стэнли, вставай!

Плечи Стэнли еще больше опустились. Джордж схватил его за правую руку и с силой дернул:

– Вставай сейчас же! Ты нужен твоей семье!

– Он просто… совсем пал духом, когда карета перевернулась, – сказала Изабель.

Не обращая на нее внимания, Джордж продолжал тянуть брата за руку, пока тот наконец не встал. Тогда Джордж развернул его в нужную сторону и подтолкнул в спину. Стэнли начал медленно переставлять ноги.

Так пастух и его стадо двинулись дальше. Люди продолжали обгонять их, почти все были в копоти и грязи, многие – ранены. Несколько героических офицеров-добровольцев, которых они встретили, даже пытались вести строем небольшой взвод, но они были единственным исключением. Большинство офицеров давно растеряли своих солдат и теперь шли, а то и бежали намного быстрее своих подчиненных.

Весь свой гнев на мужа Изабель, как ни странно, вымещала на Джордже. И даже близнецы, которые не переставая ныли, то и дело отпускали в его адрес ехидные замечания, пока не отстали и не исчезли в сумерках где-то в поле. После пяти минут отчаянных криков они снова нашли взрослых и после этого шагали сразу за Джорджем и уже помалкивали.

Следы отступления встречались повсюду – армейские фляжки, трубы и барабаны, солдатские ранцы, штыки. В сгущавшейся темноте слышались ужасные крики раненых и умирающих, и Джорджу начинало казаться, что они уже спустились в ад. Из полутьмы до него доносились обрывки разговоров:

– …а капитан-то сбежал, мать его. Сбежал как последний трус, пока мы пытались выстоять…

– …у меня кровь не останавливается. Не могу…

– …Черные всадники. Да их там почти тысяча была…

– …бригаду Шермана разбили, когда ударили хэмптоновские вольтижеры…

Хэмптон? Джордж выхватил это имя из бормочущих голосов, скрипа колес, хныканья своих детей… Ведь в легионе Хэмптона, кажется, служил Чарльз Мэйн. Участвовал ли он в сражении? Жив ли?

Взошла луна, и дорога стала чуть светлее. По небу плыли легкие облака; в воздухе пахло дождем. По расчетам Джорджа, было уже часов десять или одиннадцать; он настолько устал, что готов был заползти в ближайшую канаву, чтобы только уснуть. Как же должны быть измучены остальные, думал он, если даже у него совсем не осталось сил.

Возле Сентервилла они наконец снова увидели огни – и огромное количество раненых вокруг себя. Какие-то добровольцы из Нью-Йорка, ехавшие на груженой подводе, заметили детей и предложили подвезти их до Фэрфакс-Кортхауса. Для взрослых у них места не было. Джордж очень серьезно поговорил с Уильямом, которому, как он знал, можно доверять, и, когда убедился, что мальчик понял, где они должны будут встретиться, вместе с Констанцией помог всем четверым детям забраться в повозку. Изабель что-то недовольно проворчала; Стэнли безучастно смотрел на луну.

Повозка уехала. Взрослые продолжили путь. За Сентервиллом на обочинах дороги они снова увидели солдат отступающей армии – кто-то спал, кто-то просто сидел на земле без движения, кто-то уже затих навсегда. Вид искаженных болью лиц, окровавленных конечностей и освещенных лунным светом глаз этих парней, слишком молодых, чтобы встретиться со смертью, постоянно напоминал Джорджу о Мексике и о горящем доме в Лихай-Стейшн.

Мысль о том, что тогда он даже представить себе не мог всей опасности, приносила мало утешения. На самом деле звон пожарных колоколов сообщил о гораздо более серьезном пожаре, который застал их врасплох. Все они оказались в капкане этой безрассудной войны. Крючкотворство одолевало честность. Разруха сменяла благоденствие. Страх убивал надежду. Ненависть хоронила согласие. Смерть отменяла жизнь. Этот пожар стал погребальным звоном по всему, что Мэйны и Хазарды хотели сохранить, и его нельзя было погасить так же быстро, как пожар в доме. Этот день и эта ночь показали Джорджу, что огонь уже не сдержать. Он вырвался на свободу.

– Стэнли! Не отставай!

Глаза пастуха начали слезиться от пыли и утомления. Луна расплывалась, сползая с неба бледными потеками. Вместо темной дороги Джордж видел перед собой солдата, стрелявшего в павшую лошадь. Что же с ними со всеми случилось? Неужели люди могли так чудовищно измениться? Этого он никак не мог понять.

– Изабель? Как ты? Ну же, идем. Ты должна держаться.

Часть вторая

Крушение

Никто, ни один человек не сможет спасти эту страну. Наши люди – плохие солдаты. Они хвастливы, но не исполнительны, они вечно жалуются, если не могут получить все, чего им хочется, а короткий марш-бросок в несколько миль утомляет их. Нужно очень много времени, чтобы это изменить, а что приготовило для нас будущее, я не знаю.

Полковник Уильям Текумсе Шерман, после первого Булл-Рана, 1861 год

Глава 33

Всю ночь по городу носились слухи о разгроме федеральной армии. Елкана Бент, как и тысячи других людей, не мог спать. Он то заходил в какой-нибудь бар, то просто бродил по улицам, где молчаливые толпы ждали известий. Он молился, чтобы пришла весть о победе. Ничто другое его спасти не могло.

Около трех ночи он и полковник Элмсдейл из Нью-Гэмпшира, так ничего и не дождавшись, вернулись в пансион. Спал Бент плохо и слышал, как незадолго до рассвета начался дождь. Потом с улицы донеслись голоса. Он быстро оделся, вышел на крыльцо пансиона и увидел, что на лужайке возле соседнего дома сидят восемь или десять солдат. Еще трое, в заляпанных грязью мундирах, ломали изгородь, чтобы разжечь костер.

На крыльце показался зевающий Элмсдейл с коробкой сигар в руке.

– Паршивый видок у них, да? – сказал он, кивнув на солдат.

Бент почувствовал, как внутри нарастает паника.

Оба полковника быстро направились в сторону Пенсильвания-авеню. Мимо прошла офицерская лошадь, человек в седле спал. У дверей другого пансиона зуавы умоляли дать им что-нибудь поесть. Какой-то гражданский в белом костюме плелся под мелким дождем с несколькими солдатскими флягами и мушкетом. Сувениры с поля боя? Бент постарался сдержать дрожь.

На авеню они увидели санитарные повозки и людей, бродивших с убитым видом. Еще десятки просто спали в Президентском парке. Бент смотрел на окровавленные лица, руки, ноги… На какое-то время они с Элмсдейлом разделились, потом полковник догнал его.

– Это то, чего мы боялись, – сказал он. – Разгром. Я еще вечером это знал. Если бы Макдауэлл победил, президент разослал бы телеграммы во все газеты. Что ж… – Элмсдейл зажег сигару, прикрывая ее от дождя, – то же самое ожидает нас и на Западе.

Бент никогда не был религиозен, но накануне и он молился о победе Союза. Билеты до Кентукки уже были у них на руках. Теперь ему придется использовать свой. Если война продлится еще несколько месяцев, он может погибнуть в Кентукки, так и не явив миру свой бесценный талант.

Ему хотелось избежать такой бесславной судьбы, но он не знал как. Снова пойти к Диллсу он не осмеливался, боясь, что адвокат осуществит свою угрозу. О дезертирстве, которое бы навсегда поставило крест на его военной карьере, он даже не думал, поэтому не видел других возможностей, кроме как воспользоваться купленным билетом.

Ребенок внутри его кричал в тщетном протесте. Заметив странное выражение на лице своего спутника, Элмсдейл пробормотал какие-то извинения и снова отошел в сторону.

На следующий день после Манассаса рота Чарльза вместе со всем легионом разбила лагерь недалеко от штаба конфедератов у фермы Портичи. Это было довольно близко от поля сражения и меньше чем в миле от реки Булл-Ран, в порозовевшей воде которой все еще лежали мертвые тела с обеих сторон.

С наступлением сумерек Чарльз начал чистить Бедового. Чарльз был воодушевлен победой южан, но ужасно злился, что досадные обстоятельства не позволили ему принять участие в бою. В пятницу, возвращаясь из округа Фэрфакс, легион получил приказ выступить на подмогу Борегару. Однако железнодорожная линия Ричмонд – Фредериксберг – Потомак предоставила вагоны только для Хэмптона и его шестисот пехотинцев. Для кавалерии и артиллеристов транспорта не нашлось.

В утро битвы, после бесконечных задержек, Хэмптон наконец добрался до Манассаса, а его кавалерия все еще преодолевала сто тридцать миль извилистых дорог, переходя вброд Саут-Анну, Норт-Анну, Маттапони, Раппаханнок, Аквию, Оккоквен и множество безымянных речушек и ручьев. Несмотря на то что из-за двух мощных ливней им приходилось двигаться изнуряюще медленно, Чарльз за время пути сделал для себя одно важное открытие. Теперь он точно знал, что его люди не подведут, когда дойдет до дела; хотя они по-прежнему не хотели подчиняться дисциплине, но скакали как хорошо слаженный отряд. Большинство вполне прилично сидело в драгунском седле, пусть и не так безупречно, как легендарный Тёрнер Эшби.

У Чарльза так и не появилась возможность проверить свое новое ощущение – они прибыли на следующий день после победы. На месте они узнали, что полковник геройски отличился в прошедшем сражении и получил легкое ранение в голову, когда возглавил свою пехоту против уже смятой армии федералов. Это известие не слишком утешило юных джентльменов Чарльза, которым очень хотелось не только поучаствовать в такой отличной заварушке, но и поживиться трофеями в виде оружия и амуниции, которые в панике бросали удирающие янки. Чарльз вполне разделял чувства своих солдат и мысленно готовился к следующему сражению. Было уже совершенно очевидно, что одним дело не кончится.

Президент Дэвис лично прибыл из Ричмонда, чтобы поздравить отважных командиров, включая Хэмптона, которого Дэвис и Старина Бори навестили в его палатке. Однако к вечеру понедельника Чарльз, как и многие другие, уже слышал о недовольстве некоторых членов правительства, которые считали, что Борегар не воспользовался своей победой, а ведь мог бы дойти до Вашингтона и захватить его.

Такие советы не особо удивили Чарльза. Эти толстозадые бюрократы, которые в своих душных кабинетах только и делали, что брюзжали, не имели ни малейшего понятия о том, что такое война и каких невероятных усилий она требует и от людей, и от животных. Они даже близко не понимали, что солдат или лошадь, тратя огромную энергию, не могут сражаться с неослабевающей силой продолжительное время. Любое сражение было тяжкой работой, и даже для самой огромной храбрости, самой сильной воли и самого мужественного сердца неминуемо наступала усталость.

Но даже несмотря на эти глупые придирки, Манассас стал настоящим триумфом и еще раз доказал давно устоявшуюся веру в то, что джентльмены всегда одолеют чернь. Чарльз отчасти разделял всеобщую эйфорию, наступившую после победы, стараясь не обращать внимания на трупный смрад, долетавший с легким летним ветерком, или на длинные вереницы санитарных повозок, чьи силуэты четко выделялись на фоне красного закатного неба.

Были потери и не такие обезличенные, как те, что скрывались в проезжавших мимо повозках. Заместитель командира полка, подполковник Джонсон из Чарльстона, был убит первым же залпом, выпущенным по его людям. Генерал Бернард Би, один из друзей кузена Орри по Академии, был смертельно ранен сразу после того, как повел своих солдат на позиции этого безумного, как утверждали, профессора из Виргинского военного института Тома Джексона. А ведь именно Би невольно присвоил Джексону новое прозвище, гораздо более лестное, чем то, что было у него в Вест-Пойнте. Когда один из южных полков отступал под натиском северян, Би привел им в пример Джексона, который со своими солдатами занял холм Генри. «Посмотрите на бригаду Джексона, – сказал он. – Стоит как каменная стена!»

Все родственники Хэмптона вышли из схватки невредимыми: его старший сын Уэйд, служивший под командованием Джо Джонстона, чья полевая артиллерия прибыла к Манассасу по железной дороге; младший сын Престон, двадцатилетний красавец, прославившийся тем, что всегда носил желтые перчатки, который был одним из адъютантов отца; и его брат Фрэнк, кавалерист, – все они благополучно избежали ранений.

Пока Чарльз с помощью острой палочки выковыривал грязь и мелкие камешки из копыт Бедового, подошел Кэлбрайт Батлер, один из командиров. Красивый, холеный парень, Батлер был ровесником Чарльза. Он был женат на дочери губернатора Пикенса, имел прибыльную адвокатскую практику, но оставил ее, чтобы снарядить Эджфилдский гусарский батальон, который затем вошел в легион Хэмптона. Хотя у Батлера не было военного опыта, Чарльз предполагал, что он прекрасно проявит себя в сражении, и вообще, Батлер ему нравился.

– Для таких дел надо завести ниггера, – посоветовал Батлер.

– Завел бы, будь я таким же богатым, как вы, юристы. – (Батлер засмеялся.) – Как там полковник?

– В неплохом настроении, учитывая гибель Джонсона и все наши потери.

– Большие?

– Не особо. Я слышал о двадцати процентах.

– Двадцать… – повторил Чарльз, слегка кивнув; лучше думать об убитых и раненых как о процентах, а не как о живых людях – это помогает спать по ночам.

Батлер присел на корточки рядом с Чарльзом:

– Я слышал, янки бежали не столько от наших Черных всадников, сколько при одной мысли о них. Они бежали от вороных, чалых, серых, гнедых… вообще от любой масти. И всех называли Черными всадниками. Очень жаль, что мы это пропустили. Одно хорошо: сражались мы или нет, мы все равно еще неделю будем пожинать плоды победы. Во всяком случае, те из нас, кто сумеет вернуться в Ричмонд.

Как оказалось, благодарные горожане уже объявили о большом бале, на который будут приглашены все офицеры – герои Манассаса.

– И знаешь, Чарли, больше всего там ждут кавалеристов. Нам ведь совсем не обязательно сообщать дамам, что во время сражения мы находились за много миль оттуда. То есть тебе не обязательно. Из уважения к своей жене я-то вряд ли туда пойду.

– А почему нет? Красавчик Стюарт тоже женат, но могу поспорить – он там будет.

– Чертовы виргинцы… Всегда и везде лезут первыми.

Все бурно обсуждали, как кавалерия Стюарта, выйдя на Садли-роуд, дерзко атаковала отряд зуавов. В тот день Джеб вновь подтвердил свою отчаянную храбрость… или безрассудную лихость – в зависимости от того, кто рассказывал об этом событии.

– Бал, говоришь? Значит, и круг приглашенных будет весьма соблазнительным. – Чарльз старался не смотреть на вновь прибывающие санитарные повозки, которые медленно катили по гребню холма мимо сверкающего солнечного диска.

– Да, там соберутся самые очаровательные дамы со всей округи. Устроители не хотят, чтобы наши храбрые парни страдали от недостатка партнерш в танцах.

– Пожалуй, я бы пошел, если удастся добыть приглашение, – задумчиво проговорил Чарльз.

– Отлично! Наконец-то усталый воин проявляет хоть какие-то признаки жизни! Молодец!

Батлер пошел дальше, а Бедовый ткнулся носом в руку Чарльза, когда тот снова вернулся к работе. Он вдруг неожиданно для себя заметил, что радостно насвистывает при мысли о том, что в случае везения вполне может встретить на этом балу Августу Барклай.

Глава 34

До столицы они добрались в семь утра, насквозь промокшие и уже почти простуженные. Джордж и Констанция с детьми сразу отправились в отель, Стэнли, Изабель и близнецы – в свой особняк; никто из них не сказал друг другу на прощание ни слова.

В номере Джордж наскоро принял ванну, побрился, дважды порезавшись при этом, выпил на два пальца виски и все еще в состоянии оцепенения пошел в министерство.

Отчаяние, вызванное поражением, было столь глубоким в то утро, что никто ничем не занимался, и в половине двенадцатого Рипли закрыл контору и отпустил всех по домам. Говорили, что президент в очередной раз впал в депрессию. По дороге обратно в отель, пробиваясь через толпы отставших от своих частей солдат, Джордж с грустью думал о том, что в этой новости нет ничего удивительного.

Он заснул тяжелым сном и спал почти до девяти вечера, пока Констанция не разбудила его, осторожно коснувшись плеча. Она сказала, что ему необходимо поесть, и супруги спустились вниз. В ресторане отеля было людно, но как-то неестественно тихо. Джордж поспрашивал людей за соседними столиками и лишь поморщился, услышав ответы. На следующий день он снова продолжил свои расспросы, и тогда масштаб и последствия трагедии у Булл-Рана стали понятнее.

Все говорили о позорном поведении добровольцев и их командиров, о жестокости вражеской армии, и особенно одной роты, известной как Черные всадники. У Джорджа сложилось впечатление, что других кавалеристов у южан будто и не было, хотя, конечно, это не могло быть правдой. Однако даже Рипли, как ему показалось, так думал.

Цифры потерь до сих пор уточнялись, хотя кое-что уже было известно. Погиб брат Саймона Кэмерона, командовавший Семьдесят девятым Нью-Йоркским добровольческим пехотным полком, также известным как Шотландские горцы Кэмерона. В постыдном поражении конфедератов все обвиняли Скотта и Макдауэлла. Уже в понедельник, пока Джордж спал, а спал он почти весь день, Макдауэлла отправили в отставку, а из Западной Виргинии был срочно вызван однокашник Джорджа по Вест-Пойнту Макклеллан для создания совершенно новой, а главное, обученной армии, которая смогла бы достойно вести себя в бою.

Во вторник работа в артиллерийском управлении возобновилась. Джордж получил срочные заказы для размещения их на литейном заводе в Колд-Спринг, что требовало его незамедлительной поездки туда. Когда-то, еще в его бытность кадетом, отец Джорджа приезжал на этот завод, расположенный недалеко от Вест-Пойнта. Уже тогда там производились самые красивые железные изделия во всей Америке. Теперь завод выпускал крупные пушки, изобретенные Робертом Паркером Парротом, которые делались по особой технологии, при которой чугун дополнительно усиливался несколькими слоями стали. Представителем артиллерийского управления на заводе был некий капитан Стивен Бене.

Вечером во вторник, после того как Джордж собрал вещи, они с Констанцией, перед тем как заснуть, еще долго вполголоса, чтобы не разбудить детей, говорили о смене армейского командования.

– Линкольн со всем кабинетом и конгресс – все навалились на Макдауэлла, – сказал Джордж. – Но ведь они же сами заставили его вести в бой толком необученных новичков. Добровольцы не могут воевать, как регулярная армия, а Макдауэлла за это наказывают… и Линкольн, и министры, и конгресс…

– Ну да, – пробормотала Констанция. – Первая девушка в бальной книжке президента оказалась неуклюжей, вот он и меняет партнерш.

– Меняет партнерш… Звучит неплохо! – Джордж сунул руку под ночную рубашку, чтобы почесать зудевшее бедро. – Интересно, сколько еще раз он это сделает, прежде чем кончится бал?

Джордж был рад сменить безрадостную атмосферу Вашингтона на красоту гудзонской долины, еще более прекрасной в этот солнечный погожий день. Старый Паррот, управляющий заводом и выпускник Академии двадцать четвертого года, вызвался лично показать Джорджу весь процесс производства. В жарком цеху, залитом ослепительным светом расплавленного металла, Джордж почувствовал себя как дома. Он был восхищен точностью, с которой рабочие рассверливали отверстия в пушках, а также выковывали четырехдюймовые полосы железа с фирменным клеймом, которые потом приваривались к орудиям.

Паррот явно приветствовал появление в артиллерийском управлении человека, который бы в полной мере понимал все его проблемы, потому что сам возглавлял подобное предприятие. Джорджу старик тоже понравился, однако настоящей находкой – в личном и профессиональном смысле – оказался капитан Стивен В. Бене, которого он помнил еще по выпуску сорок девятого года.

Уроженец Флориды, такой смуглый, что его можно было принять за испанца, Бене делил свое время между заводом и Вест-Пойнтом, где преподавал теорию и практику артиллерийского дела. В один из дней они вместе с Джорджем переправились через Гудзон, чтобы побродить по знакомым местам. По дороге они обсудили все – от своих однокурсников до усилившихся нападок на Академию.

– Я восхищаюсь патриотизмом, который подвигнул вас принять это назначение, – сказал Бене, когда они ужинали в ресторане гостиницы. – Но что до пребывания в ведомстве Рипли… тут мне хочется выразить вам сочувствие.

– Да уж, бедлам там царит еще тот, – согласился Джордж. – Сумасшедшие изобретатели пролезают во все щели, горы бумаг не разбирались целый год, ни о какой стандартизации вообще речи не идет. Я пытаюсь составить базовый список для всех типов артиллерийского вооружения, которое мы используем. Но это чудовищный труд.

– Могу себе представить, – рассмеялся Бене. – Это же не меньше пятисот единиц.

– Есть хороший выход – признать свое поражение, и пусть этим занимаются южане.

– Да, Рипли у кого хочешь отобьет охоту работать. Любую новую идею встречает в штыки, во всем ищет недостатки. А вот я бы, наоборот, искал сильные стороны и причину принять новое изобретение. – Бене немного помолчал, вертя в пальцах бокал с портвейном, а потом спокойно посмотрел на своего собеседника, словно был уверен, что может ему доверять. – Может быть, именно поэтому президент теперь отсылает опытные образцы прямо сюда для оценки. – Он отпил глоток. – Вы об этом знали? Что он действует в обход Рипли?

– Нет, но меня это не удивляет. С другой стороны, Линкольн весьма непопулярен в военном министерстве – именно из-за того, что постоянно во все вмешивается.

– Это можно понять, но… – Бене снова бросил на Джорджа испытующий взгляд. – Иначе как нам избавиться от Рипли?

С этим безрадостным вопросом в голове Джордж вернулся обратно в Вашингтон.

Стоял жаркий июль. Джордж теперь задерживался на работе до позднего вечера. Стэнли он почти не видел в министерстве, а вот Линкольна встречал довольно часто. Похожий на аиста, немного нелепый, президент всегда ходил стремительной походкой из одного правительственного кабинета в другой, с кучей чертежей, докладных записок и служебных документов, а еще с неизменным запасом острот, порой довольно непристойных. Сплетники уверяли, что его жена отказывалась слушать эти шутки, произнесенные в ее присутствии.

Время от времени, ближе к вечеру, Линкольн заглядывал и в Уиндер-билдинг в поисках компаньона для стрельбы по мишеням в парке министерства финансов. Однажды Джордж чуть было не вызвался, но в последнюю минуту промолчал, и не потому, что испытывал страх перед Линкольном – президент всегда был очень общителен и дружелюбен, – а потому, что боялся сказать лишнее о своем ведомстве. Пока он работал на Рипли, он был обязан молчать – хотя бы из простой порядочности.

Несмотря на то что процедурные вопросы в артиллерийском управлении перевешивали конечный результат, отчеты Рипли оказались вовсе не так безнадежны. Джордж обнаружил, что еще больше трех месяцев назад старик умолял о покупке ста тысяч европейских ружей и винтовок, чтобы заменить древние запасы, пылящиеся на федеральных складах. Однако Кэмерон настоял на том, чтобы в армии использовалось только отечественное оружие, из чего Джордж тут же сделал вывод, что кто-то из дружков министра заинтересован в заключении контрактов. Поражение при Булл-Ране сгустило тучи над головой Кэмерона, и теперь его решение было объявлено грубой ошибкой. Стало уже окончательно ясно, что летом война не закончится, а оружия для обучения и вооружения новых рекрутов, которые уже отправлялись в тренировочные лагеря от восточного побережья до Миссисипи, отчаянно не хватало.

Джорджу пришлось отвлечься от составления проекта контракта на производство мортир в Колд-Спринг и срочно доводить до ума новое предложение Рипли о закупке ста тысяч иностранных винтовок и револьверов. Предложение ушло в военное министерство с полудюжиной подписей, и самой важной после Рипли была подпись самого Джорджа. После трех дней молчания он лично отправился проверить судьбу заявки.

– Я видел ее на чьем-то столе, – сказал он, вернувшись. – С резолюцией «отказать».

– На каком основании? – буркнул Менадье, как обычно пытаясь найти нужный документ в бумажных горах на столе.

– Министр хочет, чтобы доклад представили повторно, уменьшив количество вдвое.

– Что? – возмутился Рипли. – Всего пятьдесят тысяч единиц?

Он тут же разразился гневной обличительной речью, и вся работа остановилась почти на час.

В тот же вечер Джордж сказал Констанции:

– Отказ санкционировал Кэмерон, но Стэнли ведь тоже подписал. И думаю, с немалым удовольствием.

– Джордж, нельзя же вечно думать о каком-то злом умысле.

– Я больше думаю о том, что вообще зря согласился на эту проклятую работу. Предостерегающих знаков было достаточно, а я как дурак закрывал на них глаза.

Сочувствуя мужу, Констанция попыталась развеселить его:

– Послушай, ты здесь не единственный страдалец. Только взгляни на мою талию! Если я не прекращу полнеть, то скоро стану больше, чем воздушный шар профессора Лоу! Ты должен мне помочь, Джордж. Напоминай мне во время еды, что мне необходимо умерять аппетит.

Хотя Джордж и мог понять опасения жены, все же ее проблема была куда менее серьезной, чем его. Он ответил неопределенным обещанием и рассеянным взглядом, отчего Констанция встревожилась еще сильнее.

Рипли сообщил Джорджу и еще нескольким офицерам, что в августе им присвоят новые звания; сам он получал чин генерал-майора. Джорджу теперь предстояло носить три петлицы из черной шелковой тесьмы на мундире и золотую звезду майора. Однако из-за этих вольных или невольных безобразий, расцветающих в министерстве пышным цветом день ото дня, он был слишком расстроен, чтобы радоваться повышению.

По сути, Рипли заключал контракт с любым перекупщиком, который заявлял, что может достать иностранное оружие. Простого утверждения было достаточно, чтобы заслужить от Рипли доверие, а значит, и финансирование.

– Ты бы видела этих мошенников, которые называют себя торговцами оружием! – пожаловался Джордж, когда они с Констанцией в очередной раз говорили на эту тему, что стало уже ежевечерней традицией. – Владельцы конюшен, аптекари, родственники конгрессменов – все готовы поклясться на Библии, что за одну ночь привезут оружие из Европы! Рипли даже не спрашивает, где они его достанут.

– А у тебя с контрактами по артиллерийской части так же?

– Нет. Я подробно расспрашиваю по меньшей мере одного возможного поставщика в день и вижу шарлатанов уже после нескольких вопросов. А Рипли сейчас в такой панике, что вообще ни о чем не думает.

По долгу службы Джорджу часто приходилось бывать в вашингтонском арсенале на Гринлиф-Пойнт, илистой отмели у слияния Потомака и Анакостии к югу от центра города. Там, аккуратно расставленные под деревьями между старыми зданиями, стояли пушки всевозможных видов и размеров. Как-то, обходя склады в поисках нужных боеприпасов, Джордж наткнулся на необычный одноствольный пулемет весьма оригинальной конструкции. Рукоятка в нем находилась сбоку, а бункер для подачи патронов – сверху; сам пулемет был установлен на колесном лафете. Джордж спросил коменданта арсенала полковника Рэмси, что это за оружие.

– Его привезли в начале года трое изобретателей. Официально в нашей картотеке оно числится как скорострельное оружие калибра 0,58. Президент окрестил его кофемолкой. Стреляет быстро, заряды в патронники поступают вот отсюда, сверху, за счет собственного веса. Начальные испытания прошли успешно, и мистеру Линкольну пулемет понравился. Я слышал, что он лично отправил вашему начальнику докладную записку с просьбой рассмотреть вопрос о внедрении нового оружия в производство. – С этими словами Рэмси многозначительно посмотрел Джорджу в глаза.

– И каков результат?

– А никакого результата.

– Еще испытания проводились?

– Нет, насколько я знаю.

– Почему? – Джордж уже догадывался, какой услышит ответ, и комендант тут же подтвердил это, весьма похоже изобразив тон новоиспеченного бригадного генерала:

– Мало времени.

Рассказывая о пулемете Констанции, Джордж не мог скрыть горечи:

– Такое многообещающее оружие ржавеет на складе, а мы тратим время на всяких горе-изобретателей с их безумными идеями. – У него были все основания так возмущаться – уж слишком часто приходилось отвлекаться от работы, чтобы посмотреть на очередной чертеж очередного «гениального автора».

В один из дней августа, когда Джордж уже опаздывал на испытания мортиры в арсенале, Менадье настоял на том, чтобы он поговорил с кузеном какого-то конгрессмена из Айовы, который хотел продать кирасы. Правда, образец до сих пор был в пути – застрял где-то при пересылке.

– Но он будет здесь завтра, – заверил Джорджа айовец. – Я точно знаю, что он произведет на вас впечатление, генерал.

– Майор.

– Да, ваше превосходительство. Майор.

– Расскажите о вашей кирасе! – рявкнул Джордж.

– Ее пластины сделаны из самой лучшей вороненой стали и способны защитить от любой пули, выпущенной из плечевого оружия или револьвера.

– О, так вы металлург! – Улыбаясь кошачьей улыбкой, Джордж пригладил усы. – Рад это слышать. Мы с вами коллеги. Расскажите мне о своем заводе в Айове.

– Ну, гене… майор… вообще-то, образец… сделал один поставщик из Дубьюка… А я… – Он нервно сглотнул. – Я по профессии шляпник.

– Шляпник! – закипая от ярости, повторил Джордж. – Ясно.

– Но образец изготовлен по моим чертежам и, уверяю вас, с соблюдением всех технологий. Кираса действительно такая, как я описал. Достаточно одного испытания, чтобы это доказать.

У Джорджа появилось ощущение, что он слышит это уже в сотый раз. Продавцы доспехов в эти дни ходили в управление толпами.

– Не пожелаете ли вы задержаться в Вашингтоне, пока я не организую испытания? – с безупречной учтивостью спросил он.

– Да, я могу, – просиял ободренный шляпник, – если перспективы для контракта будут благоприятными.

– И разумеется, – как ни в чем не бывало продолжал Джордж, – поскольку уж вы так уверены в надежности своего изобретения, я полагаю, вы с удовольствием наденете его сами во время испытаний и позволите стрелку выпустить в вас несколько пуль, чтобы мы могли убедиться…

Но шляпник уже исчез вместе со своей шляпой и чертежами.

– Ужас, чем тебе приходится заниматься, Джордж, – сочувственно сказала ему Констанция тем вечером, но все-таки не смогла удержаться и тихонько хихикнула.

– Пустяки. Здесь, в Вашингтоне, я получил очень важный урок. В любой, самой безумной ситуации лучше всего помогает смех.

Однако от следующих дурных новостей, пришедших в управление, ему не помог даже смех. Запрет Кэмерона на иностранное оружие дал торговым агентам Конфедерации фору примерно в девяносто дней, за которые они успели перехватить все лучшее, что было в Британии и на континенте. Когда несколько образцов того, что еще осталось, наконец-то прибыло в Уиндер-билдинг, там мгновенно воцарилось уныние.

Уже почти в сумерках Джордж взял один образец и поехал в арсенал. Он выбрал капсюльную дульнозарядную винтовку калибра 0,54, принятую на вооружение австрийскими стрелковыми батальонами. Сделанная как копия винтовки Лоренца 1854 года, она была уродливой, очень громоздкой и стреляла с чудовищной отдачей. После того как Джордж выпустил из нее три пули по мишени, обычно используемой для артиллерии, – пять толстых свай, торчащих из Потомака на расстоянии десяти футов друг от друга, – плечо у него болело так, словно его лягнул мул.

Вскоре он услышал звук подъезжающего экипажа. Ему пришлось возвращаться с дальнего пирса, чтобы посмотреть, кто приехал. Какое-то время он не мог рассмотреть карету, потому что она ехала между деревьями рядом с федеральной каторжной тюрьмой, делившей территорию с арсеналом.

Наконец экипаж выехал на бледный свет розового неба и подкатил к началу пирса. Джордж узнал человека, который сидел на козлах, это был Уильям Стоддард, один из ближайших помощников Линкольна. Его кабинет был буквально завален образцами оружия, которые изобретатели присылали прямо президенту в надежде обойти Рипли.

Пока Стоддард привязывал лошадей, президент вышел из кареты с винтовкой в руках. В сумеречном свете он казался бледнее обычного, но, похоже, был в прекрасном настроении. Небрежно бросив на землю высокий черный цилиндр, он кивнул Джорджу, отдавшему ему честь.

– Добрый вечер, мистер президент.

– Добрый вечер, майор… прошу прощения, не знаю вашего имени.

– Я знаю, – сказал Стоддард. – Майор Джордж Хазард. Его брат Стэнли работает на мистера Кэмерона.

Линкольн моргнул и как будто слегка напрягся; это, по-видимому, должно было означать, что отношения Джорджа с одним из названных людей, а возможно, и с обоими, отнюдь не являются лучшей рекомендацией. Впрочем, тон у президента, когда он снова заговорил, был вполне дружелюбным.

– Обычно я люблю пострелять в парке министерства финансов, – доверительно сказал он, – хотя ночная полиция терпеть не может шума. Но сегодня туда нельзя, потому что там проходит бейсбольный матч. – Он всмотрелся в винтовку, которую держал Джордж. – Что это у вас?

– Одна из снайперских винтовок, которые мы можем купить у австрийского правительства, сэр.

– Хорошая?

– Я не большой знаток стрелкового оружия, сэр, но я бы сказал: не очень. Хотя, боюсь, это лучшее из того, что мы еще успеваем приобрести.

– Да, мистер Кэмерон не слишком-то торопится вступать в кадриль. А ведь мы могли бы купить и такие. – Линкольн поднял винтовку, которую сжимал своими длинными пальцами с заметно увеличенными суставами, так, словно она была не тяжелее перышка. – Но ваш начальник не интересуется оружием, которое заряжается с казны, и для него не важно, что перепуганные солдаты в гуще сражения вынуждены с большим трудом справляться с дульнозарядниками. Они могут вообще все перепутать и положить пулю раньше, чем насыплют порох. Или по ошибке зарядить два раза, и тогда при выстреле могут пострадать сами. Или плохо вбить пыж, и пуля полетит еле-еле…

Линкольн поджал губы и махнул свободной рукой, изображая жалкий полет пули. Джордж снова посмотрел на винтовку президента, но смог разглядеть лишь клеймо изготовителя на правой пластине затвора: «К. Шарпс».

– Еще я заметил, что слова «новый» и даже «недавний» у бригадного генерала не в большом почете, – с улыбкой продолжил Линкольн. – Однако мне доподлинно известно, что казнозарядные ружья появились еще во времена Генриха Восьмого, а потому никак не могут считаться новыми. Мне нравятся такие винтовки, и, видит Бог, наша армия должна их получить.

– Мы можем купить такое оружие в Европе прямо сейчас? – спросил Джорджа Стоддард.

– Я не думаю, что…

– Нет их там, – перебил его Линкольн – скорее с грустью, чем с раздражением, а потом вдруг совершенно огорошил Джорджа. – Именно поэтому я не так давно отправил туда своего человека с двумя миллионами долларов и полной свободой действий. Если Кэмерон и компания не желают этим заниматься, найдутся и другие пути.

Наступило неловкое молчание. Наконец Стоддард тихо кашлянул:

– Сэр, скоро совсем стемнеет…

– Стемнеет. Да. Прекрасное время – как раз для стрельбы.

– Прошу меня извинить, мистер президент. – Джордж боялся, что его голос прозвучал странно: от этих плохих новостей у него пересохло во рту.

– Разумеется, майор Хазард. Рад был познакомиться с вами именно здесь. Меня всегда восхищают люди, которые не перестают учиться. Я и сам стараюсь так жить.

Волоча австрийскую винтовку, Джордж пошел с пирса в сгущавшихся сумерках. Вскоре он уже ехал мимо ярко освещенной тюрьмы, прислушиваясь к звукам выстрелов на берегу. У него было такое чувство, будто его ударили по голове. Оказывается, «Кэмерон и компания» в куда большей опасности, чем он предполагал. А значит, и он сам, ведь он работал на них.

Стэнли доставило огромное удовольствие отвергнуть предложение, подготовленное его братом. Из того долгого мучительного перехода от Манассаса до Вашингтона он почти ничего не помнил. Он забыл, как плакал на обочине, хотя Изабель уже не раз освежила его память, зато хорошо запомнил, как Джордж кричал на него, как дергал за плечо, будто он какой-то черномазый с плантации. И если он и раньше старался пренебрегать работой Джорджа или всячески затруднять ее, то теперь у него для таких проволочек стало на одну причину больше.

В последнее время его сильно беспокоило собственное положение. Он был ставленником Кэмерона, а слухи уверяли, что звезда его благодетеля вот-вот закатится. Впрочем, в министерстве как будто ничего не менялось. Несколько дней министр отсутствовал, оплакивая своего погибшего брата, но потом все пошло как обычно.

И все-таки влиятельные конгрессмены все чаще начали задавать неудобные вопросы – в личных беседах, в письмах и через прессу. Всех интересовало, как военное министерство заключает контракты на поставку. То, что Линкольн отправил в Европу своего человека для закупки оружия, говорило по меньшей мере о недостаточном доверии президента методам Кэмерона. Жалобы на нехватку обмундирования, стрелкового оружия и боеприпасов нескончаемым потоком текли из всех тренировочных лагерей. И все более открыто Кэмерона обвиняли в халатности и в том, что по его вине новая армия, которую Малыш Макклеллан пытается сделать сильной и по-настоящему боеспособной, не получает и половины того, что требуется.

Кроме обуви, мог бы уточнить Стэнли не без самодовольства. Пеннифорд производил ее в оговоренном количестве и точно по графику. Прогноз прибыли к концу года ошеломил Стэнли и порадовал Изабель, которая заявила, что знала об этом с самого начала.

К сожалению, личные успехи не могли помочь Стэнли пережить назревающий кризис в министерстве. Письменные и устные требования о предоставлении информации становились все более жесткими. «Возмутительная нехватка всего», «Неточности в отчетах» — кричали газетные заголовки. Если какое-то нарушение якобы имело место, Кэмерон ничего не отрицал. Но и не признавал. Однажды Стэнли подслушал, как двое служащих обсуждали его приемы.

– Сегодня утром пришло еще одно злобное письмо. На этот раз из министерства финансов. Остается только восхищаться, как босс с этим управляется. Молчит как каменная стена… прямо как тот безумный Джексон у Булл-Рана.

– Я думал, сражение было у Манассаса, – сказал другой служащий.

– Так говорят мятежники. А по-нашему, это Булл-Ран.

Второй застонал:

– Если они начнут называть сражения по населенным пунктам, а мы – по речкам, то как, черт побери, школьники разберутся во всем этом лет через пятьдесят?

– Да не все ли равно? Меня больше волнует день сегодняшний. Даже наш босс не может вечно изображать каменную стену. Мой тебе совет – забирай свое жалованье и…

Тут он заметил Стэнли, остановившегося возле стола, где лежала толстая папка с контрактами, подтолкнул своего товарища, и они торопливо ушли.

Этот короткий разговор очень хорошо выражал то отчаяние, которое постепенно охватывало все министерство. Сомнительное положение Кэмерона уже перестало быть секретом для избранных. Ему явно грозили серьезные неприятности, а значит, и его приближенным тоже. Когда Стэнли вернулся к своему столу, он уже не мог думать ни о чем другом.

Нужно срочно сделать так, чтобы его имя больше не связывали с именем его старого наставника, решил он. Но что же придумать? Как назло, ничего в голову не приходило, и Стэнли решил посоветоваться с Изабель. Уж она-то точно знает, что делать.

Однако в тот вечер Изабель явно была не расположена что-либо обсуждать. Стэнли застал ее в отвратительном настроении с газетой в руках.

– Что тебя так расстроило, дорогая?

– Наша дражайшая родственница. Выслуживается перед теми самыми людьми, которых должны обхаживать мы.

– Ты имеешь в виду Стивенса? – (Изабель ответила энергичным кивком.) – И что же сделала наша Констанция?

– Снова взялась спасать ниггеров. Они с Кейт Чейз решили стать хозяйками на приеме в честь Мартина Делани.

Видя, что это имя ее мужу ни о чем не говорит, Изабель разъярилась еще больше:

– Стэнли, нельзя же быть таким дремучим! Делани – это черномазый доктор, а еще он написал роман, которым все зачитывались пару лет назад. «Блейк» – так он назывался. Теперь он повсюду разъезжает с лекциями в своих африканских балахонах.

Стэнли наконец вспомнил. Перед войной Делани пропагандировал идею создания нового африканского государства или штата, куда могли бы, по его мнению, эмигрировать американские негры. По замыслу Делани нужно было призывать чернокожих выращивать хлопок в Африке и тем самым разорить Юг.

Взяв у Изабель газету, Стэнли прочитал объявление о предстоящем приеме и частичный список гостей. В его влажных темных глазах отразился яркий свет газовых ламп, когда он осторожно сказал:

– Я знаю, ты терпеть не можешь цветных и тех, кто с ними носится. Но ты права – мы должны ускорить наше собственное, как ты выразилась, обхаживание важных людей, которые придут на этот прием, пусть даже они и аболиционисты. Саймон вот-вот пойдет ко дну. И если мы не будем осторожны, он и нас потянет за собой. Погубит нашу репутацию и перекроет поток денег с фабрики. – В голосе Стэнли слышалась необычная для него уверенность. – Мы должны что-то предпринять, и как можно скорее.

Глава 35

Над границей Александрии висела жаркая августовская дымка. Встав лагерем к северу от Сентервилла, легион ждал поступления нового вооружения, и в том числе винтовок Энфилда, за которые полковник заплатил из собственного кармана. Винтовки должны были прийти из Британии на каком-нибудь судне, которое сможет прорвать блокаду.

После потерь в Манассасе легион нуждался в преобразованиях. Командование всеми четырьмя кавалерийскими ротами принял Кэлбрайт Батлер, повышенный до звания майора. Первой реакцией Чарльза на новое назначение было невольное чувство обиды, хотя у него хватило ума не показывать это. Впрочем, обдумав все более спокойно, он решил, что выбор не такой уж и удивительный. Батлер был джентльменом и, кроме того, добровольцем, а значит, в отличие от Чарльза, не запятнал себя позором профессионализма. Не вредило ему и то, что он был женат на дочери губернатора.

Кроме того, Чарльз прекрасно понимал, что своими вечными требованиями к дисциплине и наказаниями за непослушание он отнюдь не добавляет себе сторонников. Хотя он и не обладал таким жестоким нравом, как многие выпускники Академии – взять хотя бы этого забияку Фила Шеридана, – но все же покрикивал весьма внушительно, вполне в духе Вест-Пойнта.

Да и черт с ним со всем. Он записался в армию для того, чтобы выиграть войну, а не для того, чтобы получать чины. Батлер был отличным кавалеристом и прирожденным офицером, он вел за собой людей самым верным способом – личным примером. Чарльз поздравил своего нового командира с неподдельной искренностью.

– Очень благородно с вашей стороны, – сказал майор. – Но если уж говорить об опыте, то вы заслуживаете этой должности больше, чем я. – Батлер улыбнулся. – Вот что я вам скажу, Чарльз. Раз уж на меня теперь свалилась вся эта новая ответственность и к тому же я безнадежно женат, в Ричмонд должны непременно поехать вы, чтобы представлять меня на этом балу. Можете взять с собой Пелла, если хотите.

Уговаривать Чарльза не пришлось, и он с радостью принял приглашение. Времени до отъезда оставалось мало. Первым делом он привел в порядок мундир и поспешил закончить кое-какие неотложные дела. Иногда ему казалось, что его обязанности больше напоминают отцовские, чем командирские. К вечернему построению все удалось закончить. В этот день полковник официально принимал новенькое знамя полка, сшитое дамами дома. Алое шелковое полотнище украшал венок из пальмовых листьев и два вышитых слова: «Легион Хэмптона».

Как только Чарльз занялся последними приготовлениями для поездки в Ричмонд, пришел его солдат Нельсон Джервейс, получивший длинное письмо от девушки из своего родного Рок-Хилла.

– Целых три года я ухаживал за мисс Салли Миллз, капитан, – неловко переступая с ноги на ногу и потрясая письмом в воздухе, сокрушался девятнадцатилетний фермер. – Как я только не старался, и все без толку. Теперь она ни с того ни с сего заявляет… – он взмахнул рукой, и письмо снова зашуршало, – что, как только я завербовался, она вдруг опомнилась и поняла, как я ей нравлюсь. Говорит, что ждет предложения руки и сердца.

– Поздравляю, Джервейс. – Второпях Чарльз не заметил, что солдат выжидающе смотрит на него. – Правда, я не думаю, что в ближайшее время ты сможешь получить отпуск, но это не мешает тебе просить ее руки.

– Да, сэр, я так и хочу сделать.

– Тебе не нужно мое согласие.

– Мне нужна ваша помощь, сэр. Мисс Салли Миллз вон как хорошо пишет… – Лицо парня стало красным, как новый флаг. – А я-то не умею.

– Что, совсем?

– Совсем, сэр. – Последовала долгая пауза. – Да и читать тоже не умею. – Он неловко смял письмо. – Один из моих товарищей мне это прочитал. Ну, где Салли говорит, что любит меня и все такое…

Чарльз все понял и легонько постучал ладонью по столу:

– Ладно, оставь здесь, и как только вернусь из Ричмонда, я для тебя напишу письмо с предложением, а потом мы вместе подумаем и переделаем так, чтобы оно тебе понравилось.

– Спасибо, сэр! Вот уж спасибо так спасибо! У меня и слов нет, чтоб вас поблагодарить!

Рядовой вышел, а в душном вечернем воздухе еще какое-то время продолжало звучать его радостное бормотание. Чарльз улыбнулся и задул лампу, вдруг почувствовав себя немолодым человеком.

Ночная поездка в поезде Ориндж – Александрия казалась просто невыносимой из-за непредвиденных и необъяснимых остановок в пути. Чарльз дремал на жестком сиденье, изо всех сил стараясь не замечать попыток Амбруаза втянуть его в разговор. Друг очень расстраивался, что они ехали не в одном вагоне с Хэмптоном и другими старшими офицерами.

Когда поздним утром следующего дня они наконец приехали в Ричмонд, Чарльз чувствовал себя совершенно вымотанным и к тому же покрытым слоем сажи. Разместили их вместе с каким-то миссисипским подразделением, так что у него была возможность погрузиться сначала в горячую ванну, а потом найти себе соломенный тюфяк и немного вздремнуть. Однако от волнения сон никак не приходил.

Бальный зал отеля «Спотсвуд» сверкал галунами и бриллиантами; яркий свет ламп заливал длинные ряды конфедеративных флагов. Весь зал и примыкавшие к нему коридоры и небольшие гостиные были заполнены сотнями людей. Вскоре в дальнем конце танцевальной площадки Чарльз заметил свою кузину Эштон. Она и ее муж, похожий на бледного червяка, вертелись возле президента Дэвиса. Подходить к ним Чарльз не собирался.

Вокруг было множество молодых, нарядно одетых и очень красивых женщин; они весело смеялись и танцевали с офицерами, которых было в три раза больше, чем дам. Чарльз не спешил выбирать себе партнершу, ища глазами ту, ради которой сюда пришел. Однако ее нигде не было видно, и уже скоро он решил, что надеждам его не суждено сбыться. В конце концов, Фредериксберг находился за много миль отсюда.

Зато произошло нечто неожиданное. Какой-то коренастый первый лейтенант с уже довольно сильно отросшей бородой вдруг отошел от группы офицеров, обступивших Джо Джонстона, и бросился к Чарльзу, крепко обняв его:

– Бизон! Так и думал, что встречу тебя здесь!

– Фиц! Отлично выглядишь! Я слышал, ты в штабе генерала Джонстона?

Фицхью Ли, племянник Роберта Ли, был близким другом Чарльза в Вест-Пойнте и Техасе.

– Не так отлично, как ты, капитан, – последнее слово он подчеркнул насмешливым тоном.

– Вот только не надо дразнить меня этим, – рассмеялся Чарльз. – Я знаю, кто тут главнее. Вы – регулярная армия, а мы всего лишь подразделение штата.

– Уверен, ненадолго. Ну и ну! Вот и еще одна распрекрасная морда, которую ты должен узнать. И разумеется, в окружении восторженных дам – где же ему еще быть?

Чарльз посмотрел в ту сторону, куда указывал Фиц, и сердце его подпрыгнуло от радости при виде старого друга. Пышная рыжевато-коричневая борода, небрежно заткнутые за пояс перчатки, желтая роза в петлице – Стюарт был само обаяние. Его ярко-голубые глаза задорно сверкали, когда он говорил комплименты окружавшим его дамам.

Командир Первого Виргинского кавалерийского полка уже учился на последнем курсе, когда Чарльз только поступил. Они познакомились, когда в первый же день пребывания Чарльза в Академии Стюарт и еще несколько старших кадетов разыграли его, как часто поступали с неопытными новичками. Чарльз навсегда запомнил, как они тогда обрили ему половину головы, а потом сбежали и он был вынужден предстать в таком виде перед всем строем. Потом они подружились. Заметив их, Стюарт извинился перед разочарованными дамами и пошел к ним – и в эту минуту Чарльз увидел, как какой-то майор из Первого Виргинского пригласил на танец полногрудую блондинку в светло-голубом шелковом платье. Это была Августа.

Когда Стюарт подошел к ним, Чарльз увидел его сапоги с золотыми шпорами, о которых ходило столько слухов.

– Бизон Мэйн! Ну, теперь вечер удался!

Приветствие Чарльза было сдержанным и официальным.

– Полковник…

– Эй, брось… Ты не должен здороваться со старым цирюльником так сухо.

– Ладно, Красавчик. Рад тебя видеть. Вы с генералом Борегаром теперь настоящие герои.

– Еще бы! Я слышал, будто янки считают, что мы все ездим исключительно на черных жеребцах, изрыгающих огонь и серу. Отлично! Чем сильнее они будут бояться, тем быстрее мы их сметем. Идем, выпьем виски!

Все трое направились к бару, где чернокожий официант почтительно выполнил заказ. Стюарт не мог удержаться, чтобы немного не позлорадствовать.

– Слышал, вы пропустили ту заварушку? Да, не повезло. А как вам ваш командир? – Он кивнул на Хэмптона, который стоял поодаль и разговаривал с каким-то штатским; толпы почитательниц рядом с ним не было.

– Лучше не бывает.

– Но какой же из него кавалерист? Он же старый.

– Он великолепный наездник. Не хуже любого из нас.

Сияющая улыбка Стюарта ослабила возникшее на миг напряжение. Виски тоже помог. Вскоре они болтали о дяде Фица, который в пору их юности был суперинтендантом Вест-Пойнта, а теперь сражался с федералами на западе штата.

Взгляд Чарльза то и дело возвращался к Августе. Теперь она танцевала галоп, все с тем же майором, которого Чарльз про себя уже называл не иначе как напыщенным фатом.

– Хороша крошка, – внезапно сказал Фиц.

– Ты ее знаешь? – удивился Чарльз.

– Конечно. Богатая женщина. Ну то есть не то чтобы очень богатая… Покойный муж оставил ей кое-что. Ее родня по линии матери – Дунканы, одна из старейших семей на Раппаханноке. И одна из самых родовитых.

– Вот только дядя у нее предатель, – добавил Стюарт. – Продался северянам, этим любителям африканцев. Как и мой тесть.

– Однако ты назвал сына в честь старого Кука, – напомнил Фиц.

– По моему настоянию Флора поменяла имя мальчику. Теперь он не Филип, а Джеймс. Отныне и навсегда. – Улыбка Стюарта стала холодной, а огонь истовой веры в его глазах встревожил Чарльза.

Стюарт поспешил откланяться – его ждали и другие почитатели. Попрощались они вполне дружески, но у Чарльза осталось ощущение, что отныне их разделяют звания и положение в обществе и что они оба это поняли. Это ввергло его в состояние легкой грусти, которая только усилилась, когда оркестр снова заиграл и майор опять пригласил Августу на танец.

– Если это та, которую ты искал, иди к ней! – прошептал Фиц.

– Он старше меня по званию.

– Ни один уважающий себя южанин не посмотрит на это как на препятствие. Кроме того… – Фиц еще больше понизил голос. – Я знаю этого человека. Он дурак. – Фиц толкнул Чарльза в плечо. – Иди же, Бизон, или вечер пройдет впустую и тебе нечего будет вспомнить.

Пытаясь понять, почему он так взволнован и не уверен, Чарльз направился через толпу к краю танцевальной площадки, где весело кружили пары. Он заметил, что Августа наблюдает за ним – с радостью и, если только ему это не померещилось, с облегчением. Чарльз быстро обдумал свою стратегию, выждал, когда закончился танец, и тут же подошел к ней:

– Кузина Августа! Майор, прошу меня простить, что прерываю вашу милую беседу. Я даже представить не мог, что встречу здесь свою родственницу.

– Вашу родственницу? – повторил офицер из Первого Виргинского трубным голосом, потом нахмурился и строго посмотрел на Августу. – Вы не говорили, что у вас есть родня в пальмовом штате, миссис Барклай.

– Разве? Ну, у Дунканов их целая уйма. А нашего дорогого Чарльза я не видела уже два… нет, пожалуй, даже три года. Майор Годак – капитан Мэйн. Вы нас извините, майор?

Улыбнувшись, она взяла Чарльза под руку и отвела от хмурого виргинца.

– Гадок, вы сказали? – весело прошептал Чарльз; он вдруг почувствовал, как его бросило в жар, когда ее грудь случайно коснулась его руки.

– Да, это ему больше подходит. Пустая голова и ноги как из свинца. Я уж думала, мне придется терпеть его весь вечер.

– Пустая голова и свинцовые ноги – это, надеюсь, не из мистера Поупа?

– Нет, но у вас определенно хорошая память.

– Достаточно хорошая, чтобы помнить, что я не должен называть вас Гус.

Она легонько хлопнула его по руке веером:

– Поосторожнее, или я вернусь к Гадоку.

– Этого я точно не допущу. – Чарльз оглянулся через плечо. – Все еще там топчется. Давайте-ка с вами перекусим.

Чарльз принес Августе бокал пунша, а потом стал наполнять две маленькие тарелки закусками. Рядом остановилось несколько девушек. Одна из них, подчеркнуто громко, с выраженными театральными интонациями, рассказывала фельетон, который Чарльз уже слышал в гарнизоне. Первой его опубликовала «Ричмонд икзэминер», представив как некую басню об орангутанге по имени Старина Эйб.

– Орангутанг был избран королем, и это событие произвело большой переполох и настоящую революцию в Южных штатах, потому что звери в этой части страны привезли из Африки много черных обезьян и сделали их рабами. И тогда орангутанг Старина Эйб заявил, что это неуважение к его семье…

– Ах, простите! – вдруг вскрикнула Августа и тут же, сделав вид, что споткнулась, вылила пунш прямо на бежевую шелковую юбку девушки.

Исполнительница и ее подружки громко завизжали и начали суетливо оттирать расплывавшееся пятно. Августа, еле сдерживая гнев, увела Чарльза прочь.

– Безмозглые дурочки… Клянусь, я люблю Юг, но уж точно не всех южан. В моем доме она никогда бы не посмела выступать с такой чушью. Я бы ее отхлестала конским кнутом. Мои негры – хорошие люди.

Чарльз понес тарелки на маленький балкон, выходивший на шумную улицу.

– Я действительно чувствую себя чужой на этом балу, – вздохнула Августа. – Ехать пришлось долго, а большинство гостей здесь просто невыносимы.

Она взяла с тарелки маленький треугольный бутерброд с икрой.

– Да, большинство, – повторила она, посмотрев на Чарльза снизу вверх – по-другому из-за его роста не получалось.

– Тогда зачем вы приехали? – спросил он.

– Мне сказали, что будет слишком мало женщин. И я решила… – она немного помолчала, – что присутствовать здесь – мой патриотический долг. Со мной поехал один из моих бывших рабов. Конечно, я могла бы добраться и одна… Почему вы улыбаетесь?

– Потому что вы чертовски… э-э… потрясающе…

– Ничего, я уже слышала слово «чертовски».

– Вы так уверенны. И смелости в вас побольше, чем в Джебе Стюарте.

– А разве это плохо для женщины?

– Я этого не говорил.

– Тогда зачем так подчеркивать это?

– Просто это… удивительно.

– Это лучшее, что вы можете сделать, – удивиться? А как вы на самом деле к этому относитесь, капитан?

– Вот только не думайте, будто поддели меня. Если вы действительно хотите знать, мне это нравится.

К его изумлению, она покраснела. А потом изумила его еще раз, сказав:

– Простите, я вовсе не хотела вас поддевать. Это просто дурная привычка. Я ведь уже, кажется, говорила вам при первой встрече, что никогда не считала себя красоткой, поэтому и веду себя не так, как им полагается.

– А я все равно считаю вас красивой. Очень.

– Спасибо, вы чрезвычайно добры.

Барьер между ними возник снова. Неужели он так пугал ее своим вниманием? Хотя, по правде говоря, его и самого пугал собственный интерес к этой хорошенькой, но уж очень необычной вдове.

И все же он не хотел бы уехать ни с чем. Они стояли в неловком молчании, наблюдая за экипажами и прохожими внизу. В Ричмонд в эти дни хлынуло много приезжих, и Чарльз слышал, что город буквально захлестнула волна уличной преступности. Грабежи, убийства, изнасилования…

Оркестр заиграл снова.

– Вы потанцуете со мной, Августа?

Он выпалил это так неожиданно, чуть охрипшим голосом, что она даже вздрогнула. «Что ж, – подумал он, – у нас обоих есть причины осторожничать. Да и это место подходит больше для пустой болтовни и обмена ни к чему не обязывающими любезностями, чем для чего-то более серьезного».

В руках Чарльза Августа чувствовала себя легко и свободно. А он так давно не был близок с женщиной, что в танце старался держаться на приличном расстоянии от нее, чтобы его тело ненароком не откликнулось на столь длительное воздержание. Они провальсировали мимо группы офицеров, и Фиц изобразил ему беззвучные аплодисменты. Потом мимо Хантуна, который вытаращил глаза от изумления, на что Чарльз лишь небрежно кивнул. И наконец, мимо майора из Первого Виргинского.

– А, майор Гадок! – радостно окликнул его Чарльз.

Августа рассмеялась и даже на мгновение приникла к нему. Он почувствовал ее тело, а ее полнота сделала прикосновение еще более сексуальным.

С горячего согласия Августы Чарльз остался ее партнером на весь вечер, а потом проводил ее до пансиона, где она сняла комнату. Ее вольный негр ждал перед «Спотсвудом» с каретой, но она отправила его спать. Чарльз радовался, что смог провести с ней еще немного времени. Его поезд уходил в три часа, и у него оставался еще почти час.

Парадная сабля слегка била его по ноге, пока они шли. Улицы были тихи и пустынны, лишь изредка проскальзывали в тени чьи-то фигуры или проезжали экипажи с возвращавшимися с бала гостями. Они прошли мимо нескольких шумных баров, где до сих пор бражничали солдаты и штатские. Однако их никто не побеспокоил – внушительный рост Чарльза и его очевидная сила служили надежной защитой. И Августе как будто нравилось держать его под руку. Наконец они дошли до темного крыльца пансиона.

– Я должна вам кое в чем признаться, Чарльз. – Она шагнула на нижнюю ступеньку, и теперь ее глаза были вровень с его глазами. – Мы сегодня говорили о чем угодно: от моих урожаев до характера генерала Ли, но одну тему не затронули, хотя и следовало.

– И какая же это тема?

– Истинная причина того, что я отправилась в такую далекую поездку. Да, я патриотка, но не настолько, благодарю покорно. – Августа глубоко вздохнула, как будто собираясь прыгнуть в воду. – Я надеялась, что там будете вы.

– А я… – «Не позволяй поймать себя в ловушку…» — твердил внутренний голос, но Чарльз не слушал его, – я тоже надеялся увидеть вас.

– Я слишком откровенна, да?

– И замечательно. Я не смог бы сказать это первым.

– Вы не производите впечатления застенчивого человека, капитан.

– С людьми вроде Гадока я действительно не застенчив. Но с вами…

На каком-то далеком шпиле колокол отбил четверть часа. Ночь была теплой, но Чарльзу она казалась удушающе жаркой. Она крепко пожала его руку:

– Вы навестите меня на ферме, когда сможете?

– Даже если забудусь и назову вас Гус?

Августа посмотрела ему прямо в глаза, а потом наклонилась, и ее светлые локоны коснулись его лица.

– Даже тогда. – Она поцеловала его в щеку и убежала в дом.

Быстро шагая в сторону вокзала, Чарльз весело насвистывал. Внутренний голос продолжал настаивать: «Будь осторожнее! Кавалерист всегда должен быть налегке!» И хотя он понимал, что должен прислушаться, он чувствовал себя таким окрыленным, что не хотел обращать внимания ни на какие предупреждения.

Глава 36

Вернувшись в министерство финансов со срочного совещания, созванного министром, чтобы обсудить проблему фальшивых денег, Джеймс Хантун сел за свой стол, залитый светом осеннего солнца, и положил перед собой десятидолларовую купюру, которая выглядела совсем как настоящая, хотя ею не являлась. Ему было поручено показать ее Полларду, редактору «Икзэминера», чтобы газета предупредила читателей о появлении фальшивых денег – увы, напечатанных даже лучше, чем те, что делала правительственная типография Хойера и Людвига. Полларду наверняка понравится такая история, и Хантун уже предвкушал появление язвительной статьи – ему, как и редактору, не нравился их президент, его политика и все его правительство. В настоящее время мишенью газеты был полковник Нортроп, начальник военно-торгового управления армии, быстро ставший самым ненавистным человеком в Конфедерации из-за его неспособности справиться с закупкой и распределением продовольствия. В своих антинортроповских статьях Поллард никогда не забывал упомянуть и о том, что Дэвис всегда стоит на стороне своего дружка по Вест-Пойнту. Единственным выпускником Академии, которого поддерживал «Икзэминер», был Джо Джонстон, да и то только потому, что президент постоянно нападал на него, считая, что тот не по праву занимает свое место.

В частных разговорах Поллард высказывался даже более злобно. Он называл Дэвиса миссисипским выскочкой; обвинял в том, что президент будто бы делает все, что велит ему жена, – «да он просто воск в ее руках»; не забывал напомнить своим слушателям о том, что Дэвис протестовал против решения конгресса о переносе столицы в Ричмонд, – «разве это не говорит о его отношении к нашему любимому городу?» – и о том, что, получив известие о своем избрании, сообщил об этом своей жене таким тоном, словно получил смертный приговор.

Поллард был не одинок в своей неприязни к президенту. На Юге поднялась уже целая волна недовольства, и люди зачастую не стеснялись выражать его весьма резко и нелицеприятно. Вице-президент Стивенс открыто называл Дэвиса тираном и деспотом. Многие требовали немедленного смещения президента, а церемония его избрания на полный шестилетний срок должна была состояться в ноябре.

Разочарование в новом правительстве было одной из причин подавленного настроения Хантуна. Другой причиной была Эштон. Все свое время она тратила на то, чтобы любыми путями подняться как можно выше по социальной лестнице. Дважды она заставляла Хантуна принимать приглашение на ужин у Бенджамина, этого хитрого маленького еврея, с которым у нее было много общего. Оба выбирали осторожную тактику, всем угождали, никого не оскорбляли – ведь нельзя предсказать заранее, откуда может нагрянуть буря на следующей неделе.

Одна по-настоящему дикая ссора испортила Хантуну все лето. Через две недели после приема в «Спотсвуде» некий джентльмен, имевший связи в Валдосте и на Багамах, появился в резиденции, в которую Хантун и Эштон переехали за несколько дней до этого. Джентльмен предложил Хантуну купить долю в том, что он называл своей судоходной компанией. Оказалось, что в английском графстве Мерсисайд, а именно в Ливерпуле, у него есть быстроходный пароход «Русалка», который можно было бы переоснастить за вполне разумную цену, для того чтобы он мог курсировать между Нассау и побережьем Конфедерации в обход блокады.

– И что же будет перевозить ваша «Русалка»? – спросил Хантун. – Ружья и боеприпасы?

– О нет, – улыбнулся мистер Ламар Хью Август Пауэлл. – Предметы роскоши. На них можно заработать гораздо больше. Как вы понимаете, предприятие довольно рискованное, поэтому речь идет скорее о краткосрочной сделке, чем о длительной договоренности. По моим расчетам, если правильно выбрать груз, то двух успешных рейсов будет вполне достаточно, чтобы получить прибыль минимум в пятьсот процентов. А потом янки могут потопить судно, если захотят. Если же рейсы продолжатся, то возможный доход для партнеров достигнет астрономических цифр.

Хантун вдруг заметил, что его жена очень внимательно наблюдает за их гостем. Сам он всегда опасался красивых мужчин, потому что не принадлежал к их числу; впрочем, он пока не мог сказать, что больше привлекло Эштон в мистере Пауэлле – его внешность или же предложенная им сделка. В любом случае он не собирался иметь дело с этим проходимцем, потому что предусмотрительно навел справки о его прошлом, после того как получил от него записку с просьбой о встрече.

Он выяснил, что Пауэлл успел побывать и наемным солдатом в Европе, и пиратом в Южной Америке. В его досье значилось, что по закону он освобожден от воинской обязанности как владелец более чем двадцати рабов. В своей декларации Пауэлл заявлял, что на его семейной плантации возле Валдосты проживает семьдесят пять рабов, однако один знакомый Хантуна написал ему из Атланты, что на самом деле эта «плантация» представляет собой полуразрушенный фермерский дом с прилегающими к нему постройками, где обитают три человека по фамилии Пауэлл: мужчина и женщина за семьдесят и сорокалетний увалень с рассудком младенца, брат которого давно сбежал куда-то на Запад. Едва ли подобные рекомендации можно было считать безупречными, что, разумеется, и определило отношение Хантуна к их посетителю.

– У меня нет желания участвовать в этом, мистер Пауэлл, – сказал он.

– Могу я узнать причину?

– Их несколько, но достаточно даже одной, самой важной. Это непатриотично.

– Понимаю. Вы предпочитаете быть бедным патриотом, а не богатым, так?

– Импорт духов, шелка, а также шерри для министра Бенджамина не вписывается в мое представление о патриотизме.

– Но, Джеймс, дорогой… – начала было Эштон.

Смутно чувствуя исходящую от этого хлыща угрозу, Хантун перебил ее:

– Мой ответ «нет», Эштон.

Когда Пауэлл ушел, они допоздна кричали друг на друга.

– Разумеется, я говорил то, что думал! – отбивался Хантун. – Я не желаю иметь ничего общего с этим беспринципным авантюристом! И, как я уже сказал ему, у меня достаточно для этого оснований.

Эштон, сжав кулаки и зубы:

– Так назови их!

– Хорошо… Прежде всего – личный риск. Ты можешь себе представить, какие будут последствия, если все раскроется?

– Да ты просто трус!

– Боже, – побагровел Хантун, – как же я тебя иногда ненавижу! – Правда, перед тем, как это сказать – очень тихо, – он отвернулся.

Через какое-то время Эштон завелась снова, еще более злобно:

– Мы живем на мои деньги, не забывай! На мои! Ты зарабатываешь не больше черномазых на плантации! Это я управляю нашими средствами…

– Благодаря моему терпению.

– Это тебе так кажется! Я могу тратить деньги как захочу!

– Хочешь проверить это в суде? По закону все эти деньги стали моей собственностью, как только мы поженились.

– Ах ты, самодовольный адвокатишка! – Она сорвала с кровати одеяла, скомкала их и вышвырнула в коридор. – Будешь спать на кушетке, если, конечно, поместишься там, жирный боров! – Она вытолкала мужа из спальни.

Чувствуя, как на глазах выступили слезы, он поднял руку в примиряющем жесте:

– Эштон…

Хлопнувшая дверь ударила его по ладони. Он прислонился к стене и закрыл глаза.

На следующий день они помирились, как мирились всегда, но супружеской близости Эштон не допускала еще две недели. После этого настроение ее заметно улучшилось; она была бодра и весела и как будто вовсе забыла и о Пауэлле, и о его предложении.

Однако воспоминание о той ссоре никак не хотело уходить, став еще одним тревожным облаком на горизонте, который, казалось, и без того уже был заполнен ими. Так Хантун и сидел за своим столом с фальшивой банкнотой в руках, глядя в одну точку бессмысленным взглядом. Его начальнику пришлось весьма многозначительно напомнить ему, что давно пора идти в редакцию.

Как правило, рабочий день в Ричмонде заканчивался в три часа, после чего обычно начинался длительный обед, который подавали уже вскоре. Однако на семьи правительственных служащих такой режим не распространялся. К радости Эштон, ей крайне редко приходилось обсуждать меню с ее чернокожей кухаркой, тем более что она находила это занятие ужасно скучным. Обычно Джеймс возвращался домой после половины восьмого, как раз к легкому ужину.

В этот осенний день Эштон тоже не ждала мужа до вечера. К двум часам она наконец навела красоту и была готова выйти из дому; из времени, отведенного на официальные визиты, у нее оставался в запасе один час. Гомер подогнал карету к крыльцу, и вскоре они уже отъезжали от двухэтажного особняка на Грейс-стрит – района вполне респектабельного, хотя и расположенного довольно далеко от центра, чтобы считаться модным.

Несмотря на прохладный день, Эштон то и дело бросало в жар. Она решилась на этот рискованный шаг по многим причинам, в числе которых были и робость мужа, и растущее чувство разочарования, вызванное тем, что им никак не удавалось пробиться в высшее общество Ричмонда. Причин такой неудачи Эштон видела всего две: отсутствие у них должного положения, а также настоящего богатства. По обеим этим статьям Джеймс потерпел полный крах, как, впрочем, терпел его и всякий раз, когда пытался удовлетворить ее своим жалким подобием мужского достоинства.

Эштон откинулась на спинку бархатного сиденья кареты, глядя в окно на залитые солнцем улицы. Хватит ли у нее смелости? Ей понадобилась неделя на то, чтобы узнать адрес того мужчины, потом еще одна – чтобы, тщательно продумывая каждое слово, сочинить записку, сообщавшую о дне и часе ее визита, который будет касаться делового вопроса, представляющего взаимный интерес. Она даже хорошо представляла себе удовольствие в его глазах, когда он читал эту записку. Если, конечно, читал. Ответа Эштон так и не получила. Может, он уехал из города?

Записку Эштон отправила с каким-то черномазым мальчишкой, которого наняла на углу напротив площади Капитолия. Откуда ей знать, доставил ли он запечатанный воском конверт или выбросил по дороге? Обуреваемая сомнениями и страхом неудачи, Эштон не заметила, как лошади замедлили шаг и остановились.

– Вот то место, которое вы хотели, миссис Хантун! – крикнул Гомер, перекрывая шум поезда на Брод-стрит. – Мне приехать сюда через час?

– Нет. Я не знаю, как долго буду ходить по магазинам. Лучше я найму экипаж, как закончу, и поеду к мистеру Хантуну, а потом мы вместе вернемся домой.

– Как скажете, мэм.

Карета поехала следом за белым армейским фургоном.

Эштон быстро зашла в ближайший магазин, а через несколько минут так же торопливо вышла оттуда с двумя совершенно ненужными ей катушками ниток. Опасливо оглядевшись вокруг и убедившись, что Гомер действительно уехал, она остановила первый проезжавший мимо экипаж.

Обливаясь по́том и слыша, как бешено бьется сердце, она попросила извозчика остановить возле квартала красивых домов на Чёрч-Хилл. Нужный ей дом стоял на Франклин-стрит, недалеко от Двадцать четвертой. Укрытый тенью кленовой листвы, уже чуть подернутой следами увядания, солидный особняк, казалось, спал в теплом воздухе осеннего дня.

Не глядя по сторонам, Эштон быстро поднялась по ступеням высокого крыльца и позвонила. Там, наверное, есть слуги…

Но дверь открыл сам Ламар Пауэлл. От волнения Эштон едва не потеряла сознание.

– Прошу, входите, миссис Хантун, – сказал Пауэлл, отступая назад, в тень.

Эштон перешагнула порог; дверь закрылась с легким щелчком, похожим на тиканье часов.

В холле было прохладно. По обе стороны от него сквозь открытые двери виднелись богато отделанные комнаты с шикарной мебелью и хрустальными люстрами. Эштон вспомнила, что не так давно Джеймс сам неожиданно снова заговорил о Пауэлле, признавшись, что провел на его счет небольшое расследование.

– Похоже, хладнокровия этому парню не занимать – еще бы: жить в кредит ради саморекламы.

Если в этом ехидном замечании и была правда, то кредит у Пауэлла был огромным, судя по убранству его дома, подумала Эштон.

– Признаться, ваша записка меня удивила, – улыбнулся Пауэлл. – Я не был уверен, что вы действительно придете, но на всякий случай отправил своего лакея порыбачить, а сам остался дома. Так что здесь никого нет, кроме нас с вами. – Он обвел холл тонкой и удивительно чувственной рукой. – Вам не нужно бояться быть скомпрометированной.

Эштон чувствовала себя нескладным ребенком. Он был таким высоким – просто невероятно высоким, а еще очень уверенным. С совершенно невозмутимым видом он стоял перед ней в своих черных брюках и свободной хлопковой рубахе. Ноги его были босы.

– Какой великолепный дом! – воскликнула Эштон. – И сколько же комнат вы занимаете?

– Все, миссис Хантун, – ответил Пауэлл, забавляясь ее волнением. – Когда я увидел вас в «Спотсвуде», – сказал он, осторожно беря ее за руку, – я сразу понял, что рано или поздно вы придете сюда. Как же вы прекрасны в этом платье… Но думаю, без него вы еще прекраснее.

С этими словами он крепче сжал ее руку и повел к лестнице.

Поднимались они молча. В комнате, где закрытые жалюзи расчерчивали на полоски света уже расстеленную, как заметила Эштон, кровать, они сразу начали раздеваться: Пауэлл – спокойно, она – нервными, дергаными движениями. Ни один мужчина никогда не приводил ее в такое состояние.

По-прежнему не говоря ни слова, Пауэлл помог ей справиться с пуговицами на лифе, одновременно, с величайшей нежностью, целуя ее в левую щеку. Потом он поцеловал ее в губы – неторопливо, чувственно. Эштон показалось, что она падает в костер. Она заспешила, пальцы у нее дрожали…

Пауэлл сдвинул кружевные бретели с ее плеч, обнажив Эштон до пояса. И, едва касаясь, начал осторожно ласкать ее грудь. Потом наклонился вперед, улыбаясь все той же странной, чуть отстраненной улыбкой. Эштон запрокинула голову и закрыла глаза, ожидая продолжения…

И вдруг он ударил ее по лицу и резко швырнул на кровать. Эштон была слишком напугана, чтобы закричать, а Пауэлл встал над ней, не переставая улыбаться.

– Зачем… – проговорила она.

– Чтобы не оставалось сомнений в том, в чьих руках власть в этом союзе, миссис Хантун. Едва вас увидев, я понял, что вы сильная женщина. Однако приберегите свои спектакли для других. – Он быстро наклонился и принялся срывать с нее остатки одежды.

Ее страх сменился возбуждением, настолько сильным, что оно граничило едва ли не с безумием. Она едва сдерживала себя, пока Пауэлл снимал с себя нательное белье. То, что она увидела, оказалось меньше, чем можно было ожидать при его фигуре, к тому же довольно странного вида. Пауэлл раздвинул ноги Эштон и овладел ею, не закрывая глаз.

Эштон не могла поверить, что это происходит с ней. Она билась и извивалась на влажных простынях, быстро достигнув оргазма такой силы, какого никогда не испытывала. И тут же опять начала вскрикивать, когда Пауэлл ускорил темп; с другими любовниками ничего подобного не случалось. Слезы катились по ее щекам, и когда Пауэлл наконец вошел в нее последний раз, она закричала сквозь рыдания и потеряла сознание.

Когда она очнулась, он лежал рядом, опираясь на локоть, и снова улыбался. Эштон была мокрой от пота, уставшей и напуганной своим обмороком.

– Я, кажется…

– La petite mort. Маленькая смерть. Хочешь сказать, с тобой это в первый раз?

Эштон сглотнула.

– В первый.

– Что ж, зато уж точно не в последний. Я на тебя смотрю уже почти двадцать пять минут. Вполне достаточно, чтобы мужчина снова набрался сил. – Он показал вниз. – Возьми в рот.

– Но… я никогда такого не делала…

Он схватил ее за волосы:

– Ты слышала, что я сказал? Сделай это!

И Эштон повиновалась.

В следующий раз они достигли финала не так быстро. Эштон заснула, а после второго пробуждения обнаружила, что избавилась от страхов. Она смутно подумала о том, чтобы получить какой-нибудь сувенир об этой встрече для своей коллекции, но была слишком сонной и предпочла просто отдыхать рядом с Пауэллом.

Свет за рейками жалюзи заметно изменился. День близился к концу. Но Эштон это больше не волновало. Тайные глубины, которые она открыла в себе в этой комнате, не только изменили ее эмоционально, но и полностью разрушили ее представление о собственном сексуальном опыте. Да, любовников у нее было немало, о чем напоминала ее коллекция сувениров. Но Ламар Пауэлл показал ей, что она еще просто дитя.

Между тем вторая причина ее визита все-таки заявила о себе.

– Мистер Пауэлл…

Он оглушительно захохотал:

– Мне казалось, мы уже достаточно близко знакомы, чтобы называть друг друга по имени.

– Да, верно…

Эштон покраснела и, чтобы сгладить неловкую заминку, убрала со лба прядь темных волос. В его смехе отчетливо слышалась жестокость.

– Я хотела поговорить с тобой о деле, – сказала она. – Деньгами в нашей семье распоряжаюсь я. То место второго инвестора в твоем морском синдикате еще свободно?

– Возможно. – Глаза, похожие на матовое стекло, скрывали все его мысли. – Сколько ты можешь вложить?

– Тридцать пять тысяч долларов.

Вложив такие деньги, в случае неудачи Эштон могла остаться почти ни с чем. Но она не верила в неудачу, точно так же как, идя сюда, не верила, что Пауэлл не затащит ее в постель.

– Такая сумма дает солидную долю во владении судном, – сказал Пауэлл, – как и в будущей прибыли. Значат ли твои слова, что твой муж изменил решение?

– Джеймс ничего об этом не знает и не узнает, пока я не сочту нужным ему сказать. Разумеется, ему незачем знать и о моем сегодняшнем визите… и о других тоже.

– Если они еще будут.

Таким заявлением он, вероятно, хотел смутить и встревожить ее, но уж точно просчитался.

– Будут, если тебе нужны деньги, – с вызовом ответила она.

Пауэлл с улыбкой откинулся на подушку.

– Нужны. И как только я их получу, мы сможем продолжить.

– Я принесу чек на следующую встречу.

– Сделка?.. Боже, да ты просто находка! В этом городе и мужчин-то мало с таким характером. Мы друг другу подходим, – заявил он, поворачиваясь и целуя ее в голый живот.

На этот раз, после того как все закончилось, первым заснул он.

Хранилась у Эштон одна заветная шкатулочка, которой муж никогда не видел. Она прятала там воспоминания о романтических связях, длившихся месяц, неделю или даже одну ночь. Лаковая деревянная шкатулка, инкрустированная перламутром и жемчугом, была сделана в Японии в традиционной азиатской манере, а вот рисунок на ней, искусно выложенный перламутровыми пластинами, был весьма примечателен. На крышке была изображена пара за чаепитием. А на внутренней стороне крышки та же самая пара, сняв кимоно, с широкими улыбками предавалась страсти. Художник построил композицию так, что гениталии партнеров были отчетливо видны. С учетом внушительного размера пениса Эштон вполне понимала, почему у женщины такое счастливое выражение лица.

В качестве сувениров она всегда выбирала брючные пуговицы. Начало коллекции было положено еще задолго до войны, когда Эштон приезжала к кузену Чарльзу в Академию. По существовавшей там в ту пору традиции девушка и сопровождавший ее кавалер обменивались какими-нибудь милыми подарочками – чаще всего сладостями, – хотя заветной мечтой каждой девушки была, конечно, пуговица с кадетского мундира. Эштон развлеклась не с одним, а с семью кадетами в душной темноте порохового склада. И от каждого потребовала весьма своеобразный сувенир – пуговицу от гульфика.

Вот и на этот раз, пока Пауэлл спал, она неслышно выбралась из постели, нашла его брюки, которые он небрежно бросил на пол, и стала осторожно вертеть одну из пуговиц, пока та не оторвалась. Спрятав пуговицу в ридикюль, она, довольная, вернулась в постель. Теперь, думала она, их будет уже двадцать восемь – по одной на каждого мужчину, до которого она снизошла. Правда, недоставало в шкатулке памятки от юноши, лишившего ее девственности, когда она была совсем девчонкой, а также от того весьма опытного моряка, с которым она познакомилась на улице еще до того, как поездка в Вест-Пойнт вдохновила ее на эту коллекцию. А кроме этих двоих, только один мужчина не добавил свою пуговицу в ее коллекцию – ее законный муж.

Глава 37

В Вашингтоне той осенью усердно искали козла отпущения. Все продолжали осуждать Макдауэлла за поражение при Булл-Ране, но теперь к нему добавили еще и Скотта. К тому же почти каждый вечер Стэнли возвращался домой с очередной ужасной новостью о Кэмероне. Его босса проклинали все: чиновники, пресса, общественность.

– Даже Линкольн присоединился к этой клике! Наш осведомитель из президентской резиденции видел кое-какие записи, сделанные Николаем, его секретарем.

Стэнли достал из кармана листок, куда он переписал самые тревожные выдержки.

– «Президент утверждает, что Кэмерон крайне невежествен. Эгоистичен. Вреден для страны. Не способен организовать никакое дело, как в общем, так и в частностях». – Стэнли отдал записи жене. – Там еще много в таком же духе. Черт побери!

Они ужинали вдвоем; так было заведено, потому что к вечеру Изабель чувствовала себя совершенно измотанной от постоянных драк собственных сыновей, их полного нежелания слушаться и их чудовищных выходок, главной целью которых был домашний учитель, нанятый матерью после того, как стало ясно, что в частную школу они точно не поступят. Обычно Изабель отправляла близнецов ужинать на кухню, чему они были только рады.

– Мы слишком долго ждали, Стэнли, – сказала она, изучив записи. – Ты должен отдалиться от Кэмерона до того, как ему снесут голову.

– Я и сам хочу. Только не знаю как.

– Об этом я уже подумала. Главное сейчас – не повторить ошибок этого болвана Фримонта.

Знаменитый исследователь и политик Джон Фримонт, будучи командующим военным округом в Сент-Луисе, внезапно объявил всех рабов штата Миссури свободными. Радикалы в конгрессе, разумеется, пришли в восторг, но Линкольн, который по-прежнему с большим почтением относился к собственности белых граждан в приграничных территориях, отменил это решение и снял Фримонта с должности.

– Так поступать, безусловно, нельзя, это самый настоящий раскол, и мы должны играть только на одной стороне, – решительно заявила Изабель.

Стэнли озадаченно покачал головой и взял вилку.

– Но на какой? – спросил он, отправив в рот большой кусок лобстера.

– Пожалуй, лучшим ответом будет, если я скажу тебе, с кем я сегодня встречалась. С Каролиной Уэйд.

– С женой сенатора? Изабель, ты не перестаешь меня изумлять. Я и не знал, что ты с ней знакома.

– Месяц назад еще не была. Но постаралась устроить это знакомство. Сегодня она была весьма радушна, и я уверена: мне удалось ее убедить, что я фанатичная сторонница ее мужа и всей его клики – Чандлера, Граймса и прочих. И еще я намекнула, что ты в ужасе от того, как Саймон руководит министерством, но чувствуешь себя беспомощным, потому что предан ему.

Мгновенно побледнев, Стэнли спросил:

– Но ты же не упомянула о фабрике Лэшбрука и…

– Стэнли, это ты у нас вечно совершаешь промахи, а не я. Конечно, ни слова не сказала. Но если бы и сказала? В полученных нами контрактах нет ничего незаконного.

– Да, но то, как именно мы их получили…

– Почему ты так боишься?

– У меня тревожно на душе. Я молю Бога, чтобы эти чертовы ботинки выдержали зиму. Пеннифорд постоянно меня предупреждает…

– Пожалуйста, перестань ругаться и говори по существу.

– Извини… продолжай.

– Миссис Уэйд не говорила этого прямо, но у меня создалось впечатление, что сенатор хочет создать некий новый комитет в конгрессе, который ограничил бы диктаторские замашки президента и взял на себя наблюдение за ходом войны. И безусловно, решением этого комитета будет отставка Саймона.

– Ты так думаешь? Но ведь Бен Уэйд – один из его самых преданных друзей.

– Был, дорогой. Был. Старые союзы разрушаются. На публике Уэйд может сколько угодно поддерживать босса, но могу поспорить: за кулисами все совершенно иначе. – Она наклонилась к мужу. – Саймон еще не вернулся в город?

Стэнли покачал головой; министр уехал инспектировать западный театр военных действий.

– Вот и прекрасно, не упускай эту возможность. За тобой не будут наблюдать слишком внимательно. Повидайся с Уэйдом, а я закажу приглашения на прием, который собираюсь дать в честь его жены и их друзей. Возможно, я даже приглашу Джорджа с Констанцией – ради приличия. Думаю, у меня хватит мужества потерпеть ее надменность один вечер.

– Все это прекрасно, но что я скажу сенатору?

– Успокойся и послушай меня.

Забыв о еде, Саймон слушал жену, дрожа от страха при одной мысли о том, что ему придется подойти к самому радикальному сенатору конгресса. Но чем дольше говорила Изабель – сначала убеждая, а потом настаивая, – тем больше он верил, что Уэйд для них сейчас единственное спасение.

На следующий день он договорился о встрече, хотя назначили ее только на конец недели. Из-за отсрочки у него расстроилось пищеварение и началась бессонница. Несколько раз, терзаемый страхом, он начинал умолять жену придумать другую стратегию. Уэйд был слишком близок к Кэмерону; не разумнее ли подобраться к старшему секретарю президента Николаю?

– Нет, только Уэйд! – настаивала Изабель. – Он тебя выслушает, потому что всегда готов вести дела с прохвостами.

Вот так в пятницу Стэнли и оказался на скамейке в приемной сенатора Бенджамина Франклина Уэйда. У него сильно болел живот. Он нервно стискивал золоченую рукоять своей трости, словно она была неким оберегом. Минуло одиннадцать – назначенное время приема. Через четверть часа после этого Стэнли уже обливался по́том. К половине двенадцатого он уже был готов сбежать. Но в этот момент дверь кабинета Уэйда открылась, и оттуда неторопливо вышел невысокий, коренастый мужчина, с роскошной бородой и в очках. От страха Стэнли не мог даже пошевелиться.

– Доброе утро, мистер Хазард. Пришли решить какой-то вопрос министерства?

«Скажи что-нибудь… Найди отговорку…» Стэнли был уверен, что у него все написано на лице.

– Ну… нет, вообще-то, я по личному делу, мистер Стэнтон.

Этот маленький, но так напугавший Стэнли человек, который стоял сейчас перед ним, спокойно протирая очки в тонкой металлической оправе, был, как и Уэйд, родом из Огайо. Эдвин Стэнтон был демократом, одним из лучших и самых дорогих адвокатов Вашингтона, а с недавних пор и генеральным прокурором в кабинете Джеймса Бьюкенена. А еще он был личным адвокатом Саймона Кэмерона.

– Я тоже, – признался Стэнтон; от его напомаженных усов исходил сильный цитрусовый запах. – Простите, что из-за меня вам пришлось ждать. Как там мой клиент? Не вернулся еще с запада?

– Нет, но мы ожидаем его в ближайшее время.

– Когда он приедет, передайте ему мои наилучшие пожелания и скажите, что я в его распоряжении для составления ежегодного отчета.

С этими словами Стэнтон исчез в коридорах Капитолия, в которых до сих пор воняло жирной едой, которую готовили для волонтеров, пока они квартировали в этом здании: спали в Ротонде, в вальяжных позах сидели за столами сенаторов и устраивали шутливые заседания, когда зал был пуст.

– Прошу вас, входите, – сказал из-за своего стола референт Уэйда.

– Что?.. А, да… спасибо.

Онемев от неожиданного приглашения и смертельно боясь встречи со Стэнтоном, Стэнли вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Ладони стали липкими, словно он окунул их в масло.

Бен Уэйд, когда-то служивший прокурором на северо-востоке Огайо, до сих пор держался с видом обвинителя. В Вашингтон он приехал в качестве сенатора в 1851 году и оставался здесь уже целое десятилетие. После мятежа Джона Брауна в Харперс-Ферри он принес в сенат два седельных пистолета и швырнул их на пол перед всеми, демонстрируя свое желание обсудить поведение мистера Брауна в любой манере, которую предпочтут его коллеги-южане.

С трудом переставляя ноги, Стэнли поплелся к большому ореховому столу сенатора, окончательно перепуганный видом презрительно вытянутой верхней губы Уэйда и блеском его маленьких черных глаз. Уэйду было не меньше шестидесяти, но бурлившая в нем энергия делала его гораздо моложе.

– Садитесь, мистер Хазард.

– Да, сэр…

– Насколько мне помнится, мы встречались на приеме у мистера Кэмерона в этом году. Но я где-то видел вас и после. Булл-Ран – вот где. Я тогда заплатил две сотни долларов, чтобы нанять на целый день экипаж с лошадью. Просто позор. Что я могу для вас сделать? – Слова вылетали из его рта, как пули.

– Сенатор, мне нелегко говорить об этом…

– Начинайте или уходите, мистер Хазард. Я человек занятой.

«Если Изабель ошиблась…»

Уэйд сцепил пальцы на столе и уставился на Стэнли:

– Мистер Хазард?..

Чувствуя себя так, словно вот-вот совершит самоубийство, Стэнли наконец решился:

– Сэр, я здесь потому, что глубоко разделяю ваше желание как можно эффективнее организовать военные действия и наказать врага.

Уэйд положил ладони на полированную столешницу. Руки у него были крепкие и ухоженные.

– Единственным подходящим наказанием будет беспощадный и окончательный разгром, – сказал он. – Продолжайте.

– Я… – Отступать было поздно; слова, хотя и с трудом, полились изо рта Стэнли. – Я не уверен, что военные действия планируются как должно, сенатор. Администрацией и… – тут взгляд Уэйда слегка потеплел, – и моим министерством. – Тепло тут же растаяло. – С первым я ничего не могу поделать…

– На это есть конгресс. Продолжайте.

– Но мне бы хотелось исправить, что возможно, во втором. Там слишком… – В животе у Стэнли пылал пожар, но он заставил себя посмотреть в черные глаза Уэйда. – Там слишком много беспорядка в поставках, о чем вы, несомненно, уже слышали, и…

– Минуточку. Я думал, вы один из избранных.

– Сэр? – Стэнли изумленно качнул головой. – Я не по…

– Один из тех, кого наш общий друг привез в Вашингтон из Пенсильвании, потому что они помогали ему финансировать избирательную кампанию. Мне всегда казалось, что вы из его стаи… и вы, и ваш брат, который работает на Рипли.

Да, неудивительно, что Уэйд слыл могущественным и опасным. Он знал все.

– За брата я говорить не могу, сенатор. Вы правы – я действительно приехал сюда в качестве сторонника нашего… э-э… общего друга. Но люди меняются. – Жалкая усмешка. – Министр когда-то был демократом…

– Он действует, исходя из целесообразности, мистер Хазард. – Безжалостные губы дернулись – так Уэйд изображал улыбку. – Все мы поступаем так же. Я был вигом, пока не решил стать республиканцем. Тут не о чем говорить. Но чего вы хотите? Предать его?

Стэнли побледнел:

– Сэр, такого рода выражения…

– Грубы, но отражают суть. Так я прав? – (Обезумевший от страха визитер отвел взгляд, на щеках его выступил холодный пот.) – Конечно прав. Ладно, послушаем ваши предложения. Кое-кто в конгрессе может заинтересоваться. Два года назад Саймон, Зак Чандлер и я были неразлучны. Мы даже заключили соглашение, по которому каждый должен был расценивать нападки на кого-либо из троих как на себя лично и мстить обидчикам до могилы, если потребуется. Но времена и взгляды на мир меняются, и друзья тоже, как вы весьма проницательно изволили заметить.

Стэнли облизнул губы, гадая, не издевается ли над ним неулыбчивый сенатор.

– Военная кампания проваливается, – продолжал Уэйд. – Все это знают. Президент Линкольн недоволен Саймоном. Это тоже всем известно. И если Линкольн не разберется с этим, разберутся другие. – Последовала короткая пауза. – Так что вы можете предложить, мистер Хазард?

– Информацию о контрактах, заведомо бесполезных, – прошептал Стэнли. – Имена. Даты. Всё. Но только устно. Я отказываюсь написать хоть слово. Но я могу быть очень полезным, скажем так, комитету конгресса…

– Какому еще комитету? – резко перебил его Уэйд.

– Я… ну, я не знаю. Любому, у которого есть юридическое право…

Довольный уверткой, Уэйд слегка расслабился.

– А что вы попросите в обмен за свою помощь? Гарантии иммунитета для себя?

Стэнли кивнул.

Уэйд откинулся назад, сложил ладони перед лицом. Черные глаза, в которых явственно читалось презрение, неотрывно смотрели на посетителя. Стэнли решил, что ему конец. Кэмерон наверняка узнает об этом разговоре в тот же день, когда вернется в город. Черт бы побрал его безмозглую жену за…

– Что ж, это любопытно. Но вы должны меня убедить, что не подсунете порченый товар. – Прокурор наклонился в его сторону. – Приведите два примера. И поточнее.

Стэнли достал из кармана записи, которые Изабель предложила подготовить как раз на такой случай. Он выложил Уэйду два небольших образца из своего сундучка с секретами, и когда закончил, то увидел, что сенатор теперь держится намного сердечнее. Уэйд предложил Стэнли поговорить с его помощником в приемной и договориться о встрече в более надежном месте, где он мог бы получить разоблачительные сведения без страха постороннего вмешательства или подслушивания. Ошеломленный, Стэнли понял, что встреча окончена.

У двери Уэйд энергично пожал ему руку:

– Я припоминаю, жена говорила, вы скоро устраиваете прием. Что ж, буду ждать с нетерпением.

Чувствуя себя героем, выигравшим тяжелую битву, Стэнли ушел, едва волоча ноги. Спасибо Изабель… Все-таки она оказалась права… Заговор с целью спихнуть Кэмерона действительно существовал – то ли с помощью конгресса, то ли путем передачи компромата напрямую президенту. Неужели теперь и он участвует в этом?

Не важно. Главное – что он смог сторговаться с этим старым огайским жуликом. И подобно пророку Даниилу, брошенному в ров со львами, вышел оттуда живым. К середине дня Стэнли уже убедил себя в том, что все решил сам, а роль Изабель была несущественной.

Глава 38

Артуру Сципиону Брауну минуло двадцать семь лет. Это был высокий, широкоплечий молодой человек с янтарно-золотистой кожей, тонкими, как у девушки, запястьями и огромными ладонями, словно созданными для того, чтобы держать оружие. Несмотря на это, голос у него был тихий, говорил он с легким гнусавым выговором, характерным для уроженцев Новой Англии. Родился он в бостонском районе Роксбери от черной матери, брошенной ее белым любовником.

Когда Браун только познакомился с Констанцией Хазард, он сказал ей, что его мать поклялась никогда не поддаваться унынию из-за мужчины, который обещал любить ее вечно, а потом предал, или из-за того, что цвет кожи затруднял ей жизнь даже в либеральном Бостоне. Все свои помыслы, силы, да и саму жизнь она посвятила тому, чтобы служить своему народу. Шесть раз в неделю она обучала детей черных мужчин и женщин грамоте в крошечной ветхой школе, а по воскресеньям занималась со взрослыми. Она умерла год назад от рака, находясь в ясном уме и до конца отказываясь принимать опиум.

– Ей было сорок два. Не так уж много, – сказал Браун – просто для того, чтобы поделиться, а не разжалобить. – На земле никогда еще не было женщины храбрее.

Констанция познакомилась со Сципионом Брауном на приеме в честь Мартина Делани, врача и писателя, а также известного борца за предоставление неграм равных политических прав. Сам Делани, одетый в длинную африканскую тунику традиционно ярких цветов, ходил между многочисленными гостями, приглашенными в дом Чейза, и вовлекал всех в свои разговоры. Именно Делани привел на прием молодого Брауна.

Разговорившись с Брауном, Джордж и Констанция были восхищены его манерами, его историей и взглядами на жизнь. Такой же высокий, как Купер Мэйн, он держался со спокойным достоинством, ничуть не смущаясь, что лацканы его явно подержанного фрака заметно потерты, а рукава слишком коротки. Возможно, он надел лучшее из того, что у него было, а если кому-то не нравилось, то это их проблемы – не его.

Когда Браун сказал, что он сторонник Мартина Делани, Констанция спросила:

– Вы хотите сказать, что готовы переехать в Либерию или другое подобное место, будь у вас такая возможность?

Браун отпил немного чая. С чашкой он обращался так же изящно, как любой из гостей.

– Год назад я бы не задумываясь ответил «да». Но сегодня я уже не так уверен. Америка очень плохо относится к неграм, и я предполагаю, что это продлится еще несколько поколений. Но я предчувствую и перемены. Я верю в коринфян.

Джордж, стоя с чуть откинутой назад головой, как он обычно делал, разговаривая с очень высокими людьми, недоуменно произнес:

– Простите?..

Браун улыбнулся. У него была немного вытянутая голова, с правильными, но незапоминающимися чертами лица. Однако стоило ему улыбнуться, как он полностью преображался, становясь невероятно привлекательным.

– Первое послание апостола Павла к коринфянам: «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, в мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, и мы изменимся». – Он отпил еще чая. – Я только надеюсь, что нам не придется ждать до последней трубы.

– Я понимаю, – кивнул Джордж, – ваша раса вынесла огромные страдания. Но разве вы сами не сказали, что лично вам повезло? Вы родились свободным, и вы свободны всю свою жизнь.

В глазах Брауна внезапно вспыхнул гнев.

– Вы действительно думаете, что это имеет какое-то значение, майор Хазард? Каждый цветной в этой стране порабощен страхом перед белыми и перед тем, как этот страх может повлиять на поведение белых. Вас обманывает то, что мои цепи невидимы. Но они никуда не делись. Я чернокожий. И эта борьба – моя борьба. Каждый крест – мой крест, в Алабаме, или в Чикаго, или прямо здесь.

– Если вы считаете эту страну такой ужасной, – уже чуть раздраженно спросил Джордж, – что мешает вам уехать?

– Мне казалось, я вам объяснил. Надежда на перемены. Мои занятия научили меня тому, что перемены – это одна из немногих постоянных в нашем мире. Ханжеское представление Америки о свободе необходимо было изменить еще с тех пор, как подписали Декларацию, потому что рабство – это зло и никогда ничем другим не было. Когда-то я был настолько наивен, что думал, будто закон покончит с этим, но Дред Скотт доказал, что даже Верховный суд подгнил. Это последнее прибежище деспотизма.

Джордж отказывался сдаваться.

– Я допускаю, что почти все, что вы говорите, – правда, Браун. Кроме того, что американская свобода лицемерна. Думаю, вы преувеличиваете.

– Не соглашусь с вами. Но впрочем… – обезоруживающая улыбка Брауна вмиг разрушила возникшее между ними напряжение, – считайте это одной из немногих привилегий моего цвета.

– Значит, вас удерживает здесь только надежда на перемены… – заговорила Констанция.

– И еще ответственность. Прежде всего меня удерживают здесь дети.

– А, так вы женаты?

– Нет, не женат.

– Тогда чьи…

Призыв Кейт Чейз перебил их. Доктор Делани согласился кое-что сказать. Симпатичная дочь министра попросила гостей наполнить свои бокалы и тарелки и устроиться поудобнее.

У стола с закусками, где молодая чернокожая девушка в домашнем фартуке сразу восторженно уставилась на Брауна, Джордж сказал:

– Мне бы хотелось побольше узнать о ваших взглядах. Мы живем сейчас в отеле «Уиллард»…

– Я знаю.

Это заявление ошеломило Констанцию, хотя, похоже, пролетело мимо ушей ее мужа.

– Поужинаете с нами там как-нибудь в ближайшее время?

– Спасибо, майор, но сомневаюсь, что управляющему это понравится. Братья Уилларды – достойные люди, но я все-таки их служащий.

– Вы… кто?

– Я носильщик в отеле «Уиллард». Это лучшая работа, которую я смог здесь найти. Я не хочу работать на армию. Армия в эти дни создает как бы свой собственный институт рабства, нанимая наш народ горбатиться на кухне, рубить дрова, таскать тяжести и разносить депеши за мизерное жалованье. Мы годимся для того, чтобы копать выгребные ямы, но недостаточно хороши для того, чтобы сражаться. Поэтому я и стал носильщиком в отеле.

– «Уиллард»… – пробормотал Джордж. – Я просто ошарашен. Мы когда-нибудь встречались в вестибюле или в коридорах?

Браун подвел их к стульям:

– Конечно. Десятки раз. Вы могли на меня смотреть, но никогда меня не видели. Это еще одна привилегия цветных. Не желаете присесть, миссис Хазард?

Чуть позже, признав правоту Брауна, Джордж начал было извиняться, но высокий негр только с улыбкой отмахнулся и пожал плечами. Потом у них не было возможности поговорить. Однако Констанции все же очень хотелось узнать, о каких детях говорил их новый знакомый. На следующий день в отеле она долго искала его и наконец нашла – он выносил мусор и опорожнял песочные урны, набитые окурками сигар. Не обращая внимания на недоуменные взгляды публики в вестибюле, она попросила Брауна объяснить, о ком он говорил.

– О детях-беглецах, которых этот странный генерал Батлер называет контрабандой. Сейчас с Юга течет целая черная река. Иногда дети бегут вместе с родителями, а потом родители пропадают. Иногда они сами по себе, просто привязываются к каким-нибудь взрослым. Хотите увидеть таких детей, миссис Хазард? – спросил он, испытующе глядя на нее.

– Где? – спросила Констанция.

– Там, где я живу, в северном конце Десятой улицы.

– На Негритянском холме? – Легкий вздох перед тем, как она задала вопрос, выдал ее, но Браун не рассердился.

– Не стоит так бояться негритянской общины. Да, среди нас тоже есть никчемные и опасные люди – так же, как и среди вас. Пожалуй, возьму свои слова назад: у вас их больше, – он усмехнулся, – потому что есть еще и политики. Поверьте, вы будете в полной безопасности, если решитесь прийти туда. Во вторник у меня выходной. Так что можете приходить в любое время.

– Хорошо, – кивнула Констанция, надеясь, что Джордж не станет возражать.

Как ни странно, он не возражал.

– Мне кажется, этот парень из тех, кто всегда может защитить женщину где бы то ни было. Так что поезжай, посмотри на эту общину беспризорников. Мне и самому хочется узнать, что это такое.

Во вторник Джордж заплатил швейцару, чтобы тот подогнал экипаж к дверям «Уилларда». Когда Браун и Констанция садились рядом на место кучера, этот невежа злобно пялился на них, очевидно возмущаясь тем, что ниггер ведет себя на равных с белой госпожой. Он пробормотал какую-то непристойность, но один взгляд Брауна заставил его умолкнуть.

– Когда вы перебрались в Вашингтон? – спросила Констанция, когда Браун погнал лошадей от отеля, лавируя между потоком омнибусов, военных фургонов, лошадей и пешеходов.

– Прошлой осенью, после победы Старины Эйба.

– А почему?

– Разве я не объяснил этого на приеме? План переселения приостановился из-за войны, и я подумал, что это как раз может стать толчком для перемен. Я надеялся, что для меня найдется какое-нибудь полезное дело, и так оно и случилось. Сами увидите. Эй! – Он хлестнул лошадей поводьями.

Вскоре они уже катили по осенней жаре к заросшим травой пустошам в самом конце Десятой. Негритянский холм представлял собой унылое скопище крошечных домиков, большей частью некрашеных, а также убогих хибар, сооруженных из железных шестов, парусины и старых упаковочных ящиков. Между строениями Констанция даже заметила курятники, овощные грядки и горшки с цветами, но эти маленькие штрихи не меняли общей картины крайней нищеты.

Негры, мимо которых они проезжали, смотрели на них с удивлением, а часто и с подозрением. Вскоре Браун повернул налево, на ухабистую дорожку; в конце ее стоял дом из сосновых бревен, ярко-желтый, как цветы подсолнуха.

– Вся община помогала его строить, – сказал Браун. – Но в нем уже тесно. Мы можем прокормить и приютить только двенадцать детей. Пока больше мы себе позволить не можем, хотя это только начало.

От сверкающего на солнце нового дома вкусно пахло свежим деревом и дымом очага, а внутри еще и супом. В доме, очень светлом благодаря большим окнам, было две комнаты. В первой на табурете сидела грузная негритянка с Библией в руках, а вокруг нее, прямо на полу, – двенадцать плохо одетых детей с кожей всевозможных оттенков, от эбонитового до светло-коричневого. Самому младшему было года четыре, а самому старшему – лет десять-одиннадцать. Сквозь дверной проем в дальнюю комнату Констанция увидела тюфяки, лежащие на полу идеально ровными рядами.

Одна удивительно красивая девочка с кожей медного цвета, лет шести или семи, бросилась к Брауну:

– Дядя Сципион, дядя Сципион!

– Розали…

Браун подхватил девочку на руки и обнял. Потом, поставив ее на пол, он отвел Констанцию в сторону и сказал:

– Розали бежала из Южной Каролины вместе с матерью, отчимом и тетей. Но возле Питерсберга какой-то белый фермер с винтовкой застал их на своем поле спящими в стогу сена. Мать и отчима девочки он застрелил сразу, но Розали с тетей удалось убежать.

– И где теперь ее тетя?

– В городе, ищет работу. Я ее уже три недели не видел.

Другие дети тоже вскочили с мест и столпились вокруг Брауна. Он гладил их по головам и плечам, каждому говорил что-нибудь ласковое или задавал вопрос и понемногу подталкивал их к старой железной плите, на которой кипела большая кастрюля с супом, а вернее, просто бульоном из костей, как заметила Констанция.

Она поела вместе с Брауном, детьми и Агатой – той самой негритянкой, которая ухаживала за ними, когда Браун работал. Почти все малыши весело смеялись, вертелись на стульях или толкали друг друга, как любые дети, и только двое, мрачные и печальные, молча сидели, уткнувшись в тарелки, и медленно ели суп, как старики. Констанции пришлось отвернуться, чтобы не заплакать.

Но несмотря на это, и сам дом, и его маленькие обитатели очаровали ее, и ей совсем не хотелось уходить.

– И что вы собираетесь дальше делать с этими детьми? – спросила она на обратном пути к отелю «Уиллард».

– Прежде всего их надо кормить и дать им крышу над головой, чтобы они не погибли на улице. Политики для них палец о палец не ударят, я это точно знаю.

– Вы не слишком любите политиков, да, мистер Браун?

– Зовите меня Сципионом. Мне бы хотелось, чтобы мы стали друзьями. Что до вашего вопроса, то мой ответ: да. Я презираю политиков, именно они помогли надеть кандалы на мой народ и, что еще хуже, продолжают держать его в кандалах.

Карета ненадолго остановилась, а когда они поехали снова, Констанция спросила:

– А кроме того, что вы помогаете этим детям выжить, что еще вы бы хотели для них сделать?

– От самого необходимого мы подошли к главному. Если бы мне удалось найти другое подходящее место для тех двенадцати, которых вы видели, где они могли бы учиться, пока я не пристрою их в семьи, я смог бы взять еще двенадцать. Но на те деньги, что мне платят за чистку пепельниц, я этого сделать не могу. – Он с грустью посмотрел на желто-красную листву растущих вдоль дороги деревьев. – Это возможно лишь с помощью какого-нибудь покровителя.

– Вы поэтому повезли меня на Негритянский холм?

– Потому что надеялся? – Браун с улыбкой посмотрел на нее. – Конечно.

– И конечно же, знали, что я скажу «да», хотя… я пока не уверена, как мы справимся.

– Только не надо этого делать просто из чувства вины белого человека.

– К черту вашу дерзость, Браун! Я сделаю это, а почему – вас не касается. Да я просто влюбилась в этих потеряшек…

– Вот и хорошо, – кивнул Браун.

Они проехали еще квартал мимо первого дома белых горожан. На лужайке двое детей играли с пони. Констанция откашлялась.

– Пожалуйста, простите меня за то, что я наговорила… Иногда меня заносит. Я ведь ирландка.

Браун усмехнулся:

– Я так и подумал.

Констанция не знала, как Джордж отреагирует на ее желание помочь Брауну. Но, к ее восторгу, он не просто согласился.

– Если Брауну нужен кров для детей, мы можем его предоставить, – сказал он. – И не только кров, но и пищу, одежду, книги… Брешь в нашем бюджете это едва ли пробьет, зато мы сделаем весьма достойное дело. Бог свидетель, эти черные малыши не должны страдать за прошлые и нынешние глупости взрослых белых дяденек.

Раскуривая сигару, он прищурился от дыма и вдруг снова, как в молодости, стал похож на пирата, и это впечатление еще больше усиливалось из-за его новых усов. Однако этот грозный вид скрывал очень нежную и ранимую душу, которую Констанция разглядела в нем когда-то и так любила до сих пор. Джордж точным щелчком отправил спичку в камин.

– Да, я определенно уверен, что тебе следует пригласить Брауна к нам. Мы всё подробно обсудим, тем более что и место уже есть.

– Где?

– Как насчет того старого сарая за заводом? В котором прятались беглецы?

– Место хорошее, только ведь сарай очень маленький.

– Мы его расширим. Добавим парочку спален, учебную комнату, столовую. Несколько плотников быстро с этим справятся.

– А они захотят? – внезапно спустившись с небес на землю, спросила Констанция.

– Они работают на меня, так что лучше им согласиться, черт побери. – Джордж немного помолчал, а потом добавил, нахмурившись: – Я не понимаю, почему ты это сказала.

– Дети ведь черные, Джордж.

– Думаешь, это может иметь значение? – ответил он простодушно.

– Для многих, возможно, даже для большинства в Лихай-Стейшн – да, будет иметь значение. И даже очень большое.

– Ммм… Мне это даже не приходило в голову. – Он отошел к камину, вертя в пальцах сигару, как часто делал, обдумывая какую-то проблему. – Ну… это не повод отказываться от такой хорошей идеи. Мы это сделаем.

Констанция радостно захлопала в ладоши:

– Может, мы с мистером Брауном съездим домой на несколько дней, чтобы работа поскорее началась? Мы могли бы даже взять с собой кого-нибудь из детей.

– Я устрою себе небольшой отпуск и поеду с вами.

Констанция хотела было сказать, что это будет прекрасно, но вовремя спохватилась. Перед глазами, полыхая, как железнодорожный фонарь в ночи, вспыхнуло имя: Вирджилия.

– Это очень щедрое предложение, дорогой, но ты слишком занят. Я уверена, мы с мистером Брауном сами сможем все организовать.

– Ладно. – Джордж пожал плечами, и это успокоило Констанцию. – Я напишу Кристоферу письмо, чтобы он проследил за теми работами, которые ты сочтешь нужным сделать. Кстати, о письмах; ты видела это?

Он взял с каминной полки замусоленный, сильно измятый конверт с восковой печатью.

– Это от отца! – воскликнула Констанция, увидев знакомый почерк.

Она разорвала конверт, опустилась на диван, с напряженным видом прочитала первые строки…

– Он пишет, что добрался до Хьюстона, постоянно держа наготове пистолет и боясь сказать лишнее слово, потому что вокруг очень неспокойно. Ох, надеюсь, остаток пути он тоже проделает благополучно.

Джордж подошел к ней и мягко положил руку ей на плечо. «Мы все сейчас в пути, – подумал он. – И только Бог знает, кто из нас пройдет его благополучно». Он стоял рядом с Констанцией, поглаживая ее плечо и пуская клубы дыма, пока жена не прочитала все письмо.

Через несколько дней Констанция с Брауном выехали из Вашингтона. Браун взял с собой троих детей: Леандера, крепкого задиристого мальчишку одиннадцати лет, Маргарет, застенчивую девочку с угольно-черной кожей, и Розали, чей легкий веселый нрав компенсировал молчаливость двоих других.

Страхи, которыми Констанция поделилась с Джорджем, подтвердились уже на вашингтонском вокзале. Когда они сели в поезд, кондуктор настоял, чтобы Браун с детьми ехал в вагоне второго класса, предназначенном специально для цветных. Взгляд Брауна выдал его гнев, но он не стал затевать скандал. Ведя своих подопечных по проходу, он сказал Констанции:

– Увидимся дальше по дороге, миссис Хазард.

Когда они вышли из вагона, кондуктор сказал:

– Этот ниггер – ваш слуга, мэм?

– Этот человек мой друг.

Кондуктор ушел, сокрушенно покачивая головой.

В Балтиморе они пересели на другой поезд и поехали в сторону Филадельфии через золотые осенние пейзажи. Сидящие рядом с Констанцией мужчины шуршали газетами и рассуждали о превосходстве армии янки. Вражеский генерал, когда-то считавшийся лучшим солдатом Америки, потерпел поражение у горы Чит-Маунтин на западе Виргинии.

– Ходят слухи, что в Ричмонде про него теперь говорят: «Ли сдулся». Так что еще одна звезда бунтовщиков закатилась невероятно быстро.

Долина Лихай, пылавшая красными и желтыми красками осени, показалась усталым после долгой дороги путешественникам спокойной и мирной. На платформе станции дети с изумлением разглядывали дома, стоящие на уступах холма, дымный и шумный завод вдалеке и величественные горы на фоне вечернего неба.

– Отец Небесный… – прошептала малышка Розали.

Констанция заранее отправила домой телеграмму. Карета уже ждала их. Она заметила, как на мгновение перекосилось лицо кучера, когда он понял, что Браун и дети приехали вместе с хозяйкой.

Повозка покатилась вверх по улице. Девочки пищали и прижимались к Брауну, когда ветер раздувал их волосы и одежду. Пинкни Герберт помахал Констанции рукой от дверей своей лавки, но лица некоторых горожан, особенно физиономия уволенного Хазардом Люта Фессендена, выражали откровенную враждебность.

Особняк, стоявший почти на гребне холма, был весь залит светом заходящего солнца. На веранде их ждала Бретт с какой-то женщиной, которую Констанция не узнавала, пока карета не въехала на дорожку.

– Вирджилия? – воскликнула она. – Как ты чудесно выглядишь! Глазам не верю!

– Это все заслуга нашей невестки, – ответила Вирджилия, кивая на Бретт.

Она старалась говорить небрежным тоном, чтобы показать, будто все эти перемены не имеют для нее никакого значения, но взгляд ее выдал.

Констанция никак не могла прийти в себя от изумления. Рыжевато-коричневое шелковое платье с кружевными манжетами прекрасно сидело на Вирджилии, подчеркивая ее заметно постройневшую фигуру, обретшую неожиданно соблазнительные изгибы. Волосы Вирджилии, собранные в аккуратный узел на затылке, сверкали такой чистотой, какой прежде Констанция за ней никогда не замечала. Едва заметные пудра и румяна на ее лице были наложены столь искусно, что почти полностью скрывали старые оспины. Вирджилия никогда не считалась хорошенькой, но теперь ее смело можно было назвать привлекательной.

– О, совсем забыла!.. – воскликнула Констанция.

Она начала всех знакомить и в нескольких словах объяснила, зачем привезла в Бельведер Сципиона и детей.

Бретт держалась с Брауном вежливо, но прохладно; он же, безусловно, сразу заметил ее акцент. А Констанция обратила внимание, как взгляд Вирджилии вяло скользнул от лица Брауна к его груди. Он вдруг, словно застеснявшись, начал заниматься детьми, поправлять на них одежду и приглаживать волосы. Констанцию удивило его смущение. Однако, вспомнив склонность Вирджилии к чернокожим мужчинам, она поняла, что в каких-то основных своих проявлениях та не изменилась.

Гостей провели в дом, накормили и устроили на ночлег. На следующее утро, пока Вирджилия присматривала за детьми и тщетно пыталась вовлечь в разговор Леандера, Констанция и Браун въехали в главные ворота завода Хазарда и дальше, за цеха, где стоял сарай, какое-то время игравший роль пересыльной станции для беглецов, которые отсюда направлялись в Канаду.

Браун зашел внутрь, осмотрелся, вышел.

– С небольшим ремонтом будет просто отлично, – сказал он.

Они обсудили необходимые изменения, когда ехали обратно к воротам. Рабочие почтительно уступали дорогу карете, но большинство не могло скрыть молчаливого неодобрения при виде чернокожего мужчины, который появился на людях вместе с женой их хозяина.

К полудню они уже переговорили с Уотерспуном, и тот отправил людей снести одну из стен сарая, а три другие починить и покрасить. Позже в тот же день Констанция и Браун поехали посмотреть, как продвигается дело. Бригадир маляров, мужчина средних лет по имени Абрахам Фоутс, работал на Хазарда уже пятнадцать лет. Всегда дружелюбный, на этот раз он лишь кивнул Констанции и не поздоровался. А вечером, когда взрослые и дети ужинали, кто-то бросил камень в выходившее на улицу окно.

Леандер обернулся на шум, напрягшись, как кот, чьи усы коснулись чего-то угрожающего в темноте. Вирджилия в ярости вскочила. К удивлению Констанции, Браун совершенно спокойно произнес:

– Чего-то подобного и следовало ожидать, когда человек вроде меня появляется в таком доме… и входит через парадную дверь.

– Это верно, мистер Браун, – откликнулась Бретт.

Произнесено это было довольно мирно, но вызвало гневный взгляд гостя. Констанция вдруг осознала, что просмотрела еще одну возможную проблему. Нельзя было ожидать от Брауна, что ему понравится кто-то из южан, и точно так же нельзя было ждать от уроженки Южной Каролины, что она с готовностью примет чернокожего за обеденным столом.

Рано утром Констанция поехала к сараю и появилась там одновременно с Абрахамом Фоутсом и одним из рабочих. Фоутс и его помощник постарались скрыть довольные ухмылки при виде больших неровных букв, которые кто-то размашисто намалевал черной краской на сарае: «МЫ ЗА ВОЙНУ, НО МЫ ПРОТИВ ЧЕРНОМАЗЫХ».

Чувствуя горечь и досаду, Констанция подобрала юбку и решительно подошла к стене. Потерев пальцем последние буквы, она попыталась их стереть, но краска уже просохла.

– Мистер Фоутс, пожалуйста, закрасьте эту гадость, чтобы ничего не было видно. Если подобная надпись появится еще раз, вы снова ее закрасите и будете делать это до тех пор, пока хулиганство не прекратится или пока этот сарай не рухнет под сотней слоев побелки.

Слегка побледневший мастер нервно пощипал верхнюю губу.

– Миссис Хазард, люди тут разное толкуют об этом месте. Говорят, тут вроде как будет дом для черномазых детей. И им это не нравится.

– Мне все равно, что им нравится или не нравится. Этот сарай – собственность моего мужа, и я буду делать здесь то, что сочту нужным.

Подстрекаемый взглядами остальных, Фоутс выставил вперед подбородок:

– Вашего мужа… Да он, может, и вообще не…

– Мой муж знает и одобряет то, что я задумала. И если вы хотите и дальше у него работать, займитесь делом.

Фоутс уставился в землю, но другой рабочий оказался смелее:

– Мы не привыкли выслушивать приказы от женщины, даже если она жена хозяина.

– Отлично! – Констанцию переполняли ярость и страх, но она не осмелилась это показать. – Я уверена, найдется множество других заводов, где вам не придется этого делать. Можете получить расчет у мистера Уотерспуна.

– Постойте, я же… – вскинул руку работяга.

– Это вы сделали! – Констанция показала на пятно между его большим и указательным пальцем. – Вчера вечером я видела у вас черную краску. Какая храбрость – высказывать свое мнение под покровом темноты! – Голос Констанции сорвался, она быстро шагнула вперед. – Убирайтесь отсюда, вы уволены!

Рабочий убежал. Страх Констанции сменился тревогой; она явно превысила ту власть, которую дал ей Джордж. Но пути назад уже не было. Кроме того, убежище Брауна не будет безопасным, если она об этом не позаботится.

– Мне жаль, что так случилось, мистер Фоутс, но я не отступлю. Вы будете белить стены или уволитесь?

Она увидела, как по холму уже поднимаются трое плотников с ящиками инструментов, и поняла, что ей придется задать им те же вопросы.

– Буду работать, – проворчал Фоутс. – Но делать это для кучки ниггеров? Неправильно это.

Вернувшись в Бельведер, Констанция постаралась успокоиться. Да, Север вовсе не был кристальным источником нравственности, что, безусловно, не могло не приводить в бешенство южан, уже больше трех десятилетий слышавших пустые рассуждения аболиционистов. Фоутс, без сомнения, абсолютно искренне считал, что негры не должны занимать равное положение с белыми. Да и Линкольн, как говорил Джордж, не раз высказывал подобное мнение, это многие слышали. Поэтому Констанция вполне могла понять, что Фоутс – лишь продукт своего времени, он чувствует себя удобно и надежно, разделяя мнение большинства.

Но должна ли она сама мириться с такими взглядами и присоединиться к большинству… или позволить им запугать ее? Черта с два! Она была женой Джорджа Хазарда. И дочерью Патрика Флинна.

– Отвратительно! – заявила Вирджилия, когда Констанция рассказала ей о надписи на стене. – Если бы в Белом доме сидел настоящий лидер, такого бы не случилось. Но я уверена, что скоро он появится.

– Это почему? – спросила Бретт с другой стороны стола, на котором громоздилось огромное блюдо с жареной бараниной и пять других, не менее больших блюд, что стало теперь привычной картиной для обеда в Бельведере. Розали, Маргарет и Леандер не просто ели – они жадно проглатывали пищу, толком не жуя ее. Даже Браун, казалось, никак не мог насытиться.

– Наш президент – просто слабак, – заявила Вирджилия с той же категоричностью, которая доставила всем немало неприятностей в прошлом. – Вы только посмотрите, как он отреагировал на решение Фримонта об освобождении негров в Миссури. Он струсил и постарался угодить рабовладельцам Кентукки и других приграничных штатов…

– Мне говорили, он это сделал, чтобы не разжигать конфликт…

Вирджилия не обратила на Констанцию никакого внимания.

– …но Тад Стивенс и кое-кто еще уже выказали желание прижать его. И если правые республиканцы наберут силу, Линкольн получит то, что давно заслужил. Как и бунтовщики.

– Извините… – пробормотала Бретт и вышла из столовой.

После обеда Констанция собралась с духом, чтобы наедине поговорить с Вирджилией.

– Мне бы хотелось, чтобы ты… не делала подобных заявлений в присутствии Бретт. Ты ведь говорила, что она изо всех сил старалась помочь тебе, что это она добилась таких чудесных перемен, и…

– Да, она помогла мне, но это не имеет никакого отношения к правде или… – Вирджилия глубоко вздохнула, сообразив наконец, что ее несдержанность разозлила Констанцию.

После своего чудесного преображения и возросшей уверенности в себе Вирджилия мало-помалу стала по-другому воспринимать и многие другие вещи. Например, она начала понимать, что иногда с оппонентами следует быть более тактичной.

– Да, ты совершенно права, – снова вздохнула она. – И хотя я никогда не откажусь от своих убеждений…

– Никто и не просит тебя об этом.

– …я все же понимаю, что Бретт заслуживает некоторого уважения.

– Не говоря уже о простой повседневной вежливости.

– Безусловно. Она стала частью семьи и, как ты и сказала, была добра ко мне. Я буду очень стараться. И все же при нынешнем положении всегда найдется повод для споров.

– Ведь это ты в немалой степени приложила руку к тому, что теперь называешь «нынешним положением», – тихо сказала Констанция, – разве не так?

Вирджилия кивнула:

– Я понимаю, что мое пребывание здесь подходит к концу. Я и сама уже хочу уехать. Хочу вернуться в гущу событий. Но не знаю как. На что я буду жить? Чем смогу заниматься, если почти ничего не умею и мало что смыслю в практических вещах?

Вирджилия медленно подошла к окну гостиной. Дождь лил вовсю. Капли били в стекло, бросая на лицо Вирджилии тени, похожие на новые оспины.

– Я никогда не задавала себе этих вопросов, – с тихой грустью продолжила она, не поворачиваясь. – А ждать ответов, которые не придут, страшно, Констанция. – Она все смотрела на дождь.

«Так не жди их, ищи!» – подумала Констанция.

Но досада тут же растаяла, и ей снова стало жаль сестру Джорджа. Да, Вирджилия сильно изменилась, но коснулись ли эти изменения ее внутренней сути? В этом она уже начала сомневаться.

За время этого короткого разговора стали очевидными две вещи. Вирджилия должна была покинуть Бельведер до того, как Джордж узнает о ее пребывании в доме, или до того, как об этом ему сообщит Бретт – просто в приступе гнева. И второе: поскольку Вирджилия была не способна искать свой путь, эта ноша отчасти ложилась на плечи Констанции.

Глава 39

В конце октября миссис Бердетта Халлоран из Ричмонда поняла, что так больше продолжаться не может.

Уже два года как бездетная вдова, в свои тридцать три она была обладательницей роскошной фигуры, копны темно-рыжих волос, потрясающей derrière[13] и пышной груди, которую сама считала всего лишь приемлемой. Всего этого набора прелестей оказалось достаточно, чтобы пленить одного виноторговца, который и женился на ней, когда ей был двадцать один год. Халлоран был на шестнадцать лет старше своей избранницы и умер от сердечного приступа, когда пытался удовлетворить ненасытные сексуальные аппетиты жены.

Бедняга, а ведь он ей даже немного нравился, хотя ему и не хватало умения и сил, чтобы превратить ее в счастливую женщину. Однако он хорошо с ней обращался, и Бердетта всего дважды наставляла ему рога; первый раз адюльтер длился четыре дня, второй – одну ночь. После смерти муж оставил ей приличное состояние, – по крайней мере, она так думала, пока не началась эта проклятая война.

Сегодня, когда весь город праздновал победу южан возле местечка Бэллс-Блафф на берегу Потомака, миссис Халлоран была чрезвычайно расстроена после похода по магазинам. Цены продолжали расти. Фунт бекона обошелся ей в пятьдесят центов, а за фунт кофе пришлось выложить просто сумасшедшие деньги – полтора доллара. А на прошлой неделе вольноотпущенный негр, который привозил ей из-за города дрова для плиты и камина, заявил, что в следующий раз хочет получить восемь долларов, а не пять. С такой инфляцией она недолго сможет жить так, как привыкла.

Будучи рожденной в семье Сомс, которая жила в Виргинии уже четыре поколения, миссис Халлоран тяжело переживала те изменения, которые происходили в ее родном городе, штате, а также во всей стране. Боба Ли, лучшего из лучших, дразнили Бабулей из-за его военных неудач; она даже слышала, что его скоро сошлют в какой-то захолустный военный округ на хлопковом Юге.

И еще Варина Дэвис, эта некоронованная королева, оскорбляла местное общество тем, что окружала себя людьми, не принадлежащими к нему. Да, жена Джо Джонстона тоже была в их числе, но Бердетта Халлоран очень надеялась, что миссис Джонстон таким образом просто помогает карьере мужа, она уж точно не имела ничего общего с теми выскочками, которые теперь роились вокруг первой леди, имея на нее сильное влияние. Это и пламенная папистка миссис Мэллори, и вульгарная миссис Уигфолл из Техаса, и миссис Честнат, эта каролинская сучка. Остальные тоже были не лучше и не заслуживали даже презрения. Однако все они пользовались благосклонностью жены президента.

И вообще в городе стало слишком много народа. Шлюхи и спекулянты выплескивались из каждого прибывающего поезда. Орды черномазых, многие из которых, без сомнения, были беглыми, пополняли толпы бездельников на улицах. Пленными янки были набиты временные тюрьмы, вроде табачной фабрики Лиггона на углу Двадцать пятой и Мэйн-стрит. Их невероятная надменность и презрение ко всему южному бесили солидных горожан, таких как Бердетта Халлоран, которая отважно носила крест Джеффа Дэвиса и каждый свободный час не переставая вязала носки для солдат Конфедерации.

Вязать она прекратила две недели назад, когда ее терзания достигли критической точки, и в тот же день, тайком прикладываясь к фляжке в вязаном чехле, она уже ехала в нанятом экипаже на Чёрч-Хилл. Об этом визите Бердетта думала несколько дней, пока наконец бессонница вкупе с нарастающим отчаянием не подтолкнули ее к действиям.

Карета замедлила ход. Миссис Халлоран глотнула еще виски и спрятала фляжку в сумочку.

– Мне подождать? – спросил кучер, остановившись на углу Двадцать четвертой.

Мрачное предчувствие заставило его пассажирку кивнуть.

Она пересекла тротуар и поднялась на крыльцо, так нервничая, что едва не упала. От выпитого для храбрости виски страх не только не ушел, а еще больше усилился, к тому же голова плохо соображала. Она подняла дверной молоток.

Сердце бешено колотилось. Косой октябрьский свет напоминал о скорой зиме – печальной и одинокой. Боже, а если его нет дома? Она постучала еще раз, сильнее и дольше.

Дверь приоткрылась дюймов на шесть. От радости Бердетта едва не потеряла сознание. А потом внимательнее всмотрелась в своего любовника. Волосы у него были растрепаны, из-под бархатного вишневого халата виднелось голое тело. Не одет в такой час?

Сначала ей показалось, что он болен. Но уже скоро она осознала правду и весь масштаб собственной глупости.

– Бердетта… – В его голосе не было ни удивления, ни радости; дверь он по-прежнему не открывал шире.

– Ламар, ты не ответил ни на одно из моих писем.

– Мне казалось, ты поняла смысл молчания.

– Боже правый, ты же не хочешь сказать… ты не можешь вот так бросить меня… после шести месяцев невероятного…

– Я считаю наши отношения обузой, – сказал он, понизив голос; его тон был таким же твердым, как его потрясающий жезл, которым он ублажал Бердетту, тратя на это по четыре-пять часов кряду. – Для нас обоих, – добавил он, и его взгляд скользнул мимо нее к удивленному кучеру.

– И кто у тебя теперь? Какая-нибудь молоденькая шлюшка? Она сейчас там? – Бердетта фыркнула. – Боже, ну конечно! Ты как будто искупался в ее духах! – Уже едва не плача, она просунула руку в дверную щель. – Милый, по крайней мере, впусти меня. Давай поговорим. Если я в чем-то ошиблась или обидела тебя…

– Убери руку, Бердетта, – с улыбкой сказал он. – Или тебе будет больно. Я собираюсь закрыть дверь.

– Да ты просто выродок!

Ее шепот не возымел никакого эффекта, и дверь начала закрываться. Если бы Бердетта не отдернула руку, он бы непременно сломал ей запястье или пальцы.

Неужели шесть месяцев она рисковала своей репутацией, чтобы все вот так закончилось? Даже не пустил на порог, как будто она какая-то уличная девка!

Бердетта Сомс Халлоран была воспитана с южным изяществом, но ее учили также быть храброй и стойко выносить несчастья. И хотя ей могли понадобиться дни или даже недели, чтобы справиться со своим горем, ведь она не просто самозабвенно любила Ламара Пауэлла – он пробудил в ней какую-то невероятную чувственность, которой она прежде не знала, – с выражением своего лица она справилась за десять секунд.

– Готовы? – спросил кучер, хотя это было вовсе не нужно – она уже стояла возле кареты и ждала, пока он спрыгнет и откроет ей дверцу.

– Да. Мне понадобилась всего одна минута, чтобы завершить свое дело.

На самом деле она его только начала.

Глава 40

Той осенью на побережье Каролины было неспокойно. Седьмого ноября флотилия адмирала Дюпона вошла в пролив Порт-Ройал и обстреляла Хилтон-Хед-Айленд. Бомбардировка с канонерок Дюпона вынудила маленький гарнизон конфедератов отступить на материк еще до захода солнца. Два дня спустя маленький исторический порт округа Бофорт пал. Стали поступать сообщения о том, что дома белых жгут и грабят ненасытные солдаты-янки и мстительные чернокожие.

Каждый день приносил новые слухи. О том, что скоро сожгут Чарльстон и он станет городом черных беглецов; о том, что в штат приехала Гарриет Табмен[14], или еще не приехала, но собирается приехать, чтобы подстрекать рабов к бегству или бунту; о том, что за поражение на западе Виргинии генерал Ли был назначен командующим вновь созданным объединенным военным округом Южной Каролины, Джорджии и Восточной Флориды.

Последний слух подтвердился. Как-то в сумерках на аллее Монт-Роял совершенно неожиданно появились трое всадников. Это был прославленный генерал вместе с двумя своими офицерами. Они провели в гостиной Орри час, а потом ускакали в сторону Йемасси.

Орри встречался с Робертом Ли только один раз, в Мексике, но благодаря репутации этого человека – и военной, и личной – считал, что хорошо его знает. И каким же потрясением стала для него эта встреча, когда он увидел, что генерал совсем не похож на свои газетные портреты. Ли было пятьдесят четыре или пятьдесят пять, но его морщинистое лицо, набрякшие веки, поседевшая борода и напряженное лицо делали его гораздо старше. Орри никогда не видел портрета Ли с бородой и сказал об этом своему гостю.

– О, я снова отрастил ее после Чит-Маунтина, – ответил Ли. – Хотя с таким набором прозвищ лучше бы я этого не делал. – (Его спутники засмеялись, но их веселье выглядело натянутым.) – Как ваш молодой кузен Чарльз?

– С ним все в порядке – насколько я знаю. Записался в легион Хэмптона. Я удивлен, что вы его помните.

– Его трудно забыть. В мою бытность суперинтендантом это был лучший наездник, каких я только видел в Академии.

Ли перешел к цели своего визита. Он хотел, чтобы Орри вернулся в армию и принял пост в Ричмонде, хотя сам генерал уже не служил там и не мог нанять его лично.

– Тем не менее вы можете быть очень полезны для военного министерства. Клеветники уверяют, что президент Дэвис постоянно во все вмешивается и что на самом деле командует в министерстве он, а не министр, но это неправда. – Ли немного помолчал. – То есть я хотел сказать, не совсем правда.

– Генерал, я поеду в Ричмонд, как только смогу. Просто я сейчас жду, когда на плантацию прибудет новый управляющий. Он должен появиться со дня на день.

– Отличная новость! Великолепная! Вы и все вестпойнтовцы бесконечно ценны для армии и для хода войны. Скажу вам доверительно: мистер Дэвис очень сильно заблуждается, считая, что в сецессии нет ничего плохого. Может, для Юга и нет. Но в Вашингтоне, поверьте мне, раскол приравнивается к измене. Я не большой знаток конституционного права и не берусь утверждать, что отделение было незаконным, но оно точно было ошибкой, значение которой начало проявляться только сейчас. И вне зависимости от того, что вы или любой из нас думает о сецессии, одно из ее последствий уже очевидно. Нам придется отвоевывать свое право на нее – право быть самостоятельным государством. И когда я говорю «отвоевывать», я имею в виду именно победу в войне. К сожалению, мистер Дэвис полагает, что это право будет даровано нам просто в награду за красивые речи. Это лишь фантазия идеалиста. Возможно, похвальная, но все-таки фантазия. Только силой оружия можно завоевать и удержать независимость. И выпускники Академии это поймут и будут сражаться в этой войне, как и должно быть, если уж мы в это ввязались.

– Будем сражаться, – решительно сказал один из его спутников.

Орри согласно кивнул.

– Вот это правильный настрой, – сказал Ли и встал, хрустнув коленями.

Он пожал Орри руку, сказал несколько любезных слов Мадлен на террасе, а потом ускакал исполнять свой долг.

Орри обнял жену и прижал к себе, защищая от прохлады наступавшей темноты. Разлука теперь стала неизбежной. И думать об этом было больно.

На следующее утро пришли еще новости. Девять негров с плантации Френсиса Ламотта во время отлива уплыли по Эшли на плетеной лодке, которую сделали втайне. Лодку они бросили возле Чарльстона, а сами отправились на юг, предположительно к отрядам федералов, стоявшим вокруг Бофорта.

В тот же день из Северной Каролины верхом на муле приехал новый управляющий.

Первой реакцией Орри было разочарование. Он, конечно, был готов увидеть человека за шестьдесят, но не того, кто будет похож на сутулого школьного учителя; Филемон Мик даже носил очки в полуободковой оправе, которые держались на самом кончике носа.

После того как они час проговорили в библиотеке, первое впечатление Орри немного изменилось. Мик отвечал на вопросы нового нанимателя кратко, но честно. Если он чего-то не знал или не понимал, то так об этом и говорил. Он сказал Орри, что не верит в жесткую дисциплину, если только рабы сами не готовы ее соблюдать. Орри ответил, что, кроме Каффи и парочки других, в Монт-Роял смутьянов нет.

Мик ясно дал понять, что он – человек религиозный. У него была только одна книга – Священное Писание, других он не читал. По его признанию, все остальные книги давались ему с трудом – вероятно, оттого, что он считал светскую литературу, и особенно романы, порождением дьявола. На это Орри промолчал. Ничего необычного в такой набожности он не видел.

– Я не совсем уверен насчет него, – сказал Орри жене тем же вечером.

Однако через неделю его мнение о Филемоне Мике склонилось в положительную сторону. Несмотря на возраст, Мик был физически силен, достаточно строг, но по пустякам не придирался и не требовал от людей невозможного. Энди, похоже, не понравился новый управляющий, но он этого никак не проявлял. Поэтому Орри все-таки уложил свои сундуки, не забыв саблю, и собрался уезжать.

За день до отхода поезда они с Мадлен отправились на прогулку. Было около четырех часов, короткий ноябрьский день близился к концу. Солнце слегка касалось верхушек деревьев, расходясь за ними звездочками света. Дымно-белесое на западе, к востоку небо становилось голубым. Где-то на дальних рисовых полях какой-то раб с красивым баритоном пел на старинном креольском языке – теперь такую музыку редко можно было услышать в Монт-Роял.

– Тебе тревожно уезжать, да? – спросила Мадлен, когда они не спеша повернули обратно к дому.

Орри прищурился, глядя на солнце:

– Мне тревожно оставлять тебя, хотя теперь я немного спокойнее благодаря Мику.

– Вы не ответили на мой вопрос, сэр.

– Да, тревожно. Но ты ни за что не угадаешь почему. Все дело в моем старом друге Томе Джексоне. За шесть месяцев он стал национальным героем.

– Ты меня удивляешь. Никогда не думала, что у тебя есть такие амбиции.

– О нет. Во всяком случае, после Мексики точно нет. Просто мы ведь с Джексоном были однокурсниками. И когда все это началось, он сразу пошел исполнять свой долг, а я еще полгода ждал. Конечно, у меня были причины… но я все равно чувствую себя виноватым.

Мадлен обняла его и прижала к груди:

– Не терзай себя… Твое ожидание закончилось. А через несколько недель, когда Мик тут освоится, я приеду к тебе в Ричмонд.

– Хорошо…

Когда они уже подходили к дому, его вдруг охватило удивительное чувство покоя и закономерности всего происходящего.

– На прошлой неделе я видел литографический портрет Тома, – сказал он, почесав подбородок. – У него отличная пышная борода. Похоже, все офицеры отрастили бороды. А если и я отпущу, тебе понравится?

– Не могу ответить, пока не узнаю, как сильно она будет царапаться…

Мадлен вдруг остановилась, заметив, что сбоку от крыльца стоит их слуга Аристотель и усиленно машет им рукой.

Супруги поспешили к нему. Орри первым увидел в конце аллеи разбитую повозку и запряженного в нее унылого мула.

– Тут к вам гости нагрянули, мистер Орри. Парочка нахальных ниггеров. Зачем явились, не признаются. Говорят, скажут только вам и мисс Мадлен. Я их отправил ждать на кухню.

– Они с какой-то плантации? – спросил Орри.

– Это две бабы, – сердито проворчал раб.

Орри и Мадлен в полном недоумении повернули к зданию кухни, окутанному аппетитными запахами жареного мяса. Пожилую негритянку, что сидела в старом кресле-качалке у двери, они сразу узнали. Ее правая нога, с кое-как наложенной шиной, которой служила обычная палка, примотанная тряпками, лежала на пустом деревянном ящике из-под гвоздей.

– Тетушка Белле! – воскликнула Мадлен, пока Орри пытался понять, кто же спутница повитухи, только что вышедшая из кухни.

На ней были грубые кожаные ботинки; верх одного из них с правой стороны оторвался от подошвы. Платье ее стирали так много раз, что все краски с ткани исчезли. Сама девушка была очень молода и изумительно красива, с точеной фигурой, развитыми формами и темно-коричневой кожей.

– Как вы? – с тревогой спросила Мадлен, обнимая хрупкую старую женщину. – Что с вашей ногой? Сломана?

Тетушка Белле Нин жила на дальних болотах одна и вот уже почти тридцать лет помогала роженицам в округе. С Мадлен они познакомились, когда она время от времени приходила в Резолют, чтобы помочь при трудных родах. И именно тетушка Белле помогла Эштон, когда сестра Орри попала в безвыходную ситуацию и обратилась к Мадлен за помощью.

– Слишком много вопросов, – скривилась повитуха. – Да, нога сломана в двух или трех местах. Вот доживешь до моих лет – поймешь, почему так бывает. Я упала, когда пыталась прошлым вечером забраться в наш фургон.

Ее яркие, глубоко посаженные глаза, окруженные сеткой морщин, всмотрелись в Орри так, словно он был музейным экспонатом.

– Вижу, ты нашла себе другого мужа.

– Да, тетушка Белле. Это Орри Мэйн.

– Я знаю, кто он. Выглядит получше, чем тот, что был у тебя раньше. А эта милая мордашка – моя племянница Джейн. Она принадлежала вдове Мислом, той, что жила на реке Комбахи, но старая леди прошлой зимой померла от пневмонии и в завещании дала Джейн свободу. С тех пор она живет со мной.

– Рада познакомиться, – сказала Джейн без поклона или какого-то другого знака почтения.

Орри подумал, стоит ли верить тетушке Белле. Девушка вполне могла быть беглянкой – разве в такие смутные времена кто-нибудь станет проверять ее историю?

В наступившем после этого молчании из кухни раздался грохот – кто-то уронил кастрюлю. Потом две девушки обменялись резкими словами. Вмешалась третья, и вскоре тихий смех сообщил о восстановленном мире.

Джейн наконец поняла, что белые люди ждут от нее объяснений.

– У тетушки Белле в последнее время плохо со здоровьем. Но она не хотела оставлять свой дом на болоте, пока я не убедила ее, что есть места и получше.

– Вы имеете в виду – здесь? – спросил Орри, все еще не понимая, чего они хотят.

– Нет, мистер Мэйн. В Виргинии, а потом – на Севере.

– Но это очень долгое и опасное путешествие, особенно для женщин, да еще во время войны. – Он чуть было не сказал «для черных женщин».

– То, что ждет нас там, стоит риска. Мы уже собрались в дорогу, когда тетушка Белле сломала ногу. Ей нужно подлечиться в спокойном месте, где она будет в безопасности.

– А в вашем доме больше не безопасно? – спросил Орри повитуху.

Ответила ему Джейн; ее самоуверенность начала раздражать Орри.

– Неделю назад, в пятницу, к нам пытались вломиться двое мужчин. Цветных. Их сейчас много бродит по проселочным дорогам. Я их прогнала с помощью старого охотничьего ружья тетушки Белле, но было очень страшно. И вчера, когда с ней это случилось, я решила, что мы должны найти другое место.

– Я сказала Джейн, что вы всегда были хорошей христианкой. – Тетушка Белле повернулась к Мадлен. – Сказала, что, может быть, вы приютите нас на время. В повозке все наши вещи, их не так много. Ни один из моих мужей не оставил мне ничего, кроме воспоминаний – хороших или дурных.

Орри с женой переглянулись; оба прекрасно знали, какие сложности могут возникнуть из-за таких гостей. Поскольку Орри уезжал, Мадлен понимала, что решать их придется ей.

– Конечно, мы поможем вам, чем сумеем, – сказала она. – Дорогой, ты не позовешь Энди, чтобы он отвел их в поселок?

Орри догадался, что Мадлен хотела поговорить с женщинами наедине, и, кивнув, отошел в сторону.

– Тетушка Белле, утром мой муж уезжает в Ричмонд. Он снова будет служить в армии. Отвечать за все, что происходит здесь, теперь буду я, до тех пор пока не уеду к нему. Я буду рада дать вам пристанище, но с одним условием. Правильно это или нет, но люди в Монт-Роял не вольны бежать на Север, как собираетесь вы. Они могут помешать вам или причинить неприятности мне.

– Мэм, – произнесла Джейн, привлекая внимание Мадлен, – в рабстве ничего правильного нет, только плохое.

Ответ Мадлен прозвучал резко:

– Даже если я согласна с тобой, на деле все совершенно иначе.

На лице Джейн отразился откровенный вызов; Мадлен могла восхищаться силой духа девушки, но не собиралась терпеть ее дерзости. Наконец Джейн сказала с тихим вздохом:

– Вряд ли мы можем здесь остаться, тетушка Белле.

– Подумай хорошенько. Это достойная леди. Будь и ты такой же. Не веди себя как упрямая коза. Согласись.

Джейн все еще колебалась. Тетушка Белле не сводила с нее сердитого взгляда.

– Что, если мы договоримся вот как, миссис Мэйн? – помолчав, произнесла Джейн. – Я буду работать на вас, чтобы оплатить наше содержание. И никому из ваших людей не скажу, куда мы собираемся, чтобы не волновать их. А как только тетушка Белле достаточно поправится, мы уедем.

– Это справедливо, – согласилась Мадлен.

– Джейн всегда держит свое слово, – добавила тетушка Белле.

– Да, она производит именно такое впечатление. – Глядя на Джейн, Мадлен кивнула, и, хотя ни одна из женщин не улыбнулась, с этого момента они начали нравиться друг другу.

– Думаю, наш новый управляющий тоже не станет возражать, во всяком случае, я надеюсь, что он…

Ее прервали голоса, раздавшиеся в сумерках. Орри и надсмотрщик вышли в круг оранжевого света фонаря рядом с кухонной дверью.

– Я все объяснил Энди, – сказал Орри. – Там есть свободная хижина. А вы… – Он не договорил, но в его молчании уже звучал вопрос.

– Да, мы обо всем договорились, – заверила его Мадлен. – Энди, это тетушка Белле и ее племянница Джейн. – Она коротко рассказала об их уговоре.

– Хорошо, – только и ответил Энди.

Глядя на девушку, молодой надсмотрщик дружески улыбнулся ей. Мадлен вдруг стало жаль его. Эту девушку явно не интересовало ничего, кроме ее убеждений.

– Мистер Орри сказал, у вас есть повозка, – добавил Энди. – Давайте поедем в поселок на ней.

– Прихвати жареного мяса с кухни, – велел ему Орри. – Вы обе, наверное, голодны.

– Просто умираем от голода, – кивнула сухонькая окторонка. – Мистер Мэйн, я вас не знаю, но вы тоже начинаете мне казаться добрым христианином.

Когда повозка медленно покатила к поселку рабов, Энди через плечо оглянулся на Джейн. Еще когда он подошел к кухонному крыльцу и увидел ее в свете фонаря, он едва смог сдержать вздох изумления. Никогда в жизни он не видел никого прекраснее этой девушки. Набравшись храбрости, он заговорил с ней:

– Вы очень складно говорите, мисс Джейн. Умеете читать?

– И писать, – ответила она, держа ногу тетушки Белле на коленях. – Считать тоже умею. Миссис Милсом за год до смерти, когда уже знала, что тяжело больна, стала меня учить.

– Но это незаконно.

– Она сказала – к черту закон. Это была дерзкая старая леди. Она сказала, что мне придется самой пробивать себе дорогу в жизни. – (Мул неторопливо переставлял ноги; оси повозки жалобно поскрипывали.) – А ты умеешь читать и писать?

– Нет, – ответил Энди и тут же, надеясь произвести хорошее впечатление, добавил: – Но мне бы хотелось научиться. Да, очень хотелось бы. Человек больше уверен в себе, если учится.

– Человек не может быть уверен в себе, если он чья-то собствен… – Тетушка Белле впилась ногтями в запястье племянницы, и та остановилась на полуслове, а потом, помолчав, сказала: – Я бы с радостью тебя научила, но без разрешения миссис Мэйн не могу.

– Может, она и разрешит.

– Давайте сначала поедим, – проворчала тетушка Белле. – Тут ведь пока еще все помнят, о ком надо заботиться?

– Конечно! – радостно откликнулся Энди.

Повозка въехала на дорогу между двумя рядами домов. Возле корявого основания громадного дуба, росшего между двумя хижинами, прислонившись спиной к шершавой коре, сидел Каффи. В зубах он держал веточку, правая рука лежала между ног, лениво почесывая промежность. Заметив в повозке незнакомую девушку, он выпрямился. Он не слышал, чтобы хозяева покупали новых рабов. Тогда кто она? Ему сразу захотелось выяснить.

Бросив злобный взгляд на Энди, который не обратил на это внимания, Каффи смотрел, куда поедет повозка. Жадно ощупывая глазами пышную грудь девушки, он энергичнее задвигал рукой.

Лежа в кровати под стеганым одеялом, Орри сказал:

– Мне понравилась эта негритянка. Острая на язык, как и старуха. Но мне кажется, ей можно доверять.

– Иначе я бы не позволила ей остаться. – Мадлен ласково коснулась мужа. – Все будет хорошо, не волнуйся. Давай не будем тратить последнюю ночь на эти переживания.

– Боже, как же я буду скучать без тебя!

– Покажи мне, как именно…

Утром, уже в шляпе, длинном сюртуке и галстуке, подходившем разве что для похорон, Орри поцеловал рассеянно улыбавшуюся мать.

– Спасибо, что навестили нас, сэр, – сказала она. – Приезжайте еще, хорошо?

Когда он поцеловал жену, она крепко прижалась к нему и прошептала:

– Да хранит тебя Господь, любимый! Однажды, когда я еще была маленькой, наступил момент, когда я вдруг поняла значение слова «смерть». Я заплакала и побежала к отцу. Он взял меня на руки и сказал, что я не должна позволять этому слову слишком сильно пугать меня, потому что все мы живем по одним законам. Сказал, что уму и сердцу становится легче, если мы помним о бренности всего живого. Мне понадобились годы, чтобы понять его и поверить ему. Но… но я не хочу, чтобы это случилось с тобой раньше отведенного срока. Жизнь стала такой прекрасной…

– Не тревожься, – постарался успокоить ее Орри. – Скоро мы снова будем вместе. Я не думаю, что кто-нибудь станет стрелять в офицера, который сидит за письменным столом.

Он поцеловал ее еще раз, обнял и сел в карету; Аристотель взмахнул поводьями, и лошади бодро понеслись по аллее.

Глава 41

Кое-кто из штатских американцев еще помнил, что двумя главными врагами, погубившими британскую армию в Крыму, были грязь и болезни. Вскоре после падения форта Самтер эти люди решили по возможности предотвратить в гарнизонах Союза ошибки, совершенные полдюжины лет назад на другом конце света.

Как только план был обнародован, армейские врачи начали издеваться над ним, называя его создателей дилетантами, которые суются не в свое дело. То же самое повторяло и большинство государственных служащих. Однако зачинщики настояли на своем, и уже к середине лета Санитарная комиссия Соединенных Штатов была создана. Управляющим делами стал Фредерик Ло Олмстед, известный тем, что в 1856 году создал проект Центрального парка Нью-Йорка, а также своими нелицеприятными высказываниями в адрес рабства, опубликованными в его популярных мемуарах.

Линкольн и военное министерство не хотели утверждать комиссию, но были вынуждены это сделать, так как с ней оказались связаны такие важные люли, как мистер Бейч, известный журналист и внук Бена Франклина, и Сэмюэль Гридли Хауи, прославленный бостонский врач и гуманист. Но даже после официального признания члены комиссии не могли простить президенту того, что он назвал их пятым колесом в телеге.

Нравилось это противникам или нет, но комиссия начала активно снабжать солдат предметами, которых им не хватало, и проверять чистоту в гарнизонах и госпиталях. Некоторые из тех, кто возражал против такой работы, сменили гнев на милость после Булл-Рана, когда шестнадцать повозок Санитарной комиссии поехали на место сражения, чтобы забрать раненых, в то время как им навстречу врассыпную бежали союзные солдаты.

Комиссии удалось организовать огромное количество женщин-волонтеров по всему Северу, которые стремились помочь армии любыми возможными средствами. В Лихай-Стейшн, как и везде, дамы провели первую из многих благотворительную санитарную ярмарку для сбора пожертвований, а также необходимых вещей.

Пока Сципион Браун перевозил остальных своих подопечных в перестроенное здание у завода и устраивал их там с помощью венгерской супружеской пары, нанятой специально для этого, Констанция занималась подготовкой к проведению санитарной ярмарки, которая должна была пройти во вторые пятницу и субботу ноября. Местом проведения была выбрана территория заводского склада, недалеко от железной дороги, рядом с каналом.

Уотерспун два дня и две ночи гонял людей, чтобы очистить здание; огромные стальные листы грузили на специальные составы и увозили. Вирджилия тоже принимала участие в подготовке к ярмарке, будучи членом комитета, как и Бретт, которая оправдывала свое согласие двумя основными причинами: ее муж был офицером союзной армии, а даже если бы и не был, гуманитарные соображения в этом случае перевешивали ее пристрастность. Ведь главной целью и самой ярмарки, и организационного комитета было спасение человеческих жизней. А вот работа бок о бок с Вирджилией стала для нее настоящим испытанием. Это действительно оказалось нелегко.

С первого же часа после открытия ярмарка, привлекшая в долину огромное количество людей, имела шумный успех. Стены и стропила склада были увешаны патриотическими лозунгами. Наибольший интерес публики вызвали замечательные фотопортреты нескольких бравых парней из Сорок седьмого Пенсильванского добровольческого полка под командованием полковника Тилмана Гуда – ведь все они были уроженцами долины, – а также увеличенный газетный портрет генерала Макклеллана. Художник из местной газеты представил сатирические изображения Слайделла и Мейсона, направленных президентом Дэвисом в качестве посланников Конфедерации в Европу и похищенных в начале месяца с борта британского почтового судна «Трент», на котором они направлялись к месту своей новой службы, что вызвало возмущение правительства королевы и угрозы со стороны лорда Лайонса, британского советника в Вашингтоне.

Были здесь и военные экспонаты – мушкеты и винтовки, содержимое обычного солдатского ранца, фляжка, пробитая пулей, а еще множество стендов с едой, брошюрами и обмундированием. Вирджилия работала на стенде с одеждой. Кому-то из членов комитета удалось раздобыть армейский плащ, сшитый из дешевой темно-синей ткани, которую делали из старых тряпок. От него уже было отрезано несколько небольших квадратиков, и Вирджилия каждые пятнадцать минут продолжала собирать людей, чтобы провести очередную демонстрацию. Держа квадратик ткани над тазиком, она поливала его водой, отчего он распадался на комочки, которые Вирджилия тут же раздавала возмущенным зрителям, не забывая всякий раз напоминать, что их пожертвования помогут снабдить солдат достойным обмундированием.

Эта работа вдохновляла Вирджилию, ведь таким образом она наносила пусть и маленький, но небесполезный удар по Югу. К тому же ей нравилось, как она выглядела. Констанция дала ей свою шаль, а Бретт – камею, которую она приколола на груди темно-коричневого платья. Волосы Вирджилия уложила в шелковую сетку, а еще надела серьги с мерцающими опалами, также взятые взаймы. Благодаря ее умению общаться с публикой, отточенному на собраниях аболиционистов, она оказалась лучшим демонстратором на ярмарке. И заработала комплимент от председателя своего сектора и, что еще важнее, от одного незнакомого мужчины.

Это был майор из Сорок седьмого полка. Когда Вирджилия наглядно и на словах показывала негодность ткани, он наблюдал за ней, стоя в стороне, напротив стенда с одеколоном, – солдаты просто умоляли о какой-нибудь парфюмерии, чтобы заглушить вонь выгребных ям и сточных канав в гарнизонах.

Пока Вирджилия проводила демонстрацию, офицер внимательно наблюдал за ней. И она даже сбилась с мысли, когда его взгляд скользнул с ее лица на грудь, сразу, впрочем, вернувшись обратно. Он держал под локоть какую-то женщину – вероятно, свою жену, но те несколько секунд, что он смотрел на нее, имели для Вирджилии огромное значение.

Раньше, когда она чувствовала себя безобразной, да и выглядела так же, она никогда не привлекала внимания мужчин, разве что изгоев вроде бедняги Грейди. Но после такого чудесного преображения этот майор счел ее пусть даже и не красавицей, но, по крайней мере, женщиной, достойной внимания. Да, очевидность перемен нельзя было отрицать, и это приводило ее в восторг.

Однако на следующий день после закрытия ярмарки наступило разочарование. Вирджилия бесцельно слонялась по дому и по улицам города, понимая, что должна наконец уехать и найти свой собственный путь. Но дни шли, а она так и не могла ни на что решиться.

Примерно через две недели после ярмарки Констанция положила на обеденный стол какое-то письмо:

– Это от доктора Хауи, из Санитарной комиссии. Он наш старый друг.

– Вот как? И где вы познакомились? – спросила Вирджилия.

– В Ньюпорте. Они с женой проводили там лето одновременно с нами. Неужели не помнишь?

Вирджилия покачала головой и наклонилась над тарелкой; она умудрилась забыть почти все о тех годах.

– Доктор написал что-нибудь о ярмарке? – спросила Бретт.

– Конечно! Он пишет, что наша была одной из самых успешных за последнее время. А еще о том, что на званом обеде он сообщил об этом самой мисс Дикс, – вот, прочитай сама. – Констанция передала письмо Бретт, сидевшей справа от нее.

– Мисс Дикс… – пробежав листок глазами, пробормотала Бретт. – Это та самая женщина из Новой Англии, о которой я читала? Та, что приложила столько усилий, чтобы создать приюты для умалишенных?

Констанция кивнула:

– Ты, наверное, видела большую статью о ней в «Леслис». Это очень известная и самоотверженная женщина. В статье говорилось, что приехать в Вашингтон после начала войны ее вдохновил пример Флоренс Найтингейл. Во время Крымской кампании мисс Найтингейл и еще тридцать семь англичанок отправились в полевые госпитали сначала в Скутари, а потом в Крыму и спасли десятки жизней. А мисс Дикс все это лето была суперинтендантом медсестер в армии Союза.

– Женщин берут на медицинскую службу? – вскинула голову Вирджилия.

– Да, уже не меньше сотни, – ответила Бретт. – Так Билли говорил. Они получают жалованье, полное довольствие, транспорт… ну и привилегию купать солдат, большинству из которых это совсем не нравится.

– Понятно, почему врачи так ополчились на санитарок, – добавила Констанция. – Не хотят никого пускать на свою территорию. – От нее не ускользнуло внезапное оживление Вирджилии при этом разговоре. – Тебя интересует такая работа? – повернулась она к ней.

– Думаю, да… только я вряд ли подойду.

Констанция решила не упоминать о подробностях статьи в «Леслис», где говорилось, что мисс Дикс не требует от претенденток никакой медицинской или научной подготовки – главное, чтобы они были старше тридцати, внешне непривлекательны, просто одевались и не носили украшений. Поэтому Констанция с полной уверенностью заявила:

– Не согласна. Ты идеально подходишь. Хочешь, я попрошу доктора Хауи написать для тебя рекомендательное письмо?

– Да… – И уже тверже: – Да, пожалуйста!

В тот вечер Вирджилия не могла заснуть от волнения. Ей казалось, что она наконец-то нашла способ служить Союзу и отплатить тем, кто был виноват в смерти ее возлюбленного. Когда она все-таки уснула, сны ее были мрачными и зловещими.

Могила Грейди вдруг разверзлась. Он восстал из нее и протянул к Вирджилии руку, моля об отмщении, а из его глаз, носа и губ сыпались комочки земли.

Потом видение размылось, сменившись картиной какой-то незнакомой плантации, где призрачные черные фигуры ритмично двигались, оплодотворяя стонущих цветных девушек, чтобы произвести на свет новых рабов.

Следом перед ней появился длинный ряд мужчин в сером; Вирджилия видела, как в них стреляют – раз, другой, снова и снова; кровь расплывалась на груди их серых мундиров, а какой-то человек в синей форме федералов все продолжал стрелять. Она знала этого убийцу. Она ухаживала за ним в полевом госпитале, пока он не оправился окончательно, чтобы снова вернуться в строй.

Вирджилия проснулась мокрая от пота и возбужденная.

В записке, приложенной к рекомендательному письму, доктор Хауи дал Вирджилии два главных совета: она не должна одеваться слишком нарядно для встречи с мисс Дикс и, хотя суперинтендант медсестер сразу распознает грубую лесть, все же выучить несколько цитат из «Бесед о простых вещах». Эту небольшую книгу домашних советов Доротея Дикс написала еще в 1824 году, и она до сих пор продавалась с неизменным успехом. В брошюре было всего шестнадцать страниц, но автор весьма гордилась своим произведением.

В начале декабрьской оттепели Вирджилия приехала в Вашингтон. Когда она вышла на солнечную платформу, то сразу поморщилась от ужасного запаха, поднимавшегося из восьми сосновых ящиков возле багажного вагона. Из них на платформу сочилась вода. Вирджилия спросила носильщика, что в этих ящиках.

– Солдаты, мэм. В такую погоду лед сразу тает.

– Они погибли в бою?

– Насколько я знаю, нет. Умерли от дизентерии или чего-то в таком же роде. Если вы тут немного задержитесь, то увидите сотни таких ящиков.

С трудом сглотнув набухший в горле ком, Вирджилия вышла со станции, сжимая в руке дорожную сумку. Неудивительно, что Санитарная комиссия считала свою работу чрезвычайно необходимой, думала она.

На следующий день в десять утра она вошла в контору Доротеи Дикс. Мисс Дикс, старая дева лет шестидесяти, казалась безупречно аккуратной во всем – одежде, жестах, манере говорить.

– Очень приятно познакомиться с вами, мисс Хазард. Ваш брат работает в министерстве Кэмерона, не так ли?

– Вообще-то, там работают два моих брата. Второй служит в артиллерийском управлении генерала Рипли. Как раз его жена и посоветовала мне прочитать вашу книгу, и она мне очень понравилась.

Вирджилия мысленно взмолилась, чтобы мисс Дикс не стала задавать вопросы по содержанию книги, потому что не потрудилась ее купить или взять у кого-то, чтобы прочитать.

– Рада это слышать. Вы собираетесь повидаться с братьями, пока будете в городе?

– О, разумеется! Мы очень близки. – Не слишком ли восторженно она это произнесла, выдавая тем самым ложь? – На самом деле я собираюсь остаться здесь насовсем. Мне бы хотелось стать сестрой милосердия, хотя, боюсь, знаний у меня для этого недостаточно.

– Любая умная женщина может быстро научиться практическим навыкам. Но есть одно качество, совершенно необходимое для такой работы, которое нельзя приобрести, оно должно быть врожденным.

Мисс Дикс сложила руки и оглядела Вирджилию серо-голубыми глазами; сквозящая в них суровость странным образом не сочеталась с женственной линией ее шеи и мягким голосом.

– И что это? – поторопила ее Вирджилия.

– Сила духа. Женщины в моих отрядах санитарок и медсестер сталкиваются с грязью, кровью, развратом и непристойностями, которые в силу своего воспитания я просто не могу описать. Мои сиделки терпят враждебность пациентов и докторов, хотя, казалось бы, последние должны быть нашими союзниками. Я четко знаю, что и как нам следует выполнять. Я не терплю разногласий и споров, они только сильнее настраивают против нас некоторых политиков и врачей. Через все эти испытания нам приходится проходить каждый день. Но самое главное среди них – это испытание человеческого духа. Если вы решите присоединиться к нам, вам придется заниматься тем, чем я занимаюсь много лет, – просто потому, что кто-то должен это делать. И вам придется не просто заглянуть в ад, а войти в него.

Вирджилия дышала с тихим присвистом, пытаясь скрыть чувственное возбуждение, вновь охватившее ее. Она больше не видела мисс Дикс, перед глазами проходили несчетные ряды молодых мужчин в мундирах цвета кадетский серый, которые с криком падали на землю, обливаясь кровью. Грейди, стоявший рядом, при виде этого зрелища довольно усмехался, демонстрируя прекрасные искусственные зубы, которые она ему купила, чтобы заменить те, что у него вырвали в знак его рабского положения…

– Мисс Хазард?

– Простите. Пожалуйста, простите меня. На миг голова закружилась.

– И часто с вами такое бывает? – нахмурилась мисс Дикс.

– О нет… нет! Это просто жара.

– Да, для декабря погода необычная. Так что вы ответите на все, что я вам сказала?

Вирджилия промокнула верхнюю губу носовым платком. Яркий свет, проникавший из окна, сильно подчеркивал оспины на ее лице, которые она не стала запудривать.

– Я активно участвовала в аболиционистском движении, мисс Дикс. И следовательно, часто видела… – она постаралась придать больше силы голосу, – изуродованные тела беглых рабов, которых секли и жгли их хозяева. Видела шрамы, чудовищные уродства. И выдержала. Тяготы работы медсестры я тоже выдержу.

После этих слов мисс Дикс первый раз улыбнулась гостье:

– Восхищаюсь вашей решимостью. Это хороший знак. По внешности вы тоже подходите, да и доктор Хауи дает вам прекрасные рекомендации. Не перейти ли нам к практической стороне дела? Обсудим ваше жалованье и довольствие…

Глава 42

Первые сорок восемь часов в Ричмонде были для подполковника Орри Мэйна настоящим безумием. Он нашел временное жилье в каком-то пансионе, подписал кучу бумаг, дал клятву, купил мундир и представился полковнику Бледсо, отвечавшему за кадровый состав военного министерства, которое находилось на Девятой улице, сбоку от площади Капитолия.

Служащий с фамилией Джонс, из Мэриленда, с унылым и таинственным видом показал Орри его рабочий стол за одной из хлипких перегородок, разделявших общее пространство. На следующий день Мэйна принял министр Бенджамин. Этот пухлый маленький человек сменил Уокера, не в меру откровенного алабамского адвоката, которого обвиняли в том, что он не сумел закрепить победу у Манассаса, а также за военное бездействие в последнее время.

– Счастлив, что вы наконец с нами, полковник Мэйн! – радушно воскликнул министр, однако по его глазам нельзя было прочесть ничего. – Я так понимаю, в субботу мы вместе ужинаем. – Видя недоумение собеседника, Бенджамин добавил: – Наверное, приглашение уже принесли вам домой. Анджела Мэллори устраивает званый обед, а ведь всем известно, что у министра подают самые замечательные джулепы. Мистер Мэллори безмерно благодарен вашему брату за ту работу, которую он вместе с капитаном Буллоком проделал в Ливерпуле. О, вам, наверное, интереснее будет узнать о своих обязанностях?

– Да, сэр.

– Место, которое вы займете, слишком долго пустовало. Эта очень важная работа и, вынужден добавить, тяжелая, потому что требует контактов с весьма одиозной личностью. Вам что-нибудь говорит имя Уиндера?

Орри немного подумал.

– В Вест-Пойнте нам рассказывали о генерале Уильяме Уиндере, – сказал он. – О том, что проиграл сражение при Бладенсберге в… тысяча восемьсот четырнадцатом году, так? – (Бенджамин кивнул.) – Уиндер находился на более выгодной позиции и превосходил противника количеством, но все равно англичане победили, после чего беспрепятственно вошли в Вашингтон и сожгли его. Позже, насколько я знаю, в честь Уиндера назвали какое-то здание, когда отстраивали город заново, однако кадровые военные всегда не слишком лестно отзывались о нем как об одном из тех «умников», которые настаивали на реформе армии путем реформы Вест-Пойнта. Полагаю, можно сказать, что Сильванус Тайер был назначен из-за него.

– Человек, о котором я говорил, – его сын. Какое-то время он преподавал тактику в Вест-Пойнте.

– Этого я не знал.

Явно с большой осторожностью подбирая слова, Бенджамин продолжил:

– Вообще-то, он был преподавателем, когда президент Дэвис посещал Академию. Именно поэтому, когда в начале этого года майор Уиндер приехал сюда из Мэриленда, президент его вспомнил. Уиндер получил звание бригадного генерала и пост начальника военной полиции. Его канцелярия недалеко отсюда. То есть формально он отвечает за арестованных военных преступников и задержанных иностранцев. Другими словами, он полицейский, только с известной фамилией… что само по себе не стало бы проблемой, если бы вместе с тем он не был одним из тех, кто с возрастом теряет гибкость мысли. И наконец, самое печальное – он сторонник строжайшей дисциплины. Однако, несмотря на все это, президент благосклонен к нему. – Бенджамин невыразительно посмотрел на Орри. – Пока благосклонен.

Орри кивнул. Теперь он понимал, почему по отношению к его новым обязанностям министр употребил слово «трудные».

Бенджамин рассказал ему, что начальник военной полиции нанял некоторое количество людей, которые в его списках числились как профессиональные сыщики.

– Я бы назвал их скорее бандитами. Причем залетными. Северным отрепьем, которые не понимают южан и ведут себя неподобающим образом. Они больше годятся для того, чтобы вышвыривать из баров подвыпивших забияк или ловить грабителей в темных переулках, чем для работы в сыскной полиции. Но, как я уже отметил, именно они отвечают за расследование военных преступлений и гражданских правонарушений. А из-за… э-э… характера их генерала они склонны превышать свою власть. Однако, независимо от конкретного случая, а также тяжести того или иного нарушения, я не позволю им действовать против главных интересов армии. Я не позволю им захватить власть в этом министерстве. Когда они попытаются, мы их обуздаем. Разумеется, кто-то должен предпринимать некие усилия для этого. Ваш предшественник не слишком старался. Вот почему я так рад вашему приезду. – И снова этот странный, ничего не выражающий взгляд в упор.

Орри, не слишком напуганный тем, что для него уготовили, однако, был поражен, когда Бенджамин открыл кое-что еще.

– Кроме того, вынужден добавить, что Уиндер отвечает также за местные тюрьмы. Если не заставить его обращаться с заключенными по-человечески, это может повредить нам в дипломатической сфере, особенно в том, что касается признания нас Европой, которая до сих пор не приняла решения. Короче говоря, есть целый ряд способов, которыми Уиндер может навредить Конфедерации, и мы должны помешать ему.

Орри вдруг пришло в голову, что министр вступил на довольно сомнительную территорию, ведь формально он все-таки отвечал за военную политику, а не международную, и все же его отношение к Уиндеру должно было повлиять и на то, и на другое. Заметив сомнение на лице своего собеседника, Бенджамин наклонился вперед и продолжил:

– Вы скоро поймете, что границы власти в этом правительстве не проведены четко. По сути, правительство очень напоминает лабиринт в парках старых английских домов: его трудно представить в целом и трудно преодолевать из-за большого количества переходов, которые пересекаются между собой и выглядят одинаково. Так что заботу о межведомственных проблемах предоставьте мне, ваша задача – справиться с генералом.

– Господин министр позволит мне заметить, что генерал Уиндер выше меня чином?

– Да, это так… до тех пор, пока он не начнет представлять прямую угрозу благополучию нашего департамента. Вот тогда и посмотрим, кто кого превосходит чином. – Бенджамин придвинул свой стул чуть ближе к Орри и посмотрел на него так, что под шелком наконец-то стала видна сталь. – Я уверен, вы будете выполнять свои обязанности тактично и разумно, полковник.

Это не было изъявлением надежды – это был приказ.

На следующее утро Орри нанес визит вежливости начальнику военной полиции, чья канцелярия располагалась в уродливом каркасном здании на Брод-стрит рядом с площадью Капитолия. С первой же минуты, как Орри переступил порог этого ведомства, у него начали накапливаться неприятные эмоции.

Два уиндеровских сыщика – типы в штатском, грязных ботинках и шляпах с опущенными полями, – развалясь на скамье в вестибюле, таращились на него, пока он подходил к служащим. От Орри не ускользнуло и то, что оба были вооружены огромными револьверами.

Внимание клерков ему удалось привлечь не сразу. Они были заняты громким спором и руганью между собой. Орри постучал по низкой перегородке, отделявшей скамьи для посетителей от рабочей области. Клерки поутихли. И Орри, в окружении переполненных плевательниц и пивных паров, сообщил о своем деле.

Бригадный генерал Джон Генри Уиндер заставил его ждать целый час. Когда же Орри наконец приняли, он увидел перед собой плотного офицера, который выглядел намного старше своих шестидесяти лет. Всклокоченные, совершенно седые волосы, казалось, не расчесывали, не подстригали и даже не мыли уже очень давно. Кожа Уиндера шелушилась от сухости, а постоянно опущенные уголки рта давали понять, что улыбаться генерал не привык.

Орри постарался представиться как можно любезнее и выразил надежду на хорошие деловые отношения, однако Уиндер не обратил на его слова никакого внимания.

– Я знаю, ваш начальник – друг Дэвиса, но и я тоже, – сказал он. – Так что мы поладим, если вы будете соблюдать два правила: не вставать у меня на пути и не оспаривать мою власть.

– Уверен, – уже не так любезно ответил Орри, – что у министра тоже есть свои правила, генерал. У меня есть указания, чтобы все вопросы, так или иначе связанные с армией, решались в полном соответствии с регламентом и…

– К черту регламент! Идет война. По всему Ричмонду – враги! – Уиндер уставился на Орри глазами древней черепахи. – В мундирах и без них. Я должен вырвать их всех с корнем, и мне плевать на ваши чертовы «регламенты»! Все, я занят. Вы свободны.

– К вашим услугам, генерал.

Орри отдал честь, но Уиндер уже склонился над какой-то папкой и не ответил.

Покраснев, Орри быстро вышел.

В министерстве почти все разошлись по делам, кроме нескольких служащих; Джонс был в их числе. Когда Орри описал ему встречу с Уиндером, он только усмехнулся:

– Типичное для него поведение. Во всем правительстве нет человека противнее, я его просто не выношу. Вы сами скоро начнете чувствовать то же самое.

– Черт меня побери, если уже не начал!

Джонс хихикнул и вернулся к заполнению какой-то тетради. Позже Орри заметил, как он положил эту тетрадь в нижний ящик стола и тайком огляделся по сторонам. «Неужели он ведет дневник и все записывает? Лучше следить за своими словами рядом с этим типом».

Когда рабочий день закончился, Орри, все еще не успокоившись после встречи с Уиндером, решил, что ему надо выпить. Направившись в сторону дома, он по дороге зашел в какое-то шумное, веселое заведение под названием «Салун легкого пива миссис Мюллер». Когда перед ним поставили большую кружку, он начал листать «Икзэминер», снова на все корки ругавший администрацию Дэвиса, на этот раз за состояние южной железной дороги. В статье говорилось о том, что она не способна перевозить большое количество солдат с восточного театра военных действий в западный, то есть в Теннесси и Кентукки.

В этих обвинениях не было ничего нового. Орри знал, что поезда на Юге старые, что многие участки рельсов износились и что на Юге нет заводов, способных их заменить. Осуществлялось предостережение Купера Мэйна еще десятилетней давности – о несостоятельности южной промышленности. И теперь противники Дэвиса твердили, что это может привести к поражению в войне.

Орри допил пиво и, чувствуя себя немного виноватым, заказал еще. Ему хотелось забыть о той работе, которую ему поручил Бенджамин. Он, профессиональный солдат, должен играть в шпиона и следить за другим солдатом! Вероятно, считалось, что он не возражает против не слишком чистоплотных обязанностей, если согласился на эту должность. Теперь ему ничего не оставалось, как только выполнять приказы.

Чем дольше Орри сидел в людном баре, тем более подавленным он себя чувствовал. Вокруг слышались мрачные и грубые разговоры. Дэвиса называли чертовым диктатором, Джуду Бенджамина – любимчиком тирана, саму войну – грязным делом. Без сомнения, многие из этих людей радовались известию о бомбардировке форта Самтер, думал Орри, выходя на улицу.

Впрочем, на субботнем ужине в доме министра военно-морских сил Стивена Мэллори царил более позитивный настрой. Мэллори, родившемуся во Флориде у родителей-янки, повезло – или не повезло, это как посмотреть, – возглавить министерство, которое Джефферсон Дэвис почти не замечал. Министр быстро изложил гостю свои твердые убеждения:

– Я всегда считал сецессию синонимом революции. Но если уж началась война, я сделаю все, чтобы мое министерство било врага, а не ждало от него признания или одобрения. В этом, как и во многом другом, мы с президентом расходимся. Еще бокальчик джулепа, полковник?

У Орри уже и от первого кружилась голова, как и от блеска драгоценностей вокруг. Самые сверкающие были на Анджеле Мэллори, яркой и привлекательной испанке. Жена министра похвалила Купера – она следила за делами флота – и познакомила Орри со своими маленькими дочками, прежде чем отправить их спать.

Во время изысканного ужина звучало много тостов за Конфедерацию, и особенно за ее попавших под арест представителей Мейсона и Слайделла, любимцев фракции самых ярых сторонников раскола. К их числу принадлежал и Бенджамин, как понял Орри из разговоров за столом. Орри восхищался самоуверенностью этого холеного коротышки, но никак не мог понять, насколько искренни его убеждения; все-таки он казался скорее приспособленцем, чем фанатиком. Так или иначе, министр на этом приеме блистал весельем и остроумием. А глядя на роскошный стол, сервированный фарфором и хрусталем и уставленный прекрасной едой и напитками, трудно было представить, что где-то идет война. На какое-то очень короткое время Орри даже забыл свою тоску по Мадлен.

После ужина Бенджамин предложил Орри зайти в одно из своих самых любимых мест.

– Это заведение Джонни Уоршема, – сказал он. – Люблю сыграть там партию-другую в фараона. Джонни отлично знает свое дело. Мужчина всегда найдет у него развлечения по душе и будет уверен, что об этом никто не узнает.

Бенджамин сказал, что хотел бы пройтись по улицам в вечерней прохладе, Орри не возражал. Министр отправил своего кучера вперед, к Уоршему; Орри же приехал к Мэллори в наемном экипаже. Проходя мимо «Спотсвуда», они столкнулись с какой-то шумной компанией, которая как раз выходила с другой вечеринки. Кто-то случайно задел Орри.

– Эштон! – От удивления его голос прозвучал более дружелюбно, чем это было бы в другом случае.

Его сестра висела на руке своего свиноподобного мужа; она одарила Орри улыбкой, такой же теплой, как январский мороз.

– Орри, дорогой! Я слышала, что ты в городе… и что ты женился. Мадлен тоже здесь?

– Нет, но скоро приедет.

– Как тебе идет мундир! – Улыбка Эштон, обращенная к министру, была заметно теплее. – Он теперь работает на вас, Джуда?

– Счастлив сказать – да.

– Как вам повезло! Орри, милый, мы непременно должны поужинать вместе, когда у всех будет время. Нас с Джеймсом просто закружила здешняя светская жизнь. Уже несколько недель нет ни одной свободной минутки даже для себя.

– Да, верно, – подтвердил Хантун, глядя сквозь запотевшие очки: эти два слова были единственным его вкладом в разговор.

Эштон помахала рукой и состроила глазки Бенджамину, когда муж помогал ей сесть в карету.

– Привлекательная женщина, – пробормотал Бенджамин, когда они пошли дальше. – Я был очарован ею при первой же встрече. Вы, разумеется, рады, что ваша сестра в Ричмонде.

Скрывать что-либо от местного общества было бесполезно, все равно рано или поздно все откроется.

– Боюсь, между нами не слишком хорошие отношения, – произнес Орри.

– Жаль, – сказал Бенджамин с сочувственной улыбкой – короткой, безупречной и неискренней.

«Похоже, я попал к большому мастеру лавировать в политических морях», – подумал Орри.

Он отлично знал, что больше не услышит от Эштон ничего о совместном ужине. И это его более чем устраивало.

– Эштон?

– Нет.

Отвернувшись от его руки и умоляющего голоса, она передвинула свою подушку к самому краю кровати, как можно дальше от мужа. Потом, взбив подушку, зарылась в нее левой щекой. Но как только сладкие мысли о Пауэлле прокрались в ее голову, муж снова потревожил ее:

– Большим сюрпризом было увидеть твоего брата.

– Да, неприятным.

– Ты действительно хочешь пригласить его на ужин?

– После того, как он выгнал меня из родного дома? – Ее высокомерный тон уже был ответом. – Хорошо бы тебе помолчать. Я устала.

От него – уж точно. От Пауэлла она бы никогда не смогла устать – ни от его неисчерпаемого искусства в постели, ни от его совершенно неординарной личности, которую она начала с изумлением узнавать.

Они встречались по меньшей мере раз или два в неделю, когда позволяло служебное расписание Хантуна. Свидания всегда проходили на Чёрч-Хилл. Несмотря на риск, Эштон предпочитала входить только через парадную дверь, а не пробираться украдкой через сад за домом. Ей даже нравилось это ощущение опасности, когда средь бела дня она приезжала на Франклин-стрит; внутри дома ее сразу же охватывало чувство полной защищенности, которого уж точно не было бы в каких-нибудь безвкусных меблированных комнатах.

Джеймс никогда не спрашивал ее о том, что она делает днем. Он даже не знал о ее таинственных отлучках из дому. Он был слишком глуп, слишком занят своими жалкими обязанностями в министерстве финансов, из-за которых просиживал на службе до восьми или девяти каждый вечер.

Пауэлл не только удовлетворял Эштон физически, иной раз довольно жестко, но и приводил ее в восхищение как личность. Он был истовым патриотом, но не менее пылко любил и самого себя. Никакого противоречия в этом не было. Он любил Конфедерацию, но ненавидел Короля Джеффа. Он верил в сецессию, но не в сецессионистское правительство. И твердо намеревался не только выжить в этой злосчастной войне, но и разбогатеть.

– У меня есть на это год или около того. Дэвис еще какое-то время будет беспрепятственно совершать просчет за просчетом. Но правда на нашей стороне, и мы должны и можем победить в этой войне. Если потом во главе встанет правильный человек, я смогу стать принцем этого нового королевства. Ну а при нынешнем положении вещей и том диктаторе, что сейчас у власти, я, пожалуй, могу только разбогатеть.

Патриот, удачливый делец, потрясающий любовник! Эштон никогда не встречала столь невероятного человека и знала, что другого такого не встретит. По сравнению с ним Хантун выглядел еще более жалким.

Но это уже не имело значения. Их брак, непрочный с самого начала, теперь и вовсе разваливался. Несколько последних месяцев убедили Эштон в том, что Хантун никогда не добьется ни положения в обществе, ни финансового благополучия, потому что для этого нужно обладать хитростью, силой духа и умом, а ничего этого у него не было. Во время того короткого спора с Дэвисом он умудрился сам себя загнать в ловушку.

Отвращение Эштон к мужу росло с каждой неделей, как и уверенность в том, что она любит Ламара Пауэлла.

Любит. Как странно было сознавать, что это расхожее слово может быть применено к ней самой. Лишь однажды в жизни она испытывала подобные чувства. А потом Билли Хазард отверг ее, предпочтя Бретт, после чего и началась цепь событий, которая завершилась тем, что ее ненавистный братец выгнал ее из Монт-Роял.

В том, что Пауэлл питает к ней ответные чувства, Эштон сильно сомневалась. Этот человек, как ей казалось, не мог любить никого, кроме себя. Но это ее мало волновало. Ей было достаточно…

– Эштон?

Она все так же лежала спиной к мужу. Грязно выругавшись, она стукнула кулаком по подушке. Ну почему он не хочет оставить ее в покое?

– В чем дело?

Мягкая, противная рука поползла по ее плечу.

– Почему ты так холодна со мной? Я уже несколько недель не исполнял супружеского долга…

Боже, даже когда он молил о любви, он говорил как адвокат. Ну так он заплатит за то, что не хочет оставить ее в покое. Эштон отодвинулась в сторону, разбросав волосы по подушке, нащупала спичку на столике, зажгла ее. Сняв колпак с лампы у кровати, подожгла фитиль, вернула колпак на место. Потом приподнялась на локтях и подтянула ночную рубашку к груди:

– Ладно, давай.

– Чт… Что?

– Сними эту вонючую рубаху и получи то, чего хочешь, если сумеешь.

В ее глазах заплясали злобные огоньки. Эштон согнула колени и раздвинула их, стиснув зубы:

– Ну же!

– Не уверен, что смогу по команде… – прозвучал его приглушенный голос из-под длинной фланелевой рубашки, которую он неуклюже пытался снять.

Когда он наконец бросил одежду рядом с кроватью, Эштон, с презрением оглядев его белое тело, увидела, что он прав. Хантун готов был заплакать. Эштон только смеялась:

– Ты никогда не можешь. Даже если твой стручок и проявляет признаки жизни, мне кажется, что внутри меня наперсток. Как ты вообще надеялся удовлетворять жену, когда женился? Ты просто жалок!

Она резко сдвинула колени, рывком вернула на место ночную рубашку, схватила лампу и вышла из спальни. Хантун слышал, как она спускается по лестнице.

– Ты просто сука! – заорал он, наплевав на то, что его могут услышать Гомер или еще кто-то из домашних слуг. Пусть знают, и поделом ей.

Гнев иссяк так же быстро, как и легкая эрекция, которая возникла, пока Эштон кричала на него. Ее грубость, однако, не просто причинила Хантуну боль. Она только подтвердила подозрение, возникшее уже несколько дней назад. У его жены появился другой мужчина.

Хантун рухнул на кровать и закрыл глаза рукой. В этом Ричмонде все шло не так. Ему приходилось заниматься черной работой на правительство, которому он с самого начала не доверял и которое презирал. То же самое он чувствовал по отношению к Дэвису, чьи противники уже составляли не просто взвод или полк, а целую небольшую армию. И это были важные люди: вице-президент Стивенс; Джо Джонстон; Вэнс из Северной Каролины и Браун из Джорджии – губернаторы, которые прямо заявляли, что Дэвис узурпировал власть; Томбс – бывший государственный секретарь, которого Дэвис вынужден был сделать бригадным генералом, чтобы прекратить его едкие нападки.

Президент диктовал армии, что и как делать, и в то же самое время раболепствовал перед виргинской аристократией, как будто это был единственный способ примириться с его жалкой родословной. Дэвис бездарно вел войну, плохо управлял государством – список обвинений расстроенный ум Хантуна мог продолжать еще очень долго – и мешал ему продвинуться по службе, портя тем самым его отношения с женой.

Почти час он лежал, воображая Эштон обнаженной, в постели с другим мужчиной. Кто же этот мерзавец? Какой-нибудь офицер? Или тот плюгавый хитрый еврей с его безупречными манерами? А может, тип вроде этого бессовестного проныры из Джорджии, Пауэлла? С пересохшим ртом Хантун представлял, как Эштон совокупляется с разными подозреваемыми. Он хотел знать, кто этот человек. В конце концов, он может потребовать от нее назвать имя…

Он вдруг одернул себя. Лучше оставаться в неведении, иначе это просто может убить его.

Когда прошло еще два часа, он с трудом вылез из постели, надел халат и спустился вниз. В доме стало холодно. От его дыхания вылетали облачка пара, вспыхивая в свете ночников. Хантун шагнул в дверь:

– Эштон? Я хочу извиниться за…

Он умолк на полуслове. И скривился. Свернувшись в большом кожаном кресле и обхватив прижатые к груди колени руками, Эштон крепко спала. Дыхание ее было ровным и спокойным, на лице блуждала довольная мечтательная улыбка.

Хантун повернулся и, спотыкаясь, побрел наверх; в ушах у него звенело, а эта проклятая улыбка никак не выходила из головы. К глазам подступили слезы. Он ненавидел Эштон, но знал, что бессилен что-либо изменить, и от этого ему становилось еще хуже. Как глубокий старик, он медленно тащился по лестнице. Часы в холле пробили три ночи.

Глава 43

А в Бельведере Бретт продолжала вести свою повседневную войну с одиночеством.

Лишь одно утешало ее: письма Билли стали намного бодрее. Его старое подразделение – инженерная рота «А» вернулась в Вашингтон и теперь была расквартирована на территории федерального арсенала вместе с двумя из трех добровольческих рот, с одобрения конгресса призванных в августе: ротой «B» из Мэна и ротой «C» из Массачусетса.

Билли по-прежнему был невероятно горд тем, что служил именно в своей роте. Но он писал, что большинство кадровых военных приняли добровольцев вполне благосклонно и теперь пытались учить их всему и сразу – от наведения понтонных мостов до строительства дорог.

Вновь созданный Инженерный батальон, в который вошли и кадровые военные, был прикреплен к Потомакской армии Макклеллана; непосредственным же командиром Билли стал капитан Джеймс Дуэйн, тоже вестпойнтовец, выпускник сорок восьмого года, человек, которого Билли очень уважал. Чтобы остаться в батальоне, его другу Лайджу Фармеру пришлось сложить с себя чин капитана добровольцев и стать первым лейтенантом регулярной армии. «Самым старым, как он говорит, во всей Потомакской армии, – писал Билли, – но доволен безмерно, а я страшно рад, что он с нами».

Бретт была счастлива оттого, что ее муж вернулся туда, где ему хотелось служить. А поскольку зима принесла затишье в военных действиях, она надеялась, что хотя бы несколько месяцев ему ничто не будет угрожать. Конечно, ей бы очень хотелось, чтобы ему дали отпуск. Она отчаянно тосковала по мужу и очень часто ночи напролет не могла заснуть.

Она изо всех сил старалась занять себя делом, чтобы отвлечься от грустных мыслей, но свободного времени все равно оставалось слишком много. Констанция снова уехала в Вашингтон, к Джорджу. И этот Браун, которому она так не понравилась, тоже был там, собирал новых беспризорников. Вирджилия добилась места в отряде мисс Дикс и возвращаться не собиралась. Оставшись совсем одна, Бретт чувствовала уныние и одиночество.

Как-то в стылое декабрьское утро она оделась потеплее, дошла до ворот завода, а потом поднялась на холм к дому Брауна. Двое из детей, мальчик и девочка, слушали урок мистера Чорны; его жена помешивала суп на плите. Бретт поздоровалась.

– Доброе утро, мадам, – почтительно, но не слишком дружелюбно ответила седая венгерка.

Обе говорили с акцентом – миссис Чорна с сильным европейским, Бретт – с сильным южным. Бретт знала, что супруги ей не доверяют.

Она хотела что-то сказать, но вдруг заметила в соседней комнате маленькую девочку. Малышка сидела на кровати рядом с перегородкой, которая разделяла комнату, и, низко опустив голову, смотрела на свои руки.

– Ребенок болен, миссис Чорна?

– Нет, не болен. Мистер Браун перед отъездом купил ей черепаху в лавке. А две ночи назад снег шел, черепаха эта как-то выползла за окно и замерзла. Теперь она не дает мне забрать ее, чтобы похоронить. Не ест, не разговаривает, не смеется… а мне так хочется слышать ее смех. От него тут теплее. Вот, не знаю, что и делать с ней.

– Можно мне попробовать? – поддавшись порыву, внезапно спросила Бретт, растроганная видом несчастного ребенка.

– Попробуйте. – Она так произнесла это и так пожала плечами, словно говорила, что девушка с каролинской плантации едва ли может быть тем человеком, который сумеет договориться с чернокожим ребенком. Для Бретт в таком отношении к ней не было ничего нового.

– Ее ведь зовут Розали, так?

– Верно.

Бретт вошла в спальню и села рядом с малышкой. Та даже не шелохнулась, не сводя глаз с мертвой черепахи, которая лежала на ее ладошках кверху животом и уже не слишком хорошо пахла.

– Розали? Можно мне взять твоего черепашонка и устроить его в теплом месте, чтобы он там отдыхал? – (Девочка посмотрела на Бретт ничего не выражающими глазами и мотнула головой.) – Пожалуйста, позволь мне, Розали. Ему ведь лучше будет спать в тепле и уюте. А здесь холодно. Ты разве не чувствуешь? Идем, поможешь мне. А потом мы пойдем ко мне, ты съешь печенье и выпьешь какао. Я покажу тебе большую кошку-маму, у нее на прошлой неделе появились котятки.

Бретт сложила руки на груди и терпеливо ждала. Девочка смотрела на нее. Потом Бретт медленно потянулась к черепахе. Розали опустила взгляд, но ничего не сказала и не сделала.

Отыскав пальто малышки, Бретт попросила у миссис Чорны большую ложку, и они с Розали пошли за дом с белеными стенами. Там, опустившись на колени, Бретт вырыла ложкой ямку в замерзшей почве. Потом завернула черепаху в чистый лоскут, опустила ее и аккуратно присыпала землей. Подняв голову, она увидела, что Розали плачет, от горя девочка сотрясалась всем телом; сначала рыдания ее были беззвучны, потом она заревела в голос.

– О бедное дитя… иди ко мне.

Бретт протянула руки к Розали. Малышка бросилась в ее объятия, и Бретт крепко обняла дрожащее тельце, закрывая его от резкого ветра. Ласково гладя девочку по голове, она вдруг сделала для себя неожиданное открытие. Живя на плантации, она не раз брала на руки черных младенцев или держала за руку детей постарше, но никогда не обнимала их.

Неужели ею руководило некое внутреннее убеждение, будто бы белая женщина – в силу каких-то непонятных причин – не может прикасаться к чернокожим детям? Бретт не знала ответа на этот вопрос, но сейчас, прижимая к себе ребенка в сером утреннем свете, она вдруг испытала настоящее потрясение. Розали ничем не отличалась от других страдающих детей.

Бретт еще крепче прижала девочку к себе и почувствовала, как маленькие черные руки обхватили ее за шею, а потом холодная влажная щечка коснулась ее щеки, ища тепла…

Глава 44

Тетушка Белле умерла десятого октября. Она угасала в течение нескольких дней – от заражения крови, как сказал доктор Мэйнов. До самого конца она оставалась в сознании, курила свою трубку из кукурузного початка, которую Джейн не забыла прихватить, и рассказывала о снах, в которых видела то, что будет после ее смерти.

– Уходить я не боюсь, – заявила она сквозь дым. – Одно плохо: я ведь там могу встретиться с двумя своими мужьями, а мне это ни к чему. Мир, который я покидаю, лучше того, в который я пришла. Через год или немного позже придет день большой радости, я чувствую это сердцем.

– Я тоже, – кивнула Джейн.

Они давно уже сошлись на том, что, если начнется война, Юг проиграет и с ненавистным рабством будет покончено. И теперь запах свободы витал в воздухе, как предчувствие скорого дождя в жару. Тетушка Белле еще несколько раз затянулась, улыбнулась племяннице, отдала ей трубку и закрыла глаза.

Мадлен, разумеется, сразу согласилась, чтобы тетушку Белле похоронили в Монт-Роял на следующий день – и это был тот самый день, когда по Чарльстону пронесся пожар. Выгорели целые кварталы, было разрушено сотни домов, ущерб оценивался в миллионы долларов. В поджоге винили негров. Новость добралась до Монт-Роял вечером после похорон; посыльный, который прискакал на соседнюю плантацию, предупредил о возможном бунте.

Когда посыльный говорил с Мадлен и Миком, Джейн прогуливалась вдоль реки, освещенной бледным светом луны. Скрип досок в начале причала насторожил ее. В последние дни Каффи постоянно следил за ней, и, когда, повернувшись, она увидела темный мужской силуэт, она подумала, что он снова преследует ее. Вокруг не было ни души, от страха девушка застыла на месте.

– Это я, мисс Джейн.

– О, Энди… Здравствуй. – Она сразу успокоилась и поплотнее закуталась в шаль.

Зимняя луна осветила лицо Энди, когда он чуть повернул голову, осторожно и даже застенчиво подходя к ней.

– Хотел вам сказать, как меня огорчила смерть вашей тетушки. Но подумал, что на похоронах говорить с вами как-то неловко.

– Спасибо, Энди…

К собственному удивлению, Джейн заметила, что смотрит на него немного дольше, чем того требовала обычная учтивость. Да и вообще, в последнее время она стала думать о нем гораздо чаще.

– Не хотите присесть на минутку? – спросил он. – Мне не часто приходится вас видеть, все время работаю…

– А тебе разве не холодно? Ты же в одной рубашке.

– Нет, что вы! – Энди улыбнулся. – Все отлично. Вот, позвольте вам помочь…

Энди придержал Джейн за локоть, чтобы она не оступилась, садясь на край причала. Из воды выскочила рыба, расплескав жидкий лунный свет. Энди вдруг испугался, что повел себя слишком дерзко, дотронувшись до девушки, и на лице его тут же отразилось почти детское огорчение. А у Джейн появилось еще больше оснований думать о нем.

По правде говоря, она нервничала ничуть не меньше, чем Энди. В Рок-Хилле она никогда не сближалась с парнями. Прежде всего потому, что была слишком независимой. А еще потому, что очень боялась. Джейн была девственницей, и вдова Милсом всегда строго наставляла ее беречь себя, пока не встретится человек, которого она полюбит по-настоящему, которому будет доверять и за которого захочет выйти замуж. Джейн знала, что хороша собой, ну или, во всяком случае, не уродина. Но ни один джентльмен вокруг Рок-Хилла даже не помышлял о женитьбе, когда пытался приударить за ней.

– Какой ужас этот пожар в Чарльстоне! – сказал Энди.

– Ужас, – согласилась она, хотя не испытывала сочувствия к белым владельцам домов, пострадавших от бедствия.

Она не хотела ничьих смертей, но не стала бы возражать, если бы все плантации в штате сгорели.

– Вы, наверное, скоро отправитесь на Север?

– Да, думаю, скоро. Теперь, когда тетушку Белле похоронили, я… – она не стала говорить «свободна», чтобы ненароком не ранить Энди, все-таки это было очень мощное слово, – я могу это сделать.

Энди сосредоточенно рассматривал свои пальцы, потом реку и наконец выпалил:

– Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу еще кое-что.

– Не знаю, пока не скажешь, так ведь?

Энди рассмеялся, уже более спокойно.

– Мне бы хотелось, чтобы вы остались, мисс Джейн.

– Тебе совсем не обязательно постоянно называть меня «мисс».

– Так вроде приличнее. Вы такая чудесная, красивая… и умнее меня намного.

– Ты умный, Энди. Поверь мне. И станешь еще умнее, когда научишься читать и писать.

– Вот и я об этом, ми… Джейн. Когда вы уедете, меня здесь некому будет учить. Никто не учит нас, черных. – Он наклонился ближе к девушке. – Скоро нас всех ждет большая радость. Солдаты Линкольна уже близко. Но я не смогу войти в мир белых людей таким, какой я сейчас. Белые люди пишут письма, считают, ведут дела. Я ничего этого не умею и для свободы готов не больше, чем какой-нибудь старый пес, который целыми днями греется на солнце.

Это была не жалоба – так могли бы сказать о себе большинство черных жителей Юга. Как и Энди, Джейн верила, что день свободы стремительно приближается. Вот только как рабы встретят эти перемены, как справятся с ними? Они действительно были не готовы к свободе.

Джейн почувствовала, как подступает гнев:

– Хочешь, чтобы мне стало стыдно за то, что я не хочу остаться и учить тебя? Но это не мое дело. Не моя обязанность.

– Пожалуйста, не сердитесь. Это еще не все.

– О чем ты? Что значит – не все? Я не понимаю.

Энди тяжело сглотнул.

– Ну… мисс Мадлен… она ведь скоро уедет к мистеру Орри. Мик – хороший управляющий, но строгий. А людям здесь нужна опора, хороший друг, вроде мисс Мадлен.

– Думаешь, я могла бы ее заменить?

– Вы не… вы не белая женщина, но вы свободная. А это самое главное.

Внезапно Джейн ощутила разочарование, сама не зная почему:

– Прости, что не так тебя поняла, и спасибо, что ты в меня веришь, но… – Она вдруг тихо вскрикнула, когда Энди схватил ее за руку.

– Я не хочу, чтобы вы уезжали, потому что вы мне нравитесь. – Энди выпалил это на одном дыхании и тут же закрыл рот с таким видом, что вот-вот умрет от стыда. Джейн едва расслышала его, когда он наконец добавил: – Простите…

– Да все в порядке. То, что ты сказал, – это… – язык не слушался Джейн, – это приятно… – Повернув голову, она коснулась губами его щеки и, смутившись от собственной неожиданной смелости, пробормотала: – Холодно, надо идти…

– Можно мне вас проводить?

– Мне будет приятно.

Три четверти мили до хижин были пройдены в неловком молчании. Наконец они вышли на улицу поселка, в дальнем конце которой, освещенный ярко-желтым светом фонаря, стоял заново покрашенный внутри и снаружи дом управляющего.

– Спокойной ночи, мисс Джейн, – сдавленным голосом произнес Энди.

Он развернулся к своему домику и быстро ушел. До Джейн донеслись слова:

– Надеюсь, я вас не слишком разозлил.

Нет, не разозлил, но уж точно выбил из колеи. Она и сама не заметила, как чувства к этому парню исподволь прокрались в ее сердце. И сегодня вечером, там, на пирсе, когда искрящиеся капли падали с прыгающей над водой рыбы, она ясно это поняла. Как поняла и то, что этот магнит может быть посильнее Севера.

Боже… Оплакав тетушку Белле на похоронах, она была абсолютно уверена в своем следующем шаге. И вот теперь все снова так запуталось…

– Что, для тебя ниггер хорош, только если он начальник, да?

– Кто это?

Испуганная голосом из темноты, Джейн огляделась по сторонам и увидела, как слева от крыльца, из тени мелькнула чья-то фигура. Неторопливой вальяжной походкой Каффи направился к ней с таким видом, словно ожидал восхищения.

– Думаю, ты знаешь кто. – Он противно зацокал языком. – Я ведь тоже раньше был надсмотрщиком. Разве это не делает меня достаточно хорошим, чтобы гулять с тобой под луной? Уж я-то знаю, как ублажить молодую бабенку. Лет с девяти этим занимаюсь.

Джейн попыталась обойти его, но Каффи с силой схватил ее за руку повыше локтя:

– Я задал тебе вопрос, черномазая. Хорош я для тебя или нет?

Джейн изо всех сил старалась скрыть свой страх:

– Ничто на свете не сделает тебя достаточно хорошим. Отстань от меня, или я тебе глаза выцарапаю, да еще и мистера Мика позову!

– Да пусть он сдохнет, этот Мик! – Каффи наклонился к ее лицу, и она почувствовала смрад его дыхания. – Вместе со всеми белыми, которые нас бьют и командуют нами всю жизнь! И их черномазые прихвостни пусть тоже сдохнут. Так что тебе, сучка, лучше выбрать, на чьей ты стороне…

– Дай пройти, ты, грязный, вонючий дикарь! Люди вроде тебя недостойны свободы! Ты вообще ничего не достоин, кроме плевка!

Вокруг уже появились слушатели, вышедшие на темные крылечки домов. Одна женщина тихонько хихикнула, какой-то мужчина в открытую расхохотался. Каффи завертел головой… Белки его глаз сверкнули в луче лунного света, проникшего сквозь ветки деревьев. Пока он пытался найти глазами своих невидимых обидчиков, он чуть ослабил хватку! Джейн вырвала руку и убежала. Заскочив в свой домик, она прижалась спиной к двери и попыталась немного выровнять дыхание.

Свой тюфяк она перетащила к самой двери, а сверху еще положила тюфяк тетушки Белле. Лампу решила не тушить, для большей защиты. В хижине было неуютно, промасленная бумага в окне не защищала от холода. Джейн укрылась двумя одеялами и легла вплотную к двери, чтобы почувствовать, если кто-то попытается войти.

Она смотрела на мигающий огонек лампы и видела в пламени два мужских лица. Нужно уезжать как можно скорее.

Завтра.

Ночью ей снились проселочные дороги, заполненные черными людьми, бесцельно бредущими куда-то. И еще – огромные уродливые двери, скрывающие комнату… которую она уже однажды видела. В ней горел слепящий свет, и из его белого жара звучали голоса, звавшие ее…

Проснулась она от крика петухов и от воспоминаний о Каффи. Отогнав их подальше, Джейн попыталась уцепиться за быстро исчезающие образы сна. Тетушка Белле всегда придавала снам большое значение, хотя и говорила, что нужно хорошенько подумать, чтобы понять их значение. Джейн так и сделала и через час приняла решение.

Остаться было тяжелее, чем уйти. Но даже несмотря на Каффи, такой выбор мог быть вознагражден. Во-первых, она поможет своему народу, подготовив его к великому дню освобождения, который, она верила, уже близок.

Другой наградой мог бы стать Энди. Но даже и без этого оставался еще голос совести. Конечно, она была не Гарриет Табмен и не Соджорнер Трут, а самая обыкновенная женщина, но если она не сделает того, что может сделать, то просто не будет уважать себя. Джейн оделась, тщательно причесалась и пошла в господский дом, чтобы найти Мадлен.

Жена Орри завтракала.

– Садись, Джейн. Хочешь печенья? Может быть, чая?

Джейн была поражена приглашением сесть за один стол с белой госпожой. Она поблагодарила Мадлен, села напротив, но к еде не притронулась. Служанка, вернувшаяся с кухни, при виде такой картины застыла от изумления.

– Я пришла поговорить о моем отъезде, мисс Мадлен.

– Да, я так и подумала. Скоро уезжаешь? Что ж, когда бы это ни случилось, я буду скучать по тебе. И многие другие тоже.

– Вот как раз об этом я и хотела с вами поговорить. Я передумала. Мне бы хотелось подольше задержаться в Монт-Роял.

– О Джейн… ты даже не представляешь, как обрадовала меня этой новостью! Я надеюсь уехать в Ричмонд еще до конца этого месяца. И после моего отъезда ты, с твоим умом и способностями, могла бы очень помочь мистеру Мику…

– Я бы хотела помогать своему народу. Они должны быть готовы, когда придет великий день свободы.

Улыбка Мадлен погасла.

– Думаешь, Юг падет?

– Да.

Мадлен посмотрела в сторону кухонной двери; в столовой, кроме них, никого не было.

– Признаюсь, у меня такое же ужасное ощущение, но я не осмеливаюсь сказать об этом, потому что это может разрушить власть Мика. И один Бог знает, как тогда мой муж будет справляться с этой плантацией… – Она вдруг умолкла и пытливо всмотрелась в лицо Джейн. – Я, кажется, наговорила лишнего. Пообещай, что не станешь никому передавать мои слова.

– Обещаю.

– Но как ты собираешься помогать своему народу «подготовиться», как ты это назвала?

Об обучении заговаривать было еще слишком рано, нужно было добиться хотя бы первой уступки.

– Я пока не уверена, но знаю одно место, где, возможно, найдется ответ. Ваша библиотека. Мне бы хотелось получить от вас разрешение брать оттуда книги и читать их.

Мадлен тихо постучала маленькой ложечкой по золотому ободку чашки.

– Но ты ведь понимаешь, что это противозаконно?

– Понимаю.

– И что ты надеешься найти в книгах?

– Мысли… способы помочь людям на этой плантации.

– Джейн, если твои действия после прочитанного в результате моего разрешения нанесут какой-нибудь вред этой собственности или, что намного важнее, кому-нибудь из живущих здесь людей – не важно, белых или черных, – я не буду наказывать тебя с помощью мистера Мика, а сделаю это сама. Я не хочу, чтобы здесь начались волнения или, не дай Бог, насилие.

– Я ничего такого не сделаю.

«Но может сделать кто-нибудь другой», – подумала Джейн.

Мадлен строго посмотрела на нее:

– Я считаю это еще одним обещанием.

– Так и есть. И первое тоже остается в силе. Я не стану подбивать к бегству никого из ваших людей. Но я попытаюсь найти какие-то мысли, которые помогут им понять – уйти или остаться здесь, когда у них наконец-то появится выбор. Пусть решают сами.

– Ты очень отважная молодая женщина, – сказала Мадлен без всякого осуждения. – Что ж, – добавила она, вставая, – идем со мной.

Джейн вышла за ней в холл, испещренный пятнами света, проникающего через полукруглую фрамугу над дверью. Мадлен взялась за ручку двери библиотеки.

– За такое меня могут вышвырнуть из штата, – пробормотала она, но все же, распахивая дверь немного театральным жестом, почувствовала даже некоторую гордость.

Джейн медленно прошла вперед. Это была комната из ее сна. Мадлен тихо шагнула следом за девушкой и бесшумно закрыла за собой дверь.

– Идеи и мысли никогда меня не пугали, Джейн. Они и есть главное спасение этого мира. Читай сколько хочешь и что хочешь.

От полок, на которых не было и дюйма свободного места, исходил запах кожаных переплетов. Джейн почувствовала себя как в соборе. Не решаясь сдвинуться с места, она так и стояла неподвижно, словно просительница. Потом откинула голову назад, обвела глазами бесчисленные ряды книг, и лицо ее просияло.

Глава 45

– Джордж, ты не должен так волноваться. Возьми себя в руки.

– Но… но…

– Закури сигару. Давай я налью тебе виски. Каждый вечер одно и то же! Когда ты возвращаешься домой, на тебе лица нет. Уже и дети замечают.

– Только статуя может оставаться спокойной в том месте. – Джордж резко расстегнул воротник мундира и подошел к окну; на стекло падали снежинки и тут же таяли. – Знаешь, как я провел день? Смотрел, как этот олух из Мэна демонстрирует свои водоступы: два маленьких каноэ, надетые на ботинки. Прекрасная вещь для пехоты! Переходить виргинские реки на библейский манер!

Констанция зажала рот ладонью. Джордж погрозил ей пальцем:

– Даже не вздумай смеяться! А что еще хуже – за месяц это был уже четвертый изобретатель водоступов! Это что, служба стране – выслушивать разных проходимцев?

Он запустил пальцы в волосы и стал смотреть на декабрьский снегопад, не видя его. Темнота и уныние охватывали город, а еще тревожное ожидание того, что неизбежно последует за этим затянувшимся затишьем. Единственным лучом света был Макклеллан, который увлеченно готовил новую армию к весенней кампании.

– Но наверняка же время от времени появляются и настоящие изобретатели, – сказала Констанция.

– Разумеется. Мистер Шарпс, например, чьи замечательные винтовки Рипли никак не желает заказывать, хотя специальный снайперский полк полковника Бердана готов заплатить за них даже сверх их цены. Шарпс для Рипли, видите ли, слишком новомоден. Уже почти одиннадцать лет, как артиллерийско-технический совет одобрил это оружие, а оно все еще новомодное.

Джордж с такой силой пнул табурет, что на носке ботинка осталась вмятина.

– Но неужели на Рипли нельзя найти управу? – спросила Констанция, не обращая внимания на то, что Джордж крепко выругался от боли. – Кэмерон не может вмешаться?

– У него своих проблем хватает. Не думаю, что он продержится дольше месяца. Но что-то сделать, безусловно, можно. И уже сделано в октябре. Только не нами. Линкольн сам заказал двадцать пять тысяч таких винтовок.

– В обход министерства?

– Ты его осуждаешь? – Джордж упал на диван, приведя мундир в окончательный беспорядок. – Тогда вот тебе еще один пример. Есть один молодой парень, его зовут Кристофер Спенсер, он много где работал, даже у Кольта в Хартфорде успел. Так он придумал и запатентовал замечательную скорострельную винтовку, которая заряжается из трубчатого магазина с семью патронами. И знаешь, что сказал на это Рипли? – (Констанция покачала головой.) – Что наши солдаты начнут стрелять слишком быстро и напрасно тратить заряды.

– Джордж, в это просто невозможно поверить!

Его рука взлетела вверх, словно он приносил присягу в суде:

– Клянусь Богом! Мы не осмеливаемся вооружить пехоту тем, что может сократить эту войну! Насчет казнозарядных винтовок Рипли пришлось сдаться, мы их уже заказали для кавалерии, но вот против магазинных винтовок он стоит насмерть. Поэтому нашу работу делает президент. Сегодня Билл Стоддард сказал мне, что из резиденции президента ушел заказ на десять тысяч карабинов Спенсера. И стрелки́ Хайрема Бердана испробуют их уже к Рождеству.

Джордж снова вскочил на ноги, пуская дым из очередной сигары. Он просто не мог усидеть на месте.

– А ты представляешь, какой урон может нанести Рипли с его упрямством? Сколько молодых ребят может погибнуть из-за того, что он боится потратить лишние патроны? Я просто не могу больше этого выносить, Констанция… не могу думать о тех смертях, в которых будем виноваты мы… а я должен делать вид, что мне интересны какие-то водоступы деревенских идиотов!

Джордж наконец выдохся. Наклонив голову, он молча курил у окна и невидящим взглядом смотрел на медленно падающий снег. Констанция часто наблюдала такие выплески эмоций у мужа, но почти никогда они не сопровождались подобным отчаянием. Она подошла к нему сзади, обняла, прижалась к его спине в темно-синем мундире.

– Я понимаю, почему ты чувствуешь себя таким несчастным… – Она уткнулась щекой в его плечо. – Знаешь, а у меня новость. Даже две. Отец уже в Нью-Мехсико и старается держаться подальше от армий и федералов, и конфедератов, которые там стоят. Думает, что к концу зимы доберется до Калифорнии.

– Отлично, – вяло откликнулся Джордж. – А вторая новость?

– Нас пригласили на прием в честь твоего старого друга, генерала армии.

– Малыша Мака? Да он, наверное, и говорить теперь со мной не захочет, так высоко взлетел.

Макклеллан получил назначение первого ноября; Скотта отправили в отставку.

– Джордж, Джордж… – Констанция развернула его и заглянула ему в глаза. – Это не тот человек, которого я знаю. Мой муж. Ты так ожесточен.

– Наш приезд сюда был чудовищной ошибкой. Я только зря трачу время… ничего полезного не делаю. Надо подавать в отставку и возвращаться домой с тобой и детьми.

– Да, уверена, Рипли заставляет тебя чувствовать именно это. – Констанция нежно погладила его по щеке, на которой за день успела отрасти щетина. – Ты помнишь Корпус-Кристи, где мы встретились? Ты сказал, что тебе хочется, чтобы пароход ушел в Мексику без тебя…

– Верно. Я хотел остаться и ухаживать за тобой. Хотел этого больше всего на свете.

– Но ты поднялся на борт вместе с остальными и уплыл.

– Тогда у меня было чувство некоей цели. Надежда что-то завершить. А теперь я просто часть какой-то ужасной неразберихи, которая может стоить тысяч жизней.

– Может быть, если Кэмерона отправят в отставку, станет лучше?

– В Вашингтоне? В этом болоте бюрократии, тупости, бессмысленных бумаг и доведенного до совершенства искусства самосохранения? Может, появится несколько новых лиц, но в общем все останется по-прежнему.

– Потерпи еще немного. Все-таки это твой долг. Война всегда нелегка, для всех. Я это узнала, еще когда лежала без сна ночь за ночью, боясь за тебя, пока ты был в Мексике.

Констанция нежно прикоснулась губами к его губам. Он немного успокоился, и на его лице, уже отмеченном печатью лет, появилось почти мальчишеское выражение.

– Что бы я делал без тебя, Констанция? Я бы просто не выжил.

– Нет, выжил бы. Ты сильный. Но я рада, что нужна тебе.

Он прижал ее к себе:

– Больше, чем когда-либо. Ладно, останусь еще на какое-то время. Но ты должна пообещать, что наймешь хорошего адвоката, если я совсем свихнусь и прикончу Рипли.

В понедельник, шестнадцатого декабря, Британия оплакивала супруга королевы.

Весть о смерти принца Альберта в предыдущую субботу еще не пересекла Атлантику, но определенная часть дипломатической корреспонденции, отправленной из Виндзорского замка незадолго до его кончины, успела дойти. Принц, хоть и не слишком настойчиво, продолжал требовать освобождения посланцев Конфедерации.

Стэнли знал, что это произойдет, и уже скоро, пусть даже не по каким-то возвышенным нравственным соображениям, которыми кормили прессу и общество. Правительство должно было капитулировать по двум причинам: Великобритания была главным поставщиком селитры для производства пороха в Америке, но в последнее время резко сократила поставки. Далее, никто не хотел второй войны, особенно после того, как опять же по дипломатическим каналам пришла новость о спешном снаряжении в Британии нескольких военных кораблей. Гладкоствольные пушки, призванные защищать американские берега, были бы совершенно бесполезны против вооруженного флота.

Декабрь стал сплошной чередой скрытых, но подлинных разочарований для правительства. Это стало угрозой для маленькой фабричной империи Стэнли, которая уже разрослась вдвое менее чем за полгода. Растущая паника вынудила его пойти на крайние меры. Поздно вечером он взломал ящики нескольких письменных столов, взял оттуда секретные отчеты, слишком длинные, чтобы их читать, и переписал самые ключевые фразы. С человеком Уэйда он встречался довольно часто; встречи проходили в парках или каких-нибудь отвратительных салунах возле канала, и каждый раз он передавал огромное количество сведений, так до конца и не зная, поможет ли это ему самому. Но надеялся, что поможет. Он поставил все на один-единственный шанс, полагаясь на то, что слухи не врут и отставка Кэмерона близка.

Воинственность Уэйда и его команды угрожала даже Линкольну. Новый комитет конгресса должен был появиться уже совсем скоро. И при явном преимуществе убежденных республиканцев он мог ограничить независимость президента и повести войну так, как хотели радикалы.

По всем этим причинам напряжение в военном министерстве нарастало. В тот понедельник Стэнли, уже с самого утра получив очередную порцию плохих новостей, к счастью, должен был отлучиться со службы по личным делам. Под легким снегопадом он отправился на Пенсильвания-авеню, 352, где в трехэтажном здании, над банком и аптекой, находилась галерея художественной фотографии Брэйди, занимавшая два верхних этажа. Часы Стэнли показывали, что он уже почти на полчаса опаздывает.

В приемной сидел щеголеватый помощник Брэйди в окружении фотографий великих людей в золотых и черных рамах. С поблекшего дагеротипа на стене смотрел Фенимор Купер; банкир и коллекционер Коркоран был сфотографирован в полный рост, после чего снимок раскрасили пастелью – такая техника была сейчас в большой моде; портрет Джона Кэлхуна с горящими глазами Брэйди тоже пока не убирал со своей выставки.

Помощник сообщил Стэнли, что Изабель и близнецы уже в студии.

– Спасибо, – выдохнул Стэнли и помчался вверх по лестнице.

Он почти сразу начал задыхаться, поскольку заметно набрал вес. На следующем этаже он прошел мимо художников, которые раскрашивали фотоснимки китайской тушью или пастелью, – Изабель выбрала для их семейного портрета именно пастель. Еще не добравшись до верхнего этажа, Стэнли уже слышал, как бранятся его сыновья.

Студия представляла собой просторную комнату с верхним светом.

– Встреча была назначена на полдень! – рявкнула Изабель, увидев мужа.

– Меня задержали дела в министерстве. Идет война, знаешь ли. – Он произнес это даже более язвительным тоном, чем она, что сразу насторожило ее.

– Мистер Брэйди, мои извинения. Лейбан, Леви, прекратите немедленно!

Стэнли снял мокрую от снега шляпу и дал подзатыльник одному близнецу, потом второму. Подростки застыли, изумленные необычным поведением отца.

– Опоздание – обычное дело для людей вашего положения, – любезно ответил Брэйди. – Ничего страшного.

Разумеется, он бы не добился успеха и процветания, если бы всегда не проявлял любезности по отношению к важным клиентам. Это был худощавый бородатый мужчина лет сорока, одетый дорого и вместе с тем элегантно; его великолепный черный сюртук идеально подходил к модным брюкам из серой оленьей замши и белоснежной крахмальной сорочке с шейным платком из черного шелка, спадавшим на серый замшевый жилет. Завершали образ строгие очки.

Брэйди коротким жестом дал знак молодому ассистенту, который установил большие золоченые часы на фоне красного задника. На циферблате часов было написано имя Брэйди, как почти и на всем, что относилось к его делу, включая рекламные брошюры и выездные фургоны, один из которых Стэнли видел перевернутым во время отступления у Булл-Рана.

– Свет сегодня слабый, – заметил фотограф. – Мне не очень нравится делать портреты, когда нет солнца. Выдержка получается слишком длинной. Но поскольку это портрет к Рождеству, мы попробуем. Чед? – Он щелкнул пальцами. – Немного влево.

Ассистент быстро передвинул треногу с белым отражателем.

Брэйди склонил голову и внимательно всмотрелся в свирепые лица отпрысков мистера и миссис Хазард.

– Думаю, родителям лучше сесть, а мальчикам встать за ними. Очень активные молодые люди. Нам придется закрепить их головы в держателях.

Лейбан начал было возражать, но окрик отца заставил его умолкнуть. Сидение перед объективом продолжалось три четверти часа. Брэйди регулярно нырял под черный колпак камены или шептал какие-то инструкции ассистенту, который вставлял в камеру огромные пластины с превосходно отрепетированной расторопностью. Наконец Брэйди поблагодарил клиентов и предложил поговорить с помощником в приемной о доставке портрета. А потом быстро вышел.

– Мы явно недостаточно важны, чтобы видеть его больше одного раза, – пожаловалась Изабель, когда они вышли из студии.

– Бога ради, ты вообще можешь думать о чем-нибудь, кроме своего положения в обществе?

Скорее удивленная, чем рассерженная, Изабель сказала:

– Стэнли, ты сегодня просто в несносном настроении. Что случилось?

– Нечто ужасное. Давай наймем карету и отправим мальчиков домой, а сами заедем в «Уиллард» пообедать, там я тебе все объясню.

Морской язык с миндалем оказался прекрасно приготовленным, но у Стэнли совсем не было аппетита; он хотел только выплеснуть свою тревогу.

– Я сумел добыть копию черновика годового отчета Саймона о работе министерства. Там есть раздел, который, как говорят, предложил Стэнтон. В нем сказано, что правительство вправе и, возможно, даже обязано снабдить оружием беглецов и отправить их воевать с прежними хозяевами.

– Саймон предлагает вооружить беглых рабов? Это просто дико. Кто поверит, что старый вор внезапно превратится в участника крестового похода?

– Вероятно, он думает, что кто-то поверит.

– Он сошел с ума.

Стэнли окинул взглядом столики вокруг; никто не обращал внимания на супругов. Он наклонился поближе к жене и понизил голос:

– Но вот что самое ужасное. Весь отчет ушел в правительственную типографию… но не к Линкольну.

– Но ведь президент обычно просматривает такие отчеты?

– Да, просматривает и одобряет для публикации.

– Тогда почему…

– Потому что Саймон знает: этот отчет президент не примет. Помнишь, как он отменил решение Фримонта об освобождении рабов в Миссури? Саймону крайне важно, чтобы его заявление опубликовали. Неужели ты не понимаешь, Изабель? Он тонет и думает, что только радикалы могут бросить ему спасательный круг. Но я сомневаюсь, что они станут это делать, – по той самой причине, которую ты почувствовала. Так что уловка Саймона слишком прозрачна.

– Ты помогал Уэйду… разве он тебя не спасет, если Кэмерона снимут?

Стэнли стукнул кулаком по ладони:

– Я не знаю!

Изабель не обратила внимания на его ярость и задумалась.

– Пожалуй, ты прав насчет мотивов Саймона и причин, по которым он не хочет, чтобы Линкольн увидел этот отчет до печати, – негромко сказала она через несколько секунд. – Но что бы ни происходило, ничего не говори в поддержку этого спорного поступка.

– Бога ради, почему нет? Уэйд наверняка это одобрит. И Стивенс, и многие другие.

– Едва ли. Саймон – приспособленец, и весь город это знает. Так что мантия моралиста выглядит на нем нелепо. Ему никогда не позволят ее носить.

Изабель оказалась права. Когда первый экземпляр доклада оказался у президента, тот мгновенно приказал его перепечатать, убрав все сомнительные моменты. В тот день, когда это произошло, Кэмерон носился по министерству, крича на всех без разбора. В половине девятого он отправил посыльного к мистеру Стэнтону. Того же мальчишку с той же целью он послал снова сразу после полудня и еще раз – в три часа. Не нужно было обладать большим умом, чтобы догадаться: адвокат Кэмерона, автор доклада, как уже стало известно, по какой-то причине не отвечал на призывы своего клиента о помощи.

– Ну все, ущерб нанесен, – сообщил Стэнли жене на следующий вечер.

Пепельно-бледный, он протянул ей номер «Ивнинг стар» мистера Уоллака, газеты, твердо отстаивающей демократические принципы и, как говорили, даже поддерживающей южан.

– Они умудрились раздобыть доклад.

– Ты же говорил, из него убрали все лишнее.

– Они достали оригинальный вариант.

– Как?

– Бог знает. Могут и меня обвинить.

Изабель не обратила внимания на его фантазии, размышляя вслух:

– Мы ведь могли бы и сами передать отчет в газеты. Неплохой ход. Наверняка разожжет межпартийные страсти. Ни одна из партий не хочет, чтобы черномазым дали оружие… Да, неплохой ход. Жаль, что я сама не додумалась.

– Как ты можешь улыбаться, Изабель? Если босс пойдет ко дну, он ведь может и меня потащить за собой! Я не знаю, нашел ли Уэйд что-нибудь полезное в тех сведениях, которые я ему передал, и было ли их достаточно… Я его не видел после приема. Так что никакой уверенности… – Он стукнул кулаком по обеденному столу, и его голос поднялся до визга. – Никакой!

Изабель схватила его за запястье и впилась ногтями в кожу:

– Да, корабль угодил в шторм, Стэнли. А когда штормит, капитан привязывает себя к штурвалу и ведет судно. Он не удирает, скуля, в трюм, чтобы спрятаться.

Презрительное сравнение унизило Стэнли. Но не помогло ослабить его страх. Он долго метался в постели и в результате за всю ночь спал не больше трех часов.

На следующее утро, когда в комнату ворвался Кэмерон с папкой только что подписанных контрактов на обмундирование, Стэнли чуть не подпрыгнул на стуле. Заметно осунувшийся министр в нескольких словах покончил с делами, а потом спросил:

– Вы встречались с мистером Стэнтоном где-нибудь в городе, мой мальчик?

У Стэнли екнуло сердце. Заметит ли босс его волнение?

– Нет, Саймон. Да и где бы мы встречались. Мы же с ним вращаемся в совершенно разных кругах.

– Вот как? – Кэмерон бросил на своего воспитанника странный взгляд. – Ну а я что-то никак не могу его найти, и на мои послания он не отвечает. Любопытно. Сам написал все эти слова, из-за которых я попал в такую переделку, и ничего не хочет сказать в их защиту. Или в мою. Я проявил себя как сторонник уэйдовской шайки, но я им не нужен. Стэнтон ведет себя так, словно он на стороне президента, однако на прошлой неделе я слышал, как он назвал Эйба «самой настоящей гориллой». Понятно, почему Малыш Мак так веселился. А я все пытаюсь понять, как доклад очутился в «Стар»… – Его взгляд снова уперся в Стэнли.

Он знает. Он знает…

Кэмерон как-то очень печально покачал головой. Он выглядел уже не таким властным, не таким уверенным. Обычный человек, и очень усталый. На его губах появилась горькая улыбка.

– Я бы назвал все это весьма подозрительным делом, если бы не знал подлинного названия. Политика. Кстати, вы с Изабель получили приглашение на прием у президента в честь Макклеллана?

– Д-да, сэр. Кажется, Изабель говорила об этом…

– Хм… А я вот не получил. Оплошность почтовой службы, вы не находите? – С таким видом, словно ему в рот попал уксус, он снова метнул взгляд в подчиненного. – Вы должны меня извинить, Стэнли. Слишком много работы перед сдачей дел. Они ведь теперь предложат мне это в любую минуту.

Он ушел неожиданно пружинистым шагом. Стэнли прижал ладони к столу и закрыл глаза, пытаясь справиться с головокружением. Обманул ли он Кэмерона? Верно ли все придумала Изабель?

Глава 46

«Какой же я все-таки циник!» – думал Джордж.

Да нет же, возражал кто-то внутри его, ты просто очень быстро стал вашингтонцем.

Задние колеса наемного экипажа провалились в яму с жидкой грязью и тут же из нее выбрались. Еще несколько кварталов – и он снова будет возле «Уилларда», где ему предстояло присутствовать на небольшом обеде в честь гостя из Брейнтри.

Шел легкий снег. Город, который Джордж иногда называл Канальей-на-Канале, был похож на прекрасную гравюру. Сверкающие рождественские огни временно скрыли его безвкусные чиновничьи здания, а насыщенный запах елей маскировал зловоние страха, сырости и пещерный холод, царивший повсюду в нынешнем декабре. Несмотря на бравурные восхваления военных изданий, армия генерала Макклеллана всю осень простояла здесь и в Виргинии, и сколько бы командующий ни предсказывал грядущую победу, Джордж не видел для такого заявления никаких реальных оснований. Он ненавидел себя за такой скептицизм, но ничего не мог с собой поделать.

Он только что вернулся из арсенала, где расположился батальон Билли; настроение у брата было в общем нормальное, хотя Джордж заметил, что он слегка на взводе. Это было вполне обычное последствие зимнего безделья. Констанция накануне вернулась из очередной короткой поездки в Лихай-Стейшн; с ней приехал и Браун, который собирался задержаться на несколько дней, чтобы устроить других детей. Бретт послала с Констанцией рождественские подарки, поэтому Джордж воспользовался поводом, чтобы отправиться в арсенал и передать их Билли.

Братья поговорили о госте из Брейнтри. Билли слышал о закрытом приеме, но его не приглашали. Желая немного утешить брата, Джордж сказал:

– Да я и сам, наверное, буду там самым младшим по званию. Говорят, туда явится полштаба Малыша Мака, но без генерала.

– А ты лично знаком с почетным гостем? – Сам Билли его не знал.

– Встречались один раз, сразу после выпуска. Так что не могу сказать, что знаком.

В отеле Джордж быстро поднялся в свой номер, поцеловал жену, обнял детей, причесал волосы и усы и тут же снова помчался вниз по лестнице, уже опаздывая на прием, устроенный в честь «отца Вест-Пойнта», почетного суперинтенданта Сильвануса Тайера. Тайеру было семьдесят пять, он давно вышел в отставку и теперь специально приехал из Массачусетса, чтобы присутствовать на большом приеме в честь Макклеллана.

Гостиную наполняло устрашающее количество блестящих офицеров – из шестидесяти или семидесяти приглашенных большинство были или полковниками, или бригадными генералами. Однако Вест-Пойнт почти стирал границы между чинами. Защищенные от любопытных глаз закрытыми дверями, бывшие выпускники наслаждались солидными порциями портвейна или отличного бурбона; напитки разливали чернокожие служащие отеля, одетые в ливреи. Джордж вдруг подумал о Брауне и от души порадовался, что он согласился оставить работу портье и принять предложенное ими жалованье, чтобы посвящать все время детям.

Худощавого и исключительно подтянутого Тайера окружала большая толпа, и Джордж пока решил поговорить с майором и полковником, которых помнил по Мексике. Половина нынешних офицеров регулярной армии служила там.

Вскоре к ним присоединились два бригадных генерала, которые окончили Вест-Пойнт на год раньше Джорджа. Балди Смит и Фицджон Портер теперь командовали дивизиями. Несмотря на то что Смита явно раздражали и все присутствующие, и угощение, и даже свет в зале – такой уж был у него характер, – он все равно нравился Джорджу больше, чем Портер. Еще в Академии Портер удивлял его своей неумеренной склонностью к хвастовству – как и генерал, у которого он теперь служил.

Бурбон помог мужчинам расслабиться, и вскоре они уже говорили как равные. К ним подошел Тайер, тепло приветствовав каждого из офицеров. Он обладал феноменальной памятью, в которой хранилось огромное количество имен выпускников, и, казалось, следил за карьерой каждого из них, не забывая даже о тех, кто, как Джордж и двое стоявших рядом с ним, учился уже после того, как он оставил должность.

– Хазард… ну да, конечно, – сказал Тайер. – И где вы теперь?

Джордж вкратце рассказал.

– Жаль. Вы отлично успевали в Академии. Вам следует быть в действующей армии.

Не желая обидеть гостя, Джордж ответил осторожно:

– Я никогда не чувствовал в себе таланта к военной службе, сэр. – Он подразумевал, что не видел в ней ничего привлекательного.

– Ну, то, чем мы занимаемся в Виргинии, – не военная служба, а перегон скота, – хмыкнул Балди Смит.

Перегон куда, на скотобойню? – подумал Джордж. Ему до сих пор снились кошмары о Булл-Ране.

– Я делаю то, что мне предложили, – сказал он с улыбкой, пожав плечами.

– Непохоже, чтобы вас это очень радовало. – Такая прямолинейность была как раз в духе Тайера.

– Сэр, не думаю, что мне следует это комментировать.

– Ответ, достойный генерала. – К ним подошел еще один бригадный генерал, веселый пенсильванец Уинфилд Хэнкок, которого Джордж был весьма рад видеть.

Вскоре все уселись за огромный стол в форме подковы, чтобы приступить к обильному ужину, на котором в качестве главных блюд выступали каплуны и превосходные бифштексы. Виски и портвейн лились рекой, разнообразие закусок поражало; к тому времени, когда гостям представили Тайера, Джордж уже готов был сползти под стол и вдруг, не удержавшись, рыгнул. Справа от него негромко кашлянул Фицджон Портер, выражая неодобрение.

Слабым, но полным страсти голосом Тайер сообщил то, что уже и так было известно всем в этой гостиной: Вест-Пойнт снова подвергался нападкам. Однако на этот раз они были особенно опасны, потому что Академию открыто обвиняли в том, что значительная часть ее выпускников подала в отставку и встала на сторону Юга. Тайер попросил каждого приложить личные усилия для защиты воспитавшего их Вест-Пойнта, если конгресс вдруг попытается уничтожить его, лишив ассигнований.

– Я счастлив, – продолжил он, – что многие из вас остались верны стране, обучившей вас и давшей вам эту замечательную профессию, которой можно по праву гордиться. Уверен, у вас достаточно сил, чтобы не сходить с избранного пути. Перед июльским сражением я читал много газетных статей, где меня пытались убедить, что война будет короткой. Скажу прямо – меня это встревожило. Я бы не стал рассчитывать на легкую победу, зная ум и храбрость наших братьев-офицеров из восставших штатов.

В наступившем молчании слышно было только тихое шипение газа в настенных лампах. Хрупкий старый человек приковывал к себе все взгляды сидевших за столом мужчин. Густые клубы сигарного дыма придавали и самому оратору, и всему вокруг слегка нереальный вид.

– Вы прекрасно знаете, – снова заговорил Тайер, – что мои слова отражают истинное положение вещей. Чтобы создать эффективную армию, нужно три года. И даже тогда, когда такая армия уже создана, победа достигается ценой огромных бед и страданий. Война – это не летний пикник. Те из вас, кто сражался в Мексике, хорошо это помнят. И те, кто участвовал в кампании на Западе, тоже это знают. Война – это похоронный звон и человеческое горе. Никогда не забывайте об этом. Будьте сильными. Будьте терпеливыми. Но и уверенными тоже. И тогда вы победите.

Когда он сел, гости оглушительно зааплодировали, топая ногами. Потом все дружно грянули «Вперед, товарищ, ровней шаги!», песню вестпойнтовцев в честь Бенни Хейвена, и даже у Джорджа-циника повлажнели глаза на последнем куплете.

Позже Джордж пересказал Констанции речь Тайера, насколько он ее запомнил. И завершающие слова этой речи преследовали его в бессонные часы той ночи.

Большой прием в честь генерал-лейтенанта Джорджа Бринтона Макклеллана состоялся тогда, когда год подходил к концу все в той же атмосфере сомнений и тайной борьбы. Вокруг витали самые разные сплетни, на официальные заявления никто не обращал внимания. Пленников с «Трента» отпустят, потому что Союз не может обойтись без британской селитры. С часу на час могут объявить о создании нового объединенного комитета конгресса для руководства военными действиями. Макклеллан разгромит конфедератов уже весной. Разве его постоянные заявления не говорят об этом? Недоброжелатели Макклеллана, в свою очередь, твердили, что генерал нарочно строил козни, чтобы спихнуть с места старого подагрика Смита и получить пост главнокомандующего.

Белый дом сиял огнями, гудел сотнями голосов, звучащих на фоне праздничных мелодий, которые играл струнный ансамбль, приветствуя самых важных гостей. Джордж пообещал Констанции, что познакомит ее со своим старым приятелем по Академии, но только после того, как присмотрится к нему издали.

Макклеллан почти не изменился с тех пор, как они с Джорджем вместе сдавали экзамены. Правда, он отрастил театральные темно-рыжие усы, но в остальном казался тем же самым коренастым самоуверенным парнем, которого Джордж помнил по выпуску сорок шестого года. Все в Макклеллане – от его красивого горделивого носа до широких плеч – как будто заявляло только об одном: вот где настоящая сила, вот где настоящий профессионализм. Он вернулся в армию, оставив железнодорожный бизнес в Иллинойсе, и его блистательный взлет заставлял Джорджа чувствовать себя не просто младшим по званию.

Слово «блистательный» подходило для него как нельзя лучше. Люди, подобные ему, всегда выделяются среди толпы. Следом за генералом семенили двое из его многочисленных европейских советников, два веселых французских изгнанника – граф де Пари и герцог де Шартр. Глупые распорядители приема переименовали их в капитана Перри и капитана Чаттерса.

Когда Макклеллан с супругой начали беседовать с президентом и миссис Линкольн, рядом тут же оказалась масса желающих услышать, что он скажет. С тех пор как генерал поселился в доме на Эйч-стрит, как бы бросая вызов тем, кто утверждал, что ему следует жить в гарнизоне, Макклеллан ни у кого не оставил сомнений, кто важнее – президент или главнокомандующий. В городе всё еще продолжали судачить о ноябрьском инциденте. Как-то вечером Линкольн и Джон Хей, один из его многочисленных секретарей, оказались на Эйч-стрит по правительственным делам. Генерал еще не вернулся домой. Прибыв лишь через час, он сразу поднялся наверх, даже не поинтересовавшись визитерами. Ему сообщили, что его ждет президент, но он лег спать. Говорили, что Линкольн был в бешенстве, но сумел скрыть свои чувства под внешней западной скромностью и юмором. Надменность не была в его стиле.

– Сколько же здесь политиков! – тихо сказал Джордж Констанции. – Вон там Уэйд… он будет руководить новым комитетом. А там Тад Стивенс…

– У него парик съехал набок. Как всегда.

– Ты сегодня изображаешь Изабель?

Констанция хлопнула его по рукаву веером:

– Ты ужасен!

– Кстати, об ужасах: я вижу саму леди. И моего братца.

Стэнли и Изабель еще не заметили Джорджа и Констанцию. Все их внимание было приковано сначала к Уэйду, потом к Кэмерону, который держался в одиночестве и бродил с видом заговорщика, как со страху показалось Стэнли. Как он раздобыл приглашение? Кэмерон заметил супругов, но избегал их. Что бы это могло значить?

Стэнтон разговаривал с Уэйдом наедине, не обращая внимания на присутствие своего клиента. Стэнли почти перестал чувствовать себя иудой; другие явно тоже продавали что могли. Но что и кому? И с какой целью? Он словно превратился в невежественного ребенка, осознающего собственное невежество.

– Могу поспорить, Стэнтон хочет получить место Саймона, – прикрываясь веером, сказала Изабель. – Это вполне объясняет, почему он, как ты говорил, постоянно отирается возле конторы Уэйда и почему отказался встать на защиту своего отчета или даже просто взять за него ответственность.

Эта неожиданная мысль поразила Стэнли до глубины души, что, вероятно, отразилось на его лице.

– Закрой рот, – сказала ему Изабель. – Ты похож на кретина.

Стэнли повиновался, потом сказал:

– Дорогая, ты не устаешь меня изумлять. Но возможно, ты и права.

Изабель увлекла мужа в тихий угол, где не было народа.

– Давай предположим, что так оно и есть. Что за человек этот Стэнтон?

– Очередной уроженец Огайо. Блестящий адвокат. Убежденный аболиционист… – Взгляд Стэнли метался из стороны в сторону. Он наклонился поближе к жене. – Говорят, своевольный. И хитрый. Его следует весьма опасаться.

Изабель стиснула его руку:

– Они закончили беседу. Ты должен поговорить с Уэйдом. Попытайся выяснить свое положение.

– Изабель, я не могу просто подойти к нему и спросить…

– Мы с ним поздороваемся. Вместе. Быстро!

Спорить не приходилось. Вцепившись в руку мужа, Изабель потащила его вперед. К тому времени, когда они приблизились к Бену Уэйду, Стэнли уже боялся, что его мочевой пузырь не выдержит напряжения.

– Как приятно снова видеть вас, сенатор! – просияла Изабель одной из лучших своих театральных улыбок. – А где же ваша очаровательная супруга?

– Где-то здесь. Надо ее найти.

– Полагаю, дела с новым комитетом, о котором так много говорят, продвигаются хорошо?

Вопрос Изабель послужил толчком.

– Да, верно! Скоро мы подведем под военные действия более солидное основание. Уточним курс.

Это был явный выпад в адрес Линкольна, и Изабель поспешила заверить:

– Полностью поддерживаю ваши намерения, и мой муж тоже.

– Ну конечно… – Уэйд улыбнулся, и в этой улыбке Стэнли почувствовал обращенное на него презрение. – Преданность вашего супруга и… – едва заметная пауза, чтобы только сильнее подчеркнуть следующие слова, – его усердная служба известна многим в комитете. Мы уверены, что в вас и дальше будет преобладать дух сотрудничества, Стэнли.

– Вне всякого сомнения, сенатор.

– Приятно слышать. Хорошего вам вечера.

Когда Уэйд отошел, Стэнли едва не потерял сознание. Он как будто прошел через чистилище. Перед глазами у него все плыло. Он видел перед собой станки Лэшбрука, кроившие и сшивавшие сотни ботинок, которые громоздились сначала небольшими холмиками, а потом высоченными горами, омываемыми золотым светом.

Стэнли отогнал от себя чудесное видение, гордый, как мальчишка, поймавший огромную рыбу.

– Изабель, думаю, мне сегодня следует выпить. С твоего разрешения или без него.

Неизбежная встреча братьев и их жен произошла спустя несколько минут возле сверкающих стеклянных чаш с пуншем. Обе стороны вежливо приветствовали друг друга, но не более того; Джордж даже не смог заставить себя пожелать Стэнли и Изабель веселого Рождества.

– Уже познакомился с нашим молодым Наполеоном? – выдавил из себя Стэнли.

Джордж заметил, что брат слишком быстро проглотил бокал пунша.

– Сегодня еще не говорил с ним, но обязательно поговорю. Мы знакомы еще с Вест-Пойнта и Мексики.

– О, вот как?

Изабель казалась слегка озадаченной, словно пропустила ход в какой-то важной игре.

– И какой он? Как человек, я имею в виду, – спросил Стэнли. – Я слышал, у него прекрасная родословная. Но он демократ. И, как говорят, слишком мягко относится к рабству. Странный выбор со стороны президента, тебе не кажется?

– Отчего же? Разве во время кризиса политику не отодвигают в сторону?

– Если ты в это веришь, – фыркнула Изабель, – ты слишком наивен, Джордж.

Джордж заметил, как порозовели щеки Констанции. Он взял ее руку и положил себе на локоть; постепенно ее пальцы расслабились.

– Теперь отвечаю на твой вопрос. Макклеллан чрезвычайно умен. В нашем выпуске держался на втором месте. И был трижды отмечен за храбрость в Мексике. Билли говорил, солдаты его любят. Всегда приветствуют, когда он скачет мимо. А нам как раз и нужен командующий, которому доверяют и рядовые, и сержанты, и он, как мне кажется, именно такой человек. Даже удивительно, что президент сделал умный выбор, а не политический.

– Президент и сам не сказал бы лучше.

Изабель едва не рухнула без чувств, услышав, как кто-то только что произнес эти слова из-за спины Джорджа.

– Как поживаете, майор Хазард? – спросил Линкольн, положив руку на плечо Джорджа. – А эта милая леди – ваша супруга? Вы должны нас познакомить.

– С удовольствием, господин президент…

Джордж представил ему Констанцию, потом спросил, знает ли он его брата и Изабель. С пугающе вежливым видом Линкольн ответил, что они наверняка встречались, но у Джорджа сложилось впечатление, что эта встреча запомнилась президенту не с лучшей стороны. Изабель тоже это почувствовала, и, разумеется, это ее задело.

Констанция разговаривала с президентом с должным уважением, но спокойно, она не гримасничала и не теребила свои кружевные перчатки, как Изабель.

– Муж рассказывал мне о вашей встрече в арсенале, господин президент.

– Так и есть. Мы с майором обсуждали огнестрельное оружие.

– Надеюсь, я не проявил нелояльности к своему министерству, когда сказал, что рад узнать о покупке винтовок Спенсера и Шарпса, – заметил Джордж.

– Ваш начальник все равно не купил бы их, но кто-то должен был это сделать. Однако сегодня нам не следует утомлять дам всякими кровожадными разговорами.

Он заговорил о предстоящем Рождестве, потом вспомнил забавный анекдот. Рассказывая его с явным удовольствием, президент весьма умело подражал разным голосам и диалектам. Смех в конце прозвучал совершенно искренне, если не считать хохота Изабель – такого громкого, что на нее с недоумением посмотрели люди вокруг.

– Расскажите немного о себе, миссис Хазард, – попросил Линкольн.

Констанция выполнила его просьбу; потом они минуту-другую поболтали о Техасе. Какое-то замечание Констанции напомнило президенту другой анекдот, и он уже начал рассказывать его, как его пухлая, слишком нарядно одетая жена, вдруг заскучав, увела его в сторону. Изабель сразу отошла. Стэнли последовал за ней, не дожидаясь приказа.

– Джордж, это было самое волнующее переживание в моей жизни! – воскликнула Констанция. – Но я чувствовала себя ужасно неловко… я так растолстела! Стала просто уродиной.

Джордж погладил ее по руке:

– Возможно, ты и набрала каких-то пару фунтов, но главное – в твоей голове. Разве ты не заметила, как внимательно слушал тебя Линкольн? А он разбирается в женской красоте… именно поэтому жена и утащила его. Я слышал, она просто не выносит, когда он любезничает с другими женщинами. А, вот и Тайер. Идем, поздороваемся с ним.

Отставного суперинтенданта Констанция тоже очаровала. Потом они втроем подошли к Макклеллану, который на короткое время остался без толпы почитателей вокруг.

– Один ваш старый однокурсник… – начал было Тайер.

– Пенёк Хазард! Я уже давно тебя заметил в другом конце гостиной и сразу узнал!

Приветствие Макклеллана выглядело вполне радушным, и все же Джордж почувствовал некую неискренность. Хотя, возможно, это был всего лишь плод его воображения. Макклеллан стал теперь почти национальным героем, а Джордж знал, что слава меняет не только самих людей, но и отношение к ним. И его ответ только лишний раз подтвердил это:

– Добрый вечер, генерал.

– Нет-нет – только Мак, и никак иначе. Расскажи-ка, что стало с тем парнем, с которым вы так дружили? Южанин, верно?

– Да. Орри Мэйн. Я не знаю, что с ним теперь. В последний раз я видел его в апреле.

К ним подошла жена Макклеллана, Нелл, и все четверо заговорили о Вашингтоне и о войне.

– Союз в опасности, – помрачнев, сказал генерал, – а президент, очевидно, бессилен его спасти. Так что роль спасителя досталась мне, и я должен сыграть ее как можно лучше.

В этих словах не было и намека на шутку. Джордж почувствовал, как сжались пальцы Констанции на его рукаве; похоже, заявление генерала ошеломило ее ничуть не меньше, чем его. Вскоре Макклелланы извинились и отошли, чтобы поговорить с генералом Мидом и его супругой. Выждав, когда они окажутся достаточно далеко, она сказала мужу:

– В жизни не слышала ничего подобного. Если человек называет себя спасителем, с ним что-то не так.

– Ну, Мак всегда был птицей высокого полета. Не стоит судить так поспешно. Видит Бог, на него действительно свалили чудовищную задачу.

– И все равно я считаю, с ним что-то не так.

Джордж мысленно признал, что Макклеллан и на него самого произвел такое же впечатление.

Он больше не мог обманывать себя и притворяться, что ему весело. По мере того как гости переходили с места на место, перемешиваясь самым причудливым образом, они с Констанцией оказались рядом с Тадом Стивенсом, адвокатом из Пенсильвании, который мог стать самым влиятельным членом наблюдательного комитета Уэйда. Стивенс почти всех отпугивал своим необычным видом: у него была изуродована одна ступня, а густые волосы на голове всегда торчали едва ли не вертикально вверх. Немного зловещее выражение лица подчеркивалось еще и холодной страстью в его голосе.

– Я не согласен с президентом почти во всем, кроме одного, – говорил Стивенс окружавшим его людям. – Союз штатов, как он сказал, – это не какой-то договор свободной любви, который каждая сторона может разорвать по собственной воле. Бунтовщики – не заблудшие сестры, как мило называет их мистер Грили, нет, это враги, злобные враги храма свободы, каким является наша страна. А у злобных врагов может быть только одна судьба. Кара. Мы должны освободить каждого раба, уничтожить каждого предателя, сжечь дотла каждый дом бунтовщиков. И если у исполнительной власти не хватает упорства для этого, то у нашего комитета оно есть. – Он обвел ошеломленных слушателей фанатичным взглядом. – И я торжественно обещаю вам, леди и джентльмены, у нашего комитета упорства хватит! – И он, прихрамывая, удалился.

– Констанция, – тихо произнес Джордж, – поехали домой.

Мадлен и служанка Хетти чистили пораженный плесенью сундук, когда с лестницы на чердак донеслись торопливые шаги и взволнованный голос:

– Мисс Мадлен? Вам бы лучше поскорее спуститься…

Мадлен бросила влажную тряпку и быстро прошла к лестнице:

– Что там случилось, Аристотель?

– Мисс Кларисса… Она, как всегда, после завтрака пошла погулять, а потом ее нашли в саду.

Мадлен вдруг почувствовала, как ее сковал страх, такой же безжалостный, как стылый воздух этого зимнего утра. Солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы растопить легкий иней на лужайках. Они побежали в сад. Кларисса лежала на спине между двумя кустами азалии; когда они подошли ближе, она протянула к ним левую руку и посмотрела на них умоляющими блестящими глазами. Правая рука оставалась неподвижной. Едва не плача, Кларисса попыталась что-то сказать, но с ее губ сорвалось лишь мычание.

– Это удар, – сказала Мадлен испуганному рабу.

Ей хотелось зарыдать. Теперь она точно не сможет уехать к Орри до Нового года, как собиралась. Придется ждать, пока Кларисса не поправится, а это может произойти еще очень не скоро.

– Нужно соорудить носилки и отнести ее в дом, – сказала она Аристотелю.

Негр помчался в дом. Когда носилки были готовы и Клариссу подняли и положили на них, на том месте, где она лежала, остался след от очертаний ее тела на растаявшем инее.

Доктор вышел из спальни Клариссы в половине двенадцатого. Мадлен внешне спокойно приняла новость о параличе всей правой стороны тела и о том, что на выздоровление может уйти весь следующий год.

Глава 47

Канун Рождества выпал на вторник. Джордж не мог избавиться от дурного настроения, одолевавшего его со дня приема. Война, этот город, даже зима угнетали его, и он сам не смог бы объяснить почему.

Душистый огонь в камине гостиной слегка взбодрил его после ужина. Патриция возобновила свои уроки музыки с местным учителем, но обычное пианино для и без того тесного гостиничного номера было великовато, поэтому Джордж купил дочери маленькую фисгармонию. Открыв сборник рождественских гимнов, девочка заиграла «Храни вас Бог, господа».

Из спальни вышла Констанция с тремя большими свертками и положила их рядом с другими подарками под елку, украшенную гирляндами из клюквы, позолоченными деревянными игрушками и крошечными свечками. Рядом стояли ведра с водой и песком. Все газовые фонари были погашены, и только зажженные свечи обволакивали комнату мягким приятным сиянием, а вот мысли Джорджа совсем не были приятными.

– Спой со мной, папа! – попросила дочь.

Не вставая с кресла, Джордж отрицательно мотнул головой.

Констанция подошла к фисгармонии и присоединила свой голос к голосу Патриции. Девочка была очень похожа на мать – такое же милое лицо и такие же ярко-рыжие волосы.

Напевая, Констанция время от времени посматривала на мужа. Уныние Джорджа тревожило ее.

– Не хочешь к нам, Джордж? – спросила она наконец.

– Нет.

В комнату вошел Уильям и запел вместе с сестрой и матерью «Радуйся, мир!». Мальчик уже входил в пору возмужания, и голос у него ломался. Патриция захихикала, да так громко, что мать сделала ей замечание.

После гимна Уильям спросил:

– Па, а нельзя нам сегодня вечером открыть по одному подарку?

– Нет. Ты весь вечер пристаешь ко мне с этим, мне уже надоело.

– Джордж, прости, пожалуйста, но он вовсе не пристает, – вступилась за сына Констанция. – Он упомянул об этом только один раз.

– Хоть раз, хоть сто раз – ответ один. Нет. – Джордж посмотрел на сына. – Утром мы пойдем в нашу церковь, а ваша мать пойдет на мессу, и только потом мы получим подарки.

– После церкви? – закричал Уильям. – Это нечестно – заставлять ждать так долго! Почему не после завтрака?

– Потому что так решил твой отец, – мягко произнесла Констанция.

Джордж не обратил внимания на то, что она слегка нахмурилась. Уильяма, однако, слова матери не убедили.

– Это несправедливо! – воскликнул он.

– Я тебе покажу, что справедливо, ты, дерзкий…

– Джордж!

Он был уже на полпути к сыну, когда Констанция встала между ними:

– Постарайся не забывать, что сейчас канун Рождества. Мы – твоя семья, но ты ведешь себя так, словно мы тебе враги. Что случилось?

– Ничего… Я не знаю… Где мои сигары?

Джордж прислонился к камину, повернувшись ко всем спиной. Его взгляд упал на веточку лавра, которую он привез из Лихай-Стейшн и положил на каминную полку. Веточка засохла, потемнела. Он схватил ее и швырнул в огонь.

– Я иду спать.

Лавр задымился, съежился и исчез.

Захлопнув за собой дверь спальни, Джордж плеснул в лицо холодной водой и закурил наконец сигару. Потом поднял раму окна и лег на кровать с пачкой контрактов, которые принес домой. Затейливые росчерки и завитушки переписчиков расплывались у него перед глазами, не складываясь в слова. Он чувствовал вину за то, что, злясь на всех и вся, срывал свой гнев на близких. В конце концов, бросив листы на пол, он загасил сигару, убавил огонь в газовой лампе и забрался под одеяло.

Джордж даже не помнил, когда легла Констанция. Забывшись в тревожных снах, он наблюдал невероятно замедленные разрывы снарядов на дороге к Чурубуско, а потом с ужасом смотрел, как к нему приближается огромная резиновая голова Тада Стивенса с разинутым ртом. «Освободить каждого раба… Уничтожить каждого предателя… Сжечь каждый дом…»

Он видел дорогу от ручья Каб-Ран. Упавшую лошадь. Молодого зуава, опустившего приклад ружья на единственную цель, которую он смог найти, чтобы выплеснуть весь свой ужас и всю свою ярость. Оскаленные зубы лошади, обезумевшей от боли. Зуав ударил еще раз. Голова раскололась, как какой-то экзотический фрукт, и из нее хлынула красная жижа… Кто из них был животное, кто человек? Война все изменила.

Потом эта невыносимая картина с зуавом и лошадью вдруг взорвалась, как будто в нее попал снаряд, и Джордж, все еще находясь во власти сна, застонал от облегчения, как вдруг все повторилось: солдат снова поднял свой мушкет и снова ударил несчастное животное.

– Прекрати!..

– Джордж…

– Прекрати, прекрати! – Джордж ударил по чему-то мягкому, облепившему его тело, и снова закричал: – Прекрати!

– Па! – испуганно вскрикнул молодой голос. – Мама, что с ним? Он заболел?

– Нет, Уильям, с папой все хорошо.

– Прекрати… – Джордж протяжно, судорожно вздохнул, приходя в себя.

– Вернись в постель, Уильям, – велела Констанция. – Это просто страшный сон.

– Боже мой… – прошептал в темноте Джордж, содрогаясь всем телом.

– Все в порядке… – (То, что пытался стряхнуть с себя Джордж, оказалось руками Констанции.) – Все в порядке… – шептала она.

Она отвела волосы с его вспотевшего лба, поцеловала. Какой она была теплой! Джордж обнял жену и прижал к себе, стыдясь собственной слабости, но чувствуя благодарность за утешение.

– Что тебе приснилось? Наверное, что-то ужасное.

– Мексика и еще Булл-Ран… Прости, что так безобразно вел себя сегодня. Утром я сразу же поговорю с детьми, и мы откроем подарки. Хочу, чтобы они знали: я сожалею о своей грубости.

– Они не обижаются. Они же видят, как ты страдаешь. Только не понимают почему. Я и сама не уверена, что понимаю.

– Боже, да они должны меня ненавидеть!

– Никогда. Они знают, что ты хороший отец. Они тебя любят и желают тебе счастья, особенно в Рождество.

– Эта война превращает Рождество в насмешку.

Джордж прижался к ней лицом, щеки Констанции были холодными. Воздух в спальне был просто ледяным – он слишком сильно открыл окно. В комнате стоял застарелый запах табака и мужского пота.

– Значит, это война так выбила тебя из колеи?

– Наверное. Такое короткое слово: «война», а сколько несчастий оно приносит! А еще меня просто тошнит от непорядочности, процветающей в этом городе. За всей этой торжественной риторикой кроется обычная жадность. Знаешь, если Стэнли будет продолжать в таких же количествах продавать ботинки для пехоты, он за год получит баснословную прибыль. Можно даже сказать, небольшое состояние. Только вот беда – эти ботинки развалялся уже через неделю на дорогах Виргинии или Миссури, или куда там еще они отправляют эту мерзость.

– Лучше бы я этого не знала.

– Но что меня беспокоит больше всего, так это слова Тайера на приеме. Невозможно создать эффективную армию за три месяца. На это нужно два или три года.

– Ты хочешь сказать, он полагает, что война будет идти так долго?

– Да. Обещанная легкая победа весной – это жестокая ложь. Война не может быть легкой. Никогда не была и не будет. Уже сейчас все меняется. Вперед выходят совсем другие люди, вроде Стивенса, жаждущие кровопролития. Сможет ли Билли такое пережить? А Орри и Чарльз? Если я когда-нибудь снова увижу Орри, станет ли он со мной разговаривать? Долгие войны порождают долгую ненависть. Долгая война меняет людей, Констанция. Изматывает их. Убивает их отчаянием, если раньше не убьет физически. Я с этим столкнулся – и посмотри, что со мной произошло.

Констанция прижала его к груди. Ее молчание говорило о том, что она понимает страхи мужа и разделяет их и что точно так же не знает ответа на его вопросы. Наконец Джордж встал, чтобы закрыть окно. Снаружи снова сыпал снег.

Глава 48

За всю осень Чарльз только трижды стрелял из своего карабина, да и то в приступе гнева. Каждый раз он возглавлял наблюдательный отряд, патрулирующий стрелковые окопы, вырытые пехотинцами Хэмптона как часть оборонительной линии конфедератов, и каждый раз целью становились удирающие верховые янки. Одного Чарльз ранил, по остальным промазал.

Так проходили все месяцы после Манассаса: никаких событий, кроме воодушевляющей победы у Бэллс-Блаффа в конце октября. На Севере поражение вызвало волну обвинений в некомпетентности и даже в предательстве командира одной из дивизий, который руководил переправой через Потомак, но, когда его люди попали под обстрел конфедератов, отдал приказ об отступлении. В этом сражении, как и в Манассасе, отличился южнокаролинец Натан Эванс, обошедший Чарльза на бегах в Техасе. Однако Тонконожка – так прозвали Эванса еще в Вест-Пойнте – едва ли мог рассчитывать на повышение из-за своего крутого нрава и невоздержанности в возлияниях.

А вот то, что полковник должен стать бригадным генералом, ни у кого не вызывало сомнений. Он был на короткой ноге с Джонстоном, которой после Бэллс-Блаффа получил под командование весь виргинский округ. В то же время Старина Бори после своей неудачи был назначен в один из потомакских округов. На самом деле Хэмптон исполнял обязанности бригадного генерала уже с ноября, получив еще три полка пехоты – два из Джорджии и один из Северной Каролины. Кэлбрайт Батлер командовал кавалерией, которая занималась всем подряд – от разведки позиций янки до охраны казначейских вагонов.

За всю осень Чарльзу выпало всего два свободных дня, когда он смог поехать в округ Спотсильвейни. Однако после утомительной дороги он хоть и нашел ферму Барклай без труда, самой хозяйки там не застал. Вашингтон, один из двух ее работников, бывший раб, а ныне вольноотпущенный, сообщил Чарльзу, что она уехала в Ричмонд вместе с Босом, другим работником, чтобы продать остатки зерна, несколько тыкв, яйца и сыр. Чарльз вернулся на позиции в дурном настроении, которое еще больше ухудшилось от непрерывного дождя.

На зиму легион разместился рядом с Дамфрисом. В канун Рождества Чарльз сидел один в бревенчатом, обмазанном штукатуркой домике, который они с Амбруазом соорудили только при помощи топоров и пота, обойдясь без эксплуатации негритянского труда. Почти все кавалеристы, кроме нескольких упрямцев, вроде Кастома Грэмма Третьего, предпочли отослать своих рабов домой, чтобы не дать им возможности сбежать.

Сигнал вечерней зори прозвучал полчаса назад, но из-за предстоящего праздника мало кто обратил внимания на этот призыв к тишине. Амбруаз сегодня был в патруле и еще до наступления темноты ускакал в сторону Фэрфакс-Кортхауса, чтобы, как обычно, наблюдать за позициями противника. В его отряд входил и рядовой Нельсон Джервейс, которому эпистолярный талант Чарльза помог получить обещание руки Салли Миллз; парочка собиралась обвенчаться, как только Джервейс получит первый отпуск.

В домике горел небольшой огонь, разведенный в очаге, который был сооружен из кирпичей, добытых в лучших кавалерийских традициях старшим сержантом Рейнольдсом. Кирпичная кладка достигала по высоте верхнего косяка двери; выше шла труба, слепленная из глины и палок. На полке – простой доске, державшейся на вбитых в стену колышках, – стоял амбротип в рамке с портретом родителей Пелла, а также снимок самого Амбруаза, застывшего рядом с Чарльзом в окружении папоротников и колонн, с флагом Конфедерации на заднике, – такое оформление было стандартным для всех фотографов, работавших в военных гарнизонах.

Из всей утвари в крошечном домике размером двенадцать на двенадцать футов было две откидные койки у противоположных стен, стойка для сабель и ружей, а также удобная мебель ручной работы: стол из толстых досок, приколоченных к бочонку, и два стула с резными спинками, смастеренных из бочек из-под муки. Амбруаз оказался прекрасным столяром, хотя и ворчал, что этим должны заниматься рабы. Он вырезал табличку, теперь висевшую снаружи над дверью, настояв, что его работа дает ему право присвоить имя их хижине. Чарльз, однако, забраковал первое выбранное им название «Милвуд»[15] как явную попытку подольститься к Хэмптону. Тогда Амбруаз предложил назвать их новый дом «Приют джентльменов». Чарльз со скрипом согласился, хотя и предпочел бы что-нибудь попроще; ему больше нравилось название дома на четверых, где поселился Джервейс: «Веселые парни».

Хотя благодаря огню в комнате казалось даже уютно, настроение у Чарльза было не из лучших. Вечер начался паршиво, потому что поданная на ужин соленая конина оказалась несъедобной. Несмотря на засолку, она была темно-красной и скользкой. Пришлось обойтись жесткими невкусными бобами.

На Рождество обещали индейку, сладкий картофель и свежий кукурузный хлеб. Но Чарльз был готов поверить в такой пир только тогда, когда увидит его собственными глазами. Все солдаты Чарльза ненавидели интендантов и постоянно насылали проклятия в адрес Нортропа, главы продовольственного управления военного министерства, ругая его так же цветисто, как и Старину Эйба, а то и похлеще. Даже Хэмптон на прошлой неделе отметил, что говядина стала такой жесткой, что он уже подумывает, не реквизировать ли несколько напильников для заточки зубов.

Посылки из дому помогали компенсировать недавнее, но весьма заметное ухудшение качества рациона. Чарльз поставил такую посылку, или то, что от нее осталось, на стол перед собой. Она пришла днем из Ричмонда вместе с письмом от Орри, который сообщал, что он теперь подполковник в военном министерстве и занимается работой, которая ему не нравится.

Орри предусмотрительно составил список содержимого посылки и отправил его вместе с письмом. Два апельсина – все, что он смог раздобыть, – дошли раздавленными, но съедобными. Два выпуска «Южных иллюстрированных новостей» – один содержал длинную статью о победе при Бэллс-Блаффе. Далее в списке значились четыре романа в мягких обложках, но их украли из нещадно порванной посылки.

Видимо, именно эти повреждения стали причиной зеленой плесени, появившейся на двух дюжинах печений. Чарльз ножом соскреб плесень и съел одно. Вроде ничего. Он вытер лезвие ножа о рукав, который, как и весь мундир, был уже покрыт такой грязью, которая не поддалась бы никакой стирке.

Еще Орри прислал три маленьких глиняных горшочка с джемом; все они разбились, и Чарльзу пришлось выбросить осколки вместе с содержимым. И наконец, в посылке лежал шоколадный торт, который выглядел так, будто в него угодило пушечное ядро. Но его еще можно было спасти, пусть и в раскрошенном виде. Чарльз подцепил ножом большой кусок и разом проглотил.

Потом он вытащил из кармана часы. Половина девятого. На вечер у него были намечены кое-какие дела – служебные и личные. Чарльз почесал бороду, которую начал отпускать только для того, чтобы меньше мерзнуть. Она уже отросла на целый дюйм и стала вполне уютным пристанищем для вшей, хотя пока Чарльзу удавалось избежать серьезного заражения. В отличие от многих своих подчиненных, он умывался и мылся так часто, как только мог. Ему противно было чувствовать себя грязным, а кроме того, если бы все-таки повезло остаться наедине с Гус Барклай и если бы она откликнулась на его ухаживания, он уж точно не хотел бы чесаться в ее присутствии. Это навсегда убило бы всю романтику.

В эти дни ее лицо все чаще возникало перед его глазами. И нынешним вечером эта картина была особенно яркой. Чарльз чувствовал себя одиноко, ему ужасно хотелось оказаться сейчас на ферме Барклай, сидеть рядом с Гус, потягивая подогретое вино, и слушать, как она читает своего Поупа.

Чарльз решительно тряхнул головой. Нельзя, чтобы кто-нибудь заметил его состояние, ведь люди, за которых он отвечает, наверняка чувствуют то же самое, если не хуже, но не имеют опыта справиться с этим. Он должен показывать им пример стойкости и бодрости духа.

Он встал, водрузил на голову шляпу и вдруг услышал, как неподалеку чей-то тенор затянул «Сладкий час молитвы». Чарльзу нравилась эта песня, и он стал тихонько подпевать, застегивая портупею и снимая перчатки с колышка. Выйдя за дверь, он увидел пар от своего дыхания; шел легкий снег. Амбруаз хотел вернуться к полуночи, после чего они собирались открыть бутылку дрянного вина, купленного у маркитанта. Хорошо бы сначала затеять шутливый бой со снежками – от долгого безделья люди уже становились раздражительными.

Из зимней палатки вышли трое приятелей – все с берегов Саванны. Они в изумлении смотрели на белые хлопья, падающие между большими темными деревьями. Чарльз подошел к ним:

– Что, ребята, в первый раз такое видите?

– Да, сэр, – ответил один из парней.

– Теперь глядите в оба, капитан Мэйн, – сказал другой. – Кто-нибудь запустит снежком в вашу шляпу, вы и понять ничего не успеете.

Чарльз засмеялся и пошел вдоль палаток; с приходом зимы, когда военных действий не проводилось, обычно делали утепленные палатки с бревенчатыми стенами и натянутой над ними остроконечной или плоской крышей. Тот же невидимый тенор запел «Далеко в яслях», к нему присоединились два голоса пониже. Взрыв смеха в другой палатке ненадолго заглушил гимн. Чарльз шел дальше; под ботинками поскрипывал снег, уже укрывший землю.

Из узкого прохода между палатками донесся знакомый трескучий звук. Разозлившись, Чарльз повернул голову и, разумеется, увидел то, что и ожидал. Нарушитель сидел на корточках, со спущенными штанами и исподним, а под его задницей расплывалось зловонное пятно.

– Черт тебя побери, Пикенс, сколько раз повторять: пользуйся выгребными ямами! Из-за таких, как ты, по лагерю расползаются болезни!

– Я помню, что вы говорили, капитан, – пробормотал испуганный парень, – только я не успел туда добежать…

– Ямы! – безжалостно рявкнул Чарльз. – Бегом!

Солдат неловко подтянул штаны и потащился прочь, ступая боком, как краб. Чарльз вернулся на главную улицу и пошел к входу в лагерь – красивой арке, сооруженной из двух очищенных стволов молодых деревьев, сплетенных вместе. Эти ворота были настоящим произведением искусства. Они должны были простоять до весны.

Пройдя мимо караульных, Чарльз ответил на приветствие, даже не видя лиц солдат. Все его мысли были заняты Гус Барклай. Возле караульного помещения, которое было вдвое больше их с Амбруазом хибары, Чарльз спросил у дежурного сержанта:

– Как там арестант?

– Бушевал с полчаса, капитан. Но я не обращал внимания, он и угомонился.

– Пойди отпусти его. Никто не должен страдать в канун Рождества.

Сержант кивнул, смахнул снежинки с бровей и козырька фуражки и скрылся в домике. Чарльз вошел следом за ним. Несмотря на порыв доброты, отпускать солдата, запертого здесь перед самым сигналом на ужин, ему совсем не хотелось. Нарушителем был вечно всем недовольный рядовой Грэмм. Старший сержант Рейнольдс отдал ему какой-то приказ, который Грэмму, как обычно, не понравился, и как только сержант отошел, он громко харкнул, а потом смачно сплюнул на землю. Чарльз приказал заткнуть ему рот кляпом и запереть на ночь. Иногда ему хотелось, чтобы этот Грэмм был янки, тогда бы он мог пристрелить его.

Грэмм сидел на грязном полу караулки, в единственной здесь голой комнате, слабо освещенной лампой. Руки арестанта были связаны в запястьях под согнутыми коленями, изо рта торчал кляп; глаза мрачно наблюдали за Чарльзом.

– Ты этого не заслужил, Грэмм, но я хочу освободить тебя просто потому, что сегодня канун Рождества. – Пока Чарльз говорил это, караульный опустился на колени рядом с арестованным и вытащил кляп. – Отведите его в палатку, сержант. А ты будешь сидеть там до подъема. Понял?

– Да, сэр!

Грэмм отчаянно вертел головой и гримасничал, как будто страдал от ужасной боли. Никакой благодарности на его лице не отразилось – только вечное недовольство. Чувствуя, что начинает терять терпение, Чарльз быстро ушел.

С неба продолжал падать мягкий, пушистый снег. Главное дело этого вечера еще не было сделано. Надо идти прямо сейчас. Эта мысль слегка ослабила гнев, который всегда вызывал у него Грэмм.

Снова проходя мимо ряда палаток, Чарльз остановился возле одной; табличка сообщала, что это дом Бойцовых Петухов – название было выбрано в честь Томаса Самтера, героя Войны за независимость.

– Боже мой… О Боже мой… О… – доносился из палатки громкий молодой голос.

Чарльз узнал этот голос – он принадлежал Рувиму Саппу, девятнадцатилетнему племяннику того самого врача, который так долго опаивал Мадлен Ламотт лауданумом. Юноша мог бы стать хорошим кавалеристом, если бы не позволял своим горластым и менее умелым товарищам запугивать себя.

– О Боже… О… – продолжались стоны из палатки.

Чарльз постучал в столбик у входа и откинул полотнище, не дожидаясь разрешения войти. Сидевший на одной из четырех коек юноша с соломенными волосами резко вскинул голову. С его колен упало письмо.

– Капитан… Я не знал, что рядом кто-то есть…

– Я не собирался входить, но голос был уж слишком жалобный…

Он снял шляпу, стряхнул с нее снег и спустился по трем дощатым ступенькам на грязный пол палатки, его специально заглубляли на три фута в землю для дополнительного тепла. Очаг в палатке не горел, внутри царил ледяной холод.

– А где твои товарищи?

– Ушли поискать кроликов, вдруг повезет подбить одного… – Сапп изо всех сил старался говорить обычным тоном, но его выдавали глаза. – Сегодня уж очень скромный ужин был.

– Тухлятина. Можно сесть?

– О, конечно, капитан. Извините… – Он вскочил, когда Чарльз взял стул.

Чарльз махнул рукой, веля юноше снова сесть. Он решил ни о чем не спрашивать и подождать, пока рядовой сам не расскажет, что случилось. Так и произошло. Уже через несколько секунд Сапп поднял письмо с пола и, запинаясь, заговорил:

– В августе я набрался смелости и написал одной девушке, которая мне очень нравится. Я спросил ее, сможет ли она когда-нибудь разрешить мне ухаживать за ней. И вот она прислала мне поздравление с Рождеством. – Он показал на письмо. – Пишет, что ей очень жаль, но у нас ничего не получится, потому что я недостаточно добропорядочен. Я не хожу в церковь.

– Ну, тогда мы оба с тобой недобропорядочные. Да, чертовски неприятно получать такие письма, да еще в Рождество. Может, я чем-то могу…

– О, капитан! – перебил его юноша, разразившись рыданиями. – Я так тоскую по дому! Мне ужасно стыдно, что я вот так мучаюсь, но ничего не могу с собой поделать. – Он закрыл лицо руками и низко наклонил голову.

Чарльз подергал поля своей шляпы, глубоко вздохнул, подошел к койке и сжал плечо рыдавшего юноши.

– Послушай меня, Рувим, я чувствую то же самое, и довольно часто. Так что в этом ты ничем не отличаешься от других солдат. Не суди себя строго. – (Юноша поднял покрасневшее лицо и судорожно вздохнул.) – Полагаю, мы об этом забудем, а еще забудем правила, по которым офицерам нельзя пить с подчиненными. Зайди ко мне чуть позже, я тебе налью глоточек, это тебя взбодрит.

– Я не пью спиртного, но… все равно спасибо, сэр. Спасибо вам.

Чарльз кивнул и ушел, надеясь, что поступил правильно.

Он снова возобновил свой путь к навесам, сооруженным для защиты лошадей от непогоды. Животных он услышал раньше, чем увидел их. Они явно были чем-то встревожены. У Чарльза екнуло сердце, когда он увидел, как какой-то человек крадется к Бедовому. Вот он уже протянул руку, чтобы что-то взять.

В три прыжка Чарльз очутился рядом и схватил негодяя за воротник. Это был адъютант Кэлбрайта Батлера.

– Вы пытались украсть мою собственность, сержант? Я нашел эти доски, чтобы моя лошадь не стояла всю зиму на мокрой земле. А вы найдите для майора Батлера свои и молите Бога, чтобы я не подал на вас рапорт.

Сжав его ворот обеими руками, Чарльз оттащил сержанта от взволнованных лошадей, а потом дал ему хорошего пинка под зад. Сержант помчался в снегопад, даже не оглянувшись.

Бедовый узнал хозяина. Чарльз снял перчатки, поправил тяжелую серую попону и, присев в грязи, проверил, ровно ли копыта мерина стоят на досках. Потом заглянул в кормушку, проверяя, есть ли в ней что-нибудь. Она была почти пуста. Что ж – ничего удивительного: кавалерийская лошадь могла съесть хвост своей соседки, если достаточно проголодается.

Чарльз пощупал остатки корма: сухая грубая солома – никудышная еда. Зимние пастбища уже почти иссякли; тысячи кавалерийских и артиллерийских лошадей быстро сжевали всю траву в Виргинии. Ладно, завтра хотя бы будет очередной смотр. Кэлбрайт Батлер приказал содержать животных в постоянной готовности, к тому же это был отличный способ занять солдат.

Ласково погладив коня, Чарльз снял с гвоздя фонарь, зажег его и медленно прошел между стойлами. Лошади уже успокоились. Держа фонарь над головой, Чарльз проверял, нет ли у кого-нибудь признаков болезни, но, к счастью, ничего опасного не заметил. Это было маленькое, но все-таки чудо.

Теперь солдатам порой приходилось ездить на самых настоящих клячах. Прекрасное намерение подбирать лошадей одного цвета для каждой роты провалилось еще до конца лета. Большинство гнедых весеннего набора уже умерли – от болезней, плохого ухода, вражеских пуль. Их заменили рыжие, чалые, была даже парочка пегих. Но янки по-прежнему жили в страхе перед Черными всадниками. Забавно.

Мысли о лошадях унесли его к воспоминаниям о прошедшей весне, такой далекой и такой непохожей на их нынешнюю жизнь. Как же быстро все изменилось. Уже месяц Чарльз не слышал, чтобы Амбруаз цитировал «Лохинвара». Люди теперь читали Скотта не ради уроков кавалерийского искусства – только для развлечения. И поведение того офицера-янки, который возглавлял поиски контрабандистки, перевозящей хинин, теперь казалось Чарльзу странным и глупым. А еще ему ужасно хотелось, чтобы Амбруаз поскорее вернулся и они бы хорошенько выпили.

Он проверил остальные конские навесы; несколько мест пустовали, они принадлежали тем, кто был сейчас в патруле с Амбруазом. С мастью везде дело обстояло одинаково, это лишний раз подтверждало то, что Чарльз нередко слышал в последнее время: в Виргинии кавалерийская лошадь может протянуть только полгода.

– Но мы ведь им докажем, что это неправда, да? – спросил Чарльз Бедового, вернувшись к мерину, чтобы пожелать ему спокойной ночи. – Клянусь Богом, докажем! – добавил он, погладив коня по голове. – Я лучше выброшу свою красивую саблю и вообще все, что у меня есть, чем дам тебе погибнуть, друг мой дорогой.

Проходивший мимо караульный резко остановился:

– Кто здесь?

– Капитан Мэйн. – Смутившись, Чарльз отвернулся, пряча лицо в тени.

– Очень хорошо, сэр. Простите.

Шаги затихли. Снежные хлопья тихо падали, поблескивая в свете фонарей.

Чарльз устало вернулся в свой домик и поставил на стол бутылку паршивого вина. Было одиннадцать часов. Не раздеваясь, он закутался в одеяла, ожидая, что Амбруаз вот-вот войдет в дверь. Он прилег на свою кровать, чтобы чуть-чуть вздремнуть и помечтать о Гус. Проснулся он внезапно, потер глаза и достал из кармана часы.

Четверть четвертого утра.

– Амбруаз?

Тишина.

Чарльз скатился с кровати, онемев от холода. Он знал, что соседняя кровать пуста, еще не посмотрев на нее. Бутылка стояла там, куда он ее поставил.

Снова заснуть Чарльз не мог. Он оделся потеплее, обмотал шею шарфом и отправился по караульным постам. Одного юнца он нашел спящим. За такую провинность требовалось серьезное наказание, но ведь наступило уже утро Рождества. Чарльз растолкал мальчишку, отругал его как следует и пошел дальше. Мучительная тревога не отпускала его, словно какая-нибудь напасть.

У входа в лагерь он спросил караульного, не возвращался ли капитан Пелл.

– Нет, сэр. Они задерживаются, да?

– Уверен, они скоро появятся. – Однако чутье уже подсказывало ему, что это ложь.

Он снова проверил конские стойла и второй раз обошел все посты. Снегопад прекратился, пока он спал, и теперь все вокруг было укрыто толстым белым покрывалом. Вернувшись к воротам, Чарльз смотрел вдаль, пока не появились первые проблески ледяного оранжевого рассвета. Никто так и не появился. Пустынная дорога уходила в туманную даль, подернутую неподвижной холодной дымкой. Амбруаз не вернется. Никто из них не вернется.

Кого же ему порекомендовать на повышение, прежде чем кто-нибудь начнет свою предвыборную кампанию? Его второй лейтенант Вандерлей был пустым местом; старший сержант – хоть и ретив, но не блистал умом. Чарльз вспомнил Нельсона Джервейса, уехавшего вместе с Амбруазом. Теперь, кроме писем семьям всего отряда, придется писать еще и письмо Салли Миллз.

Близились перемены – неизбежные, как смена времен года. Старину Скотта сместили. Макклеллан выжидал…

Скрывшись в своем домике от посторонних глаз, Чарльз опустил голову, тяжело сглотнул несколько раз, а потом выпрямился и подошел к очагу. Какое-то время он смотрел на фотографию на полке, где он сам и его веселый лейтенант казались такими уверенными, стоя в обрамлении из папоротников и колонн на фоне огромного горделивого флага.

Чарльз перевернул фотографию лицами вниз.

Потом, не снимая перчаток, зубами вытащил пробку из бутылки дешевого пойла. Бутылка была пуста еще до побудки.

Часть третья

Хуже, чем в аду

Люди теряют терпение; у Чейза нет денег; генерал армии свалился с тифом. Обстановка накаляется. Что мне делать?

Авраам Линкольн – начальнику квартирмейстерской службы генералу Монтгомери Мейгсу, 1862 год

Глава 49

– Впереди всадники, сэр.

Чарльз сидел верхом на Бедовом под мокрым деревом, где они остановились, чтобы дождаться донесения разведчика. В этот третий день 1862 года их небольшой отряд возвращался из штаба Стюарта; всего их было шестеро: Чарльз, лейтенант, присланный на замену Амбруаза, второй лейтенант – очень вежливый Джулиус Вандерлей, двое сержантов и разведчик – лейтенант Эбнер Вулнер, только что появившийся из белой мути, чтобы произнести эти три слова, от которых у Чарльза противно засосало под ложечкой.

Он сдернул шарф, закрывавший нижнюю часть лица. Виргинская зима оказалась суровой: снегопады чередовались пронизывающим ветрами и промозглым дождем. Хотя этим утром температура явно не опускалась ниже нуля, холод все равно проникал в каждую клеточку тела, даже под теплой одеждой. Шел восьмой час. Уже в нескольких ярдах впереди ничего нельзя было разглядеть. Мир состоял из грязи под ногами, мокрых черных стволов деревьев и густого тумана, через который с трудом пробивались лучи невидимого солнца.

– Сколько их, Эб? – спросил Чарльз.

– Не мог толком посчитать в такой мгле, капитан, но, думаю, не меньше отделения.

Разведчик, долговязый тридцатилетний мужчина, был в заляпанных грязью брюках из грубого вельвета, фермерской куртке и помятой мягкой шляпе. Прежде чем продолжить, он вытер мокрый нос рукой.

– Двигаются осторожно и тихо – аккурат вдоль рельсов.

Железнодорожная линия Ориндж – Александрия. Отряду Чарльза пришлось пересечь ее на обратном пути из лагеря Стюарта.

– Куда они направляются?

– В сторону Потомака.

Надежда рухнула. Направление почти наверняка говорило о том, что это янки. Может, они нарочно проскользнули к железной дороге, чтобы ночью подорвать рельсы? Чарльзу совсем не хотелось вступать в бой – это было последнее, чего он ожидал от этой вылазки.

Кэлбрайт Батлер отправил Чарльза в лагерь Стюарта по трем соображениям, два из которых были связаны с военной необходимостью, а третье носило личный характер. Так как у кавалерии закончилось зерно, майор хотел пополнить запасы и решил, что просьба, переданная лично старым другом бригадного генерала (Стюарт уже получил назначение, пока Хэмптон своего только ждал), будет рассмотрена более благосклонно, чем письмо с нарочным.

Отряд провел в лагере две ночи, и Красавчик, который казался даже еще веселее, чем обычно, – война явно шла ему на пользу, – принял Чарльза в небольшом доме в Уоррентоне, где он поселил свою жену Флору и двоих детей. Конечно, он поделится зерном с друзьями-кавалеристами, попавшими в трудную ситуацию, ведь осенью он привез большой обоз фуража из Дрейнсвилла, хотя это и было нелегко. Пришлось предпринять дерзкий маневр, что уже вошло у него в своего рода привычку. Узнав, что на город наступает пенсильванская армия, Стюарт оставил свою кавалерию охранять обоз, а пехотные полки послал в атаку, хотя противник численно превосходил его. После двухчасового боя им все-таки пришлось отступить с небольшими потерями, но обоз они спасли.

И поскольку все закончилось хорошо, несколько подвод немедленно отправятся к майору Батлеру в подарок от бригадного генерала Стюарта, который очень интересовался здоровьем полковника Хэмптона. Слушая все это, Чарльз понял, что Стюарт мало изменился – он всего лишь считался с офицером, который был старше его по возрасту, не испытывая при этом к нему никаких теплых чувств.

Второе соображение Кэлбрайта Батлера касалось замены Амбруаза Пелла. Новый человек прибыл из Ричмонда за два дня до Нового года, но до его окончательного вступления в должность, как он сказал, должно было пройти два месяца. Батлер хотел знать, как новый офицер поведет себя в бою, и через день после приезда новичка вызвал Чарльза, чтобы поговорить с ним наедине.

– Нам его подсунули, потому что он как-то связан со Стариной Питом или его родней. – Стариной Питом Батлер называл генерал-майора Лонгстрита, уроженца Южной Каролины. – После того как я доложил об исчезновении Пелла, он появился так быстро, словно кто-то просто ждал подходящего случая от него избавиться. Я поговорил с ним не более получаса, но мне этого вполне хватило, чтобы составить свое впечатление. Тупица и интриган. Весьма опасное сочетание, Чарльз. Полагаю, вам следует быть осторожнее.

Первый лейтенант Рейнхард фон Гельм был немцем из Чарльстона, лет на восемь или девять старше Чарльза. Это был невысокий, худощавый человек, почти лысый – на его голове осталась лишь жидкая бахрома темных волос. Его искусственные зубы были дурно подогнаны. Чарльз уже по крайней мере дважды замечал за ним довольно странное поведение. Ни с того ни с сего немец вдруг замирал примерно на полминуты, уставившись в одну точку, а потом резко бросался в сторону, как испуганный кролик.

Фон Гельм сообщил, что оставил адвокатскую практику, когда началась мобилизация. Это, а также имена известных чарльстонцев, небрежно произнесенные им в разговоре, произвело впечатление на Вандерлея. Молоденький лейтенант и фон Гельм подружились с первого же дня.

На Новый год один офицер из другого отряда, Честер Мур, пригласил Чарльза к себе выпить и, будучи сам уроженцем Чарльстона, порассказал кое-что о новом лейтенанте.

– Да, он был адвокатом, только вполне заурядным. Вот его отец действительно имел успешную практику, открыл свое дело вместе с тремя партнерами. Он и заставил их взять его сыночка в контору, и это было серьезной ошибкой. Отцовские деньги и вся эта великосветская жизнь погубили его. Так бывает. Когда он писал краткое изложение дела или даже изредка выступал в суде по какому-нибудь несложному разбирательству, он обычно бывал пьян. И как только его отец сошел в могилу, партнеры указали Гельму на дверь. Больше его никто взять не пожелал. Даже твой родственник Хантун отказал ему в поддержке. Только полученное наследство помогло ему выжить. Это совершенно никчемный человек, Чарльз. И что еще хуже – он сам это понимает. А неудачники часто бывают весьма мстительны. Так что будь с ним начеку.

И наконец, личной причиной, побудившей Кэлбрайта Батлера отправить к Стюарту именно Чарльза, было душевное состояние капитана. С самого Рождества Чарльз был мрачен и удручен, и Батлер не мог этого не заметить. Однако даже короткое пребывание в известном своим весельем лагере Стюарта не слишком развеяло тоску Чарльза, хотя он был принят лично бригадным генералом, а также вместе с обоими лейтенантами получил сердечное приглашение на офицерскую пирушку. Там Чарльз и узнал, что знаменитые Черные всадники Четвертого Виргинского теперь скачут на лошадях всех мастей.

Южнокаролинцы не знали недостатка в представительницах прекрасного пола, которые вертелись возле лагеря практически круглые сутки, прослышав о часто проводимых здесь вечеринках и веселом нраве генерала, большого любителя женщин. С одной из таких дам познакомили и Чарльза. Это была мисс Белле Эймс из Фронт-Ройал, и, поскольку воздержание его длилось уже чересчур долго, он договорился с ней о свидании в ближайшей гостинице, где мисс Эймс и осталась на всю ночь.

Мисс Эймс забыла спрятать свое письменное свидетельство, которое получали только самые хорошенькие из женщин. В этом документе их именовали почетными адъютантшами генерала Стюарта, причем каждый был заверен его подписью и личной восковой печатью. После того как Чарльз и мисс Эймс дважды занялись любовью – темпераментно, хотя и довольно равнодушно, – они обнаружили смятое свидетельство прямо под ее худосочными ягодицами. Чарльз засмеялся, а она рассердилась. Мисс Эймс так и не узнала, что ее любовник в самый разгар их утех с изумлением и даже страхом вдруг увидел перед собой лицо Гус Барклай.

– Сэр, хотите, чтобы я вернулся и посмотрел получше? – спросил разведчик.

– Зачем? – Фон Гельм втиснулся между ними на лошади. – Наверняка там наши ребята, кто же еще?

Чарльз вдруг почувствовал страшную усталость.

– Вы так уверены в этом, лейтенант? – спросил он.

Странно пустые глаза фон Гельма смотрели куда-то ему за спину.

– Конечно. А вы нет? – Вопрос предполагал глупость со стороны Чарльза. – Лучше всего их окликнуть, чтобы они не подстрелили нас по ошибке. Я сейчас.

– Постойте, – сказал Чарльз, но фон Гельм уже помчался в туман.

– Носится прямо как Стюарт, да? – с восхищением произнес Вандерлей.

Чарльз не успел высказать свое нелицеприятное мнение. Голос фон Гельма донесся до них из белого марева, скрывающего рельсы. Другие голоса, совсем не похожие на голоса южан, откликнулись на его зов, перебивая друг друга так, что их почти невозможно было понять.

– Кто там? Бунтовщик?

– Наверняка бунтовщик. Сам разве не слышишь?

– Эй, сколько у тебя черных жен?

А потом раздались выстрелы. Чарльз выхватил свой карабин, не отказав себе в удовольствии смачно выругаться.

– Рысью… вперед! – скомандовал он.

Он поехал первым, пригибаясь и отворачивая коня от низко нависающих веток. За его спиной пронзительно закричал Вандерлей – то ли от восторга, то ли от страха, пытаясь так снять напряжение. Просвистевшая рядом пуля срезала ветку, и та едва не угодила Чарльзу в глаз, еще больше закрыв обзор впереди. Вдруг он услышал, как выстрелил фон Гельм, и, смертельно рискуя, рванул через туман, чтобы спасти безмозглого лейтенанта.

– Галопом… аа-арш! – В бою нюансы произношения были не важны.

Бедовый чутко откликнулся на легкое прикосновение шпор и сжатых коленей всадника и помчался вперед. Чарльз слышал, как ругается фон Гельм, вероятно пытаясь перезарядить винтовку. Чертов болван, подумал Чарльз. Хэмптон никогда бы не стал ввязываться в драку, не зная сил противника…

Он наклонился, нырнув под ветку, пронесшуюся над головой. Впереди, в молоке сплошного тумана, мелькнуло что-то красное. Потом раздались выстрелы – какие-то уж слишком частые. Если только они не наткнулись на гораздо больший отряд, чем предполагал Вулнер, кто-то из янки стрелял почти без остановок.

Задумавшись, Чарльз потерял бдительность и не заметил лежащий впереди огромный поваленный вяз. Поскольку он скакал первым и быстрым галопом, сворачивать уже было поздно. Разведчик скакал сразу за ним, держа поводья в зубах, а в каждой руке по револьверу.

– Вулнер, влево! – крикнул Чарльз. – Впереди дерево!

Он был уже возле препятствия, и ни один учебник по преодолению канав и заборов не мог бы ему помочь. Оставалось полагаться только на инстинкт и верность серого. Чарльз напружинился в седле и слегка шевельнул поводьями.

«Черт, да этот ствол добрых пять футов толщиной…» – с ужасом подумал он.

Когда Бедовый собрался прыгнуть, Чарльз вытянулся вперед, приподнялся в стременах, и в следующую секунду человек и конь как единое целое плавно поднялись в воздух, всколыхнув клочья тумана. И в самой верхней точке дуги сердце Чарльза едва не разорвалось от любви. Он скакал на самом храбром и самом сильном коне в мире.

С глухим стуком копыта ударили о землю так, что у Чарльза даже лязгнули зубы. Радостный возглас Вулнера означал то, что он услышал предупреждение командира и вовремя обошел препятствие. А вот Вандерлей, как никудышный ездок, придержал коня слишком поздно, перед самым стволом, и вылетел из седла вперед головой. Двое испуганных рядовых просто проскакали мимо, разъехавшись в разные стороны.

Помчавшись дальше, Чарльз увидел янки между прижатыми ушами Бедового. Их было трое или четверо; спешившись, они палили из-за железнодорожной насыпи. Фон Гельм, тоже спрыгнув с лошади, нашел укрытие и стрелял по очереди из винтовки и револьвера.

Неожиданно янки снова сели на коней и повернули назад, явно повинуясь чьему-то приказу. Однако стрельба продолжалась. Мимо уха Чарльза просвистела пуля, и в следующую секунду ехавший сзади него рядовой вскрикнул, схватился за руку и едва не упал на землю, выронив поводья. Лошадь рванулась влево по склону, и раненый солдат, не удержавшись, вылетел из седла.

Внимательно оглядывая вражеских всадников, Чарльз пытался найти того, кто же все-таки стрелял с такой необычной частотой, и наконец нашел. Снайпер держался в стороне от остальных. Пустив Бедового рысью, Чарльз прицелился и пальнул разом из двух стволов. Выстрелом янки отбросило назад, и Чарльз увидел, как за мгновение до того, как тот упал, глаза его закатились и чудовищно побелели.

Вулнер подстрелил еще двоих, фон Гельм – третьего. Остальные янки – сколько их было, так и осталось неясным – быстро исчезли в тумане.

Когда стук копыт затих, фон Гельм бросился к рельсам и, размахивая винтовкой, закричал:

– Передайте там своей Горилле, что нам теперь не нужны черные жены, мы можем ваших поиметь!

– У-ух! – одобрительно крикнул сержант.

Он хлопнул по ноге фуражкой и тут же повернул назад в поисках своего упавшего товарища. Солдатам явно понравилась отчаянная дерзость немца, даже несмотря на то, что его опрометчивость могла погубить весь отряд.

Спрыгнув на землю, Чарльз прислонил горячий карабин к дереву и попытался унять дрожь, охватившую его, когда он вдруг понял, что только чудо помогло ему избежать смертельной пули всего несколько секунд назад. Надо было узнать, как там раненый, но он все еще продолжал думать о том необычном оружии, из которого стрелял янки. Неожиданно он увидел, как фон Гельм повернулся спиной и наклонился вперед, став похожим на какую-то птицу у водоема. Чарльз заметил, как лейтенант сунул некий серебристый предмет в задний карман брюк.

– Как там Лумис? – обернувшись назад, крикнул Чарльз.

– Слегка задело, сэр. Сейчас только перевяжу.

Чарльз подошел к насыпи. Солнце поднималось все выше, и туман постепенно рассеивался.

– Нам повезло, что мы не наткнулись действительно на отделение или на взвод, хотя на это и было похоже, – сказал он фон Гельму, который пошел вперед одновременно с ним и, очевидно, с такой же мыслью.

– Но ведь не наткнулись же, – ответил немец довольно воинственно.

Троих союзных солдат они нашли мертвыми, четвертый, сержант, был тяжело ранен в живот. Его, конечно, следовало бы отвезти в госпиталь, но он вряд ли перенес бы дорогу, да и раны в живот обычно оказывались смертельными.

Вулнер и сержант чуть ли не наперегонки устремились вперед в поисках трофеев. Когда Чарльз впервые разрешил это своим солдатам после одной стычки прошлой осенью, он чувствовал себя кладбищенским вором. Теперь же его это почти не волновало, и он сам отправился следом за ними, чтобы найти то, что помогло бы ему сражаться еще яростнее.

Он ступил на шпалы. Встав коленями на грудь убитого янки, сержант торопливо шарил по его карманам. Ничего не найдя, кроме горстки табаки и трубки, он злобно выругался: «Вот дерьмо!», и в это самое мгновение Чарльз увидел то, что искал, – в сухой желтой траве за насыпью. Фон Гельм тоже это увидел и попытался обогнать капитана. Чарльз развернулся и чуть не снес лейтенанту голову, с силой врезав ему в челюсть.

– Это мое, – сказал Чарльз. – И вот еще что. В следующий раз ждите моего приказа, или мне придется подать на вас рапорт.

Фон Гельм стиснул искусственные зубы и повернул назад; Чарльз почувствовал исходивший от него запах спиртного. Да, все предостережения подтвердились. В помощники ему достался весьма дурной тип.

– Вот ведь, правду же говорят! – пожаловался сержант, наклоняясь над ногами убитого солдата. – С этих проклятых янки даже взять нечего, кроме пары башмаков. – Он стащил с убитого правый ботинок и тут же снова выругался, увидев, что у того отстала подошва. – «„Обувь Лэшбрука“, Линн», – прочитал он, заглянув внутрь. – Это еще что такое?

Никто не потрудился ему ответить. Чарльз, немного успокоившись, соскользнул с насыпи вниз и достал из травы винтовку. Выглядела она абсолютно новой – около четырех футов в длину, с загадочной полостью в прикладе. На затворной коробке было выбито название изготовителя:

МАГАЗИННЫЕ ВИНТОВКИ СПЕНСЕРА, ЗАПАТЕНТОВАНО В БОСТОНЕ 6 МАРТА 1860 ГОДА

Порывшись в памяти, Чарльз вспомнил статью в какой-то вашингтонской газете, которые во множестве попадали в гарнизоны южан. В ней говорилось о том, что один особый стрелковый полк под командованием знаменитого снайпера из Нью-Йорка получил или должен был получить скорострельные винтовки нового типа. Неужели он сейчас держит в руках одну из таких винтовок – возможно, украденную, ведь, насколько он знал, тот полк пока оставался в Вашингтоне.

Тела убитых янки начинали смердеть, и вонь уже отчетливо чувствовалась в холодном воздухе. Но Чарльз не хотел уходить без боеприпасов к своей находке. Вскоре он нашел солдата, который стрелял из нее. Вулнер уже снял с него ботинки и обшарил карманы, не обратив внимания на три магазина необычной цилиндрической формы. Чарльз поднял из травы похожий на трубку магазин, лежащий рядом с коченеющей рукой. Внутри обнаружилась пружина и вставленные один за другим семь патронов. Теперь стало понятно, для чего предназначалось загадочное отверстие в прикладе.

– Значит, эта штуковина так быстро стреляла? – спросил подошедший Вулнер. – Никогда такой не видел.

– Будем надеяться, что не увидим таких много. Я нашел патроны. Хочу испытать.

Солнце наконец пробило туман длинными сияющими лучами. Кавалеристы погрузили раненого янки на спину лошади Лумиса и, оставив мертвых, направились к лагерю. Джулиус Вандерлей пропустил короткую перестрелку, так что фон Гельм теперь скакал рядом с ним, описывая все в красках.

Кровоточащая рана янки залила всю лошадь. Когда они добрались до лагеря, Лумис обернулся и дотронулся до него:

– Эй, янки, очнись!

Солдат был мертв. Лумис внезапно побледнел и рухнул на землю без чувств.

Измученный и все еще не до конца пришедший в себя, Чарльз приказал похоронить умершего, отпустил людей, а потом занялся Бедовым – расседлал, тщательно вычистил, накормил и дал воды. От его глаз не укрылось, что фон Гельму на все это понадобилось втрое меньше времени и обращался он со своей лошадью небрежно и равнодушно.

Закончив работу, Чарльз ласково похлопал серого по холке и пошел в сторону кухни, чтобы наконец наполнить давно бурчащий желудок. Фон Гельм повернул к дому, который он теперь делил с Чарльзом. Даже в первые дни, когда немец только появился, они лишь изредка обменивались короткими фразами, если того требовала обычная вежливость или служебные дела. С этого дня Чарльз намеревался разговаривать с новым соседом еще реже.

День уже подходил к концу, когда он нашел Кэлбрайта Батлера, чтобы доложить о перестрелке у железной дороги.

– На мой взгляд, это было совершенно бессмысленно, – сказал он. – Таких стычек следует всячески избегать.

Батлер откинулся на спинку складного стула, солнце светило ему в спину, и лицо оставалось в тени.

– Вы не все мне рассказываете, Чарльз. Эб Вулнер уже приходил. Он тоже считает, что вам не стоило ввязываться в эту переделку, но он также рассказал, как именно все произошло. Из-за немца.

– В первый и последний раз, сэр, – пообещал Чарльз.

– Я ведь вас предупреждал, – сказал Батлер не столько с упреком, сколько с сочувствием. – Может, мне удастся добиться перевода для этого крысеныша. Должен заметить, что он произвел довольно сильное впечатление на Вандерлея. Ваш второй лейтенант поет ему осанну и сравнивает со Стюартом. Всем говорит, что фон Гельм служит примером первой заповеди Джеба: на врага скачи галопом, от врага – рысью, и не важно, что после твоего галопа рысью идти уже будет некому.

– С лейтенантом фон Гельмом больше проблем не будет, обещаю, – сказал Чарльз, хотя уже не так уверенно. – Есть какие-нибудь новости об Амбруазе?

– Нет, сегодня снова ничего. Честно говоря, я не думаю, что мы вообще когда-нибудь узнаем, что случилось.

Чарльз мрачно кивнул, а потом рассказал о своей находке.

– Хочу завтра испытать ее на плацу. Все равно потом от нее толку не будет – кроме этих трех трубок, боеприпасов к ней нет. Двадцать один патрон.

– Мне бы хотелось посмотреть ее в деле.

– Я дам вам знать, когда поеду, сэр.

Устало отсалютовав, Чарльз вышел от командира, который еще какое-то время после его ухода печально смотрел на опущенный полог палатки, потом удрученно покачал головой и вернулся к своей работе.

Идти к себе, чтобы увидеть фон Гельма, совсем не хотелось, поэтому Чарльз снова повернул к конюшням. Там он проверил, хорошо ли Бедовый укрыт попоной, стоят ли его копыта на досках, а не на сырой земле. Потом долго гладил теплую шею серого. Настроение было хуже некуда, он чувствовал одновременно тоску и злость.

Что ж, таков солдатский удел почти после каждого сражения. Никто не мог бы объяснить, почему так происходило, но по опыту Чарльз уже знал, что это действительно так. Возможно, встреча с Гус Барклай развеяла бы его уныние. Но даже если бы это желание вдруг исполнилось, напомнил себе Чарльз, едва ли оно было мудрым. Для войны годятся лишь короткие связи с дамами вроде «почетных адьютантш» Стюарта, а не серьезные романы.

Было только одно существо в мире, которое он мог любить безоговорочно. Чарльз обнял серого за шею. Этот конь спас ему жизнь. Бедовый осторожно ущипнул губами его запястье, когда Чарльз погладил морду коня. Да, кроме этой привязанности, ничто не имело значения. И одно он знал точно: что бы ни случилось, они переживут любые трудности, если будут вместе.

Грохот выстрела пронесся по лесу. Бумажная мишень, прикрепленная к дереву, разорвалась в бледном свете дня, пораженная точно в центр.

Чарльз отвел рычаг под ствольной коробкой вниз, чтобы перезарядить винтовку. Потом взвел курок, прицелился и снова выстрелил. Неподалеку топталось несколько человек, и с каждым выстрелом их рты открывались немного шире.

– Матерь Божья… – пробормотал Эб Вулнер.

Густой дым поднимался вверх. Кэлбрайт Батлер считал выстрелы, похлопывая по ноге хлыстом с серебряной рукояткой. Когда затих звук последнего, нижняя часть мишени порхнула на землю, полностью оторвавшись. Батлер посмотрел на Чарльза:

– Получается семь выстрелов примерно за тринадцать секунд.

Кто-то из зрителей поднимал с земли медные гильзы на память. Чарльз подтолкнул одну носком ботинка и хмуро кивнул. Даже через перчатку он чувствовал, как раскалился вороненый ствол винтовки.

Наконец за всех высказался разведчик:

– Будем надеяться, у янки не слишком много таких винтовок. А то ведь они смогут заряжать их в понедельник и потом палить всю неделю.

Чарльз устало поплелся назад, к своей хибаре, где приладил винтовку на оружейную стойку. К счастью, фон Гельма не было, иначе вновь навалившаяся на него тоска стала бы совсем нестерпимой. Два оставшихся магазина Чарльз положил в свой походный сундук, снова с грустью размышляя о словах Купера об индустриальном превосходстве Севера. Разве эта винтовка не была ярким свидетельством такого превосходства? Почему, черт возьми, никто не хотел об этом думать?

А может, это он сам шел не в ногу? Был слишком придирчив? Стал скептиком, не способным принять на веру всеобщую убежденность в том, что выдержка и боевой дух армии помогут одолеть врага, который заведомо сильнее и лучше вооружен? Что ж, бывает и так. Но не всегда же.

Чарльз раскурил гадкую сигару, купленную втридорога у маркитанта. Пусть его повесят, если он знает, кто прав: скептик, затаившийся в его голове, или его храбрые воины, нашедшие добрые предзнаменования в северных газетах недельной давности. Из-за того что Макклеллан по-прежнему медлил, кое-кто из республиканцев уже требовал его смещения.

Ободряющие слухи приходили и из Норфолка, где уже почти завершилось строительство нового грозного броненосца. «Виргиния» – так назывался корабль – была построена из сгоревшего по ватерлинию парового фрегата «Мерримак», который раньше входил в списки флота США, а потом был подожжен федералами при спешной эвакуации базы в Норфолке. Конфедераты подняли затонувший корпус судна и заново отделали его, усилив железной обшивкой, превратившей корабль в броненосец. Говорили, что «Виргиния» может закончить эту войну одним-двумя залпами. Однако скептик в голове Чарльза и тут сомневался.

На следующий день с почтой его ждал приятный сюрприз – небольшой пакет, отправленный из Фредериксберга в конце ноября. В нем оказался сборник стихов Александра Поупа «Опыт о человеке» – маленькая книжица в кожаном переплете. На форзаце было написано:

Капитану Чарльзу Мэйну в действующую армию, Рождество 1861 года.

Внизу стояла подпись: «А. Барклай». С книгой была еще короткая записка: «Очень жаль, что вы не застали меня, но я надеюсь на новую встречу». В изящных линиях и завитушках ее прекрасного почерка Чарльз словно воочию увидел ее саму.

Многие солдаты носили с собой маленькие книги Нового Завета в карманах кителей или рубашек. Это подало Чарльзу идею. Стащив где-то лоскут мягкой кожи, он с помощью своего набора для починки сшил небольшой мешочек на завязке и приделал к нему длинный шнурок, чтобы можно было надевать на шею. Потом положил туда книгу и пристроил мешочек на грудь под рубашку. От этого почему-то сразу стало теплее на душе.

Несколько дней подарок поднимал ему настроение, даже несмотря на соседство фон Гельма. Немец приходил и уходил, почти не разговаривая с Чарльзом, хотя в глазах его всегда горел недобрый огонек. Как-то вечером, когда у Чарльза разболелся желудок и он решил не ходить на представление бродячих артистов, которые привезли в лагерь известную комедию «Бокс и Кокс»[16], в палатку неожиданно заглянул его старший сержант.

– Что случилось, Рейнольдс? – спросил Чарльз.

– Сэр, я… – Сержант покраснел. – Я просто подумал, что мой долг – поговорить с вами.

– Валяйте.

– Дело в том, сэр, что лейтенант Вандерлей и рядовой Грэмм тратят кучу собственных денег, покупая у маркитанта выпивку и угощая других парней. Так они… э-э-э… проводят предвыборную кампанию.

– За кого?

Сержант судорожно вздохнул, а потом выпалил:

– За лейтенанта фон Гельма!

Боль в животе по-прежнему не отпускала, да и усталость давала о себе знать, поэтому Чарльз раздраженно сказал:

– Все равно не понимаю. Черт побери, говорите прямо!

Петеркин Рейнольдс грустно посмотрел на него:

– Они хотят выбрать его капитаном, сэр…

Через час вернулся фон Гельм, источая пары бурбона.

– Пропустили отличный спектакль! Эти актеры… – В безучастном взгляде его карих глаз мелькнуло удивление, когда он заметил перемены в обстановке комнаты. – Эй, что здесь случилось? Где мои вещи?

– Я их перенес, – отозвался Чарльз, лежа на своей кровати и не вынимая изо рта тлеющей сигары, зажатой между зубами. – В дом руководителя вашей предвыборной кампании.

– Моей… – Фон Гельм моргнул. – А-а, ну да… – Почему-то суровый взгляд Чарльза его совсем не смутил; возможно, лейтенант просто был слишком пьян. – Отлично. – Уголки его губ поднялись, словно кто-то дернул их за веревочки. – Спокойной ночи, капитан. – И ушел.

Чарльз выхватил изо рта сигару и разразился потоком проклятий, скрывая за яростью горечь поражения. Ему было всего лишь чуть больше двадцати, а он уже чувствовал себя вдвое старше. Он встал с кровати, ощущая на груди кожаный мешочек с книгой внутри. Ну что ж, по крайней мере, теперь обозначилась линия фронта. Капитан Мэйн против позера и интригана из Чарльстона.

Внезапно вспомнив кое-что, он вышел наружу и начал дергать деревянную табличку, пока не оторвал ее. Потом снова зашел в дом, бросил ее в огонь, глядя, как пламя медленно пожирает дерево. «Приют джентльменов»? Ну уж нет! Возможно, слово «джентльмен» подходило для какой-то другой армии, но точно не для этой.

Глава 50

Постучав в дверь кабинета, Стэнли сильно нервничал. Он был уверен, что министр уличит его в предательстве, уволит или, по крайней мере, понизит в должности.

Однако, войдя, он с изумлением увидел, что босс пребывает в прекрасном настроении, вышагивая по кабинету между коробками и ящиками, наполненными личными делами и сувенирами. Порозовевшие после недавнего бритья щеки Кэмерона благоухали лавандовой водой. Его письменный стол был совершенно пустым, чего никогда не случалось.

– Стэнли, мальчик мой, садитесь. Я тут собираюсь второпях, но все равно хотел поболтать с вами до того, как уеду. – Он сел на свое место за письменным столом и указал рукой на стул рядом.

Стэнли, дрожа, опустил на стул грузное тело.

– Я был потрясен, когда в прошлую субботу услышал новость о вашей отставке, сэр, – сказал он.

Кэмерон сложил вместе кончики больших пальцев и указательных, соорудив треугольник, и пристально посмотрел через него на посетителя.

– Даже в этом здании можно и «Саймон», как раньше. Или «босс». Мне, в общем-то, все равно. Вот только «господин министр» больше нельзя.

– Это трагическая потеря для обороны страны, сэр.

Весьма неуклюжее замечание вызвало на лице Кэмерона натянутую улыбку.

– О да, – хмыкнул он, – некоторые подрядчики так и скажут. Но верный служака отправляется туда, где, по мнению его начальников, принесет больше пользы. Конечно, Россия ужасно далеко от дома, но, скажу вам честно, Стэнли, мне надоела суета и злословие этого города.

Ложь, подумал Стэнли, босс прекрасно умел язвить не хуже других. Просто перебои в работе министерства наконец вынудили Линкольна на решительный шаг, хотя Кэмерону и позволили сохранить лицо и даже повысили до должности посла Соединенных Штатов в России.

– Да, интересно было бы посмотреть, как вы поладите с моим преемником, – беспечно продолжил Кэмерон. – Он не будет таким либералом, каким был я. К тому же он известный защитник цветных. – Короткое пребывание Кэмерона в роли апостола аболиционизма было уже забыто практически всеми, включая его самого. – И довольно суров с теми, кто не оправдывает его ожиданий. Вы меня поймете… Я-то был склонен скорее просто не замечать ошибок или небольших небрежностей. – Его улыбка стала чуть более жесткой. – Да, сэр, вам придется подчиняться требованиям нового владельца этого кабинета.

– Сэр, я в полном неведении, – пробормотал Стэнли, кусая нижнюю губу. – Я даже имени нового министра не знаю.

– Неужели? – Седые брови взлетели вверх. – А я думал, сенатор Уэйд шепнул вам по секрету. Если же нет, полагаю, вам придется дождаться официального объявления. – Так и оставив Стэнли на крючке с проглоченной наживкой, Кэмерон не стал продолжать эту тему, а, к изумлению своего бывшего воспитанника, рассмеялся. – Я не слишком вас виню, Стэнли, – добавил он. – На вашем месте я сделал бы то же самое. Вы оказались понятливым учеником. Быстро сообразили, как применить все мои уроки. Хотя теперь, оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, научил вас даже слишком многому. – Его улыбка стала еще шире, и в ней вдруг появилось какое-то веселое злорадство. – Что ж, мой юный друг, позвольте на прощание дать вам один маленький совет. Продайте как можно больше вашей обуви, за столько, за сколько сможете, и как можно скорее. А денежки сберегите. Они обязательно вам понадобятся, потому что в этом городе всегда кто-то выжидает. Кто-то, кто хочет продать вас самого. И кто-то непременно вас продаст при первом удобном случае.

Стэнли показалось, что его вот-вот хватит удар. Кэмерон встал из-за стола, быстро подошел к нему и, с силой, до боли, стиснув ему руку, сказал:

– А теперь вы должны меня извинить.

После этого он отвернулся и стал снова бодро рыться в руинах своей бывшей империи.

– Это Стэнтон, – объявил Джордж жене на следующий вечер.

– Но он же демократ! – удивилась Констанция.

– Он еще и фанатик, который может понравиться радикалам. Его приверженцы называют его патриотом, те же, кто стоит на другой стороне, – доктринером и хитрецом. Говорят, он готов достигать своих целей любыми способами. Вплоть до того, что может пойти на приостановление habeas corpus[17] – в самом широком смысле. Не хотелось бы мне в этом случае быть редактором какой-нибудь оппозиционной газеты или сторонником «мягкого мира», чтобы привлечь внимание мистера Стэнтона. Может, он и ставленник Линкольна, но явно выкормыш Уэйда и всей этой своры. – Слегка растерянная улыбка немного смягчила его гнев. – Ты знала, что, когда Стэнтон вел какое-то дело, связанное с жаткой Маккормика, Линкольн был у него младшим адвокатом? Стэнтон тогда еще называл его деревенщиной. Просто невероятно, как меняются люди. Как и весь этот безумный мир…

– Только не мы с тобой, – сказала Констанция, нежно целуя мужа.

Генерал Макклеллан поправился после тифа, но остался жертвой другой болезни, за которую все, кроме самых ярых его сторонников, готовы были содрать с него шкуру. Линкольн назвал этот недуг промедлением. И под растущим внешним и внутренним давлением в последний день января издал Специальный военный указ номер один. Главнокомандующий должен был начать наступление к Манассасу не позднее двадцать второго февраля.

В февральском выпуске «Атлантик» были напечатаны стихи нового «Боевого гимна Республики», написанные Джулией Хау на бравурную мелодию известной песни «Тело Джона Брауна». Джордж с женой и сыном уже исполнили его дома под аккомпанемент Патриции. И слова, и музыка вполне соответствовали новому, более агрессивному настроению в столице. Маленькую и энергичную фигуру Стэнтона теперь часто видели не только в Белом доме, но и во всех других правительственных зданиях. В артиллерийском управлении Джордж тоже замечал его несколько раз, но не находил повода для разговора.

Прекрасные новости с западного театра военных действий вызвали волну ликования северян, собирая пьяные толпы перед редакциями газет, в которых печатались длинные сводки последних телеграфных сообщений. В результате общего наступления по реке и по суше был взял форт Генри, главный бастион бунтовщиков на Теннесси, прямо у границы с Кентукки.

Десять дней спустя пал форт Донелсон на реке Камберленд. Теоретически обе победы были заслугой командующего Миссурийским округом генерала Хэллека, однако лаврами национального героя репортеры увенчали одного из выпускников Академии, о котором Джордж не вспоминал много лет. Сэм Грант был тем старшекурсником, кто вступился за Орри, когда над ним издевался Елкана Бент.

Сэм Грант[18]. Поразительно. Когда-то они с Джорджем вместе напивались в мексиканских барах после захвата Мехико. Приятный человек и достаточно храбрый офицер. Хотя и без печати гениальности, которой теперь был отмечен, к примеру, Том Джексон Каменная Стена. Последнее, что слышал о нем Джордж, – это то, что после войны он еще какое-то время продолжал служить, а потом вышел в отставку.

И вот теперь бригадный генерал Грант получил звание генерал-лейтенанта и новое прозвище Безоговорочная Капитуляция, потому что в ответ на предложения южан о перемирии написал командиру гарнизона форта Донелсон Бакнеру: «Не может быть принято никаких условий, кроме безоговорочной и немедленной капитуляции». Бакнер был вынужден сдаться, в результате чего открылась брешь в обороне конфедератов в Западном Кентукки, Западном Теннесси и верховьях Миссисипи. Южане отступили, Север ликовал, а имя Гранта стало известно каждому школьнику, чьи родители читали газеты.

Однако в противовес этим радостным событиям из Белого дома продолжали просачиваться и дурные слухи. Поговаривали, что депрессия президента достигла уже почти клинической степени, гранича с безумием. По ночам он бродил без сна или часами лежал неподвижно, а утром рассказывал о странных пророческих снах. Вашингтонские сплетники, которых, как считала Констанция, в городе было не меньше, чем военных, распространяли пикантные подробности на любой вкус. Линкольн вот-вот сойдет с ума, страдая за Союз. Мэри Линкольн, имевшая множество родственников-бунтовщиков в Кентукки и в армии конфедератов, – шпионка. Двадцатилетний Уильям Линкольн болен тифом. Последнее оказалось правдой – юноша умер за день до того, как Макклеллан должен был взять Манассас.

Однако наступление так и не состоялось. И никаких официальных праздников по поводу дня рождения Джорджа Вашингтона Линкольн тоже не объявил, хотя обе армии отмечали этот день, как было принято до войны.

Как-то вечером неожиданно пришел Билли. Сидя за бокалом виски перед ужином, они начали жаловаться друг другу.

– Какого черта происходит с Маком? – недоумевал Билли. – Ведь это он должен был спасти Союз, еще на прошлой неделе.

– Откуда мне знать, что с ним такое? – ответил Джордж. – Я обычный служащий. Мне известно только то, что болтают вокруг. Это тебе лучше знать, он ведь твой командир.

– Но он твой однокурсник.

– Какая ирония! Говоришь прямо как республиканец.

– Так оно и есть.

– Ну, я слышал только одно. У Мака людей вдвое или втрое больше, чем у противника, но он все равно постоянно просит об отсрочке и подкреплении. Говорит, что иначе не будет уверен в успехе. А успех, по его словам, будет обеспечен, как только начнется наступление. В общем, один Бог знает, что у него в голове. Лучше расскажи о своем пополнении.

– Они почти семь недель проходили подготовку, но как поведут себя в настоящем бою, сказать трудно. На прошлой неделе наш батальон сделал большой наплавной мост на канале, его еще надо испытать. Сам президент приезжал посмотреть на работы, очень старался изображать интерес, но выглядел совершенно измученным. Просто древний старик. Он…

В комнату вошла сильно побледневшая Констанция; мужчины одновременно повернулись к ней.

– В холле посыльный из твоего батальона.

Билли бросился к двери. Джордж принялся взволнованно ходить из угла в угол, прислушиваясь к голосам в холле. Вскоре Билли вернулся.

– Нам приказано явиться в лагерь и готовиться к отправке железной дорогой, – сказал он, на ходу надевая фуражку.

– Куда?

– Не знаю.

Братья торопливо обнялись.

– Ты там поосторожнее, Билли.

– Конечно. Может быть, Мак наконец решил выступить.

И Билли исчез в темноте.

Глава 51

Чарльз понимал, что вызов к Кэлбрайту Батлеру после сигнала отбоя не сулил ничего хорошего. Вместе с майором его ждал Хэмптон.

– Прошу вас, садитесь, если хотите, Чарльз, – предложил полковник, после того как Чарльз приветствовал старших офицеров; выглядел он мрачно.

– Нет, спасибо, сэр.

– Я прискакал сюда, потому что хотел лично поговорить с вами, – продолжил Хэмптон. – Мне стало известно, что в соединении майора Батлера сложилась тяжелая ситуация.

– Я бы предпочел слово «отвратительная», сэр, – возразил Батлер.

– Вынужден согласиться с вами, – вздохнул полковник.

Чарльз не мог не восхититься, как превосходно выглядел Хэмптон, находясь в прекрасной форме, когда даже более молодых людей подкосила эта зима. Он заметил, что у полковника новая сабля – обычно он носил другую. Может быть, это была та самая, которую ему подарил Джо Джонстон в знак дружбы?

– Незачем напрасно тратить слова, Чарльз. Майор Батлер получил петицию от ваших подчиненных. Они просят о новых выборах офицеров.

У Чарльза вдруг онемело лицо. Когда он только услышал о новых выборах, он попытался украдкой выведать, что происходит. Выяснилось, что фон Гельм хотел получить чин капитана и пообещал Джулиусу Вандерлею повышение в случае своей победы. Петеркин Рейнольдс, хотя по-прежнему относился к Чарльзу с уважением, стал менее дружелюбным. Может, ему пообещали чин второго лейтенанта?

– И сколько человек подписали, сэр? – спросил Чарльз.

– Больше половины состава, – смущенно ответил Батлер.

– О Боже! – Чарльз заставил себя засмеяться. – Я знал, что меня не слишком любят, но чтобы так… Чувствую себя просто каким-то чертовым янки… Я даже не думал…

– Вы исключительно хороший офицер… – начал Хэмптон.

– Согласен, – вставил Батлер.

– …но это не всегда означает популярность у подчиненных. Как вам известно, Чарльз, личный состав не вправе проводить новые выборы до истечения предыдущего срока. Однако я подумал, что мне следует вас попросить, учитывая положение дел…

На этот раз Чарльз сам перебил Хэмптона:

– Пусть проводят. Завтра… Мне все равно. – Ему было не все равно, но он не подал виду, стоя с гордо выпрямленной спиной.

– А если вы проиграете? – спросил Батлер, нахмурившись.

– Прошу прощения, майор, но почему вы так ставите вопрос? Вы же знаете, что я проиграю. Количество подписей под петицией говорит об этом недвусмысленно. Но еще раз повторяю: пусть проводят выборы. Я найду другой способ служить.

Старшие офицеры переглянулись, и Чарльз понял, что, сообщая ему неприятную новость, они просто хотели подсластить пилюлю.

– Я ценю мужество, с каким вы это произнесли, Чарльз, – тихо сказал Хэмптон. – А также все те качества, которые сделали вас хорошим офицером. Ваша храбрость неоценима. Вы заботитесь о своих людях, как отец. Полагаю, причиной всего этого стали ваши жесткие дисциплинарные требования, ведь многие в легионе до сих пор воображают себя не солдатами, а каролинскими джентльменами, жаждущими крови генерала Макклеллана. К тому же учеба в Академии тоже сыграла против вас.

«Почему же в таком случае она не сыграла против Стюарта, Джексона и десятка других?» – с горечью подумал Чарльз. Однако глупо было винить кого-то, кроме себя самого, за собственные недостатки.

– Я не хочу, чтобы вы проиграли зачинщикам этих выборов, – произнес Хэмптон с особым выражением. – И майор Батлер тоже этого не хочет. Поэтому, если вы сами начнете кампанию против своего… э-э-э… оппонента…

– Да я и минуты не потрачу на этого тупого «ганса»! – Чарльз осекся. – Простите, сэр.

Хэмптон только отмахнулся.

– У нас есть для вас другое предложение, Чарльз, – сказал Батлер. – Вы по натуре одиночка, а для такого назначения это может оказаться ценным качеством. Как вы посмотрите на то, чтобы возглавить отряд разведчиков, взяв Эбнера Вулнера и еще нескольких моих лучших людей?

– Служба разведчика – самая важная и опасная в кавалерии. – Хэмптон наклонился вперед, половина его лица была скрыта тенью. – Разведчик постоянно рискует. И это дело по плечу только самым лучшим.

Чарльз подумал, но недолго:

– Согласен, но при одном условии. Прежде чем я приму отряд, мне бы хотелось получить короткий отпуск.

– Но вся армия вот-вот выступает, – снова нахмурился майор. – Во всяком случае, уже совсем скоро.

– Я слышал, она пойдет еще глубже в тыл. К Рапидану и Раппаханноку. А дама, которую я хочу навестить, живет рядом с Раппаханноком. Во Фредериксберге. Так что я смогу быстро присоединиться к легиону, когда потребуется.

– Добро, – улыбнулся Хэмптон. – Вы не возражаете, майор?

– Нет, сэр.

– Тогда, – сказал Чарльз, – я готов стать разведчиком. С радостью.

Даже несмотря на обиду, которая, как он знал, еще долго не пройдет, Чарльз вдруг почувствовал себя свободным. И счастливым. Интересно, испытывают ли отпущенные на волю негры такие же чувства, думал он, весело насвистывая по пути в свою хибару.

В Ричмонде ему выдали пропуск, где значились его возраст, рост, цвет кожи, глаз и волос, а также подтверждение того, что ему разрешено отправиться в окрестности Фредериксберга по усмотрению военных властей. Если бы это «усмотрение» вдруг почему-либо стало чинить ему препятствия, Чарльз бы как следует пришпорил Бедового, перемахнул через всех чиновников и все равно добился бы своего.

Долгая дорога до округа Спотсильвейни – сначала под проливным дождем, потом в ледяную стужу, покрывшую пустые поля и голые деревья тонкой белой коркой, – только еще больше усилила его желание добраться до фермы Барклай и страх не застать дома ее хозяйку. Наконец он увидел на северной стороне узкой дороги крепкий каменный дом, окруженный деревянными амбарами.

– Эгей, из трубы дым идет! – радостно крикнул он мерину.

Вид у фермы был вполне процветающий, несмотря на войну. Оглядев поля, Чарльз решил, что собственность миссис Барклай расположена по обе стороны дороги. Старый надежный дом, напоминавший крепость, стоял за двумя огромными дубами, выросшими до девяноста футов в погоне за солнечными лучами. Поскольку дом был старым, в ту пору, когда он только строился, они, наверное, были еще совсем молоденькими деревцами, а теперь раскинули свои могучие ветки над крышей, касаясь окон мансарды и чердака. Любуясь на эти прекрасные деревья, Чарльз даже захотел забраться на них и снова почувствовать себя маленьким мальчиком.

Свернув во двор, он услышал какой-то скрип и писк. Из темного сарая справа вылетали струйки ярких искр. Чарльз спрыгнул с седла, и скрип тут же прекратился. Из сарая вышел негр лет двадцати; на нем были тяжелые зимние ботинки, сильно поношенные штаны и залатанная рубашка. В каждой руке он держал по небольшой косе с изогнутыми лезвиями, которые, очевидно, только что затачивал.

– Вы чего-то хотели, сэр? – спросил он.

– Эй, все нормально, Бос.

Новый голос принадлежал другому негру, только что вышедшему из-за дома с мешком куриного корма на плече. Круглолицый и почти беззубый, он был гораздо старше первого. Чарльз уже встречался с ним в Ричмонде в вечер бала.

– Здравствуйте, капитан, – сказал он. – У вас такой вид, словно вы проскакали восемьдесят акров по грязи.

– Так и есть. Она дома, Вашингтон?

– Само собой, – хихикнул негр. – Рановато еще для визитов, но вы не беспокойтесь, она всегда встает до рассвета. Наверное, сейчас жарит нам окорок на завтрак. – Вашингтон кивнул вправо. – Через заднюю дверь быстрее будет.

Чарльз прошел мимо него и поднялся по деревянному крыльцу, звеня шпорами.

– Поставь лошадь капитана в конюшню, Бос, – велел старый негр молодому.

Чарльз понимал, что должен сам почистить и накормить Бедового после долгой дороги, но он не хотел предстать перед хозяйкой еще более грязным и вонючим, чем уже был. Когда он постучал в дверь, то даже удивился охватившему его вдруг волнению.

Дверь распахнулась. От неожиданности Гус ахнула и вскинула к лицу перепачканные мукой руки:

– Чарльз Мэйн! Неужели это вы…

– Так написано в моем пропуске.

– Вы меня огорошили на мгновение. Эта борода…

– Что, не нравится?

– Я привыкну.

– Ну, во всяком случае, с ней теплее, – усмехнулся Чарльз.

– Вы проезжали мимо?

– Вот уж не думал, что борода может вызвать такое отвращение.

– Эй, прекратите и отвечайте! – строго сказала она, однако Чарльз заметил, что ей понравилась шутка.

– Я просто откликнулся на ваше любезное приглашение навестить вас. Можно войти?

– Да-да… конечно. Простите, что заставила вас стоять на холоде.

Ее старое хлопчатобумажное платье, много раз стиранное и почти потерявшее свой желтый цвет, все равно было ей к лицу. Она казалась немного сонной, но довольной и взволнованной. В длинном ряду пуговок на ее платье недоставало одной, и Чарльз заметил, как в узкой щели на мгновение мелькнуло голое тело. Он вдруг почувствовал себя счастливым и немножко распутным.

Она перемешала тесто для блинчиков. Потом отложила ложку и положила руку на бедро.

– Перед тем как мы поговорим о вашем визите всерьез, один вопрос: вы и дальше собираетесь называть меня тем гадким именем?

– Скорее всего. Время сейчас военное, и нам всем приходится мириться с чем-то неприятным. – Чарльз старался подражать ее язвительной манере.

Она это поняла и снова улыбнулась:

– Ладно, постараюсь быть патриотичной. Скоро будем завтракать. Хватит на всех. Я пока подогрею воды, чтобы вы смогли раньше умыться.

– Хорошо бы, а то ваш дом станет похож на выгребную яму.

Она вдруг взяла его за левую руку:

– Дайте-ка посмотреть на вас. Вы здоровы? Я слышала, скоро начнутся тяжелые бои. Слава Богу, вы хотя бы пережили зиму, а ведь многим это не удалось, говорят, потери очень большие. – Заметив его улыбку, она сердито тряхнула головой. – Вы смеетесь надо мной?

– Ну что вы, мэм! Просто я насчитал с полдюжины вопросов и утверждений. Даже не знаю, на что отвечать сначала.

Она порозовела, или ему так только показалось. Ручаться он бы не стал, потому что комнату освещал лишь огонь в большом каменном очаге, а утро выдалось пасмурное.

В огромной кухне с дощатым полом стоял большой обеденный стол со стульями, несколько столов поменьше и массивная разделочная тумба на толстых опорах. Вся мебель была простой и добротной, как и сам дом. Наверное, Барклай, как и Амбруаз, был хорошим столяром, с уколом зависти подумал Чарльз.

– Сначала? – переспросила Августа, переворачивая аппетитно скворчащие куски окорока на большой чугунной сковороде. – Для начала скажите, как вы вообще. От вас так давно не было вестей. Я уже начала беспокоиться.

– Разве я вам не говорил, что я не большой мастер сочинять письма? Особенно если надо писать такому образованному человеку, как вы. К тому же есть еще одна причина. Армейская почта идет медленнее улитки. Ваш подарок пришел с опозданием, но я все равно благодарен вам за то, что вы меня не забыли.

– Да разве могло быть иначе?! – воскликнула она и тут же смущенно отвернулась. – Как-никак Рождество…

– Книга очень красивая.

– Но вы ее не читали.

– Пока не было времени.

– Да, это веская причина, я бы сказала. Вы надолго приехали?

За внешней легкостью этого вопроса он услышал нечто совершенно неожиданное и очень приятное.

– До завтрашнего утра, если это вас не скомпрометирует. Я могу переночевать в конюшне вместе со своей лошадью.

Ладонь Августы снова уперлась в бок.

– Перед кем меня компрометировать, капитан? Перед Вашингтоном? Или Босуортом? Они оба вполне благоразумные люди. У меня есть свободная комната, а ближайшие соседи – за милю отсюда.

– Хорошо, но у меня все равно есть причина тревожиться за вас. Здесь скоро начнутся бои, а вы…

Послышался тихий шлепок. Чарльз посмотрел вниз и увидел, что от брюк отвалился кусок грязи и упал на пол. Он смущенно наклонился и поднял подсохший комок.

– Так, а ну-ка, быстро выходите из кухни со всем этим, – взмахнула ложкой Августа, – а уж потом будем есть и разговаривать. Идите в мою спальню, вон туда. Я попрошу кого-нибудь принести вам воду для мытья и старую ночную сорочку Барклая. На чердаке еще остались его вещи. Форму бросьте в коридоре, я ее вычищу. – Говоря это, она подталкивала его ложкой, такая же решительная, как сержант, гоняющий новобранцев. – Марш отсюда! – ткнула она его в последний раз, и Чарльз с хохотом вышел.

Одного присутствия Гус Барклай рядом хватило, чтобы вывести его из того мрачного уныния, в котором он находился все последнее время. Чарльз с наслаждением окунулся в горячую воду в цинковой ванне и принялся натирать себя куском домашнего мыла, сначала сняв с шеи шнурок и бережно отложив кожаный мешочек с книгой в сторону.

Потом он надел длинную просторную рубаху и вернулся в кухню, где хозяйка положила ему на тарелку простой и вкусной еды. Бывшие рабы сидели с ними за одним столом. Августа сказала, что они всегда едят на кухне.

– Хотя входят только через заднюю дверь. Некоторые из моих соседей очень набожные люди, не пропускают ни одной службы, так они, пожалуй, сожгли бы меня, если бы увидели, как чернокожие заходят в дом, когда им вздумается. Мы все втроем посоветовались и решили, что должны немного поступиться гордостью, если хотим иметь крышу над головой.

Негры заулыбались и согласно закивали. Чарльз понял, что они и Гус – самая настоящая семья и эта семья сразу приняла его.

Когда он снова надел вычищенный мундир, она показала ему свои поля и постройки. Они гуляли не спеша; мороз отступил, стало гораздо теплее, голая земля дышала запахами скорой весны. Говорили обо всем. О Ричмонде, где Августа дважды за осень продавала то, что вырастила на ферме.

– У меня сложилось впечатление, что в этом городе все так и норовят обмануть друг друга, – заметила она.

О разочаровании в армии.

– Штабные офицеры ужасно заняты. По моим подсчетам, пятьдесят процентов своего времени они тратят на политику, пятьдесят – на перекладывание бумажек с места на место и еще пятьдесят – на споры.

– Это уже сто пятьдесят процентов!

– Вот поэтому им и некогда воевать.

О ее дяде, бригадном генерале Джеке Дункане. Ей бы хотелось знать, где он сейчас, чтобы написать ему. Нелегальные курьеры за деньги могли доставить любую корреспонденцию через расположение и конфедератов, и федералов с помощью фальшивых пропусков и взяток.

А потом Гус неожиданно заговорила о прошлом:

– Я хотела ребенка, и Барклай тоже. Но я смогла забеременеть только один раз, да и то очень не скоро.

Они шли по дорожке, проложенной вдоль небольшого яблоневого сада. Низкое вечернее солнце расчерчивало землю паутиной теней. Августа была в старом рабочем жакете, доходящем до бедер; руки она сложила на груди, спрятав ладони в рукава. Говоря о ребенке, на Чарльза она не смотрела, но никакого смущения на ее лице он не заметил. Да он и сам не смущался.

– Первые четыре с половиной месяца я чувствовала себя ужасно. А однажды ночью внезапно потеряла ребенка. Если бы он выжил, у меня был бы сейчас чудесный сын. Я читала бы ему Поупа, но… похоже, я не так хорошо справляюсь с простыми вещами, как наша старая корова, которая все еще дает нам и молоко, и телят. – Она обратила разговор в шутку, но головы так и не подняла, сосредоточенно пиная стебли высокой травы по краю дорожки.

К ужину Августа зажарила на вертеле большой кусок говядины. Вашингтон и Бос объявили, что у них много срочной работы, поэтому они поужинают потом. Гус восприняла эту небылицу спокойно, не задав ни одного вопроса. Они с Чарльзом ели при свете кухонного очага, и это был один из самых приятных и вкусных ужинов в его жизни. Толстые ломти запеченного картофеля с собственных полей Августы, горячий кукурузный хлеб, совсем не похожий на армейский, и сочная, нежная говядина, без опостылевшей вони рассола и интендантского ведомства.

Потом Гус принесла бутылку рома и налила по стаканчику ему и себе. Чарльз снова заговорил о войне:

– Независимость – прекрасное, похвальное качество человека. Но если армия хочет побеждать, оно мешает.

– Мне кажется, у правительства та же мучительная дилемма, Чарльз. Каждый штат ставит собственные желания и собственное благополучие на первое место. И принципы, за которые мы сражаемся, могут обернуться против нас и нас же самих уничтожить. Налить вам еще рома? Расскажите о своем отряде.

– Он основательно уменьшился с тех пор, как мы танцевали в Ричмонде. – И он вкратце рассказал о петиции и своем переходе в разведчики.

Она серьезно посмотрела на него; в голубых глазах мелькнула тревога.

– Я читала о службе разведчиков. Она очень опасна.

– Командовать людьми, которым хочется двигаться в пятьдесят разных сторон одновременно, гораздо труднее. Со мной все будет в порядке. Я ценю своего коня и свою шкуру… именно в таком порядке.

– Боже, да у вас прекрасное настроение!

– Все дело в хорошей компании, Гус.

– Странно…

В очаге с треском вспыхнуло полено, и извилистый яркий свет метнулся по стенам кухни, плите, самодельным полкам с тарелками.

– Странно… – повторила она. – Я уже почти не морщусь, слыша это имя. Как вы и говорите, – она снова посмотрела на него и тут же отвела глаза, – дело в хорошей компании.

Они вдруг почувствовали уединенность этого дома и растущее влечение друг к другу. Чарльз скрестил ноги под столом. Августа начала суетиться с тарелками, вилками, ложками, смахивать крошки.

– Вы, наверное, смертельно устали… вам ведь пришлось проделать такой долгий путь?

– На оба вопроса – ответ «да».

Ему вдруг ужасно захотелось, чтобы в эту ночь в доме оказалась занятой только одна спальня. Но он не обнял ее – не из чувства приличия или страха получить отказ, хотя такое вполне могло быть. Его остановил предостерегающий голос из глубин подсознания, который он уже слышал прежде. Время и обстоятельства, которые свели их вместе, никак не подходили для романов.

– Думаю, мне лучше пойти спать. – Он встал из-за стола, чувствуя приятную усталость; все мышцы были расслаблены, по телу разливалось восхитительное тепло, на душе царил если не полный, но все же покой. – Чудесный был день.

– Да, чудесный. Спокойной ночи, Чарльз.

Подойдя к ней, он наклонился и осторожно поцеловал ее в лоб.

– Спокойной ночи. – Потом развернулся и пошел в отведенную ему комнату.

Целый час он лежал без сна под стеганым одеялом и ругал себя. «Я должен был обнять ее, ведь она тоже хотела этого – я же видел по ее глазам…» Он отбросил одеяло. Быстро подошел к двери. Прислушался к тишине ночного дома, нарушаемой легкими шорохами и поскрипываниями. Протянул пальцы к дверной ручке. Выругался и вернулся в постель.

Проснулся он с сильно бьющимся сердцем и ощущением тревоги. Из коридора доносился какой-то шум, не похожий на обычные звуки спящего дома. В щели под дверью пробивалась полоса света. Чарльз вскочил с постели и, как был босой и в ночной рубашке, распахнул дверь. Августа Барклай, во фланелевой ночной сорочке с открытым воротом, стояла возле лестницы на чердак, к чему-то прислушиваясь; ее светлые волосы были заплетены в косу.

– Что случилось? – спросил Чарльз.

Она быстро прошла по коридору, держа в одной руке старую винтовку, в другой – фонарь.

– Я услышала что-то снаружи.

Говоря это, она остановилась рядом с Чарльзом. Он отчетливо увидел ее соски, проступавшие под мягкой тканью. Сдержанность и здравый смысл покинули его. Он положил правую ладонь на ее грудь и наклонился, вдыхая ночное тепло ее кожи и волос.

Августа прижалась к нему, закрыв глаза и приоткрыв губы. Он нежно поцеловал ее… И тут раздался стук в заднюю дверь.

– Что вы со мной делаете, Чарльз Мэйн… – Она резко отстранилась.

Стук стал громче, и сквозь него прорвался настойчивый голос Вашингтона. Чарльз вернулся в спальню, взял револьвер и следом за Августой побежал к задней двери, где они увидели обоих негров, явно смущенных.

– Вы уж простите великодушно, что беспокоим вас посреди ночи, миз Барклай, – сказал Вашингтон. – Только там, на дороге, что-то уж очень неспокойно.

Прислушавшись, Чарльз различил скрип колес, топот копыт и раздраженные мужские голоса.

– Войдите в дом и заприте дверь, – сказала Гус, махнув винтовкой, потом поставила фонарь на пол и подняла оружие на изготовку.

Чарльз прошел к окну через темную гостиную и прижал лицо к стеклу, вглядываясь в полумрак ночи.

– Я заметил буквы «КША»[19] на двух повозках, – сообщил он, вернувшись. – Они движутся в сторону Фредериксберга. Вряд ли они нас потревожат.

Стоя у окна и стараясь не касаться друг друга, Чарльз и Августа смотрели, как обоз из крытых груженых повозок и подвод в сопровождении всадников катил по дороге, залитой ярким светом луны. Когда проехала последняя повозка и стихли голоса, Чарльз заметил первые признаки рассвета. В постель возвращаться было уже поздно – по любым причинам.

Вашингтон и Бос пожаловались, что замерзли. Гус начала варить кофе. Ночь, как и короткий визит Чарльза, подходила к концу. Он собрался сразу после завтрака. Августа проводила его до дороги. Бедовый, хорошо отдохнувший за ночь, уже нетерпеливо бил копытами, готовый пуститься вскачь.

– Вы приедете еще? – спросила Гус, коснувшись руки Чарльза.

– Если смогу. Мне бы очень хотелось.

– Скоро?

– Об этом знает только генерал Макклеллан.

– Берегите себя, Чарльз.

– Вы тоже.

Она взяла его руку, прижала к губам и быстро отступила назад.

– Вы должны вернуться. Я много лет не была так счастлива.

– Я тоже, – сказал Чарльз и пустил Бедового на дорогу, изрытую колесами обоза.

Помахав ей рукой, он пришпорил коня и еще раз оглянулся на стройную фигуру, стоявшую на фоне каменного дома и двух исполинских дубов. У него больше не было сил скрывать свои чувства. «Уж лучше бы ты попытался», – сказал он себе. В военное время ни один мужчина не мог знать наверняка, что сдержит данное женщине обещание.

Он вспомнил тепло ее груди, губ, волос… их короткий страстный поцелуй, перед тем как постучал Вашингтон.

Он не должен был ввязываться в серьезные отношения.

Но он уже ввязался.

Он не должен был влюбляться…

Но это уже случилось.

И что же теперь со всем этим делать?

Глава 52

В первую субботу апреля настроение в ливерпульской конторе Джеймса Буллока было таким же светлым и легким, как весенний воздух. Капитан Буллок вернулся не так давно. Прорваться через блокаду удалось легко и беспрепятственно; а в Саванне он еще встретился кое с кем из людей Мэллори, хотя и не стал сообщать Куперу все подробности этой встречи.

Его контора все еще купалась в успехе своего первого проекта. Двадцать второго марта винтовой пароход «Орето» вышел из доков Токстета в Ливерпуле без каких-либо преград со стороны королевы; лишь двое сыщиков консула Дадли, изрыгая проклятия, злобно наблюдали за спуском, но и только.

Название «Орето»[20] Буллок придумал специально, чтобы запутать власти. По документам верфи Уильяма Миллера, где пароход строился, он проходил как средиземноморское торговое судно с портом приписки Палермо. На самом деле, выйдя из доков, судно направилось не в Средиземное море, а на Багамские острова, в Нассау, где британский капитан, нанятый для трансатлантического плавания, должен был передать его под командование капитана Маффитта из военно-морских сил Конфедерации, так как «Орето», разумеется, не имел никакого отношения к гражданскому флоту. Для его оснащения на борту барка «Багама» к Нассау уже шли две семидюймовые нарезные и шесть гладкоствольных пушек, и в дальнейшем пароход, уже с новым названием, должен был стать грозным боевым кораблем.

Как долго такая схема еще сможет обходить британские законы, никто предсказать не мог. Скорее всего, достаточно долго, для того чтобы успеть спустить на воду второе подобное судно. Именно об этом сказал Буллок Куперу, когда они встретились в самом безопасном месте – гостиной Буллока, через несколько дней после его возвращения.

Почта, пришедшая с Багамских островов, принесла новое срочное сообщение. Необходимо было ускорить строительство второго рейдера, так как президентский план морской блокады Юга, существовавший раньше только на бумаге, стремительно воплощался в жизнь и все больше и больше кораблей стягивалось к побережью. Перед «Флоридой», а именно таким должно было стать название «Орето» после вооружения, стояла вполне определенная задача: захватывать и топить торговые суда янки, резко повышая таким образом страховые тарифы. Конфедераты рассчитывали, что после этого Линкольн наверняка будет вынужден усилить защиту судов по требованию недовольных судовладельцев и отведет часть судов от заградительной линии на побережье.

Появление второго быстрого и хорошо вооруженного рейдера должно было усилить такое давление. Его строительство на верфи Лэрда в Беркенхеде уже подходило к концу. Хотя второй корабль во многом напоминал «Орето», по многим параметрам он даже превосходил своего предшественника. Буллок дал ему маскировочное название «Энрика». В контракте судно именовалось «Номер 209» – это было уже двухсот девятое судно, заложенное на верфи, основатель которой Джон Лэрд занялся политикой, в то время как его сыновья Уильям и Джон-младший продолжали дело отца, выросшее из маленького производства паровых котлов.

Да, работу над «Энрикой» необходимо было ускорить; именно такое распоряжение предстояло доставить Куперу в ту весеннюю субботу. Однако сделать это было далеко не так просто, как казалось: ни сам Купер, ни капитан Буллок и никто другой из всей его конторы никогда не рискнули бы открыто заявиться на территорию Лэрдов. Шпионы Дадли шныряли повсюду. Если бы они увидели на верфи кого-нибудь из южан или даже просто заметили открытую встречу конфедератов с владельцами, посол северян Адамс тут же потребовал бы расследования, и игра была бы закончена. Именно поэтому контракт на постройку «Энрики» был тайно подписан в Беркенхеде, на Гамильтон-сквер, 1, в резиденции Джона Лэрда Младшего.

Купер, впрочем, получал удовольствие от всех этих тайных заговоров, хотя Юдифь постоянно твердила ему, что это опасно и что он ведет себя безрассудно. Что ж, возможно, так оно и было, зато в его жизни появилось ощущение значимости, приправленное изрядной долей тревог. В то погожее утро, когда уже близилось время выходить из дому, он почувствовал в ладонях приятное покалывание.

В конторе царило необычное оживление. Накануне почта доставила несколько газет из дома, включая номер «Чарльстон меркури» за двенадцатое марта. В нем Купер прочитал подробности «ГРАНДИОЗНОГО МОРСКОГО СРАЖЕНИЯ НА ХЭМПТОНСКОМ РЕЙДЕ», как гласил заголовок. Девятого марта броненосец конфедератов вступил в бой с броненосцем северян «Монитор», который еще иногда называли «Батареей Эрикссона», по имени создавшего его изобретателя.

Купер с волнением прочитал о «жестокой схватке» между «Виргинией» и броненосцем янки. Корабли стреляли друг в друга с расстояния всего тридцать-сорок футов. Газета сообщала, что «Виргиния» одержала блестящую победу. Однако наивный репортер не уловил подлинного значения этого боя.

Не в силах унять нервную дрожь, Купер перечитал статью, думая о Брюнеле, чьи проекты он так внимательно изучал и пытался повторить на верфи в Южной Каролине. Знаменитый британский инженер сразу бы понял то, что увидел Купер за строчками репортажа. Деревянные парусные корабли доживали свой век, начиналось великое восхождение железа и паровых машин и на океанах, и на суше. Брюнель предсказал это еще много лет назад. Наступало невероятное время, в котором им предстояло жить, – время великих чудес и великих бед.

Купер посмотрел на карманные часы, собрал свои вещи и пошел к лестнице. Из-за перегородки, отделявшей его крошечный кабинет, вышел Буллок:

– Передавайте мои наилучшие пожелания Юдифи.

– А мои – Хэрриот.

– Надеюсь, вы прекрасно отдохнете в субботу.

– Конечно, после того, как схожу в церковь.

– Не забыли наши пожертвования?

– Разумеется. – Купер учтиво приложил пальцы к цилиндру.

За их многозначительными взглядами и полуулыбками скрывались невысказанные вопросы и ответы, смысл которых не предназначался для посторонних ушей. В конторе было двое новых служащих, и верность одного из них вызывала сильные сомнения.

Спускаясь вниз по лестнице, Купер приветствовал Прайоло, управляющего компанией «Фрейзер, Тренхолм», который только что зашел в здание. Выйдя на улицу, он пересек мощенный булыжником двор и быстро прошел через короткий тоннель между зданиями, выходивший на Рамфорд-Плейс. Когда колокола церкви Святого Николая пробили очередные четверть часа, он как раз свернул налево. Времени до четырехчасового парома еще оставалось достаточно.

На углу он посмотрел сначала направо, потом налево, оглянулся назад. Среди прохожих, спешащих куда-то или лениво прогуливающихся по улицам в этот теплый весенний денек, никого подозрительного вроде бы не было. Купер повернул направо, в сторону Мерси. Солнце клонилось в сторону Уиррела, и широкое водное пространство между Ливерпулем и Беркенхедом ослепило его тысячами сверкающих бликов. Вдали прошел какой-то грузовой пароход; до него донесся слабый звон склянок.

Порой Купер очень скучал по Южной Каролине. Но поскольку теперь его работа была здесь, а Юдифь с детьми находились рядом, он решил, что, возможно, все они обретут свой новый дом в Ливерпуле и даже найдут счастье в чужой стране, так далеко от дома. Никто в этом городе, кроме Прайоло и еще двоих из компании «Джон Фрейзер и Ко.», не знал его истории, поэтому не мог углядеть противоречия в том, что он служит делу, в которое не до конца верит. Да он и сам не смог бы вразумительно объяснить раздвоенность в своей душе, ведь один Купер Мэйн искренне ненавидел рабство, а другой любил Юг и служил ему с новой, рожденной войной преданностью.

Он даже не был уверен в том, что Конфедерация просуществует долго. Признание ее Великобританией и Францией, самыми могущественными державами, пока лежало лишь в области надежд, да и в военном отношении, кроме ошеломительного прорыва на Хэмптонском рейде, пока ничего существенного не происходило. Поэтому любой рассудительный человек, желающий сохранить душевное равновесие, делал бы именно то, что делал сейчас Купер: сосредоточился бы на текущих задачах, не вникая в подробности.

– «Наш Янки Дудль ужасно зол, сердит и возмущен, – напевал он, проходя от билетной кассы дальше по причалу, стишки-нескладушки, положенные южанами на мелодию старой песенки, – ведь он всегда, ведь он везде собою поглощен. У Англии ж ответ один для гусаков и для гусынь – нейтральный соус предложат там, не уступив ничьим мольбам».

Нежась под теплыми лучами солнца, он нашел удобное место возле поручней и встал там, думая о жене и детях. Паром, наполненный семьями, покупателями и служащими, чьи конторы по субботам закрывались раньше обычного, отошел от городского причала через минуту после четырех часов, направляясь к пристани Вудсайда.

Купер поддался очарованию Ливерпуля точно так же, как много лет назад был покорен Чарльстоном, хотя едва ли в мире нашлись бы два более несхожих между собой города. Чарльстон напоминал утонченную бледную даму, отдыхавшую после жаркого полдня. Ливерпуль же был похож на веснушчатую девчонку, разливавшую пиво в пабе. Но Купер полюбил вторую точно так же, как первую.

Он обожал шум и суматоху порта. Через устье Мерси проходила почти половина морской торговли великой империи; старые и только что спущенные на воду корабли отправлялись отсюда во все уголки света. Куперу нравились грубоватые шутки моряков, приходивших в город и уходивших из него, как приливы и отливы. Кем бы они ни были – ливерпульцами, ласкарами из Восточной Индии или даже судостроителями из Северной или Южной Каролины, все они говорили на самом простом языке и принадлежали к одному беспокойному братству.

Он полюбил темные прямоугольные здания Ливерпуля – такие же основательные, как добродушные люди, живущие в них. Полюбил их уютный дом, который они с Юдифью нашли прямо напротив Аберкромби-сквер. Он даже научился есть знаменитые черные пудинги, хотя полюбить их так и не смог.

Зато искренне полюбил здешних людей, удивительных, гордых, зачастую строптивых, – от промышленных магнатов, которые одним росчерком пера отправляли моряков в плавание в самые ужасные штормы, до простых смертных, вроде мистера Лумма, их зеленщика, который в тридцать семь лет внезапно остался бездетным вдовцом, но так больше и не женился, потому что вдруг обнаружил, что вокруг полно сговорчивых женщин, о чем он даже не догадывался, женившись в пятнадцать лет.

Теперь мистеру Лумму было уже семьдесят четыре, он продолжал работать в своей лавке полных шесть дней в неделю и часто хвастался Куперу, как мужчина мужчине, что запаса в его арсенале еще предостаточно.

– Он у меня еще бодрый мальчуган, в отставку пока не собираюсь, надо же население страны как-то увеличивать! – И Лумм поделился своим секретом: чтобы держать своего дружка в форме, надо просто тренировать его почаще, с любыми продажными девками – ну, кроме палаты общин, разумеется.

Куперу ужасно нравился этот грубоватый старик – так же, как седой викарий их прихода, который разводил бультерьеров, водил экскурсии в глухие леса Уиррела и старался навещать Мэйнов по крайней мере раз в неделю, понимая, как одиноко чувствуют себя люди в чужой стране. Викарий был суровым противником рабства и Юга, но в личных отношениях это не имело для него значения.

По вечерам Купер любил ходить в доки Токстета, смотреть на звезды, мерцающие над Мерси и холмами Уиррела, и говорить себе, что они живут в прекрасное время в прекрасном месте, пусть даже оно и так далеко от дома.

– Грязный старый городишко, – часто ворчал мистер Лумм с огромной любовью, и Купер прекрасно понимал его чувства.

Продолжая витать в своих мыслях, Купер рассеянно наблюдал за погрузкой угля в портовых доках, когда его вдруг охватила какая-то смутная тревога. Он резко обернулся и в первый раз увидел этого человека.

На вид лет пятидесяти, нос картошкой, огромные усы; дешевый костюм, слишком теплый для такой погоды, в руке портфель для бумаг. Он сидел на краешке скамьи, рядом с женщиной и ее пятью ребятишками. Неожиданно мужчина достал из портфеля стебель лука-порея и с явным удовольствием откусил кусок.

Не переставая жевать, он взглянул на Купера – не то чтобы враждебно, просто с любопытством. Однако Купер уже научился отличать тех, кто мог оказаться агентом Дадли. Он оценил ширину плеч любителя порея. Да, вполне возможно, это один из новых.

Когда впереди показались верфи Беркенхеда и старые закопченные дома, он занервничал. Наконец паром причалил к берегу. Купер сошел одним из первых; он шагал быстро, но не настолько, чтобы его можно было заподозрить в паническом бегстве. Протолкавшись через плотный строй кучеров, ожидавших пассажиров, он вышел на мощеную улицу, а потом свернул в первый переулок за Гамильтон-сквер. Быстро прошел вперед, а в середине переулка еще раз обернулся. Из-за угла никто не появился.

Вздохнув с облегчением, Купер зашел в паб «Свинья и свисток», которым заканчивался переулок.

Как обычно, в такой час здесь сидело только несколько моряков и докеров. Купер устроился за маленьким круглым столиком, и уже вскоре седая жена хозяина принесла ему пинту пива, не дожидаясь заказа.

– Добрый день, мистер Мэйн. Ивенсонг опоздает на два часа.

– Почему так надолго? – Купер не смог скрыть тревогу.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю, сэр.

– Хорошо, Мэгги, спасибо.

Черт, придется как-то убить два часа. Сначала тот тип на пароме, теперь еще здесь задержка. Может, все это неспроста? Неужели Чарльз Фрэнсис Адамс все-таки убедил королеву наложить арест на «Двести девятый»? В голове гурьбой промелькнули пугающие фантазии, лишив эль вкуса. Когда звякнул дверной колокольчик, Купер даже подпрыгнул на месте. Дверной проем заполнила приземистая фигура.

Человек с портфелем порея прямиком направился к его столику.

– Мистер Купер Мэйн, я так полагаю? – Вкрадчивая улыбка, протянутая вперед пухлая рука. – Марцелл Доркинг, частный секретный агент. – Он убрал руку. – Можно мне присесть и поговорить с вами?

Да что, черт возьми, происходит? Ни Мэтт Магуайр, ни Бродерик – никто из агентов Дадли не вел себя так нагло.

– Я вас не знаю, – ответил он, чувствуя, как колотится сердце.

Доркинг опустился на длинную скамью под окном из бутылочного стекла. Положив засаленный портфель на стол, он заказал джин, потом достал еще один стебель лука и начал вертеть его в руках, продолжая широко улыбаться.

– Зато мы вас знаем, сэр. Вы работаете на Буллока, ведь так? Все в порядке. Мы восхищаемся сознательными людьми.

– Кто это «мы»?

– Ну, скажем, определенные люди, которые попросили меня встретиться с вами.

Он с хрустом откусил лук и принялся шумно жевать. Сидевший у стойки бара маленький мужичок с черными от угля руками пожаловался на вонь. Доркинг зыркнул на него свирепым взглядом, а потом снова повернулся к Куперу, сияя улыбкой.

– Люди, – добавил он, не переставая есть, – которым не нравится, как капитан Буллок трактует закон о нейтралитете.

Купер почувствовал себя в ловушке. А что, если его обыщут? Найдут записку в шляпе? Как глупо было доверять такие вещи бумаге, с запозданием подумал он, но ведь никто в конторе Буллока не имел опыта в шпионских делах.

Неужели его сейчас арестуют? Посадят в тюрьму? Как он сможет сообщить Юдифи?

Доркинг достал очередной стебель порея.

– Вы встали не на ту сторону, сэр. Вся эта шумиха с рабством так сильно возмущает мою жену. И меня тоже.

– Ваши убеждения продиктованы вашей совестью или вашим карманом, Доркинг?

– На вашем месте я бы не стал шутить, сэр, – нахмурился Доркинг. – Вы иностранный гражданин, замешанный в серьезных нарушениях упомянутого закона. Разумеется, все увертки мне известны, сэр. Да, верфи не имеют права оснащать военные суда для воюющих сторон, с которыми Великобритания не находится в состоянии войны. Однако закон никоим образом не запрещает построить судно здесь, – он взмахнул зеленым стеблем перед носом Купера, – а орудия, снаряды и порох купить там. – Луковая вонь уплыла в сторону, когда Доркинг вытянул руку. – И потом преспокойно собрать все это воедино в трех или более морских милях от английских берегов. Вроде бы все правомерно, но вам не кажется, что это слишком иезуитское толкование нашего закона, сэр? – Купер продолжал молчать, и Доркинг снова грозно взмахнул пореем. – Вот именно, иезуитское. Однако в вашем случае мы можем посмотреть на это сквозь пальцы… и даже выплатить вам небольшое вознаграждение, если мои клиенты получат парочку коротких отчетов о степени готовности и предназначении одного судна, которое иногда называют «Номером 209», а иногда – «Энрикой». Мы ведь с вами понимаем, о чем речь, сэр?

– Вы предлагаете мне взятку? Так, мистер Доркинг? – побледнев от гнева, спросил Купер.

– Ну что вы! Всего лишь небольшая плата, сэр. За несколько полезных фактов. Ну, скажем, вроде объяснения весьма странного поведения некоторых моряков, которых недавно видели на Каннинг-стрит, где они вышагивали с трубой и барабаном, играя одну известную вам мелодию. «Земля Дикси» называется. А потом тех же самых моряков заметили у Джона Лэрда. Прямо на самой верфи. Я понятно изъясняюсь, сэр? Вам это о чем-то говорит, мистер Мэйн?

– Только о том, что им нравится «Земля Дикси», мистер Доркинг. А вам о чем?

– Что Лэрд, возможно, набирает команду, сэр. Для нового военного корабля Конфедерации, такое ведь может быть? – Агент бросил наполовину съеденный лук на стол и рявкнул, повернувшись к Мэгги: – Где там мой джин, черт побери! – Прежде чем заговорить снова, он дал Куперу время понаблюдать за его прищуренными глазами и стиснутыми зубами. – Буду с вами откровенен, сэр. Речь идет не только о вознаграждении в случае вашего согласия. Если вы нам поможете, вашей жене и малюткам будет обеспечена безопасность.

К столу подошла Мэгги. Купер выхватил стакан из ее руки и выплеснул джин в лицо Доркингу. Тот крепко выругался, утираясь. Купер левой рукой схватил его за горло:

– Если ты только дотронешься до моей жены или моих детей, я тебя найду и убью своими руками!

– Я схожу за Перси, – сказала Мэгги. – Это муж мой, он весит семнадцать стоунов.

Услышав это, Доркинг метнулся к двери, задержавшись лишь на мгновение для того, чтобы крикнуть:

– Мерзкий рабовладелец! Мы тебя остановим! – Он взмахнул портфелем. – Можешь не сомневаться!

Звякнул колокольчик, и его тихий отзвук еще долго висел в воздухе, после того как дверь с шумом захлопнулась.

– Как вы, сэр? – спросила Мэгги.

– Все хорошо.

Купер тяжело сглотнул, понемногу успокаиваясь. Он просто не мог поверить, что минуту назад набросился на человека Дадли. Но когда угрожали его семье, он не мог думать ни о чем другом. Пусть знамена Конфедерации сгинут в забвении, пусть Джефф Дэвис и все остальные отправятся к праотцам – ему было плевать, лишь бы ничто не угрожало трем самым дорогим для него людям.

Этот неприятный эпизод очень сильно насторожил его, и не только по личным причинам. Только что ему было наглядно продемонстрировано, что исправить уже ничего нельзя, ставки слишком высоки и отчаяние по обе стороны игрового стола достигает предела. Он допил свой эль, заказал еще кружку, но настроение не улучшилось.

В переулке сгущались тени; пора было идти в церковь Святой Марии. Церковь стояла у реки, недалеко от верфи Лэрда и корабля, которого Купер еще не видел.

– Хотите, Перси пойдет за вами – на всякий случай? – шепотом спросила Мэгги, когда Купер уходил.

Ему очень хотелось ответить «да», но он отрицательно мотнул головой.

Всю дорогу он шел в сильном напряжении. Узкие улочки Беркенхеда были на удивление пусты для такого чудесного весеннего вечера. Купер то и дело оглядывался, но слежки так и не заметил.

Когда он подошел к церкви, готическому зданию в форме креста, построенному еще в начале века, из-за угла появился мужчина неприметного вида. Он сразу извинился за задержку и вкратце объяснил причины. Потом они вместе внимательно осмотрели все вокруг, но ничего подозрительного не обнаружили. Только после этого Купер снял шляпу и передал своему спутнику сложенный лист бумаги, после чего Ивенсонг сразу торопливо ушел.

Почти всю дорогу до причала Купер бежал, но все равно опоздал. Паром три минуты как ушел, и ему пришлось ждать следующего целый час. На пристани пахло пылью, колбасой и крепкими алкогольными парами, исходящими от какого-то забулдыги, спящего в углу.

Короткое путешествие в тусклом свете сумерек было уже не таким приятным, как предыдущее. Купер снова стоял возле поручней, видя перед собой не темную гладь воды и не город, отступающий вдаль, а прищуренные глаза над пышными усами и непрерывно жующие челюсти Марцелла Доркинга.

«Мы тебя остановим…»

В голове вдруг снова возник вопрос, который еще неделю назад вызвал бы у него отвращение и иронический смех. Но теперь…

– Сэр?..

– Что такое?

Купер вздрогнул, но тут же смутился; человек, подошедший к нему сзади, был матросом.

– Мы причалили, сэр. Все уже сошли на берег.

– О… Спасибо.

Он сошел на пристань и направился в сторону города, хмуро глядя перед собой и мысленно повторяя тот же вопрос, который больше не казался ему диким.

«Не купить ли мне револьвер?»

Глава 53

– Принимайте полк, полковник Бент.

Снова и снова он слышал этот приказ у себя в голове. Слышал, несмотря на грохот пушек в холодном воздухе воскресного дня; несмотря на выстрелы ружей и пушек, которые спешно выкатывали, чтобы защитить позиции; несмотря на крики боли и страха необученных парней из Огайо, с которыми он должен был держать оборону; несмотря на весь адский шум этого безумного апрельского утра.

«Принимайте полк, полковник Бент», – сверля его взглядом, сказал командир дивизии в штабе, расположенном рядом с маленькой церковью Шайло, через час после того, как они услышали первые далекие выстрелы, и после того, как вернулись патрули с подтверждением самых страшных предположений. Армия Альберта Сидни Джонстона действительно подошла с юго-запада, застав их врасплох.

Бент знал, что оказался в этом аду только благодаря неприязни командира дивизии. Генерал мог бы отправить сюда другого офицера, чином помладше, когда пришло донесение о гибели командира полка огайских новобранцев и его адъютанта. Но вместо этого он выбрал штабного полковника, с которым был предельно холоден с самой первой встречи.

Был ли на свете еще хоть один офицер, кому бы так не повезло с командиром? Бездарь, профан, солдафон до мозга костей, а прошлой осенью с ним вообще нервный припадок случился от страха перед Альбертом Сидни Джонстоном. Бент ни минуты не сомневался, что Уильям Текумсе Шерман просто сумасшедший. К тому же мстительный.

– Принимайте полк, полковник Бент. – После этого Шерман сказал нечто такое, что заставило Бента возненавидеть его так, как он мог ненавидеть только двух людей на земле – Орри Мэйна и Джорджа Хазарда. – И чтобы я не слышал, что вы там прячетесь за деревом и мечтаете об отпуске. Учтите, мне все известно и о вас, и о ваших вашингтонских связях.

Эти связи спасли его. По крайней мере, он так думал до сегодняшней субботы. В тот день, когда они вместе с Элмсдейлом сели на поезд, идущий на запад, он успел написать вежливое извинительное письмо адвокату Диллсу с последней мольбой о помощи. И когда прибыл в Кентукки, получил новое назначение, согласно которому ему надлежало с передовой отправиться на штабную службу к Андерсону.

Но потом, как это сплошь и рядом происходит в армии, командование неожиданно сменилось. Андерсон уехал, и на его место пришел Шерман, чей брат был влиятельным сенатором от Огайо. Может, этот безумец действительно что-то пронюхал или просто невзлюбил его, но Бент точно знал: Шерман только ждал удобного случая, чтобы расправиться с ним.

Всмотревшись сквозь дым, Бент понял, что худшие его опасения оправдались, – противник действительно готовился к новому наступлению. Грязный сброд в поношенных серых мундирах и неизменных шляпах «Харди» двигался в сторону пологого холма, на котором, прячась за деревьями и зарослями высокой травы, их ждал вверенный ему полк, состоящий из зеленых юнцов. Во время утреннего обстрела они даже застали федералов врасплох, потому что генерал Грант пренебрег созданием оборонительных укреплений, чем вызвал большое недовольство Халлека, придававшего огромное значение тщательной подготовке к бою.

Наконец Бент со страхом увидел, что атака начинается.

– Держите позиции, ребята! – крикнул он, заставив себя выйти из-за толстого дуба и поднести к глазам полевой бинокль, хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось съежиться за деревом и закрыть голову руками.

Первая шеренга серых мундиров открыла огонь. Бент сморщился и снова прыгнул под защиту дерева. Серая толпа начала издавать дикие крики, которые уже стали отличительной особенностью всех атак конфедератов, хотя никто не мог бы сказать, когда это началось и почему. Бенту эти звуки напоминали вой бешеных псов. Вокруг засвистели пули. Слева от Бента стоявший на коленях солдат внезапно встал, будто его подхватили под мышки. Срезанная как бритвой часть его левой щеки улетела ему за спину, а в следующую секунду он повалился на спину, сраженный второй пулей, попавшей ему в голову.

Неровный строй конфедератов поднимался все выше по склону; вторая шеренга выстрелила, когда идущие в первой быстро опустились на колени, чтобы перезарядить винтовки. После этого обе шеренги снова бросились вперед, со штыками наперевес. Офицеры кричали так же громко, как рядовые.

Они были уже в пятидесяти ярдах: Бент теперь ясно различал пятна грязи на их серых мундирах, всклокоченные бороды, выпученные глаза и разинутые рты. От разрывавшихся снарядов в голубое небо взметались комья земли и осколки, густой дым поднимался к верхушкам деревьев. И вдруг посреди всего этого ада Бент услышал еще более громкий крик:

– О нет! Боже мой… нет…

Первые из нападавших добежали до его солдат, которые до сегодняшнего утра ни разу не участвовали в настоящем сражении. Они неловко отбивались от разящих штыков. Бент увидел, как один штык вонзился в синий мундир и вышел с другой стороны, красный от крови. Крик повторился:

– О Боже, нет!..

Бент в панике отшвырнул бинокль и саблю. Сотни солдат уже бежали между деревьями в сторону городка Питтсбург-Лэндинг на берегу Теннесси. Полки армии США отступали один за другим. И тогда он сказал себе, что должен спастись во что бы то ни стало, пусть даже всех его солдат перебьют, их жизни все равно ничего не стоят.

Бежавшие впереди уже хорошо протоптали тропу, и ему было намного легче, пока он не наткнулся на неожиданное препятствие. Впереди медленно ковылял щуплый солдатик, сильно прихрамывая и прижимая к себе ярко-голубой барабан. Бент схватил барабанщика за костлявое плечо и резко оттолкнул в сторону, успев заметить его взгляд – испуганный и презрительный одновременно. Потеряв равновесие, юноша упал на землю рядом с тропой. Бент промчался мимо.

Его паника еще больше усилилась, когда он нырнул в гущу деревьев и метнулся через какой-то ручей. Рядом послышался свист снаряда. Он прыгнул к ближайшему дереву, обхватил его руками, зажмурился и прижался лицом к стволу. За мгновение до того, как грянул взрыв, он вдруг осознал, кто кричал: «О Боже, нет!» – перед тем, как его полк дрогнул и побежал.

Это кричал он сам.

Очнулся он под дождем. Сначала ему показалось, что он уже умер. Потом из темноты послышались крики, стоны, внезапные вопли. Громко сопя, он начал судорожно ощупывать себя – от лодыжек до самого горла, но ран не нашел. Да, он был мокрым, замерзшим, все тело нестерпимо ломило. Но он был живым. Живым! Боже милостивый… Он пережил этот день.

Над верхушками деревьев сверкнула молния. А когда вслед за ней ударил гром, он пополз. Ударился головой о ствол, обогнул его, потом пробрался сквозь какой-то колючий кустарник. Земля стала уходить немного вниз. Ему показалось, что где-то впереди вода. Он пополз быстрее.

Снова полыхнула молния, и снова сквозь раскаты грома он услышал унылый хор раненых. Сколько же их было? Тысячи? Кто выиграл сражение? Этого он не знал и не хотел знать.

Его руки погрузились в ил. Он прополз еще немного вперед и окунул их в воду. Во рту пересохло. Он зачерпнул воду ладонями, выпил, рыгнул, едва сдержав рвоту. Почему у воды такой странный вкус?

В ярком свете молнии он вдруг увидел подпрыгивающие на воде тела и красную жижу, стекавшую с его рук. Желудок судорожно сжался; он согнулся пополам, но ничего так и не вышло. «Я в Мексике, – с ужасом думал он. – Это Мексика».

Он с трудом встал, перебрался через ручей, замирая от отвращения каждый раз, когда трупы мягко ударялись о его ноги. Выйдя на твердую землю, он снова побежал между деревьями, споткнулся о камень, охнув, упал, уцепившись вытянутой рукой за что-то твердое, что смягчило падение. На ощупь это было похоже на штык от винтовки. Убрав намокшие волосы со лба, он встал на колени и еще подумал: хорошо хоть на острие не напоролся.

Белая вспышка опять на мгновение озарила все вокруг. Штык торчал из горла другого мальчишки-барабанщика, пришпилив того к земле. Бент дико закричал и продолжал кричать, пока не лишился сил.

Потом он снова двинулся дальше. Каждое новое потрясение постепенно приводило к обратному эффекту, и к нему стала возвращаться ясность мысли. Он не хотел этого. Лучше уж было совсем отупеть, чтобы ничего не понимать. Но делать нечего – теперь ему придется возвращаться в реальность и думать, что будет дальше.

С одной стороны, он повел себя точно так же, как все солдаты его полка, – в панике бежал с поля боя. Но его вина как командира была намного весомее. Хуже того – он побежал в числе первых. Солдаты наверняка не станут молчать, и клеймо позора погубит его. Этого никак нельзя допустить.

Пыхтя и отфыркиваясь, он побежал назад и даже намочил штаны от напряжения, но, не обращая на это внимания, продолжал судорожно шарить в кустах. Сначала он наткнулся не на того и сунул руки в развороченную грудь какого-то южанина, пронзительно завизжав. Потом, успокоившись, продолжил свои поиски и наконец нашел маленького барабанщика.

Не могу, думал он, глядя на пронзенное горло, освещенное сполохами молний.

«Но это единственный выход».

Обливаясь по́том и тяжело дыша, он ухватился за винтовку и осторожно потянул, поворачивая ее из стороны в сторону, пока не выдернул из тела мальчика. После этого он прислонился спиной к дереву, покрепче уперся ногами в землю и собрался с духом.

Потом снова отвернулся, закрыл глаза, нащупал острие штыка и приставил его к левому бедру.

И толкнул.

Обе стороны объявили о победе у Питтсбург-Лэндинга. Однако на второй день Грант пошел в контрнаступление, и в конце концов армия Конфедерации была вынуждена отступить к Коринфу, а один из ее выдающихся героев, Альберт Сидни Джонстон, погиб в бою. Эти факты говорили больше, чем любые заявления.

В госпитале Бент узнал, что поведение его полка не было исключением. Бежали тысячи. Раздробленные части разных подразделений попадались вдоль всего берега Теннесси; все воскресенье они прятались, прислушиваясь к грохоту битвы, а в понедельник Союз уже праздновал победу.

Однако все это отнюдь не означало, что гроза над головой Бента миновала. Уже скоро в отношении его поведения как командира полка началось служебное расследование. Ему пришлось так часто повторять свою легенду, что с каждым разом он врал все более и более вдохновенно:

– Да, я действительно бежал, сэр. Чтобы остановить своих людей. Чтобы прекратить беспорядочное бегство с поля боя.

На вопрос о месте, где его нашли без сознания, а это был маленький приток Совиного ручья, примерно в миле от позиций его полка, он ответил:

– Бунтовщик, с которым я схватился, тот самый, что ранил меня, напал на меня недалеко от нашей первоначальной позиции. Я бился с ним лицом к лицу, а не бежал, это доказывает моя рана. А о том, что было после, я помню плохо. Помню только, как он ударил меня штыком, как я сбил его с ног и как потом пытался остановить солдат.

Следствие продолжалось, пока не дошло до самого Шермана, которому Бент тоже заявил:

– Я бежал, чтобы остановить солдат. Остановить панику.

– По заявлению некоторых свидетелей, – холодно произнес генерал, – вы были среди тех, кто бросился бежать первым.

– Это не было бегством, сэр. Я хотел остановить других. И даже если вы поставите меня перед трибуналом, я повторю то же самое. Как повторю это любому из свидетелей обвинения. Пусть они скажут это мне в лицо. Вы дали мне полк, состоящий из необстрелянных юнцов. Разумеется, они побежали, как и многие. Я только хотел их остановить. Не допустить паники.

– Довольно! Я сыт по горло вашими объяснениями! – воскликнул Шерман и, отвернувшись в сторону, сплюнул на землю рядом с походным столом. – И я больше не желаю, чтобы вы оставались под моим командованием.

– Значит ли это, что вы намерены…

– Вы узнаете, что это значит, когда я решу, что вам следует знать. Свободны!

Бент отдал честь и, прихрамывая, вышел из палатки. Страх его был так силен, что он даже забыл о своей ране. Что же задумал этот безумец?

На мысе к юго-востоку от Ричмонда Макклеллан столкнулся с Джо Джонстоном без особых результатов. В долине реки Шенандоа Джексон Каменная Стена одержал блистательную победу, поквитавшись тем самым за позор южан в Питтсбург-Лэндинге. Флотилия адмирала Фаррагута, умело маневрируя по Миссисипи мимо фортов конфедератов, прошла к Новому Орлеану, и двадцать пятого апреля практически беззащитный город был взят. А через неделю, то есть спустя почти месяц после той тяжелой встречи с Шерманом, Бент получил новое назначение.

– Штабным в Армию Залива?[21] – удивился Элмсдейл, когда Бент при случайной встрече сообщил ему новость. – Она же создана в основном для оккупации? Местечко безопасное, но карьеру там не сделаешь.

– Да куда мне с этим? – проворчал Бент, показывая на свою ногу.

Сквозь бинты просочилась кровь, испачкав ткань брюк.

Элмсдейл пожал ему руку и пожелал всего хорошего, однако Бент заметил в глазах полковника самодовольство. Элмсдейл получил ранение в плечо возле «Осиного гнезда» – так конфедераты прозвали позицию северян, с которой их приходилось «выкуривать» безжалостным артиллерийским огнем. И несмотря на то что в конце концов федералам пришлось сдаться, чтобы избежать еще бо́льших потерь, за эту героическую оборону Элмсдейл в числе прочих был даже отмечен в приказе командующего. Бент же снова был унижен, но винил в этом, разумеется, всех, кроме себя, – начиная от Шермана, этого безумного коротышки с жидкой бороденкой, до вдохновителя победы у Питтсбург-Лэндинга пьянчуги Гранта, с его дурацким прозвищем Безоговорочная Капитуляция.

Звезда Елканы Бента клонилась к закату, и он ничего не мог изменить.

Глава 54

– Подгоняйте повозки! – кричал Билли. – Нам нужны еще лодки!

Зайдя в илистую грязь почти до середины высоких сапог, Лайдж Фармер похлопал его по руке:

– Не так громко, мальчик мой! На том берегу могут быть неприятельские патрули.

– Едва ли они видят меня так же хорошо, как я вас. Кстати, какой ширины эта река?

– Командование не осчастливило нас такими данными. И карт тоже нет. Только приказ: навести переправу через Блэк-Крик.

– Ну и названьице[22]. – На заросшем щетиной лице Билли сверкнула ухмылка.

Обоз с плоскими понтонными повозками для транспортировки лодок, телегами с бревнами, досками, канатами, инструментами, походной кузницей и прочим необходимым оснащением проделал весь этот нелегкий путь по раскисшим дорогам, скользким после ночного ливня. На какое-то время дождь утих, но теперь начинался снова, к тому же усилился ветер. Билли смотрел на незаконченный мост, освещенный тремя фонарями, качавшимися на шестах, воткнутых в ил. Конечно, они рисковали обнаружить свои позиции, но свет был необходим; река оказалась глубокой, а течение в высокой после дождя воде – быстрым.

Наплавной мост доходил уже до середины реки. Стянутые канатами и обрамленные двадцатисемифутовыми брусьями, лодки-понтоны были заякорены вверх по течению и закреплены береговыми оттяжками против течения. Теперь одна часть солдат перетаскивала настил и укладывала его на лодки, а другая – закрепляла боковые поручни там, где доски настила были уже установлены. Сама по себе тяжелая работа становилась еще тяжелее оттого, что вся конструкция раскачивалась под порывами ветра, который только усиливался.

На крик Билли никто не откликнулся, а в темноте он не мог разглядеть повозок.

– Наверное, завязли где-нибудь в грязи, – сказал Фармер. – Вам лучше пойти посмотреть, я один здесь управлюсь.

Он положил свой старый мушкет на сгиб левого локтя. Обычно за охрану строительной площадки отвечали специально отобранные для этого пехотинцы. Но бойцы Инженерного батальона Потомакской армии всегда больше доверяли себе, чем зеленым новобранцам, поэтому редко выезжали без оружия. Револьвер Билли тоже лежал в кобуре, всегда наготове.

Грязный и замерзший, он поднялся вверх по отвесному берегу, пройдя мимо телеги с инструментами. Билли даже не был уверен, какое сегодня число – возможно, десятое апреля. По слухам, огромная армия, созданная генералом Макклелланом, которая вдвое превосходила по численности части Джо Джонстона и Джона Макгрудера, прозванного Принц Джон, вместе взятые, уже приближалась по воде к форту Монро, стоящему у нижней оконечности полуострова между реками Йорк и Джеймс. Погрузка на корабли началась семнадцатого марта, через шесть дней после того, как Малыш Мак был снят с поста главнокомандующего. Кто-то объяснял это понижение его отказом пойти на Манассас. Другие просто произносили имя Стэнтона; генералы теперь отчитывались перед ним.

Хотя под командованием Макклеллана теперь оставалась только Потомакская армия, он продолжал настаивать на ее усилении, постоянно требуя еще больше орудий и боеприпасов, а также предлагая присоединить к ней корпус Макдауэлла для обороны Вашингтона. Когда правительство отвергло бо́льшую часть его требований, Макклеллан решил осаждать Макгрудера, вместо того чтобы атаковать его, хотя против такого решения возражали многие, включая Лайджа Фармера.

– Да что это с ним? – недоумевал он. – Говорят, секретная служба его пинкертоновских осведомителей в армии бунтовщиков уже удвоилась, но ведь нас и так намного больше, чем конфедератов. Чего же он так боится?

– Потерять репутацию? Или следующих президентских выборов, может быть? – сказал Билли почти серьезно.

Осада Йорктауна началась четвертого апреля. В задачи Инженерного батальона входило строительство лежневок и наведение мостов для продвижения пехоты и артиллерии к позициям Макгрудера, растянувшимся почти на тридцать миль между Йорктауном и рекой Уорик. Разведчики докладывали о наличии у противника большого количества крупных орудий.

Полуостров был покрыт сетью не обозначенных на картах дорог и мелких речушек, а зарядившие дожди еще больше осложнили движение в этом лабиринте. Но инженеры были готовы к этому. Когда в ту зимнюю ночь Билли так спешно уехал из Вашингтона, батальон отправили на Потомак для проверки результатов семинедельной подготовки новобранцев. Испытание прошло успешно, понтонный мост был сооружен, чем новоиспеченные инженеры ужасно гордились. Сам Билли ничего подобного не испытывал. Ночевки в мокрых палатках и работа по восемнадцать-двадцать часов под непрерывным дождем выбили из него всю романтику, и он больше не чувствовал ничего, кроме смертельной усталости. Теперь он просто изо дня в день машинально заставлял себя и других делать свое дело, потому что так было надо.

Он дошел до повозок, застрявших в доброй полумиле от моста. Каждая повозка везла длинную деревянную лодку со всем оснащением: веслами, уключинами, якорями, баграми и канатами. Как они с Фармером и предполагали, все дело было в размокшей дороге – колеса первой повозки по ступицы увязли в грязи.

Изучив ситуацию при свете фонаря одного из погонщиков, Билли предложил выпрячь волов, отвести их вперед и, пропустив вожжи через хомуты, примотать их к толстой ветке дерева, другой конец закрепить на повозке и попытаться приподнять ее. После того как все было готово, погонщик ударил волов хлыстом, но они, вместо того чтобы потянуть вперед, повернули вправо.

Огромная ветка угрожающе треснула.

– Стой! Стой, не тяни! – закричал Билли, прыгнул к погонщику и оттолкнул его в сторону за несколько секунд до того, как ветка отломилась и рухнула на нос лодки, разбив его и раздробив переднюю ось повозки.

Злясь на себя, Билли выбрался из грязи. Сломанная повозка не давала проехать остальным, и объехать ее на такой дороге не представлялось возможным.

– Ладно, слушайте, я пришлю сюда людей, и мы просто перенесем лодки к воде. Мы и так уже опаздываем к сроку.

– А кто виноват? – крикнул кто-то из темноты.

Билли снова нахмурился.

– Тащить лодки? – послышался другой недовольный голос. – Да тут не меньше мили до последней повозки будет.

– Хоть пятьдесят миль – мне плевать! – рявкнул Билли и быстро зашагал назад, к Лайджу, полный отвращения к себе.

На недостроенном мосту отдыхали уставшие пехотинцы. Ничего нельзя было сделать, пока следующая лодка не будет спущена на воду и помещена на расстояние двадцати футов от последней, уже установленной.

– Мне нужны люди, чтобы перенести лодки, Лайдж. Я пытался вытащить застрявшую повозку, а вместо этого сломал ее. Теперь остальные не могут проехать.

– Понятно, – спокойно кивнул Фармер. – Только не вините во всем одного себя. Нет такого инженера, который хотя бы раз не ошибся в расчетах, к тому же условия у нас сейчас не самые подходящие для того, чтобы быстро соображать. Скажите спасибо, что потеряли только повозку и все целы.

Билли с благодарностью посмотрел на него и подумал, что очень хотел бы, когда придет время, с такой же мудростью и добротой давать советы своим детям.

Из леса с другого берега раздался выстрел. Один из солдат на мосту вскрикнул, схватился за ногу и упал бы в воду, если бы его не подхватили товарищи. Фармер, не медля ни секунду, схватил свой мушкет за ствол и прикладом сбил с шеста ближайший фонарь. Билли бросился к другому фонарю, а из темноты уже раздавались новые выстрелы, топот копыт и крики. Потушив все фонари, они вернулись на берег и открыли ответный огонь.

Минут через пятнадцать выстрелы со стороны южан прекратились. Еще через пятнадцать минут Билли и Лайдж снова зажгли фонари, и работа возобновилась.

К половине третьего они спустили на воду достаточно лодок и уложили достаточно настила, чтобы добраться до противоположного берега. Билли написал короткое донесение в штаб о готовности моста и отправил с посыльным. Лайдж приказал всем отдыхать. Солдаты улеглись под открытым небом, подыскав мало-мальски надежное укрытие для себя и пороха.

Билли привалился к дереву и укрыл ноги мокрым одеялом. В голове бродили тревожные мысли. Сквозь ветки все равно просачивалась вода; он чихнул уже в четвертый раз.

– Лайдж? – позвал он. – Вы слышали о потерях у Питтсбург-Лэндинга, когда мы выезжали?

– Слышал, – откликнулся капитан с другой стороны дерева. – Каждая из армий заявила о гибели четверти личного состава.

– Поверить не могу. Это уже совсем другая война.

– Да, и она надолго.

– Чем же все кончится?

– Вероятно, торжеством справедливости.

Вот только доживем ли мы, чтобы это увидеть, подумал Билли, закрывая глаза. От холода у него стучали зубы, дрожь пробирала все тело, но он все же как-то умудрился заснуть, сидя под дождем.

Утром они закрепили последние канаты на мосту, прочесали лес, убедившись, что южан там нет, и стали ждать. Скоро должно было прийти новое задание.

– Мы уже несколько недель скачем бок о бок, но я до сих пор почти ничего о вас не знаю, – сказал Чарльз Эбнеру Вулнеру, когда они остановились на ночлег недалеко от Йорктауна.

– Да и знать-то особо нечего, Чарли. Читаю с трудом, пишу еще хуже, а считать совсем не умею. Не женат. То есть был когда-то. Но она умерла. И ребенок тоже. – (Чарльза поразило, как спокойно и просто он это сказал, без всякой рисовки и жалости к себе.) – Работал на одной ферме у границы с Северной Каролиной, – продолжал разведчик. – Маленькая такая ферма. Недалеко от тех мест, где мой дед сражался с «красными мундирами». Рядом с Кингс-Маунтин.

– А что вы думаете об этой войне?

Эб ответил не сразу.

– Могу задеть ваши чувства, если скажу.

– Почему? – засмеялся Чарльз.

– Потому что мне не нравятся плантаторы-богачи вроде вас и ваша безбожная жизнь на побережье. Это вы втянули нас во всю эту заваруху. Конечно, есть среди вас и неплохие люди, но мало.

– А у вас есть рабы, Эб?

– Нет, сэр. Никогда не было, и никогда не купил бы. Не скажу, что мне так уж нравятся негры, но если вы спросите меня, отвечу: никакого человека нельзя держать в цепях против его воли. Да, я слышал, что какой-то там судья сказал, будто Дред Скотт и остальные черные вроде как не граждане и вообще не люди, поэтому прав никаких не имеют, но я знаю среди негров очень хороших людей, поэтому не возьмусь судить обо всей этой шумихе вокруг ниггеров огульно. Зато я точно знаю, какие люди мне нравятся. Такие, как вы, как майор Батлер… или как Хэмптон – он ведь не считал меня настоящим джентльменом, когда брал в свой легион, но вслух ничего такого не сказал. Вел себя так, словно и правда очень рад, что я буду служить у него разведчиком. И я всегда буду ставить его выше, чем этого хлыща Джеба Стюарта.

– Я тоже. Мы с Красавчиком вместе учились в Вест-Пойнте, правда сейчас я к нему отношусь уже по-другому. Насчет Хэмптона я с вами согласен. Да и насчет большинства плантаторов, вообще-то, тоже.

– Все-таки не зря вы мне понравились, Чарли, – улыбнулся Вулнер.

В своем дневнике Билли записал:

Наш генерал для меня – настоящая загадка. Он требует от нас установить осадную артиллерию, все семьдесят два орудия, чтобы бомбардировать позиции, которые, как многие полагают, можно было бы взять одной одновременной атакой. О том, как нам приходится выгружать эти пушки, можно написать отдельную страницу. Мы должны устанавливать аппарели, чтобы докатить каждую до места. Глядя на все это, любой обыватель решит, что осада продлится не меньше года.

Сразу появляются вопросы. Зачем все это? Почему целью был выбран Ричмонд, а не армия конфедератов, победа над которой все равно привела бы к сдаче их столицы. Однако подобные вопросы – на мой взгляд, совершенно естественные – почему-то не возникают у сверхпреданных офицеров, которыми окружил себя наш генерал.

А загадка он для меня вот почему. Несмотря на все его бездействие, его все равно любят. Люди, которых он сам лично превратил в мощнейшую в мире армию, прозябают в праздности, хотя по-прежнему радостно приветствуют его каждый раз, когда он проезжает мимо. Может, они радуются как раз потому, что он не посылает их на смерть?

Бретт, я становлюсь злым, язвительным. Впрочем, как и многие в этой армии. Некоторые льстецы называют генерала Маленьким Наполеоном. Только боюсь, что это не похвала.

Когда в начале мая конфедераты отступили от Йорктауна, Инженерный батальон был одним из первых, кто зашел на опустевшие укрепления. Билли сразу бросился к огневым позициям, но от того, что он увидел, ему оставалось только выругаться. Огромное черное полевое орудие, направленное в воздух, оказалось не чем иным, как крашеным стволом дерева с муляжом дула на конце. Всего на позициях южан они нашли пять таких подделок.

– Бутафорские орудия! – с отвращением воскликнул Билли.

Белая борода Лайджа Фармера, основательно отросшая, колыхнулась на майском ветерке.

– «Ты влек меня, и я увлечен, – сказал он, – Ты сильнее меня – и превозмог, и я каждый день в посмеянии, всякий издевается надо мной»[23]. Принц Джон – прекрасный артиллерист, – добавил он. – А еще любитель дешевых театральных эффектов. Жуткое сочетание. Интересно, это всё или они что-нибудь еще для нас приготовили?

Оказалось, приготовили. Словно желая усилить уже нанесенное оскорбление, какой-то дезертир рассказал, что Макгрудер водил своих солдат маршем по Йорктауну взад-вперед, чтобы убедить врага, что он держит оборону гораздо большими силами, чем те тринадцать тысяч душ, с которыми он теперь отступил. И пока Макгрудер удерживал противника своими дерзкими трюками, главная армия бунтовщиков отошла назад, к намного более надежным оборонительным позициям, втайне подготовленным в глубине полуострова.

Огромные орудия Макклеллана, на установку которых ушло три недели, теперь оказались бесполезными. Неторопливость Малыша Мака дала Джонстону второе преимущество – дополнительное время, чтобы привести подкрепление из западной части штата.

– Эта проклятая война может еще не скоро закончиться, – сказал Билли. – Может, у нас и больше заводов, зато у нашего противника, сдается мне, гораздо больше мозгов.

На это у Лайджа не нашлось подходящего ответа из Священного Писания.

В мае на берегу реки Пэманки Билли записал в дневнике:

Вчера вечером я видел такое, чего мне не забыть до самой смерти.

Вскоре после сигнала отбоя дела вынудили меня отправиться по дороге через невысокие окрестные холмы. Когда я поднялся наверх и оглянулся, перед моим взором вдруг неожиданно предстал весь наш огромный лагерь возле Камберленд-Лэндинга. Под угасающим небом горели сотни красных огней, похожих на огонь плавильных печей завода Хазардов. Онемев от изумления, я наконец понял, что имел в виду Лайдж, когда говорил, как обычно перефразируя Библию, что мы пришли сюда с «весьма, весьма великим полчищем»[24].

Я видел несметные ряды палаток, похожих на типи каких-нибудь кочевых племен. Чувствовал дым полевой кухни и запах конского навоза. Слышал музыку войны, и это не просто песни солдат или сигналы трубы, а ни на минуту не умолкающий гул, сотканный из топота копыт, всегда звучащего по-разному, криков дозорных, бряцания и щелканья оружия и голосов, конечно же, голосов, говорящих о доме, семьях, возлюбленных – на английском, гэльском, немецком, венгерском, шведском – таких разных человеческих языках. Два аэростата из нашего «воздухоплавательного корпуса», привязанные на ночь к деревьям, как какая-нибудь животина, парили в воздухе над святая святых – палатками тех, кто вел нас в этой войне. Яркости добавляли флаги – наши собственные, за честь которых мы сражались, и множество полковых знамен, чьи многоцветные копии гордые полковники дарили хорошеньким девушкам в бесчисленных городах и селах. Я смотрел на эти флаги и видел, как их краски сначала сливаются в алом сиянии заката, а потом угасают, становясь одинаково серыми во мраке ночи.

В этой войне очень много такого, чего мой ум просто не в силах понять… и много такого, что мне не нравится. И это касается не только постоянной угрозы жизни, без которой не обходится ни одна война. Но когда я стоял там, наверху, глядя, как майский ветер треплет флаги и белые полотнища пяти сотен повозок, выстроенных рядами, у меня появилось чувство нашей общей цели. Мы здесь для того, чтобы совершить нечто великое и благородное, что изменит эту страну, хотя у меня и не хватает мудрости предсказать, как именно. Захваченный этим чувством величия места и времени, я какое-то время стоял неподвижно, а потом пошел дальше. Вскоре я увидел какого-то штатского, он сидел на пеньке и завершал набросок, где был изображен учебный бой наших парней, отрабатывающих приемы штыковой атаки. Мужчина представился как мистер Гомер и сказал, что наблюдал недавно за такой схваткой и хотел бы включить этот эпизод в общую композицию, которую он делал по заказу «Харперс уикли», приславшего его сюда. Потом добавил несколько слов о красоте и величии этой вечерней картины, заметив, что она наводит его на мысль о детях Израилевых.

Но ведь мирные племена, о которых он говорил, просто брели по пустыне в поисках Земли обетованной, а наши несметные полки шли на Ричмонд и несли с собой огонь, смерть и разрушение. Именно такая правда скрывалась за красотой предзакатного пейзажа, но об этом я ничего не сказал мистеру Гомеру, когда мы вместе спускались с холма, ведя дружескую беседу.

В майском лесу пахло дождем. Чарльз, Эб и третий разведчик, которого звали Доан, прячась за деревьями, наблюдали, как конный отряд из двенадцати янки, выстроившись в колонну по двое, ехал по проселочной дороге от Танстолл-Стейшн в сторону местечка Боттомс-Бридж на берегу Чикахомини. Армия Джонстона отступила на другой берег. Тут же нашлись скептики, которые не преминули заметить, что демаркационная линия, проходящая по воде, в некоторых местах находится меньше чем в десяти милях от Ричмонда.

Двухдневная разведка на вражеском берегу Чикахомини убедительных результатов не дала. Они смогли выяснить только, что на линии Ричмонд – Йорк никакого движения нет, и уже возвращались домой по заболоченной низине вдоль реки, когда услышали приближение янки и спрятались в лесу.

В ярде слева от Чарльза в луче света порхала желтая бабочка. Он вынул из кобуры кольт и положил его на бедро; карабин тоже был под рукой. Ввязываться в бой ему совсем не хотелось, зато очень хотелось узнать, из какой части эти янки и что они здесь делают.

– Конные стрелки? – шепотом предположил он, заметив оранжевые помпоны на шляпах у двух офицеров во главе колонны.

– Непохоже, разве что вон те двое, с нашивками на рукавах, – возразил Эб. – А все остальные… если эти парни провели в седле больше двух часов за всю свою жизнь, то я – Варина Дэвис.

Доан придвинулся ближе.

– Тогда кто они, черт побери? – сказал он. – Форма такая грязная, что и не поймешь.

Чарльз погладил бороду, которая уже отросла на дюйм от подбородка, и вдруг мысленно связал грязь на мундирах с речным берегом, а речной берег – со своим другом Билли.

– Спорю на что угодно, это инженеры.

– Может быть, – кивнул Эб. – А здесь-то что они делают? Болота изучают?

– Да. Ищут место для мостов. Будут строить переправы. Это может быть первым признаком наступления.

Бедовый вдруг попятился. Чарльз остановил коня коленями, отметив мимоходом зловещий шелестящий звук на земле, но не стал задумываться над его происхождением.

– Может, подстрелим их слегка, а, капитан? – снова зашептал Доан.

– Я бы не прочь, но, думаю, разумнее будет перебраться на другую дорогу. Чем скорее мы доложим о них, тем лучше.

– Гремучник! – шепнул Эб громче, чем следовало.

Змея попыталась проскользнуть мимо передних копыт его лошади, та в испуге отпрянула и протяжно заржала.

– Только этого не хватало! – воскликнул Чарльз.

С дороги донеслись крики, кто-то громко отдавал приказы. Виновница переполоха, напуганная больше всех, скрылась в траве.

– Давайте убираться отсюда!

Эб никак не мог успокоить коня.

– Ну же, Ураган, вперед, чтоб тебя…

Лошадь Вулнера, привыкшая к выстрелам, но не к ползучим гадам, встала на дыбы и едва не сбросила седока. Чарльз схватил ее за недоуздок, животное опустило передние ноги, и Эб остался в седле. Но время было упущено, и из-за своего беспокойного поведения Ураган попал в луч света, проникшего сквозь деревья. Двое янки в хвосте колонны заметили Эба и уже целились в него.

Чарльз выхватил карабин, разрядил оба ствола, потом трижды правой рукой выстрелил из револьвера. Когда стих грохот выстрелов, янки с криком «В укрытие!» в панике отступили.

– Вперед, ребята! – крикнул Чарльз и поскакал первым.

Янки, скорее всего, прятались где-то в придорожной канаве, поэтому какой-то запас времени у них был. Пришпорив Бедового, Чарльз погнал его между деревьями, но не от дороги, как хотел вначале, а, наоборот, к ней, по воображаемой линии треугольника, чтобы обогнать отряд северян.

После нескольких секунд бешеного галопа он вырвался на дорогу, следом скакал Эб, за ним Доан. Не останавливаясь, Чарльз оглянулся: на дороге остались только двое янки, остальные прятались.

Раздались выстрелы. Одна пуля задела шляпу Чарльза, но уже через несколько секунд разведчики ускакали достаточно далеко, и мушкеты северян больше не могли их достать. Чарльз сунул револьвер в кобуру и сосредоточился на дороге, которая теперь петляла между деревьями, окруженными чуть поблескивающими болотистыми лужами.

Еще через четверть мили вода была уже по обе стороны от дороги. Казалось, деревья растут прямо из затянутой зеленой тиной поверхности, испещренной крошечными насекомыми. До переправы оставалось около мили или даже меньше.

Вдруг сзади них полыхнула вспышка огня, и в воздух взметнулся фонтан шрапнели. Эб так испугался, что едва не погнал коня галопом прямо в воду. Чарльз резко натянул поводья, обернулся и увидел дымящуюся воронку и Доана, который пытался выбраться из-под своего упавшего коня.

С круглыми от ужаса глазами Доан хрипел, пытаясь выдернуть ногу из левого стремени. Лошадь уже начинала биться в агонии – смертоносная начинка зарытого в землю разрывного снаряда попала ей в грудь, плечо и холку.

Наконец Доан с трудом освободил ногу. Лошадь наполовину сползла в яму, и он, как растерянный ребенок, ходил вокруг, не зная, что делать. На дороге послышался топот копыт – из-за извилистого поворота уже приближались янки.

Обливаясь по́том, Чарльз попытался подвести Бедового ближе к воронке, но серый пятился от умирающей лошади, вздрагивал и шумно выдувал воздух печальными вздохами.

– Залезай! – сказал Чарльз, хлопнув серого по крупу, но Доан словно не слышал его; Эб нервно палил по дороге, хотя там никого не было.

Внезапно Доан заплакал.

– Я не могу его бросить! – сказал он.

– Ему все равно конец, но лучше уж рота Q[25] у своих, чем тюрьма у янки.

Из-за поворота показался первый всадник в синем мундире. Чарльз схватил Доана за ворот:

– Залезай, черт тебя дери, или нас всех схватят!

Доан наконец забрался на серого и обхватил Чарльза за талию. Чарльз развернул коня, и они помчались к Чикахомини. Эб взял чуть в сторону, чтобы пропустить Бедового вперед, а потом выстрелил в приближавшихся всадников. Шансов попасть в кого-либо у него почти не было, зато огонь немного поубавил северянам ретивости.

Бедовый, даже с удвоенной ношей, резво скакал к реке. Чарльз чувствовал, как вздрагивает Доан.

– Проклятые дикари! – закричал он внезапно.

– Кто?

– Янки, что закопали на дороге ту адскую штуку!

– Ну, в этом скорее нужно обвинять генерала Рейнса или еще кого-то из наших. Перед тем как мы отошли от Йорктауна, Рейнс приказал заложить такие мины на улицах и пристанях. Как там дела, Эб? – крикнул он Вулнеру, скакавшему сбоку.

– Оторвались от этих торгашей и лавочников. А вот и мост!

Они больше не говорили о мине, убившей коня Доана. Генерал Лонгстрит назвал такие устройства негуманными и запретил их использование, а толку-то что? Но когда они неслись в сторону Боттомс-Бриджа, Чарльз вдруг с ужасом подумал, что на месте погибшей лошади так же легко мог оказаться Бедовый. Ведь мине все равно, кого убивать.

Серый скакал по мосту, мерно стуча копытами. А в голове Чарльза звучала одна неотвязная мысль: «Так же легко. Так же легко…»

Позже Билли решил, что в этой истории была виновата не только политика, но и зависть. Ссора произошла в один из последних вечеров мая, когда он пришел в палатку маркитанта.

Уже много дней в войсках, стоящих на полуострове, обстановка была нервной и тревожной. Бунтовщики окопались за Чикахомини, твердо вознамерившись держать оборону Ричмонда насмерть. Однако вместо спокойного ожидания или беспечной уверенности в том, что одна решительная атака может покончить с этим противостоянием, в стане федералов преобладали сомнения и чувство неизвестности. Настроения эти исходили от высшего командования и распространялись до последнего солдата. Слухи подогревались реальными фактами, большей частью неутешительными. У Шенандоа армия Союза терпела унизительное поражение от Джексона. Макдауэлл, стоявший под Фредериксбергом, мог бы отвлечь конфедератов на себя и отвести эту угрозу. Но Малыш Мак продолжал бездействовать, уверяя, что у него мало людей, хотя численность его армии уже превышала сто тысяч. Еще он заявлял, что вашингтонские псы во главе со Стэнтоном травят его.

Вся армия раздробилась на небольшие группировки, которые мешали друг другу и постоянно враждовали. Злопыхатели то и дело твердили, что все старшие офицеры Маленького Наполеона, не исключая Портера и Бернсайда, готовы беспрекословно выполнять любые его приказы и поддерживать его открытое неповиновение Вашингтону даже ценой победы.

Все это, наряду с неизбежной усталостью от долгой изнурительной работы, изматывало Билли, так же как и многих других, грозя в любой момент обернуться бедой.

В тот вечер, когда он пришел к маркитанту, там уже находился один младший офицер, которого Билли лично не знал, но тем не менее недолюбливал. Офицер тоже был выпускником Академии и служил при штабе Макклеллана. Бледный, как девица, он вел себя со снисходительной надменностью завсегдатая светских салонов. Билли раздражало в нем буквально все – даже его мундир, безупречно чистый в любое время года, и его до блеска начищенные сапоги. Длинные светлые волосы и красный шейный платок делали его больше похожим на циркового артиста, чем на военного.

Но что больше всего разозлило Билли, когда он устроился в конце деревянной стойки с грязным стаканом в руке, так это поведение штабного. Офицер был года на три или четыре моложе его самого и пока даже не имел постоянного звания, судя по отсутствию нашивок, однако вел себя как какая-нибудь чрезвычайно важная персона.

К тому же очень шумная.

– Да генерал давно бы выиграл, если бы не подлые аболиционисты, засевшие в Вашингтоне! – громко заявил он.

Билли допил то, что оставалось в стакане; это была уже вторая порция за сегодня. Маркитант лицемерно уверял, что не продает ничего, кроме сидра; однако его сидр был покрепче, чем голова какого-нибудь увальня из Нью-Гэмпшира. И все же пить его было безопаснее, чем весьма подозрительную контрабандную смесь из коричневого сахара, гарного масла и зернового самогона, выдаваемую за виски.

Вот только сидр этот, который маркитант называл бальзамом радости, был не слишком полезен для желудка и настроения, если вы ничего не ели с полудня. Билли же был слишком занят изучением планов укреплений и повседневными делами своего батальона, так что поесть не успел.

Молодой офицер умолк лишь для того, чтобы залпом опрокинуть двойную порцию сидра. Стройный и грациозный, он прекрасно знал, как завладеть вниманием публики, держась как настоящий актер на сцене. Его маленькая свита, состоящая из пяти капитанов и лейтенантов, выжидающе смотрела на него, а когда он снова заговорил, слушала очень внимательно.

– Вы слышали о последнем, просто возмутительном случае? Наш уважаемый Стэнтон теперь покушается на честь генерала, подвергая сомнению его храбрость – разумеется, за его спиной, – когда всячески убеждает президента не давать ему людей, в которых мы так отчаянно нуждаемся.

– Похоже на заговор, – пробормотал один из лейтенантов.

– Так и есть! И вы наверняка знаете, в чем причина, ведь так? Генерал любит и уважает южан. Как и многие в его армии. Я в том числе. Однако досточтимый Стэнтон предпочитает южан только с темным цветом кожи, не отличаясь в этом от всех остальных республиканцев.

Билли со стуком опустил свой стакан на стойку:

– Но он демократ!

Длинноволосый лейтенант раздвинул окружавших его людей, как Моисей море:

– Это вы мне говорите, сэр?

«Остынь», – сказал себе Билли, но почему-то никак не мог успокоиться. Это казалось странным, ведь он никогда не считал себя защитником цветных, но бросился заступаться за того, кто им был.

– Вам. Я сказал, что мистер Стэнтон демократ, а не республиканец.

На лице младшего офицера появилась холодная улыбка.

– Что ж, поскольку мы здесь в неформальной обстановке, могу я поинтересоваться именем обладателя столь ценной информации?

– Первый лейтенант Хазард. В настоящее время приписан к роте «B» Инженерного батальона.

– Второй лейтенант Кастер, штаб армии, – к вашим услугам. – В его голосе не прозвучало ни малейшего уважения – лишь тщеславие и неприязнь. – Полагаю, вы тоже выпускник Академии. Правда, учились на несколько лет раньше. Я окончил курс в прошлом июле. Последним в списке – тридцать шестым из тридцати шести. – Казалось, он этим даже бахвалился, а его дружки угодливо захихикали. – Что до вашего заявления, сэр, то оно верно лишь в узком смысле. Позвольте мне, невзирая на чины, рассказать вам, что действительно представляет собой Стэнтон.

Молодой офицер направился к Билли. От его волос пахло коричным маслом. Свита за его спиной ловила каждое его слово. В палатку неуверенно вошла грязная рыжая собака, явно шелудивая. К лагерю прибивались десятки собак, одни жили здесь постоянно, другие приходили только поесть. Эта пошла прямиком к Кастеру и потерлась об его сапог. С десяток других офицеров за шаткими столами прервали свои разговоры, чтобы послушать второго лейтенанта.

– Стэнтон настолько подл и настолько беззастенчиво лицемерен, что, живи он во времена Спасителя, Иуда в сравнении с ним показался бы порядочным человеком.

Несколько из слушавших его офицеров отреагировали довольно бурно. Один уже стал подниматься с места, но товарищ удержал его. И только Билли, в пустом желудке которого алкоголь уже сделал свое дело, оказался достаточно раздражен и опрометчив, чтобы ответить:

– Такие разговоры не для армии. Она и так уже слишком политизирована.

– Слишком? А я думаю – недостаточно.

Свита немедленно поддержала заявление согласными кивками и ударами кулаков по столу.

– Нет, лейтенант Кастер, – не уступал Билли, – прежде всего нас должна заботить победа в этой войне, а не то, можно или нет, – вдруг вспомнил он подходящий пример, – каким-то певцам выступать в наших гарнизонах.

– О, так вы о той дурацкой семейке Хатчинсон?[26]

– Да. Мой брат служит в военном министерстве, и он считает, что это решение было ошибочным. Мало того что их песни сами по себе довольно заурядны, так они еще и оскорбили некоторых влиятельных членов кабинета и конгрессменов.

– Выходит, ваш братец окопался в министерстве, – с издевкой произнес стоявший за спиной Кастера капитан. – Ничего не скажешь – храбрец.

Самообладание Билли лопнуло.

– Он майор артиллерийского управления и выполняет очень важную работу.

– Интересно какую? – спросил Кастер с шутовской ухмылкой. – Чистит ботинки Стэнтону? Подает напитки его чернокожим гостям?

– Целует министра в задницу по первому требованию? – добавил капитан.

– Ах ты… – пробормотал Билли, рванувшись к нему.

Даже Кастер испугался:

– Капитан Роулинс, это уж чересчур…

Билли отодвинул лейтенанта в сторону и врезал кулаком в лицо капитану, который был на голову выше его. Кулак угодил наглецу в подбородок. Присутствовавшие в палатке вскочили и закричали, как на петушиных боях.

– Эй, освободите место для джентльменов!

– Не здесь! – запротестовал маркитант, размахивая дубинкой.

Никто не обратил на него внимания.

Капитан расстегнул воротник. Какой же я дурак, сказал себе Билли, сжимая и разжимая кулаки. Просто набитый дурак.

Кто-то вошел в палатку и окликнул его по имени, но Билли не повернулся, глядя в упор на капитана, который уже шагнул к нему с разъяренным криком:

– Сейчас я тебе покажу, ты, мелкий республиканский говнюк!

Огромный кулак со свистом пронесся в воздухе и въехал в лицо Билли, пока тот еще только поднимал руки. Его развернуло на месте, и он упал на стойку; из обеих ноздрей хлынула кровь. Здоровяк-капитан снова размахнулся, но Билли сумел избежать удара, подставив руку. Тогда капитан ударил его коленом в пах, и Билли опрокинулся на спину. Его противник с ухмылкой занес ногу над его лицом.

– Вот вы где, – произнес знакомый голос из-за спин зрителей.

– Довольно, Роулинс! – воскликнул Кастер. – Может, он и республиканец и любитель черномазых, но он заслуживает честного обращения!

– Да что вы говорите? Не может быть. – Нога в тяжелом ботинке начала опускаться; Билли попробовал откатиться в сторону, понимая, что делает это слишком медленно.

Неожиданно Роулинс дернулся назад. Ботинок, вместо того чтобы впечататься в лицо Билли, смешно задергался в воздухе. Приподнявшись на локте, Билли с изумлением увидел причину такой метаморфозы. С перекошенным от ярости лицом Лайдж Фармер держал капитана за плечи, а потом с силой отшвырнул его в сторону. Тот брякнулся оземь, вскрикнув от боли.

– Держитесь подальше от этих хлыщей, – сказал Лайдж, помогая Билли встать.

Никто не набрался смелости что-нибудь сказать, учитывая внушительные размеры Фармера и его грозный взгляд, направленный на кружок обожателей Джорджа Макклеллана.

– А вам я бы не советовал слишком распространяться об этой истории, – повернулся он к Роулинсу. – Если вы все же попытаетесь, я буду свидетельствовать против вас.

Билли взял со стойки свою фуражку и вышел из палатки. Отойдя на несколько шагов, он услышал, как Кастер снова засмеялся, к нему тут же присоединились его дружки и даже гавкающая собака.

Окровавленное, избитое лицо горело. Лайдж коснулся его рукава:

– «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»[27].

– Простите, Лайдж, я бы не смог. Он ударил подло, а потом еще пытался расплющить мне лицо ботинком. Хотя, возможно, я бы от этого только похорошел. Вы как думаете?

Фармер не улыбнулся и ничего не ответил. Билли тоже посерьезнел и потрогал синяки на лице.

– Вот такие офицеры и раздирают армию на части, – сказал он. – Я слышал, что такие разговоры идут, но не верил до сегодняшнего вечера.

– Этого следовало ожидать. Да, генерал, безусловно, обладает глубокими познаниями в военной науке, но и амбиции у него также немалые. Это видно по его приказам, его обращениям к войскам и поведению его штабных офицеров.

– И этот златокудрый лейтенант один из них.

– Да. Я приметил его еще раньше. Такого трудно не заметить. Он даже одевается так, чтобы привлечь внимание.

– Я понимаю, глупо было связываться, но они оскорбляли моего брата Джорджа, и я не смог стерпеть. Спасибо, что оттащили от меня этого капитана. Еще минута – и от моего лица мало бы что осталось. Вы появились как раз вовремя.

– Ну, это была не совсем случайность. Я искал вас. Нам приказано выступить до рассвета. Так что политические битвы пусть ведут другие. У нас своя война, и времени на глупости нет.

Билли подумал о густых лесах, сквозь которые им приходилось прорубаться, о замощенных бревнами дорогах и наведенных мостах.

– Да, это действительно так, – сказал он, – работы у нас много. Но я все равно благодарен вам, Лайдж. – Он испытывал к Фармеру такие же теплые чувства, как к своему покойному отцу.

Фармер хлопнул его по спине и пошел дальше, напевая: «О благодать!»

В том, что атмосфера в армии с каждым днем становилась все более невыносимой, не было ничего удивительного, с горечью думал Билли. Они стояли практически на пороге столицы Конфедерации, которую защищали не такие уж большие силы, однако кампания велась вяло и нерешительно, а обходилась очень дорого. И этим вечером Билли лично напоролся на одну из причин такого странного противоречия. Теперь он боялся, что еще задолго до окончания этой осады десятки людей могут погибнуть без всякого смысла, став жертвой непомерных амбиций генерала или его мании преследования. Попасть в число этих жертв ему совсем не хотелось.

Глава 55

В последнюю неделю мая появилось ощущение, что крах близок. Оно посещало Орри каждое утро, когда он пил мерзкое пойло из вареной кукурузы, которое теперь подавали на завтрак в пансионе вместо кофе. С тех пор как пал Новый Орлеан, не было даже сахара, чтобы подсластить его.

Как и все в Ричмонде, направляясь на службу, Орри слышал возобновившуюся канонаду тяжелой артиллерии, от которой по всему городу дребезжали стекла. Он был даже рад, что Мадлен до сих пор не могла приехать к нему, – мать поправлялась слишком медленно. Новость о том, что у нее случился удар, потрясла Орри, но орудия Макклеллана как по волшебству превратили несчастье в благословение.

Теперь лишь с иронией можно было вспоминать о том, как в феврале местные газеты хвастливо сообщали о военных успехах на юго-западе и создании Территории Аризона, границы которой не смог бы определить и один человек на сто тысяч. Что толку от создания юго-западного бастиона, если форты Генри и Донелсон пали? Во всех неудачах тут же обвинили военного министра Бенджамина, друга и начальника Орри, потому что надо было кого-то обвинить, и он беспрекословно подал в отставку, хотя и тяжело переживал то, что случилось. Вскоре Дэвис назначил его госсекретарем.

На смену Бенджамину пришел Джордж Рэндольф. Уроженец Виргинии, родившийся в прекрасной семье, он был честным и искренним человеком и блестящим юристом, к тому же имел недавний военный опыт службы в армии Макгрудера. Рэндольф принял дела военного министерства, но мало что смог сделать. Теперь уже все знали, что настоящий военный министр жил в президентском особняке.

В прошлом месяце был сдан Остров номер десять, что сильно ослабило контроль конфедератов над низовьями Миссисипи. Норфолк янки тоже взяли, и военные моряки в отчаянии были вынуждены затопить ставшую уже легендарной «Виргинию», чтобы она не досталась противнику.

Апрель принес новое, еще более плачевное свидетельство положения Конфедерации. Дэвис одобрил указ о мобилизации всех белых мужчин от восемнадцати до тридцати пяти лет сроком на три года. Орри понимал, что это вынужденная мера, и сильно злился, когда президента одинаково проклинали и уличные бродяги, и губернаторы штатов. Двое из таких губернаторов заявили, что оставят дома столько мужчин, сколько захотят, для защиты и закон им не указ.

Макклеллан подходил все ближе, нанося отвлекающие удары в направлении Ричмонда. Хотя его стратегический план пока оставался не слишком понятен, само его присутствие заставляло жителей города нервничать. Дэвис уже отправил семью в Роли. Даже несмотря на блестящие победы Джексона в долине Шенандоа, армия Макклеллана с востока и корпус Макдауэлла с севера в любой момент могли взять город в кольцо.

В один из четвергов середины мая напряжение достигло предела. Пять федеральных кораблей, в том числе броненосец «Монитор», войдя в воды Джеймса, дошли до форта Дрюрис-Блафф, находящегося в семи милях от города. Громилы Уиндера сгоняли людей с улиц, вытаскивали из салунов, чтобы срочно навести временный мост до укрепленного берега Джеймса. Все окна в городе содрогались от непрерывной канонады, которая в конце концов вынудила корабли отступить. Однако несколько часов над Ричмондом витали ветры поражения, и никто не мог забыть этого ощущения.

После Дрюрис-Блаффа Орри стал плохо спать. Чем более тревожной становилась обстановка, тем чаще он задавал себе вопрос: разве может нормальный человек заниматься тем, чем он занимался? Делая одолжение Бенджамину, он пошел к генералу Уиндеру, чтобы найти одного из домашних слуг бывшего министра, который исчез после того, как мордовороты Уиндера сгоняли людей на постройку моста под дулами револьверов. Начальник военной полиции заявил, что ничего подобного его люди не делали, и отмахнулся от вопросов Орри, даже не пытаясь скрыть свою враждебность, ставшую со временем еще сильнее. Перебранки между ними происходили не реже одного раза в месяц.

В город хлынули беженцы – пешие и на всех возможных средствах передвижения. Одни спали прямо на площади Капитолия, другие вламывались в дома тех, кто успел бежать – на поезде, в экипаже или на своих двоих. Орри слышал, что Эштон была среди тех, кто бежать отказался. От этого его неприязнь к сестре ослабла, но не слишком.

Солдаты также заметно увеличили население города. Это были раненые, привезенные с оборонительных рубежей вдоль Чикахомини, или дезертиры, которые резали или стреляли в себя сами, чтобы попасть в тыл, – но кто бы смог отличить одних от других? Они бродили повсюду, словно призраки, в рваных серых мундирах, тощие от голода, с лихорадочно горящими глазами, воняющие грязью, перевязанные бинтами, пропитанными кровью и гноем. День и ночь по улицам грохотали повозки и телеги, оконные стекла дребезжали и трескались, и спать стало просто невозможно.

Вскоре Орри пришлось пережить еще несколько неприятных минут в доме из сосновых досок, где сидел Уиндер со своими подручными. На этот раз он пришел по просьбе министра Рэндольфа, который владел большой семейной фермой рядом с Ричмондом. Один его друг, тоже фермер, отказался продать свою продукцию по заниженным ценам, назначенным начальником военной полиции, и в своем довольно желчном письме в «Ричмонд виг» заявил, что Уиндер представляет собой гораздо более серьезную угрозу для народа, чем Макклеллан. После того как он таким образом выразил свое мнение, его схватили прямо в баре «Эксчейндж» и отвезли на бывшую табачную фабрику на Кэри-стрит, где Уиндер теперь держал тех, чьи высказывания считал крамольными.

Орри пришел в здание военной полиции, чтобы просить об освобождении заключенного. Он назвал дежурному свое имя, но генерал не пожелал его видеть, и Орри пришлось говорить с одним из его штатских сотрудников – высоким тощим человеком, одетым во все черное.

Звали его Исраэль Куинси. Он больше напоминал массачусетского пастора, чем сыщика на железной дороге из Мэриленда, и явно наслаждался тем, что человек такого ранга, как Орри, зашел в его крошечный ободранный кабинет как обычный проситель. На просьбу он ответил мгновенно:

– Мы не можем отдать приказ об освобождении. Этот человек вызвал гнев генерала Уиндера.

– А генерал вызвал гнев министра Рэндольфа, мистер Куинси, а заодно и гнев большинства жителей Ричмонда, из-за его абсурдных расценок. Город отчаянно нуждается в продуктах окрестных ферм, но никто не станет их продавать по ценам, установленным в вашей конторе. – Орри глубоко вздохнул. – Значит, ваш ответ «нет»?

Глядя на него кроткими темными глазами, Куинси улыбнулся, но в какой-то момент натянутая улыбка словно надломилась, обнажив скрытую под ней злобу.

– Разумеется, полковник. Друг министра останется в Касл-Тандере.

– Нет, не останется, – сказал Орри, вставая. – Полномочия министра дают ему право действовать через голову генерала, и он им воспользуется. Он хотел соблюсти протокол, но вы ему не позволили. Я заберу арестованного из этой клоаки через час.

Уже выходя из кабинета, Орри остановился, услышав резкий, грубый голос Куинси:

– Полковник! Подумайте хорошенько, прежде чем сделать это.

Не веря собственным ушам, Орри обернулся и увидел его наглый взгляд.

– Да кем вы себя возомнили?! – вскипел он. – Терроризируете свободных граждан, готовы заткнуть рот всем, кто думает не так, как вы. Клянусь Богом, мы не позволим пинкертоновским ищейкам командовать в Конфедерации!

– Я еще раз предупреждаю вас, полковник, – тихо сказал Куинси. – Не надо недооценивать власть этого учреждения. Что, если когда-нибудь вам самому понадобится наша благосклонность?

– Мистер Куинси, если вы будете угрожать, то мне хватит и одной руки, чтобы вбить вас в землю.

Сорок пять минут спустя Касл-Тандер потерял одного из своих заключенных. Правда, там осталось много других, которым Орри ничем не мог помочь. Что до предостережений упивавшегося властью наглеца в черном костюме, то о них Орри тут же забыл.

В конце мая, когда обстановка стала настолько критической, что в военном министерстве начали срочно, коробку за коробкой, паковать документы, произошло сражение у Фейр-Оакса, то есть уже почти в предместьях Ричмонда. Южанам удалось остановить армию Макклеллана, но в этом бою был серьезно ранен Джо Джонстон, и его в двадцать четыре часа заменили бывшим военным советником президента, возвращенным из изгнания.

Роберт Ли принял командование Северовиргинской армией. Однако надежды на него были не слишком пламенными. Коробки стали паковать с еще большей поспешностью, и уже был готов к отправке специальный поезд, чтобы в нужный момент вывезти золото казначейства, если новая атака северян прорвет линии обороны Ли. Собирая очередную коробку, Орри случайно услышал о некоем плане, зреющем в стенах военной полиции. Подробностей он не разобрал, но понял, что на этот раз Уиндер нацелился на него. В памяти сразу всплыли забытые угрозы Куинси, и он снова поблагодарил Бога за то, что Мадлен нет рядом и можно за нее не бояться.

– Пожалуйста! – сказала женщина.

Ей не было и тридцати, но выглядела она намного старше. От ее заляпанной грязью одежды воняло. Трое совсем маленьких детей – голодные серые мышки – цеплялись за ее юбку, а из-за плеча выглядывала чернокожая девочка-подросток с испорченными зубами и красным платком на голове.

Густо засаженный сад шелестел под ветром и стряхивал с себя воду. Дождь прекратился час назад, в половине седьмого. Сад был небольшим, зеленым и, пожалуй, даже чересчур пышным. Из дома туда вели десять ступенек крыльца. Наверху, рядом с Пауэллом, стояла Эштон, одной рукой обнимая его за спину.

Вместо того чтобы ответить, Пауэлл вскинул револьвер. Звук взведенного курка неожиданно возбудил Эштон.

– Пожалуйста… – повторила женщина, вкладывая в это слово всю свою усталость и все отчаяние. – Мы бежали из Меканиксвилла, янки подошли уже совсем близко. Мой муж сражается в долине, а нам просто некуда идти. Ворота были открыты, вот мы и…

– Их вышибли какие-то ниггеры прошлой ночью, когда искали место для ночлега. Я их не пустил, как не пущу и вас. Убирайтесь, откуда пришли.

Один из малышей потянул женщину за юбку:

– Мамочка, а где мы будем ночевать?

– Спроси президента Дэвиса, – сказал Пауэлл. – Он свою женушку уже отправил из города, может, у него найдется свободная постель. – Он направил на них револьвер. – Убирайтесь, чертовы паразиты!

Женщина посмотрела на него с ненавистью и повела детей в сгущавшиеся июньские сумерки. Пауэлл спустился по ступенькам и пинком захлопнул ворота.

– Найди какую-нибудь веревку, – сказал он, не оборачиваясь.

Эштон бросилась в дом и через минуту вернулась. Пауэлл покрепче стянул створки ворот и завязал веревку на несколько узлов. В тишине падали листья. В небе опять загрохотало.

Наверху в спальне он открыл все окна в душный вечер, развалился на кровати и, опершись на локти, позволил Эштон возбудить его так, как ему нравилось, а потом грубо овладел ею. Они разбросали по комнате все простыни, снова и снова яростно набрасываясь друг на друга. Пауэлл был великолепен и ненасытен, как всегда, заставляя Эштон кричать от острого наслаждения.

Наконец она в изнеможении уснула. Но уже вскоре проснулась и увидела, что Пауэлл читает книгу, которая лежала на столике у кровати. «Рассказы» Эдгара По. В ответ на ее вопрос он сказал, что это сборник фантастических рассказов, а Огюст Дюпен – один из его любимых персонажей. К тому же весьма уместно перечитать книгу именно в Ричмонде, родном городе По, где он какое-то время работал в редакции «Южного литературного вестника».

Они лежали рядом, утомленные любовью, и Пауэлл говорил в своей раздумчивой манере, которая появлялась у него обычно после бурной страсти:

– Вчера мы с джентльменами обсуждали закон о всеобщей воинской повинности. И все сошлись на том, что это настоящий произвол. Мы что, обезьяны, которых можно загонять в клетку, как только Джефф прикажет прыгать? Впрочем, есть по крайней мере два способа обойти этот закон.

Эштон прижалась щекой к колючим волоскам на его груди и обвела ногтем сосок.

– Какие?

– Прежде всего те, кто имеет сто двадцать рабов и больше, освобождаются от призыва. Я очень сомневаюсь, что наш Король Джефф поедет в Валдосту, чтобы убедиться, что мои сто с лишним душ существуют лишь в моем воображении. – Он хихикнул.

– Я тебя обожаю, – прошептала Эштон, – но иногда совершенно не понимаю.

– О чем ты?

– Ты беспокоишься из-за воинской обязанности и Короля Джеффа, как ты его называешь, но сам остаешься в Ричмонде, когда большинство здешних жителей уже бегут, спасая свою жизнь.

– Я хочу защитить то, что принадлежит мне. Включая и тебя, моя дорогая партнерша.

– И весьма полезная, я бы добавила.

– Да уж, весьма.

– Но я-то остаюсь из-за тебя, Ламар.

Это была правда, хотя и не вся. Иногда артиллерийский огонь так пугал Эштон, что ей хотелось все бросить и сесть в первый же переполненный поезд. Но она этого не делала, потому что была уверена: если она проявит хоть малейшую слабость, Пауэлл бросит ее.

А она слишком нуждалась в нем, чтобы потерять. Ведь именно в нем Эштон наконец-то нашла мужчину, который мог действительно преуспеть в этой жизни, получив настоящую власть и огромные деньги – в Конфедерации, если та уцелеет, или где-нибудь еще, если падет. Поэтому она никак не могла рисковать.

– Бедняга Джеймс постоянно хочет увезти меня на вокзал и сунуть в поезд, – сказала она, нежно поцеловав его сосок. – Но я нахожу отговорки.

Пауэлл чмокнул ее в щеку:

– И правильно. Мне бы не хотелось, чтобы ты была бесхребетной, как жена тирана.

Бесхребетной? Да уж, подумала Эштон, хорошая шутка. Она всегда была полновластной госпожой над всеми мужчинами, с которыми развлекалась. И любой, кроме Пауэлла, охотно выполнял все ее прихоти. А в нем ее больше всего привлекало именно то, что она не могла подчинить его себе.

– Ты ведь по-настоящему ненавидишь Дэвиса, да, Ламар?

– О, пожалуйста, только не надо представлять меня каким-то особенным. Да, я его ненавижу, но из таких, как я, можно составить дивизию или даже две здесь, в Ричмонде. Будь он силен – пусть даже был бы диктатором, – я бы поддержал его. Но он слаб. Он неудачник. Генерал Макклеллан стоит сейчас меньше чем в дюжине миль от этой кровати – разве нужны еще другие доказательства? Король Джефф возглавит похороны Юга, если его не остановить.

– Остановить?..

– Именно. – Душная тьма заполнила спальню, сливаясь с пьянящим ароматом сада. Пауэлл говорил страстно, но тем не менее хорошо владел собой. – Вовсе не пустая болтовня спасет Конфедерацию и положит конец бездарной карьере мистера Дэвиса. Это будет нечто более решительное и бесповоротное.

Лежа рядом с ним, Эштон вдруг будто наяву снова увидела, как Пауэлл направил револьвер на беженцев из Меканиксвилла. Нет, он ведь не имел в виду нечто вроде этого.

Конечно же нет.

Как и человек, о существовании которого он догадывался, но чьего имени пока не знал, Джеймс Хантун ненавидел президента Конфедеративных Штатов Америки. Ему бы очень хотелось увидеть Дэвиса если не мертвым, то хотя бы смещенным с должности. А судя по печальным событиям июня, янки очень скоро могли достичь двух этих целей.

Хантун жил в состоянии постоянного напряжения; он не мог нормально спать, не мог радоваться донесениям Джексона о подвигах в долине или тому, как Стюарт с двенадцатью сотнями кавалеристов блестяще обошел армию Макклеллана, напав на нее с тыла. Безусловно, все это были блистательные победы, но они никак не смогли помочь по-прежнему осажденной столице.

В министерстве финансов тоже упаковывали ящики. Хантуну пришлось трудиться, как последнему рабу, обливаясь по́том, и это его бесило. Ко всем несчастьям добавлялись еще и подозрительные отлучки жены. В последнее время они стали особенно частыми, продолжительными и всегда необъясненными.

Мир вокруг сходил с ума. Дом на Грейс-стрит был защищен от беженцев и дезертиров мушкетом, который Хантун вложил в руки Гомера, их старшего слуги. Никогда прежде он и представить бы себе не смог, что даст оружие рабу, но, когда вокруг бродили толпы разного сброда и народ в любое время дня и ночи поднимался на холмы, чтобы прислушаться к канонаде северян, другого выбора у него попросту не было.

Хантун тоже прислушивался к выстрелам. Как и к звукам полковых барабанов и флейт, под которые солдаты строили земляные укрепления. А еще к непрестанному скрипу санитарных повозок, которые днем и ночью везли в город раненых, и оттого, что ночью на них зажигали фонари, они казались обманчиво праздничными. Вот только в ужасающих стонах, доносящихся из них, ничего праздничного не было. Как не было больше ничего праздничного ни в церквях, ни в гостиничных вестибюлях, куда теперь свозили раненых и умирающих, потому что в госпиталях не осталось места.

Больше всего на свете Хантуну хотелось сбежать из этого города. Он уже купил два билета на поезд – ценой унижений, запутанных интриг и даже взятки одному человеку, которую пришлось дать только лишь за привилегию заплатить тройную стоимость, – однако Эштон наотрез отказалась ехать. Она дала ему понять, что он трус, раз купил билеты. Неужели она действительно так думала или это была просто увертка? Откуда в ней вдруг взялась эта новая храбрость, этот патриотизм, которого она никогда прежде не демонстрировала? От ее любовника?

Однажды ранним вечером, когда Эштон еще не вернулась, он просто так, без всякого умысла, подошел к ее письменному столу, за которым она обычно писала письма знакомым дамам. Ища перо на замену своему сломавшемуся, он вдруг наткнулся на конверт с выписками с банковского счета и письмами.

– Что это еще за счет в Нассау?

Через час Хантун, в рубашке с короткими рукавами, с пятнами пота под мышками, сунул жене этот конверт:

– У нас нет банковского счета в Нассау!

Эштон выхватила у него бумаги:

– Да как ты посмел подходить к моему столу и рыться в моих вещах?!

Хантун поморщился и отступил к высоким открытым окнам, выходившим на Грейс-стрит. Вся улица была забита фургонами Южной курьерской службы, которые теперь стали санитарными повозками.

– Я… я не рылся, не шпионил и вообще не делал ничего подобного. Мне просто понадобилось перо. Черт побери, да почему я вообще должен перед тобой оправдываться? – вдруг закричал он с необычной для него смелостью. – Ты меня обманываешь! Что значат эти документы? Я требую объяснений!

– Джеймс, успокойся…

Эштон поняла, что зашла слишком далеко. Конфликт нужно было уладить деликатно, иначе ей грозило разоблачение связи с Пауэллом.

– Пожалуйста, сядь, – сказала она. – Я тоже сяду.

Хантун упал в кресло, и оно треснуло, словно готово было вот-вот развалиться. Мимо открытых окон скользнула тень Гомера. Раб с мушкетом постоянно заставлял Эштон нервничать. Высоко на восточном небе вспыхнула сигнальная ракета.

– Ты все прочитал? – осторожно начала Эштон. – Изучил цифры?

Раскрасневшись от жары и напряжения, она достала из конверта один документ, развернула и подала мужу:

– Посмотри, это баланс нашего счета за прошлый месяц.

Ровные красивые буквы и цифры расплывались перед глазами Хантуна. Он потер глаза костяшками пальцев. «Наш счет», сказала она. Но он по-прежнему ничего не понимал.

– Это фунты стерлингов…

– Совершенно верно. И по нынешнему курсу у нас около четверти миллиона долларов… настоящих долларов, а не этих бумажек Конфедерации.

Шурша юбками, Эштон вскочила, подбежала к мужу и опустилась перед ним на колени – поза, разумеется, была для нее унизительной, но это могло отвлечь Джеймса, когда она перейдет к самой опасной части своего объяснения.

– Мы получили прибыль почти семьсот процентов всего за два рейса между Нассау и Уилмингтоном.

– Два рейса? – Хантун вытаращил глаза. – Да о чем ты вообще говоришь?

– О судне, милый. Маленьком быстроходном судне, в которое мистер Ламар Пауэлл просил тебя вложить деньги, неужели не помнишь? Ты отказался, но я рискнула. Прошлой осенью судно переоснастили в Ливерпуле, оно ушло на Багамы с британской командой и британским капитаном и вот теперь принесло нам то, что многие сочли бы целым состоянием. Даже если завтра этот пароход пойдет ко дну, мы уже все равно во много раз окупили свои вложения.

– Пауэлл… этот никчемный авантюрист?

– Весьма проницательный предприниматель, дорогой мой.

Маленькие глазки Хантуна моргнули за стеклами очков в тонкой оправе.

– Ты с ним встречаешься?

– О нет. Вся прибыль перечисляется на счет в Нассау, а мы получаем эти выписки с контрабандной почтой. Все проходит так замечательно, потому что «Уотер Уитч» не возит никаких военных грузов. Только кофе, кружево, то есть излишества, которых сейчас так не хватает и которые стоят огромных денег, а на обратном пути загружается хлопком. Ну вот, я все объяснила, да? Прости, если говорю немного сумбурно, но мне очень хочется, чтобы ты ни о чем не волновался, заснул сегодня спокойно и увидел сны о своем новом…

– Ты пренебрегла мною, Эштон! – взорвался Хантун, тряся перед ее лицом документами, и она поняла, что буря еще не миновала. – Я отказал Пауэллу, а ты втайне, за моей спиной, залезла в семейный кошелек…

Эштон изобразила сладчайшую из улыбок и, когда это не помогло, сказала:

– Хочу напомнить тебе, милый, что это мои деньги.

– По закону они мои. Я твой муж.

Скрип-скрип – проезжали за окном повозки курьерской доставки с фонарями по бокам, подпрыгивая, как маленькие лодочки в бушующем море. Какой-то мужчина громко закричал, другой зарыдал; в небе вспыхнули еще две сигнальные ракеты и рассыпались снопами искр далеко за крышами.

– Джеймс, – сказала Эштон, – да что с тобой? Я только умножила наше богатство…

– Незаконно! – выкрикнул Хантун. – И непатриотично! Чем вы еще занимались с этим распутником?

Чутье подсказывало Эштон, что нужно переходить в наступление, и немедленно, иначе муж что-нибудь заподозрит.

– Что ты хотел сказать своим оскорбительным вопросом?

– Ничего… – Хантун нервно отвел волосы, упавшие на жирный лоб. – Ничего, – повторил он и отвернулся.

Эштон с силой схватила его за плечи и снова развернула к себе:

– Я требую более четкого ответа.

– Просто… – он избегал ее взгляда, – я хочу понять. Пауэлл сейчас в Ричмонде?

– Наверное. Точно не знаю. Я ведь тебе уже сказала: мы с ним не встречаемся. Начальный взнос я передала поверенному, который занимался организацией синдиката. Пауэлл там тоже был, но с тех пор я его не видела.

У Эштон даже заболело в груди оттого, как бешено колотилось сердце. Но она давно знала: успешный обман строится на крепких нервах, непроницаемом лице и решительном честном взгляде, устремленном на того, кого нужно обмануть. Она поняла, что Хантун сдает позиции, когда его плечи привычно обвисли. Жалкая попытка проявить мужественность оказалась короткой и неудачной.

– Ладно, я тебе верю… – пробормотал он, вдруг заметив, что взгляд ее темных глаз устремлен на что-то за его спиной.

Обернувшись, он увидел на террасе Гомера, привлеченного их криками.

– Убирайся! – махнула ему Эштон. – Займись обходом!

Гомер исчез.

– Я верю тебе, – повторил Хантун. – Но ты понимаешь, что опозорила себя этим поступком? Ты теперь обыкновенная спекулянтка, которых все презирают. Некоторые даже уверены, что их следует сажать в тюрьму, пытать и вешать.

– Любовь моя, уже слишком поздно об этом волноваться. Если кто-то потребует виселицы, из этой семьи на нее пойдут двое. Так что предлагаю тебе последовать моему примеру и просто помалкивать об «Уотер Уитч». И вообще, ты должен еще сказать мне спасибо за то, что я так предусмотрительно не поставила тебя в известность.

Это вырвалось само собой и прозвучало довольно резко, но Эштон просто устала нянчиться с ним, как с малым ребенком. Этот ребенок заслуживал хорошей порки, а не ласки. К счастью, Хантун уже не злился, а только привычно скулил.

– Но, Эштон… я просто не знаю, могу ли я принять деньги от…

– Можешь. И примешь. – Она показала на конверт. – Уже принял.

Внезапно Хантун крепко зажмурился и стиснул пальцами створку высокого окна, когда проехал последний фургон и скрылся за поворотом. Откуда-то доносился далекий грохот и гул. Крыши домов снова вспыхнули красным светом. На соседние улицы выходили люди, испуганно переговариваясь. Неужели враг действительно вот-вот войдет в город?

– Боже, как ты безжалостна… – словно в забытьи прошептал Хантун; в уголках его глаз показались слезы. – Безжалостна. Ты не оставила мне ничего. Ты даже заставляешь меня чувствовать себя недостойным звания мужчины.

Каким же близоруким и жалким он был! И бесил ее так, что она не могла больше сдерживаться:

– Хочешь сказать, что считаешь себя евнухом, милый? – Дрожа от ненависти к ней, он увидел, как она чуть качнула головой, словно отвечая на свой собственный вопрос, а потом продолжила как ни в чем не бывало: – Мы знаем об этом уже много лет, не так ли?

За окном грянул пушечный залп, полыхнула красная вспышка.

– Сука…

Она только расхохоталась.

Лицо Хантуна из красного сделалось багровым. Он часто-часто заморгал, бросился к жене и, схватив ее руку, начал судорожно гладить, не переставая причитать:

– Прости! Прости, милая! Ты ведь простишь меня? Я уверен, твое решение – самое разумное. Делай все, что считаешь нужным. Боже, я так тебя люблю! Пожалуйста, скажи, что ты меня прощаешь!

Помучив его еще несколько мгновений, Эштон наконец милостиво даровала прощение. И даже позволила ему ласки и жалкую попытку заняться любовью, когда они легли в постель. Когда же у него, как обычно, ничего не получилось, она вздохнула с облегчением, а он все не переставал повторять, как он счастлив, что она его простила.

«Какой же он все-таки олух!» – думала она, улыбаясь в темноте.

Глава 56

– Ни разу в жизни не проводил День независимости так необычно, – сказал Джордж Констанции.

Уильям высунулся из окна гостиной, втаскивая внутрь флаг, который они с Патрицией вывесили накануне вечером.

– Почему, пап?

– Потому, – ответил Джордж, складывая трехцветное полотнище и убирая его в коробку, – что речи были такими храбрыми и полными надежд. – Днем они побывали на продолжительном митинге. – А ведь кампанию на полуострове-то мы проиграли.

– Неужели все закончилось? – спросила Констанция.

– Почти. Министерский телеграф сообщил, что армия отошла к берегам Джеймса. Макклеллан был уже почти на пороге Ричмонда и не смог взять его.

– А все потому, что на подмогу генералу Ли пришла армия Каменной Стены! – заявил Уильям.

Джордж мрачно кивнул; его сын говорил как ярый поклонник Старины Джека. А вот в Уиндер-билдинге он таких не встречал. Сколько раз Джорджу приходилось слышать, как министерские трепачи издевались над поношенной одеждой Джексона или его излишней религиозностью. Даже собственные подчиненные зачастую называли его безумцем. Джорджа не раз просили рассказать какую-нибудь забавную историю о поведении Джексона во времена учебы в Академии, но, хотя таких историй было немало, он отказывался. Насмешки вызывали у него отвращение, потому что их источником был страх. Томас Джексон был таким же суровым и безжалостным, как Джошуа. Его «пешая кавалерия», как прозвали солдат Джексона за скорость передвижения, стремительно переместилась из долины Шенандоа и спасла Ричмонд от атаки с севера, не дав янки перебросить подкрепление на полуостров.

Целую неделю противостояние за столицу Конфедерации продолжалось с переменным успехом, жаркие схватки шли по всему полуострову. К сражению при Меканиксвилле Джексон по разным причинам опоздал и не смог поддержать генерала Э. П. Хилла, отчего его репутация несколько пострадала. Потом были Гейнс-Милл, Сэвидж-Стейшн, Малверн-Хилл. Несмотря на ошибки и незначительные успехи с обеих сторон, к концу «семидневной кампании» кольцо обороны Ричмонда, которое Боб Ли тщательно строил и укреплял целый месяц, все еще держалось. Старина Боб каждый раз переигрывал Малыша Мака и его командиров. Пусть в первые месяцы войны у него и были промахи и неудачи – он за них уже пострадал. Но эти семь дней все зачеркнули. И Джордж начинал всерьез бояться за судьбу Союза, если командующим у конфедератов останется Роберт Ли.

Процесс создания банка в Лихай-Стейшн неожиданно наткнулся на препятствие. Поверенный Юпитер Смит спешно примчался в Вашингтон, чтобы сообщить, что легислатура весьма уважительно предложила им согласиться на участие штата в прибыли будущего банка.

– Джордж, они предлагают нам отдать акций на сумму сорок тысяч долларов сразу и предоставить им возможность еще в течение десяти лет приобретать такое же количество по номиналу.

– И это все? – рявкнул Джордж.

– Нет, не все. Пожертвование в сумме двадцать тысяч долларов на строительство мостов и дорог также будет принято с благодарностью. Но повторяю: все было преподнесено весьма уважительно, Джордж. Законодатели прекрасно понимают, что вы – человек влиятельный.

– Я человек с большой дубинкой над их головами. Черт побери, Юп, это же взятка!

Поверенный пожал плечами:

– Я бы предпочел называть это услугой. Или общепринятой практикой. Банки в Филадельфии и Питтсбурге согласились на такие же условия. Разумеется, только вам решать, соглашаться на это или нет. Но мы уже купили здание, и, если вы откажетесь, его придется выставлять на продажу. Меня-то это никак не затронет, если вы все-таки откажетесь. Я просто избавлюсь от огромной бумажной работы.

– И от огромных гонораров.

Смит как-то сразу приуныл.

– И все равно я считаю это взяткой, – задумчиво проговорил Джордж. – Ну да ладно, – сказал он через несколько секунд. – Скажите им, что я согласен.

Джордж оказался плохим пророком в военных делах. Макклеллан остался на месте – очевидно, в ожидании более подходящей замены. Однако все выпускники Академии, которые, казалось, могли победить, уже воевали на стороне Юга. Это подняло новую волну неприязни к Вест-Пойнту. В середине июля Джордж получил письмо, в котором ему предложили войти в Консультативный совет Вест-Пойнта вместо одного из его членов, который внезапно скончался. Участившиеся нападки на Академию вынуждали его согласиться на это предложение, и он попросил встречи со Стэнтоном. Министр разрешил ему вступить в совет, если это не помешает его основным обязанностям.

Несмотря на большую загруженность в министерстве, Джордж заверил Стэнтона, что никаких сложностей не возникнет. За время их короткой беседы министр ни намеком не дал понять, как именно лично он относится к Академии, из чего Джордж заключил, что Стэнтон скроен по принципу круглой крепости, то есть защищен со всех сторон.

Хотя участие в Консультативном совете означало еще бо́льшую нагрузку, Джордж был только рад взять ее на себя. Ему так опостылела его работа, что он с огромным трудом заставлял себя вставать по утрам, надевать мундир и идти в Уиндер-билдинг. Заниматься вплотную только артиллерийскими контрактами постоянно мешали какие-то бесконечные встречи. Не должно ли министерство рекомендовать внедрение новых винтовочных патронов с пулями Минье, обеспечивающими более точную стрельбу? Не следует ли провести испытания снарядов, содержащих жидкий хлор, который при соприкосновении с воздухом образует смертоносный газ? Беседы с горе-изобретателями также продолжались. Однажды он потратил впустую целых три часа, изучая чертежи двуствольной полевой пушки, якобы способной стрелять одновременно двумя ядрами, соединенными цепью. По замыслу автора этой безумной идеи цепь должна была обезглавить нескольких вражеских солдат при падении снарядов.

– Мы возимся с разными психопатами, а настоящие изобретатели остаются в стороне, – жаловался Джордж Констанции. – Их внимательнее выслушают чистильщики сапог, чем мы.

– Ты снова преувеличиваешь.

– Думаешь? А ты прочти это!

Он сунул ей в руки последний номер «Сайнтифик Америкэн» со статьей, которая так разъярила Рипли.

Мы боимся, что мастерство наших специалистов, самопожертвование нашего народа и бесконечный героизм наших солдат в их усилиях спасти страну могут оказаться тщетными из-за крайней некомпетентности тех, кто в нашем правительстве руководит армией и военно-морским флотом.

– Они считают нас дураками, и они правы! – проворчал Джордж, когда Констанция дочитала до конца.

Она не нашлась что ответить, а Джордж пошел повидать детей все в том же мрачном настроении, которое теперь почти уже не менялось.

Только одно помогало Джорджу выжить в Уиндер-билдинге. Рипли просто физически не мог вмешиваться во все дела, и теперь, похоже, склонялся к тому, чтобы и вовсе отстраниться от артиллерийской программы. Эта неожиданная метаморфоза произошла в июле, когда нарезные пушки Паррота доказали свою высокую эффективность, быстро превратив саваннский форт Пуласки в руины. Но даже несмотря на это, Джордж все равно чувствовал себя как человек, висящий на краю пропасти. И как долго он еще сможет так продержаться, он не знал.

Кроме войны и работы, не менее важной частью его жизни были обыденные события в его семье – порой забавные, порой тревожные, а чаще самые будничные и утомительные.

Констанции каким-то чудом удалось найти маленький уютный дом в Джорджтауне, рядом с университетом, который можно было арендовать. В середине июля они наконец переехали, но пока обустраивались примерно с неделю, Джордж постоянно не мог найти то свое белье, то сигары, то еще что-нибудь необходимое.

Как-то утром Патриция увидела красное пятно на простыни, и, хотя мать рассказывала ей о том, как происходит созревание у женщин, она рыдала целый час.

Уильям быстро рос, и его отношение к девочкам менялось от презрения к интересу, смешанному с подозрительностью. В начале войны он то и дело говорил, что не может дождаться, когда наконец вырастет, запишется в армию и будет геройски сражаться за Союз. Но тяжелый день и еще более тяжелая ночь после Булл-Рана положили конец этим заявлениям.

От Билли совсем не было писем, и это давало еще один повод для беспокойства. Джордж часто лежал ночью без сна, думая о младшем брате и о своем дорогом друге Орри.

Единственной ниточкой, которая еще связывала семьи Мэйн и Хазард, оставалась Бретт, которая жила в Лихай-Стейшн. Где же сейчас Орри? Где Чарльз? Почта между воюющими сторонами теперь переправлялась только контрабандой, но Джордж знал, что при крайней необходимости адресатов наверняка нашли бы. Только обмен письмами был не настолько важен – главное, чтобы все они прошли через эти темные времена живыми.

А вот о ком Джордж никогда не тревожился, так это о Стэнли. Его старший брат прекрасно умел приспосабливаться к любой ситуации. Они с Изабель близко сошлись с самыми важными людьми в Вашингтоне и стали завсегдатаями самых престижных приемов. Джордж не мог понять, как это удалось такому ординарному человеку, как его брат.

– Всему свое время, и время всякой вещи под небом, Джордж, – сказала Констанция. – Так учит нас Библия. Просто Стэнли долго оставался в твоей тени.

– А теперь время мне прятаться в его тени?

– Нет, я вовсе не это имела в виду…

– Но это правда. И это доводит меня до безумия.

– Я и сама немножко завидую, если честно признаться. С другой стороны, я уверена, что главный творец их успеха – Изабель, вот только я бы скорее повесилась, чем согласилась поменяться с ней местами.

Джордж пыхнул сигарой.

– Знаешь, я никак не могу забыть, как ударил Стэнли после той катастрофы на железной дороге. Может быть, это правосудие. Может быть, это мое наказание.

– А ты заметила, как любезен был министр? – воскликнул Стэнли, когда субботним июльским вечером карета везла их домой после спектакля по пьесе Шекспира в новом театре Леонарда Гровера на Ай-стрит, который раньше назывался Национальным. – Заметила?

– Почему бы Стэнтону не быть любезным? Ты один из его лучших служащих. Он знает, что может доверять тебе.

Стэнли самодовольно приосанился. Было ли это правдой? А почему, собственно, нет? Он был на хорошем счету у высокомерного, но безусловно патриотично настроенного министра и в то же время поддерживал дружеские отношения с Уэйдом, которому время от времени передавал разные сведения о внутренних делах военного министерства. Фабрика Лэшбрука процветала сверх всяких ожиданий, и Стэнли уже предвкушал поездку в Новый Орлеан, чтобы заключить дополнительные торговые соглашения, обещающие солидную прибыль. Его ждали великие дела, и он чувствовал, что готов совершить их. Просто поразительно, как жестокая война может в корне изменить жизнь человека.

В его нынешней роли яростного республиканца Стэнли смущало лишь несколько моментов. И в тот вечер, когда они с Изабель уже ложились спать, он упомянул об одном из них.

– На этой неделе должны подписать закон о конфискации. Рабы на захваченных территориях будут объявлены свободными, а кроме того, президенту будет разрешено вербовать в армию цветных. И это только начало. Так сказал мне Стэнтон во время второго перерыва, когда ты выходила в уборную.

– Не произноси при мне этого слова. Рассказывай, что узнал от Стэнтона.

– Президент готовит особый указ. – Стэнли сделал паузу для большего эффекта. – Он хочет освободить всех рабов!

– Боже мой! Ты уверен?

– Ну, по крайней мере тех, кто находится в Конфедерации. Не думаю, что он решится затронуть рабовладельцев в Кентукки или других пограничных штатах.

– Надо же… Не ожидала, что он такой идеалист. Что ж, это не акт гуманизма, а карательная мера. – После паузы она неохотно продолжила: – Линкольн, конечно, омерзительный тип, но надо отдать ему должное: политик он проницательный.

– Да как ты можешь такое говорить, Изабель?! Ты хочешь, чтобы на Север хлынули толпы свободных черномазых? Подумай о том, какие начнутся беспорядки! Сколько достойных белых людей потеряет работу! Даже сама эта идея возмутительна!

– Тебе лучше держать свое мнение при себе, мой милый, если хочешь сохранить дружбу Стэнтона и Уэйда.

– Но…

– Довольно, Стэнли! Когда обедаешь в гостях у дьявола, меню не выбираешь. Играй свою роль. Ты – преданный республиканец.

Он так и делал, хотя его тошнило от всех этих разговоров о равенстве, внезапно начавшихся в кабинетах и коридорах, гостиных и барах, в официальном и неофициальном Вашингтоне. Радикальное предложение Линкольна оскорбило многих белых, услышавших о нем, и было очевидно, что оно вызовет взрыв недовольства в обществе, когда будет воплощено в жизнь. Однако Стэнли, помня слова жены, не распространялся о своих взглядах.

За одним исключением. Когда он пригласил брата поужинать в «Уиллард», он не смог отказать себе в удовольствии, чтобы вволю не позлорадствовать:

– На твоем месте, Джордж, я бы не стал тратить столько усилий на Академию. Если Бен Уэйд и еще кое-кто будут стоять на своем, уже в следующем году от Вест-Пойнта останутся лишь опустевшие здания и воспоминания.

– О чем ты говоришь?

– На Академию больше не будут выделяться ассигнования. Она дает образование предателям, а кого она дала нам? Один генерал, как стало известно, постоянно напивался как сапожник в Шайло, другой – просто самовлюбленный павлин, настолько бездарный, что не способен даже победить армию вдвое меньше своей собственной. Я мог бы упомянуть и многих других… рангом пониже…

Стэнли вдруг стушевался и умолк на полуслове. Джордж резко положил вилку рядом с куском оленины и с яростью уставился на брата:

– Ты сказал, у нас будет светская встреча. Никакой политики. Как я мог быть так глуп, что поверил тебе! – И он ушел, предоставив Стэнли оплачивать счет.

Стэнли не возражал. В тот день он чувствовал себя сильным, богатым, влиятельным и даже красивым. Он только что одержал маленькую, но очень приятную победу. Любимая Академия его напыщенного братца была обречена, и тот уже ничего не мог с этим поделать.

Она была черной и прекрасной. Обшитый медью дуб, длина от бушприта до кормы – больше двухсот футов. Единственная невысокая труба в средней части только усиливала ее щегольское обаяние. Красная фигура на носу и золотая резьба на корме были единственными яркими красками.

Купер знал этот корабль до последнего винтика и любил его всей душой. Это была парусно-паровая баркентина водоизмещением в тысячу пятьдесят тонн, с двумя паровыми машинами мощностью в три с половиной сотни лошадиных сил, вращающими единственный винт, который можно было поднимать из воды, чтобы замедлить торможение. Три ее мачты могли нести множество парусов. В этот двадцать девятый день июля она стояла на Мерси, полностью готовая к отплытию – от постельных принадлежностей до запаса провизии на камбузе – и с командой на борту.

Пассажиры один за другим выходили из вереницы экипажей, выстроившихся на причале. Буллок лично встречал каждого местного коммерсанта или чиновника, которые спешно были приглашены на эту дневную экскурсию по «Номеру 209».

Капитан Батчер, бывший второй помощник капитана на «Аравии», судне Королевской почты Великобритании, очень переживал в ожидании последних гостей. Они могли и не прибыть до того, как в порт поступит распоряжение правительства не выпускать корабль в море, потому что его истинное назначение противоречит британским законам, а это распоряжение, по сообщениям агентов Буллока, уже находилось на пути из Уайтхолла.

Буллок ничем не выдавал своего волнения; он улыбался, непринужденно болтал с гостями на причале, любезно предлагая им угощение, расставленное на раскладных столах под полосатым тентом. Купер расхаживал по пирсу, чуть ли не каждую минуту щелкая крышкой часов. Если они не успеют выйти… если Чарльз Фрэнсис Адамс сумеет добиться своего… тогда этот прекрасный, бесценный рейдер будет потерян для Конфедерации.

Служащий, топтавшийся рядом с Буллоком, показал ему список:

– Все, кроме двоих, уже прибыли, сэр.

– Отчаливаем без них.

Он взбежал по трапу мимо матросов, которых набрали в «Кунард лайн» и других компаниях, чтобы провести «Номер 209» по первому отрезку его плавания. Неожиданно Купер увидел за спинами портовых докеров наемный экипаж, который направлялся в их сторону.

– Джеймс! – крикнул он, стоя у трапа. – Похоже, там наши последние гости!

Буллок быстро подошел к штурвалу и заговорил с молодым капитаном Батчером, светлые усы которого чуть шевелились от легкого ветра. Карета прогрохотала по пирсу, замедляя ход, но прежде, чем она успела остановиться, из нее выпрыгнул человек. У Купера чуть не остановилось сердце, когда он узнал Магуайра. За ним, в шлейфе луковой вони, появился Марцелл Доркинг.

При виде этого негодяя Купер пришел в бешенство. После той встречи в «Свинье и свистке» его постоянно преследовали разные шпики, и все они, без сомнения, работали на Тома Дадли. Однако Доркинга он с тех пор не видел. Угроза семье оказалась лишь сотрясением воздуха – как любой трус, он просто старался посеять страх. Это заставило Купера презирать его еще больше.

Магуайр и Доркинг бросились к Куперу, загородившему вход на трап. Правая рука Доркинга нырнула в карман его яркого клетчатого пальто.

– Небольшая приятная прогулка, да, сэр? – спросил он со знакомой уже Куперу вкрадчивой улыбкой.

– Верно. И, как видите, у нас на борту уважаемые люди города.

– Даже если и так, мы вынуждены просить вас отложить отплытие. С минуты на минуту на Лайм-стрит должен прибыть поезд, в котором едет некий джентльмен, желающий поговорить с капитаном о некоторых неувязках…

– Прошу меня извинить, – перебил его Купер и начал подниматься по трапу.

– Минуточку!

Доркинг схватил Купера за плечо и грубо развернул его к себе. Кто-то из матросов окликнул Батчера. Приглашенные гости начали переговариваться, настороженно хмурясь.

Буллок поспешил на помощь Куперу, но опоздал. Марцелл Доркинг выхватил маленький серебристый пистолет и ткнул его в живот Куперу, вжав на полдюйма в жилет:

– Отойдите в сторону, пока мы не поговорим с хозяином судна.

Никогда в жизни Купер не был так напуган, впервые столкнувшись с прямой угрозой насильственной смерти. Но почему-то это не казалось ему таким важным по сравнению с необходимостью отправить «Номер 209» к пункту назначения. Доркинг сообразил, что пистолет виден всем, и попытался спрятать его от тех, кто стоял на палубе. Когда мушка опустилась ниже, Купер со всей силы наступил на башмак Доркинга.

– Черт! – заорал тот, пошатнувшись.

Магуайр попытался броситься на Купера, но тот оттолкнул его и врезал коленом в пах Доркингу. Агенты консула Дадли покатились по брусчатке пирса, как плохие акробаты.

Воодушевленный своей победой, Купер взбежал по трапу, прокричав Доркингу и Магуайру:

– Вход только для приглашенных, джентльмены! – И повернулся к матросам у лееров. – Убрать трап!

Капитан Батчер тут же начал громко выкрикивать команды. Портовые рабочие, с веселым изумлением наблюдавшие за всей сценой, отдали швартовы. Гости на палубе потрясенно молчали.

Между корпусом корабля и причалом показалась темная полоска воды. Магуайр наконец поднялся на ноги, за ним Доркинг, снова замахавший пистолетом.

– Вот это да! – воскликнул кто-то из гостей за спиной Купера.

Далее последовали и другие, менее приличные выражения.

Доркинг вскинул пистолет, сверкнувший серебром на солнце. Магуайр схватил его за руку. Доркинг с ненавистью посмотрел на Купера, когда тот закричал, крепко сжимая поручни:

– За хвастовство надо платить, мистер Доркинг! Никогда не обещайте того, чего не можете сделать. Надеюсь, вы не обещали мистеру Дадли, что остановите нас?

– Не кричите так, – сказал сзади Буллок.

Купер, раскрасневшись, обернулся, готовый принести извинения. Но неожиданно увидел на лице Буллока улыбку и услышал, как тот прошептал: «Отличная работа!» – и тут же снова повернулся к гостям, обступившим его и наперебой задававшим вопросы.

Фигуры Магуайра и Доркинга отступали вдаль. Купер, уже немного успокоившись, стоял у поручней, сам удивляясь быстроте своей реакции. Он был очень доволен собой.

Река сверкала, как золото; воздух был соленым и не слишком жарким; стоял прекрасный день. Буллок пообещал гостям ответить на все их вопросы, но сначала предложил им угоститься французским шампанским и деликатесами, которые он заказал для того, чтобы поддержать иллюзию невинной водной прогулки. Когда покой был в целом восстановлен, он попросил внимания и вышел на солнечный свет из-под тента.

– Мы уверены, – обратился он к пассажирам, – что всем вам понравится прогулка на судне, которое в Ливерпуле и Беркенхеде известно как «Энрика», или «Номер 209». Но вскоре этот корабль получит свое настоящее имя. А сегодня нам хочется, чтобы вам было приятно и спокойно. Угощайтесь, пейте сколько захотите и не позволяйте тому досадному инциденту на причале испортить вам настроение. Однако я должен честно признаться вам, что в обратный путь вы отправитесь на буксире, который ждет нас на побережье Англси.

– Как это?

– Черт побери, Буллок, что вы задумали?

– Да это просто надувательство какое-то…

– Увы, это печальная необходимость, джентльмены, – сказал Буллок, заглушая все протесты своим мощным голосом уроженца Джорджии. – В воскресенье нас предупредили, что, если этот корабль останется в водах Мерси еще сорок восемь часов, его конфискуют. А это потеря для нашего дела. Вам незачем тревожиться из-за проблем с властями, если вы просто скажете правду. Вас пригласили в круиз, который вы сейчас и совершаете. Единственный нюанс в том, что обратно в Ливерпуль вас доставит уже другое судно. И можете меня за это проклинать.

– Значит, слухи верны? Корабль построен незаконно.

– Его построили в строгом соответствии с британскими законами, сэр.

– Это не ответ, – сказал кто-то еще. – Куда вы направляетесь?

– Вверх по Северному проливу, а затем в порт, название которого я не вправе оглашать. В конечном счете мы войдем в американские воды уже с другой командой.

Купер почувствовал странную дрожь в позвоночнике – такую же неожиданную, как и его неуклюжая храбрость в порту. Какая невероятная, почти незаметная перемена произошла в нем с тех пор, как он обсуждал безумие сецессии со всеми, кто хотел слушать. Купер гордился этим кораблем и тем, что лично причастен к его выходу в море. Он гордился тем, что корабль будет называться «Алабама», о чем Буллок уже сообщил ему по секрету. Гордился тем, что стоял на новенькой палубе, когда баркентина шла вниз по сверкающим водам Мерси к цели, о которой Буллок тихо сказал потрясенным гостям:

– Мы идем воевать.

Когда корабль Конфедерации направлялся к острову Англси, Джордж был на пути в Массачусетс, но сначала на полтора дня заехал в Лихай-Стейшн, где встретился с Юпом Смитом, который сообщил, что легислатура штата теперь смотрит на открытие банка с бо́льшим воодушевлением.

– Вот так сюрприз! – пробормотал Джордж.

Следующие семь часов он провел с Уотерспуном, проверяя отчеты, обходя производственные площади и изучая образцы нынешней продукции завода. Перед уходом он повидал венгерскую пару и их подопечных – теперь их было пятнадцать. Бретт писала, что иногда помогает мистеру и миссис Чорна заботиться о детях, чтобы не тосковать в одиночестве. Только во время визита в этот дом Джордж увидел, как оживилась Бретт.

После безуспешных попыток подремать, проведя всю ночь в поезде, Джордж был совершенно измучен, когда наконец добрался до Брейнтри. Старина Сильванус Тайер позволил ему поспать три часа в мягкой постели, но потом разбудил и подал завтрак, больше похожий на пир. Джордж, обычно очень сдержанный в еде, проглотил шесть жареных яиц, четыре ломтя окорока и шесть печений – и все это в пять часов жаркого летнего дня. А пока он ел, Тайер говорил:

– Козлы отпущения, Джордж. Вот что всегда нужно людям… и они готовы их найти, когда все выходит из берегов и ничего не наладить. Человек – своенравное животное, и зачастую глупое. И проклятия часто обрушиваются не по адресу, просто потому, что любое объяснение хаоса, каким бы бессмысленным оно ни было, все равно лучше, чем отсутствие объяснений. А без объяснений люди сходят с ума. Я, конечно, не утверждаю, что это всегда так. Но во время войны проклятия сыплются на армию, и вполне справедливо. – (Для Тайера существовала одна-единственная война – последняя война с Британией.) – Но теперь, впрочем, я уверен, что течение повернуло в другую сторону, и всерьез воспринимаю предостережение вашего брата. – Он похлопал по экземпляру «Харперс уикли», который вытащил из-под стопки недавних номеров «Нью-Йорк трибьюн». – Вот этот ядовитый журналишка, как и газетенка Грили, требует, чтобы Академию закрыли навсегда. Им наплевать на то, что из наших стен вышли великие люди. Армия снова проигрывает, поэтому кого-то или что-то надо срочно распять на кресте.

Джордж допил кофе и закурил сигару.

– Меня уже тошнит от их заявлений, что мы якобы обучаем врагов, – сказал он.

– Знаю, знаю. – Пальцы Тайера, белые, как льняная скатерть, покрывавшая стол, сжались; на тыльных сторонах ладоней вздулись темно-голубые вены. – Разумеется, мы выпустили и много прекрасных офицеров, которые остались верны Союзу. Увы, при всех его стараниях и искренности, наш президент, похоже, не способен правильно их использовать. Возможно, он слишком во все вмешивается, как и Дэвис, по слухам. Но это лишь наблюдение, а не объяснение бездействия. Мы не можем избежать неизбежного, Джордж. Вест-Пойнт должен начать войну.

Джордж вытащил изо рта сигару:

– Как это понимать, сэр?

– Именно войну. Те из нас, кому дорого это место, обязаны начать войну, притом такую, будто противостоит нам очень и очень серьезный противник, а это так и есть. – Он с силой хлопнул по газете Грили. – Мы должны вложить в эту борьбу весь наш ум, усердие и душу и ни на минуту не допускать даже малейшей возможности поражения. Мы не будем трусами. Мы не станем пассивно ждать, когда наши позиции захватят. Мы начнем наступление.

– С такой стратегией я согласен, полковник. Но какова тактика?

Глаза Тайера сверкнули.

– Мы не станем скромничать. Мы расскажем о нашем прошлом – о наших подвигах во славу республики в Мексике и пограничных районах. Мы начнем трубить о нашем деле и о наших целях. Мы будем шептать во влиятельные уши. Мы отведем протянутые к Академии руки. Мы настучим по упрямым головам. Мы будем атаковать, Джордж… – За этими словами последовал удар кулаком по столу. – Атаковать, атаковать и еще раз атаковать!

Они проговорили до ночи. Первое, что решено было сделать, – это обратиться с призывом к выпускникам и друзьям Вест-Пойнта во всеуслышание говорить и писать в защиту Академии. Джордж взялся написать письма шести членам Консультативного совета, Тайер – остальным десяти. Не откладывая надолго, Джордж решил сразу заехать в Академию по дороге домой. Спать он лег в половине четвертого, а когда встал в шесть тридцать, Тайер был уже час как на ногах и проводил его до станции. Даже на шумной платформе полковник не переставал думать о деле:

– Какие влиятельные союзники у нас есть в конгрессе? И есть ли вообще?

– Первый, кто приходит на ум, – тоже, как и Уйэд, сенатор от Огайо – брат Билла Шермана Джон. Хотя они с Уэйдом не особо любят друг друга.

– Значит, надо с ним подружиться, – твердо сказал Тайер, пожимая руку Джорджа.

Джордж чувствовал себя так, словно получил приказ о выступлении. Когда поезд тронулся, полковник шагал рядом с вагоном, продолжая выкрикивать все новые наставления.

После короткой остановки в Колд-Спринге и взаимного обмена жалобами с Бене Джордж пересек Гудзон и уже вскоре очутился на знакомом плацу, чтобы начать осуществлять план, который они разработали с Тайером. Профессор Мэхен пообещал написать еще больше статей и писем в защиту Академии. Капитан Эдвард Бойнтон, одноклассник Джорджа и Орри, который одно время преподавал здесь химию, а теперь занимал должность начальника отделения личного состава, заверил, что поторопится с завершением своего большого труда об истории Вест-Пойнта и непременно включит в окончательный текст опровержение всех нападок на Академию.

Снова сев в битком набитый прокопченный поезд до Вашингтона, Джордж чувствовал себя уже немного лучше – их наступательная операция началась.

Он очень надеялся, что еще не слишком поздно. Ассигнования в конгрессе должны были распределяться в начале следующего года. Оставалось меньше шести месяцев на то, чтобы начать и выиграть их маленькую войну, в то время как большая война грохотала по темной мрачной дороге, конца которой никто не видел.

Вернувшись на работу, Джордж обнаружил, что критика армии стала еще яростнее, чем прежде. С запада вызвали Генри Халлека на должность главнокомандующего. Макклеллан все еще командовал Потомакской армией, располагая теперь более крупными силами; Северовиргинскую армию отдали Джону Поупу за его успехи на Острове номер десять. Поуп быстро настроил против себя большинство своих людей, постоянно повторяя, что на западном театре военных действий солдаты крепче и воюют лучше. А еще надменно заявил, что он именно тот командир, на которого правительство может рассчитывать, и что он всегда будет держать свои штабы в полной боевой готовности. Остряки тут же переделали «штабы» в «гробы».

Политика Линкольна в отношении чернокожих вызывала ожесточенные споры и в светских салонах, и в армейских гарнизонах. Похоже, единственной статьей закона о конфискации, которая понравилась всем, была та, где говорилось о поддержке эмиграции освобожденных негров в какую-нибудь тропическую страну.

– Все говорят об освобождении, но мы к нему не готовы, – сказал Джордж жене. – И никто в это не верит.

– А стоит поверить.

– Да, конечно. Но ты ведь знаешь, какова реальность, Констанция. Большинству северян плевать на черных, и они точно не считают, что негры могут иметь такие же права, как белые люди. На самом деле причина этой войны вовсе не в рабстве, а в любви к Союзу и его великому старому флагу. Я не говорю, что это правильно. Я только говорю, что это факт. И если освобождение действительно состоится, я очень боюсь его последствий.

В конце августа произошла вторая великая битва у Булл-Рана, которая закончилась так же, как и первая.

Разбитая армия Союза отступила к Вашингтону, где страх прямого нападения распространялся, как пожар в прерии. Противники войны усилили шум, твердя, что вся эта история скверно пахнет и что нужно немедленно добиваться начала мирных переговоров.

В дождливый день начала сентября министр вызвал Стэнли в свой кабинет. Стэнтон перестал напрямую командовать армиями, уступив это право Халлеку, однако потихоньку прибирал к рукам надзор за другими сферами. И если раньше он насмехался над президентом, то теперь всячески искал расположения Линкольна и даже стал его доверенным лицом и мнимым другом. Эдвин Макмастерс Стэнтон, которому не исполнилось еще и пятидесяти, обладатель маленьких круглых очков, надушенной бороды и улыбки Будды, по сути, стал вторым самым влиятельным человеком в стране.

В отношении растущего инакомыслия у него были предельно четкие взгляды.

– Мы должны задавить его, – заявил он Стэнли. – Должны взнуздать этих жаждущих мира демократов и их бесхребетных дружков и ясно дать им понять, что, если они продолжат нападать на правительство и его действия, им грозит арест, тюрьма и даже обвинение в государственной измене. Война должна продолжаться до победного конца.

Дождь стучал в окна кабинета; в середине дня было темно, как в сумерках. Думая о работе конвейеров на фабрике Лэшбрука, Стэнли лихорадочно кивнул:

– Полностью согласен, сэр.

– Раньше за добросовестную и безопасную работу правительства отвечал госсекретарь Сьюард… – (О том, как выполнял эти свои обязанности Сьюард, ходили легенды. Говорили, будто бы на своем письменном столе он всегда держал маленький колокольчик и хвастался, что любого человека могут посадить за решетку на неопределенный срок, стоит ему только позвонить.) – Но теперь эта обязанность лежит на мне.

Стэнли не мог понять, почему министр говорит о том, что и так очевидно. Стэнтон сложил пухлые руки на столе перед собой.

– И я нуждаюсь в помощнике, которому мог бы доверять. Который будет ревностно следить за тем, чтобы исповедуемые мной принципы, а также мои особые указы неукоснительно соблюдались.

Пытаясь сохранить спокойствие, Стэнли крепко сжал ладонями подлокотники кресла для гостей. В окна гулко стучал дождь. Размах власти, представший перед ним в нескольких словах министра, ошеломлял.

– Мы должны организовать службу безопасности более основательно и принять энергичные меры против наших внутренних врагов.

– Безусловно, сэр. В этом нет никаких сомнений. Но хотелось бы знать, насколько легко достичь такой цели в нынешней ситуации. Приостановка закона о личной неприкосновенности уже вызвала целую бурю дебатов и криков о насилии над конституционными правами.

Уголки губ Стэнтона зловеще дернулись вверх. У Стэнли задрожали колени. Надеясь показать, что полностью владеет вопросом, он только разозлил министра.

– Стэнли, разве страна сделана для конституции? Думаю, нет. Скорее наоборот. К тому же мне известны извращенные взгляды наших врагов. Пусть страна сгинет в забвении – главное, чтобы конституция осталась неприкосновенной.

Стэнли быстро наклонился вперед, к столу:

– Люди такого рода не просто заблуждаются – они опасны. Именно это я и хотел сказать, сэр.

Стэнтон откинулся на спинку кресла, поглаживая бороду. Сегодня он выбрал духи с запахом сирени.

– Хорошо. А то мне на минуту показалось, что я недооценил вас. Вы служили мне преданно, а ведь именно преданность – самое необходимое качество для этой работы. Мне нужен человек, способный быть одновременно и осторожным, и твердым в деле усмирения наших оппонентов, а также сознавать бремя ответственности, которую возлагает на него эта должность.

Он поднял пухлую руку и указал на большую, нарисованную чернилами схему, висящую на стене. Схема состояла из множества соединенных кругов и квадратов, каждый из которых был снабжен аккуратной подписью внутри или ниже.

– К примеру, вот такие наглядные изображения иллюстрируют структуру этого министерства. Однако, если мы с вами для пресечения изменнической деятельности сочтем нужным создать особое подразделение, оно никогда не должно появиться на схеме.

– Я позабочусь об этом, сэр. Я готов делать все, что вы скажете.

– Отлично, – пробормотал Стэнтон и вдруг бросил на Стэнли хитрый взгляд поверх круглых очков. – Я даже думаю, что, если вы будете исполнять свои новые обязанности расторопно, у вас еще останется достаточно времени, чтобы продавать армии обувь.

Стэнли окаменел, не осмеливаясь произнести хоть звук.

Министр говорил еще минут пятнадцать и в конце концов протянул Стэнли папку, содержавшую его личный тайный план по усилению полицейского отделения в военном министерстве. Взяв папку, Стэнли под внимательным взглядом министра пролистал с полдюжины страниц, обратив особое внимание на философское предисловие.

– Ваше вступительное заявление абсолютно верно, сэр. Мы должны натянуть вожжи. Это будет тем более важно, если президент осуществит свой план по освобождению нигге… чернокожих в мятежных штатах.

– Он полон решимости сделать это. Насколько я понимаю, такой шаг, по его мнению, будет означать переход от карательных мер к нравственным императивам. Не далее как вчера он заявил кабинету, что, несмотря на свои постоянные сомнения во всем – от генералов до оружия, – в необходимости освобождения он не сомневается ни минуты. Однако мы со Сьюардом и еще кое с кем убедили его попридержать оглашение данной прокламации до более подходящего времени. – Стэнтон внезапно ссутулился, лицо его потемнело, как пасмурное небо за окном; в голосе слышалось напряжение. – Перемены, которые предлагает президент, настолько необычны, если не сказать радикальны, что мы просто не можем рисковать обнародовать их, когда против нас ведется война. Для того чтобы подобные новшества были восприняты хотя бы с минимальным одобрением, их надо объявлять в период всеобщей уверенности и ликования. А значит, сначала мы должны победить!

Стэнли крепче сжал папку – свой новый ключ к власти и могуществу. Министр ясно дал понять, что ему не нужен великий мудрец, а нужен просто послушный солдат. А послушанию он давно уже научился у своего бывшего босса, ныне отправленного в изгнание.

– Совершенно верно, сэр! – воскликнул он с неумеренной искренностью, хотя даже сама мысль о том, что все эти чуждые, враждебные темнокожие люди могут вдруг в одночасье стать свободными и хлынуть на Север, была ему отвратительна. – Должны победить!

Проведя разведку в окрестностях Фредерика в Мэриленде, Чарльз и Эб повернули назад, к Уайтс-Форду на Потомаке. Было уже четвертое сентября, начиналась осень.

Одетые как фермеры, разведчики не спеша ехали по изрезанной колеями дороге между крутыми, густо поросшими лесом холмами. Листья еще не начали менять свой цвет, но скорое приближение осени уже добавляло тоски и без того унылому настроению Чарльза. Несмотря на свою нелюбовь к эпистолярному жанру, за последние месяцы он отправил на ферму Барклай уже три письма, но ответа ни на одно не получил. Оставалось надеяться, что все дело в плохой работе армейской почты, а не в том, что Гус забыла его.

Солнечные лучи пробивались сквозь нависшие над дорогой ветки, бросая пятнистые тени на лица мужчин. Чарльз расстегнул грубую шерстяную куртку, чтобы револьвер всегда был под рукой. Прошлым вечером они с Эбом нашли хороший фураж в одной конюшне недалеко от Фредерика, и теперь Бедовый и Ураган чувствовали себя прекрасно, а то армия в последнее время получала на лошадей только недозрелую кукурузу.

Прежде чем наткнуться на ту конюшню, они сначала заехали в сам Фредерик, и эти два часа стали настоящим испытанием для нервов Чарльза, потому что из-за южного акцента ему приходилось все время молчать, предоставив все разговоры Эбу. Какое-то время ему все-таки пришлось походить по городу в одиночку, но он ни с кем не заговаривал, чтобы не вызвать подозрений. Эб зашел в один салун и вернулся оттуда с неожиданной новостью.

– Чарли, им это освобождение вообще до одного места! Может, Бобу Ли неверно сообщили? Мне говорили, что местные тут же поднимутся нам на подмогу, когда мы войдем в этот штат.

– Мне то же самое говорили.

– Ну так вот, большинство парней в том кабаке вели себя так, словно им совершенно все равно, откуда я явился – из Хантсвилла или из самого ада. Все, что я получил, – это парочка любопытных взглядов, одно предложение сыграть в карты, бокал виски, за который заплатил сам, и прекрасный вид на их повернутые спины. В общем, плевать они на нас хотели.

Чарльз нахмурился. Неужели командование снова просчиталось? Если так, то было уже слишком поздно – наступление началось. Мистер Дэвис и его генералы, очевидно, так и не смогли договориться о статусе Мэриленда. Президент настаивал, что штат принадлежит Югу и что они должны прийти туда как освободители, однако слова Эба противоречили этому заверению. В лагере говорили, что они в кои-то веки решили нанести удар по вражеской территории и вторгнуться на землю янки, чтобы разжиться там скотом и припасами, а заодно дать виргинским фермерам спокойно собрать урожай, без страха, что «синепузые» прорвутся через ограждения и вытопчут поля.

Но как бы ни было на самом деле, разведчики свою задачу выполнили. Покинув Фредерик, они ненадолго остановились в конюшне, а потом заночевали в тихой роще, привязав поводья к рукам и положив винтовки на живот.

– Спросить можно, Чарли? – сказал Эб.

– Валяй.

– У тебя девушка есть? Ты никогда не говорил, а мне любопытно.

Чарльз вдруг подумал о рядовом Джервейсе и мисс Салли Миллз.

– Сейчас не лучшее время и не лучшее место, чтобы девушек заводить, – буркнул он.

– Да уж, – засмеялся Эб. – Что верно, то верно, только ты не ответил. Так есть или нет?

Чарльз сдвинул на лоб грязную фетровую шляпу, глядя на дорогу.

– Нет.

Это был честный ответ. Девушки у него не было, разве что в воображении. Если у тебя есть девушка, она тебе пишет. Да, Гус поцеловала его, но что из того? Многие женщины раздают свои поцелуи, словно они значат не больше, чем кусок домашнего пирога.

Местность быстро менялась. Холмы стали выше, круче. На редких полянах и равнинах совсем не встречалось домов, потому что прокормиться землей здесь было невозможно. Чарльз предположил, что река уже близко, и вскоре они действительно услышали вдали шум – армия из пятидесяти пяти тысяч человек двигалась к переправе.

В луче света он увидел порхающих насекомых, а потом вдруг лицо Гус Барклай. «Эй, так и спятить недолго!» – подумал он и моргнул. Насекомые вернулись. Шум стал громче. Когда Малыш Мак узнает о вторжении, янки придется отойти от Вашингтона и принять бой. Во время кампании на полуострове Чарльзу приходилось участвовать в сражениях, и он даже получил два легких ранения, но все же так и не смог привыкнуть ко всем ужасам войны.

До реки они добрались как раз вовремя, чтобы увидеть появление пятитысячной, как утверждал Эб, кавалерии, которая включала в себя новые отряды с их старыми товарищами. Его друг Красавчик Стюарт – при золоченых шпорах и шляпе с плюмажем – был теперь генерал-майором и командовал дивизией, а ведь ему еще не исполнилось и тридцати. Хэмптон возглавлял у него первую бригаду как старший по званию, Фиц Ли – вторую. Старые друзья Чарльза быстро росли – от лейтенантов до генералов за какие-то пятнадцать месяцев.

Усовершенствованная полевая артиллерия Стюарта с грохотом и плеском катила через реку. Потом Эб заметил на виргинской стороне людей Хэмптона. В его бригаду вошел недавно сформированный Второй Южнокаролинский кавалерийский полк, ядром которого стали четыре взвода его бывшего легиона.

Командовал этим полком Кэлбрайт Батлер. Он заметил разведчиков на отмели и приветствовал их взмахом хлыста с серебряной рукояткой. Рядом с Батлером скакал его заместитель, младший брат Хэмптона Фрэнк.

Чарльз чувствовал себя как единственный балбес в классе умников. Он все еще ходил в капитанах, и сейчас был один из таких моментов, когда его это сильно задевало. С другой стороны, он не мог отрицать, что более опасная, но свободная служба разведчика была для него предпочтительнее.

Он напомнил Эбу, что они должны найти штаб Стюарта и доложить о результатах разведки. Неожиданно с виргинского берега, пришпоривая коня, поскакал Хэмптон. Увидев разведчиков, он повернул к ним, разбрызгивая сверкающую на солнце воду. На их приветствие он ответил теплой улыбкой и пожал обоим руки.

Выглядел Хэмптон отлично. Его крупная, бравая фигура прекрасно смотрелась на горделиво гарцующем скакуне, даже несмотря на потрепанный мундир, как, впрочем, у всех. Чарльз заметил три звезды на его воротнике – такие же, как у Стюарта.

– Я слышал, вам нравится ваше занятие, капитан Мэйн.

– Да, генерал, намного больше, чем командовать солдатами. Очень нравится.

– Рад это слышать.

– Замечательно выглядите, сэр. Я очень рад, что вы полностью поправились.

Командуя пехотой в сражении при Фейр-Оаксе, Хэмптон сидел верхом, когда вражеская пуля попала ему в ногу. Боясь, что не сумеет снова забраться в седло, если сойдет вниз, он оставался на лошади, пока хирург сдирал с него сапог, исследовал рану и вытаскивал кусок свинца. Когда рану перевязали, сапог вернули на место, заткнув дырку от пули, и Хэмптон не бросил своих людей, пока наступившая ночь не прекратила сражение, и только тогда командира сняли с лошади. Сапог был полон крови, она уже переливалась через верх.

– А я рад, что увидел вас, – сказал генерал, – это позволяет мне сообщить вам две новости, которые вы можете счесть… возмездием, что ли. – (Озадаченный Чарльз ждал продолжения.) – Недавно, пытаясь проводить строевые учения, капитан фон Гельм упал с лошади и сломал шею. Он был пьян и умер в течение часа. И вторая новость: ваш любимчик рядовой Грэмм исчез без разрешения.

– Он, наверное, в двадцати милях позади, и с ним еще несколько сот.

– Нет, Грэмм не отстал. Он дезертировал. Оставил записку, где сообщил, что записывался в армию ради защиты южных земель, а не для того, чтобы воевать на Севере.

– Видит Бог, я удивлюсь, если он не нанял адвоката, чтобы составить такое объяснение. – Чарльз натянуто засмеялся, Эб тоже.

– Я подумал, что новости могут послужить вам хоть каким-то утешением.

– Стыдно признаться, генерал, но вы правы.

– А вы не стыдитесь. Стыд в том, что такой прекрасный командир, как вы, проиграл те проклятые выборы. Если бы у нас были только Грэммы и фон Гельмы, нам бы уже давно пришел конец. Желаю вам успеха, капитан. Уверен, уже очень скоро я снова призову вас на службу, и лейтенанта Вулнера тоже. – И он умчался к своим офицерам.

Получив такое известие, Чарльз и Эб весь вечер ждали новых приказов, но так ничего не получили. После ужина они занялись своими лошадьми, потом пытались заснуть, а утром чуть свет отправились смотреть, как Старина Джек ведет своих солдат в Мэриленд.

Как считал Чарльз Мэйн, да и многие другие, за последний год с Джексоном произошла любопытная перемена. Его слава была столь огромна, а подвиги – столь внушительны, что даже само его имя теперь жило как бы отдельно от него, превратившись в легенду, часто никак не связанную с реальным человеком, а уж тем более с тем нескладным застенчивым парнем, с которым кузен Орри подружился в свой первый год в Академии. Однако Джексон Каменная Стена был вполне реален, и именно в эти минуты он пересекал реку верхом на своем жеребце редкой кремовой масти, направляясь к деревьям, где оркестр сразу заиграл «Мэриленд мой, Мэриленд», приветствуя его.

Эб проводил Джексона взглядом и сразу повернулся к длинной колонне пехоты, шедшей следом за ним. У солдат Джексона был такой вид, будто в этих мундирах они уже много лет шли строем, сражались и спали, ни разу не стирая их. При них было оружие, и почти ничего больше. Ни ранцев, ни наплечных сумок.

Это были легендарные солдаты пешей кавалерии Джексона, прозванной так потому, что они могли одолеть шестьдесят миль за два дня. Чарльз с изумлением смотрел на взлохмаченные бороды, безумно сверкающие глаза, обожженные солнцем лбы и щеки.

– Бог мой, Эб, ты только посмотри! Многие из них босиком!

Это действительно было так. Даже если часть солдат и шла в обуви, та была вся изодрана в клочья и кое-как подвязана бечевками. Наблюдая за проходящей колонной, Чарльз увидел, что не меньше половины людей Джексона шагают босиком, ступая по земле изрезанными ногами, покрытыми синяками и испачканными засохшей кровью и грязью. Может, в теплую погоду человек и способен привыкнуть к такому, но что будет, когда наступит зима?

Всматриваясь в морщинистое, простое лицо одного рядового, шлепавшего по воде, Чарльз сначала предположил, что солдату лет сорок, но потом понял, что ошибся.

– Они выглядят как старики…

– Да и мы тоже, – откликнулся Эб, топтавшийся за спиной Чарльза. – Ты разве не замечал в последнее время седину у себя в бороде? Говорят, у Боба Ли борода уже почти полностью белая. Очень многое изменилось всего за год, Чарли. И конца что-то не видно.

Чарльз внезапно вздрогнул. Он смотрел на грязные босые ноги, топавшие к Мэриленду, и думал о том, сколько из них промарширует обратно.

Глава 57

Девятое сентября. Жаркий свет позднего лета заливал всю равнину. Зелень уже начинала желтеть, сохнуть, увядать. Наступило время сбора урожая.

Кавалерия растянулась почти на двадцать миль. За ней двигались пехотные корпуса генерала Ли, готовые, по слухам, в любой момент ударить по Пенсильвании. Вдали, за смутно видневшимися холмами, из Вашингтона подходила армия Макклеллана, подкрепленная новыми силами. Пусть, как всегда, медленно, но все-таки подходила. Вдоль Потомака шпионили переодетые крестьянами лазутчики с вражеской стороны, наблюдая за движением войск через Уайтс-Форд.

Хэмптон разбил лагерь у Хайатстауна, в нескольких милях южнее Урбаны. Чарльз уложил все, кроме самого необходимого, в походный сундук, где лежали его первая сабля и золингенский клинок. Из сундука он достал свой серый капитанский мундир. Было совершенно очевидно, что вторжение повлечет за собой тяжелые бои, и Чарльзу совсем не хотелось, чтобы свои приняли его за врага. Когда сундук ставили на одну из багажных повозок, он смотрел на него так, словно видел в последний раз.

Сильно поношенный мундир, купленный когда-то новеньким в Колумбии, он привязал сзади к седлу. Это седло было придумано по прусскому образцу, человеком, который теперь так истово стремился уничтожить их. Все-таки странная это была война.

И голодная к тому же. Эб Вулнер ныл полвечера:

– Никто не хочет нас кормить. Одно зеленое зерно – что для двуногих, что для четвероногих. А не назвать ли нам эту войну «Кампанией зеленой кукурузы»? А, Чарли? Как тебе?

Чарльз промолчал, он сосредоточенно проверял порох и пули, надеясь хоть немного поспать после этого. Оружие могло им понадобиться, и уже очень скоро.

Десятое сентября. Чарльз и еще восемь разведчиков выехали после наступления темноты. Вскоре они наткнулись на конный патруль федералов и даже атаковали их на размокшей дороге, но на этот раз не услышали, как бывало раньше, испуганных криков: «Черные всадники! Черные всадники!»

Вместо этого раздались ответные выстрелы. Один из разведчиков упал, сраженный пулей, а невезучий Доан потерял еще одного коня. В результате им пришлось отступить, увозя двоих раненых. Чарльз вез Доана, и горячий ветер бил ему в лицо, когда Бедовый несся галопом в бледном свете луны. Неужели они натолкнулись на людей Плезантона, думал Чарльз. Эти парни стреляли лучше и скакали быстрее, чем все те янки, которых он видел до сих пор. Быть может, торговцы обувью и заводские работяги тоже научились ездить верхом? Быть может, им вскоре придется всерьез опасаться кавалерии Севера?

В тот же вечер в Урбану, в здание одной из школ, привезли раненых из бригады Хэмптона, и как раз тогда, когда там шел очередной бал, устроенный неуемным Стюартом, которому, очевидно, не казалось, что таких балов было уже чересчур много. Вид окровавленных мужчин отчасти подпортил праздник. Почти все девушки засобирались домой, и лишь немногие остались, чтобы помочь. И все же, несмотря на эту безусловную храбрость, даже их хорошенькие глазки округлились от ужаса, когда во двор школы въехали грязные, оборванные, пропахшие по́том мужчины довольно дикого вида и объявили, что к ним приближается огромная армия.

Их было почти девяносто тысяч, но об этом Боб Ли пока не знал. И, как ни странно, эта новая армия Макклеллана двигалась вовсе не с обычной для генерала медлительностью. Не то чтобы она неслась во весь опор, но и не ползла. Но Старина Боб и этого не знал.

Двенадцатое сентября. На западе генерал Ли пошел на опасный шаг и разделил свою армию – об этом Чарльз знал наверняка, об остальном мог лишь догадываться. Старина Боб хотел сохранить в безопасности путь снабжения армии до самого Винчестера, перед тем как пойти на Хейгерстаун или даже, чем черт не шутит, на Филадельфию. Это означало, что он решил взять гарнизон северян в Харперс-Ферри. Это означало, что силы конфедератов теперь были раздроблены. Приказ был отдан еще девятого, но Чарльз узнал о нем только сейчас.

Он встречался с Ли в Техасе, ужинал с ним, много разговаривал, но там не было сражений – просто обычная служба и редкие стычки с индейцами. Кроме того, Ли надолго уходил из действующей армии, поэтому Чарльзу, как и многим, приходилось заново знакомиться с ним только по слухам.

Все говорили о генерале как об исключительно учтивом и выдержанном человеке, никто никогда не слышал из его уст ни одного ругательства и не мог бы обвинить его в неблаговидных поступках. Но звуки пушек всегда будоражили его кровь, и в войне он готов был делать самые отчаянные ставки, как какой-нибудь раззадорившийся игрок с миссисипского парохода. Чарльз с Эбом решили, что так произошло и на этот раз. Видимо, он посчитал, что может разделить армию, а потом снова соединить ее, сэкономив таким образом драгоценное время, хотя даже сама эта идея наверняка бы вызвала приступ бешенства у составителей учебников по стратегии. Главный расчет Ли сделал на чрезмерную осторожность и медлительность своего противника, полагая, что и на этот раз Макклеллан не пойдет на внезапное нападение. К тому же генерал обратился с пламенной речью к жителям Мэриленда, призвав их поддержать своих освободителей. К сожалению, его слова остались без ответа.

Утром двенадцатого числа Стюарт выступил из Фредерика на запад, следом за Ли. Чарльз и Эб вместе с бригадой Хэмптона держались в арьергарде, высматривая появление синих мундиров, которые, как ни странно, показались уже очень скоро. Северяне двигались с невероятной скоростью. Что излечило Малыша Мака от его вечной заторможенности? Чашка чая сорта «Оскорбленное самолюбие», выпитая после фиаско на полуострове? Или обещание доктора Линкольна дать ему дозу Эликсира Отставки?

Ни средств, ни времени для ответа на этот вопрос сейчас не было. И пока они пересекали Катоктинский хребет, Чарльз, изнемогая от усталости, думал о том, что все это продлится еще много дней, а то и недель.

Ощущение угрозы и близости сил противника возрастало, как температура. Что-то было не так, но что?

Освободителей почему-то встречали без особой радости. Рядом с Буркиттсвиллем, когда преследующие их в клубах пыли всадники в синем были уже ясно различимы, Чарльз на скаку заметил девчушку со светлыми косичками, она сидела на изгороди вокруг поля и размахивала маленьким звездно-полосатым флажком. Однако это было единственным проявлением патриотизма, которое он смог увидеть. Доан, забравший лошадь одного из убитых, закричал на девочку, веля ей уйти подальше, потому что синепузые уже одолевали ближайший холм. Но малышка продолжала махать своим крошечным флажком.

Сын Хэмптона Престон поддержал честь своего отца в небольшой стремительной схватке. Чарльз метким выстрелом вышиб из седла одного янки, он первый раз выстрелил почти в упор в человека и почувствовал, как живот свело судорогой, однако уже в следующую секунду ему пришлось увернуться от сабли другого северянина, когда она скользнула вдоль его левой щеки. К счастью, им все-таки удалось уйти.

Тринадцатое сентября. Солдаты Дядюшки Роберта[28] быстро двигались по живописному перевалу северного отрога хребта Блу-Ридж, который местные называли Южными горами. Теперь армия была действительно разделена: Джексон пошел кружной дорогой через Потомак, его босые демоны без устали шагали вперед, чтобы обойти Харперс-Ферри с юго-запада, в то время как дивизия Маклоуза должна была захватить Мэрилендские высоты, а дивизия Уолкера – Лаудонские. Таким образом, предполагалось, что все силы сойдутся в месте слияния Потомака и еще одной реки со сладкозвучным, воспетым в стихах названием Шенандоа.

Разведчики Чарльза вступили в короткую перестрелку с какими-то пехотинцами, которых они приняли за ополченцев из Огайо, хотя, конечно, не могли знать этого наверняка, потому что мчались во весь опор, были голодными и сонными, а им еще приходилось стрелять на полном скаку и смотреть в оба. Жара и усталость все больше нарастали.

Это был тот самый «день сигар», который изменил все. Но Чарльз узнал об этом только позже.

Три сигары, найденные каким-то везунчиком-янки недалеко от Фредерика, где раньше стояли лагерем части Дэниела Харви Хилла. Правда, намного интереснее самих сигар оказалась бумага, в которую они были завернуты: изящно переписанная и, несомненно, подлинная копия приказа номер сто девяносто один. Кто забыл сей сверток, так и осталось тайной. А вот кто прочитал содержащийся в нем документ, очень скоро стало ясно. Это был не кто иной, как Макклеллан, и теперь он знал, что Ли разделил свою армию. Вдохновленный этими сведениями, Малыш Мак ринулся вперед как ураган, и весь находчивый план Бобби Ли начал стремительно рушиться.

Четырнадцатое сентября. Утром Чарльз за сорок пять минут четыре раза расстрелял всю обойму своего револьвера в битве у Крамптонского ущелья, самого южного из трех перевалов, которые конфедераты пытались удержать. Когда патроны для кольта закончились, он, всерьез опасаясь за Бедового, достал дробовик, хотя заряды к нему тоже были на исходе.

Стюарт приказал Хэмптону немедленно отходить на помощь Маклоузу, чтобы потянуть драгоценное время, пока Ли снова не соединит расколотые части армии, потому что иначе Малыш Мак мог почти без усилий перебить их. У тех, кто оставался, была одна задача: окопаться и держать перевалы.

Однако перевалы постепенно сдавались; снаряды летели один за другим, выбивая дыры в склонах гор и в рядах серых мундиров. Ли удалось выиграть только один день.

Всадники галопом неслись в сторону Харперс-Ферри. Никто не знал, что будет дальше. Чарльза мучили дурные предчувствия. Неужели они потеряли свое преимущество? Пока они скакали в ночи, он время от времени закрывал глаза минут на десять, чтобы хоть немного поспать; Бедовому он доверял полностью, и конь нес его, не сбиваясь с шага.

Вскоре после рассвета, в бледно-сером тумане такого же цвета, как конфедератский мундир, четверым разведчикам пришлось развернуться и обменяться выстрелами с конными патрулями северян; их темно-синяя форма казалась черной в мглистой полутьме. Это были янки, которые прорвались через Крамптонское ущелье и теперь преследовали отряд Чарльза, пытаясь зажать его между огнем своих ружей и гарнизоном в Харперс-Ферри. Стало ясно, что перевалы удержать не удалось. Как и недолгое преимущество. Сможет ли теперь Ли спасти хоть что-нибудь, включая свою армию?

Пятнадцатое сентября. Харперс-Ферри никакой опасности больше не представлял. Когда разведчики въехали в гарнизон, их встретили веселые песни, всеобщая радость и ликование. Старина Джек принял полную и безоговорочную капитуляцию.

Победители громили двери складов и амбаров. Нашли тринадцать тысяч винтовок и федеральный фураж для голодных лошадей. Всего после взятия гарнизона было захвачено в плен одиннадцать тысяч человек, конфисковано две сотни вполне крепких повозок, семьдесят с лишним пушек и огромное число боеприпасов, часть из которых годилась и для кольта Чарльза.

В конце дня, когда появился Джексон, произошел один любопытный эпизод. Он был в своем самом грязном и самом изношенном мундире и в старой шерстяной шляпе. Не улыбался. Когда он проезжал мимо солдат, он был похож на неотесанного вонючего пресвитерианского дьячка с безумными глазами из какой-нибудь глухомани на западе Виргинии. Солдаты тут же начали подбрасывать вверх фуражки и шляпы и громко приветствовать своего командира. Но самое удивительное, что пленные янки тоже его приветствовали! Раскрасневшись, они громко кричали не хуже любого южанина. Сидя верхом на Бедовом, Чарльз, уставший до изнеможения, только покачал головой, когда какой-то парень из наспех сооруженной кутузки для пленных радостно заорал:

– Удачи тебе, Джек! Ты парень что надо! Будь ты на нашей стороне, мы бы твоих ребят быстро одолели!

Когда наступила ночь, Чарльз сел у стены арсенала, привязав поводья к руке, и сразу провалился в сон. Но через полчаса его разбудил Эб:

– Похоже, скоро нам предстоит отбыть куда-то на север. Джек приказал подготовить пайки на два дня.

Вместе с темнотой пришла тишина – та особенная тишина нескольких часов перед предстоящим сражением. В ожидании приказа Чарльз бродил по гарнизону, глядя по сторонам. Несколько парней – совсем молодых, лет семнадцати-восемнадцати, – варили мясо, болтали и шутили, весело подталкивая друг друга в дыму костра. Они явно еще никогда не были в настоящем бою и не знали, что такое смерть. Те, кто уже понюхал пороху, вели себя иначе. Кто-то дремал, как только подворачивалась возможность. Кто-то писал письма. Благочестивые христиане молились, читали маленькие Евангелия, готовясь к возможному путешествию к звездам, в их желанный рай.

Около одиннадцати начали выдавать боеприпасы; отложили допоздна, чтобы как можно дольше сохранить порох сухим. По пятьдесят зарядов пороха и пуль на человека, сказал кто-то Чарльзу, хотя так ли это было на самом деле, он не знал. Уже вскоре барабаны заиграли сбор, но Чарльз все продолжал бродить взад-вперед; теперь уже Эб дремал, привязав к запястьям поводья двух лошадей.

Возле огромных костров, разожженных у реки, командиры полков, по обычаю, обратились к ветеранам и к зеленым новичкам:

– Помните, солдаты: лучше ранить, чем убивать, потому что для того, чтобы отнести раненого в тыл, врагам потребуется время, и, кроме того, для этого нужно двое, что нам только на руку…

Чарльз шагал в темноте, прислушиваясь.

– …а когда мы окажемся на поле боя, мы одержим решительную победу и победим этих наемников, желающих отобрать вашу свободу, вашу собственность и вашу честь. Ни на мгновение не забывайте, что взгляды и надежды восьми миллионов человек устремлены к вам. Покажите себя достойными вашего народа и ваших предков. Ради ваших жен, ваших матерей, сестер и возлюбленных, ради всех женщин Юга, которые ждут от вас защиты. И с такой вдохновляющей верой в ваших командиров и в Бога вы победите. Вы не можете проиграть.

А Чарльз все бродил в темноте. И ждал.

Шестнадцатое сентября. В час ночи барабаны пробили выступление.

Уже вскоре Чарльз и все остальные сидели в седлах. Бригадный генерал Хэмптон выглядел свежим и решительным, когда разворачивал своих людей за главной колонной. Как ему удается сохранять такую стать в его-то возрасте? – думал Чарльз, придерживая Бедового, который нетерпеливо бил копытами. «Вот бы и мне так…»

– Куда едем, Чарли?

– Тащимся за Стариной Джеком. Снова прикрываем его задницу.

– Это я знаю. Он-то куда направляется?

– Фрэнк Хэмптон сказал: в Шарпсберг. Маленький городок в пятнадцати или в шестнадцати милях отсюда. Наверное, когда Джексон взял гарнизон, Ли решил окопаться и принять бой.

– Ну, это нам всем предстоит: принять бой или в землю лечь, так я понимаю.

Чарльз согласно кивнул.

– Пешая кавалерия выглядит усталой.

– Пешей кавалерии уже досталось.

Шарпсберг оказался маленькой зеленой деревушкой на берегу Потомака, в приятной местности, окруженной невысокими холмами. Штаб-квартира Ли находилась тут же недалеко, в Оук-Гроув, к юго-западу от городка. Его линия обороны, почти в три мили длиной и довольно слабая, тянулась на север от центра Шарпсберга примерно в сторону Хейгерстауна. Кавалерия Стюарта встала на левом фланге, на высотах Никодемус-Хилл, ближе к излучине реки. Дивизии Джона Худа и Харви Хилла расположились на востоке, за кукурузным полем, растянувшимся на сорок акров вдоль реки Энтитем-Крик, которая, как стрела, хотя и не слишком ровная, направлялась с юга на север. С востока мог появиться Малыш Мак с его семьюдесятью пятью тысячами. Конечно, кто-нибудь из них по пути наверняка отстал, но у Макклеллана были на руках все козыри, он мог делать самые высокие ставки и все равно сорвать банк.

Пока Джексон расставлял свои силы, чтобы укрепить северный край обороны, Чарльз был занят тем, что то и дело доставлял приказы Стюарту или на другие аванпосты вдоль Энтитем-Крик, выше и ниже того места, где реку пересекала дорога на Бунсборо. В осеннее небо на востоке вздымалась пыль. Аванпосты отступили, когда батареи Ханта открыли огонь, им ответила артиллерия Пендлтона и Стюарта, с его более высоких позиций. В наступавших сумерках вспыхивало красное зарево.

Возвращаясь в штаб, Чарльз увидел, как несколько пикетов исчезли среди высоких стеблей кукурузного поля. Когда он через час встретился с Эбом, тот с усмешкой сказал:

– Говорят, дозорные там так близко друг к другу, что, когда с одной стороны кто-то пускает ветры, на другой сразу чувствуют.

Время от времени начиналась перестрелка, которую Чарльз только слышал, и почти до темноты продолжалась несмолкающая канонада. К ночи армия Ли залегла на холмах вдоль Шарпсберга; Макклеллан встал за рекой и еще Бог знает где – некоторые участки леса слева от их линии обороны днем показались Чарльзу особенно подозрительными. Густой темный лес отлично подходил для того, чтобы скрыть тайные приготовления к внезапной атаке.

Наконец все затихло, лишь изредка слышались чьи-то крики или клацанье мушкета. После полуночи заморосил дождь.

А утром начался ад.

Семнадцатое сентября. Синие волны показались рано, катясь из того самого подозрительного леса, который так не понравился Чарльзу. Винтовки поблескивали в белесом тумане, на ветру плескались развернутые знамена. Первой шла двойная шеренга стрелков, за ней – главные силы. Они не переставая стреляли, потом перезаряжали и снова стреляли. И подходили все ближе.

– Джо Хукер! – закричал какой-то солдат-южанин.

Джо Хукер, красавец и смелый, отчаянный командир, лично вел в атаку на левый фланг конфедератов два корпуса армии северян. Чарльза отправили со срочным донесением для орудийного расчета в Никодемус-Хилле, через позиции Худа, которые находились к западу от дороги, в небольшой роще вокруг здания из белого кирпича, принадлежащего баптистской церкви. Солдаты Союза, появившиеся из леса, открыли огонь по Худу, их тут же поддержала невидимая артиллерия из того же леса, орудия палили без остановки, и янки, ломившимся сквозь кукурузу, приходилось пригибать голову, чтобы не попасть под обстрел.

Атака началась в шесть, а к девяти обе стороны уже несколько раз теснили друг друга, и огромное кукурузное поле то и дело переходило из рук в руки. В дыму и грохоте боя знамя конфедератов с крестом святого Андрея то пропадало, то поднималось снова. Сражение было столь масштабным и перевес сторон столь стремительно менялся, что Чарльз никак не мог охватить всю картину в целом.

Возвращаясь от Никодемус-Хилла, пригнувшись и держа в руке револьвер, Чарльз угодил под начавшуюся атаку федералов на Джексона, дивизии которого держали левый фланг обороны среди деревьев на каменистых холмах. Какой-то полковник, уже потерявший нескольких офицеров, под дулом пистолета приказал Чарльзу спешиться и прокричал:

– Держать высоту любой ценой!

Поэтому следующие пятнадцать невероятных минут Чарльз сражался вместе с двумя взводами пешей кавалерии, стреляя в северян, которые бежали через дорогу; их штыки сверкали на солнце, растопившем утренний туман, и яркий, радостный свет заливал лица солдат.

Чарльз стоял бок о бок с суровыми ребятами Джексона; стрелял, перезаряжал и снова стрелял, что-то кричал, подбадривая людей, которые героическими усилиями старались отразить атаку, стоившую северянам почти пяти тысяч человек за какие-то полчаса. Когда же пешая кавалерия с ликующими криками помчалась к кукурузному полю, Чарльз, решив, что свой долг перед неизвестным полковником он выполнил, отошел назад, отвязал Бедового и продолжил свой путь, все еще не в силах унять дрожь.

Когда он выехал за здание церкви, перед ним вдруг возникла окровавленная фигура в синем и направила штык на Бедового. Чарльз выстрелил и случайно попал в голову, хотя целил ниже. Он увидел, как безбородое лицо солдата, совсем еще мальчишки, превратилось в кровавое месиво, как отлетел в сторону глаз, когда юноша падал. Как в оцепенении, он все смотрел на это жуткое зрелище, чувствуя, что с ним самим происходит что-то ужасное.

Кругом взрывались снаряды, сотрясая землю. Очнувшись, Чарльз встряхнулся, как мокрый пес, и поехал дальше, боясь, что Бедовому не пережить это утро.

Около одиннадцати центр сражения переместился к нижней дороге на востоке и чуть южнее от кукурузного поля, которое Чарльз пересек примерно в это время. За последние три часа здесь прошло не меньше дюжины атак – то в одну, то в другую сторону, и ни одного целого стебля уже не осталось. Еще вчера гордо возвышавшиеся над землей, они просто исчезли – сломанные, растоптанные, раздавленные живыми или мертвыми.

Чарльзу казалось, что он смотрит в какой-то дьявольский калейдоскоп, где каждая новая кровопролитная сцена сменяет другую, не менее ужасную. Чувствуя, что вот-вот сорвется, он уже с трудом владел собой, все крепче сжимая поводья. И когда инстинкт заставлял его пригибаться при очередной вспышке в небе, он представлял себе одно лицо и повторял одно имя, находя в этом спасение.

В какой-то момент ему захотелось спрыгнуть с коня и спрятаться. Но миг слабости прошел, и он продолжал скакать к дороге, где солдаты и офицеры Джексона теперь пытались спасти не просто армию, но, возможно, и всю Конфедерацию.

Чарльз пришпорил Бедового. Он чувствовал себя так, будто был совершенно один посреди огромного бушующего моря. Никакая цель не могла спасти его жизнь, никакой лозунг – лишь обрывки воспоминаний.

Имя.

Лицо.

Ее лицо.

Возле нижней дороги он оказался среди обезумевших от страха солдат, явно новичков, которые впервые попали в настоящий бой и лицом к лицу столкнулись со смертью. Чарльз увидел, как один из них отшвырнул в сторону свою фляжку, другой судорожно пытался втиснуть в магазин винтовки патроны, не замечая, что они падают мимо, третий, стиснув кулаки, кричал, как брошенный ребенок. Прилетевший с неба осколок разорвавшегося снаряда ровно, как по линейке, отрезал его левую ногу и оборвал крик. Кровь закапала на землю, как шедший недавно дождик.

– Ну же, вставай, черт тебя подери!

Чарльз увидел, как какой-то рыжебородый лейтенант с красным лицом яростно пинал лежавшую на земле лошадь.

Его подчиненные, скорчившись, сидели возле трехдюймовой пушки Блейкли, провалившейся в колею. Лейтенант все пинал лошадь. Чарльз пригнул голову, услышав свист очередного снаряда, потом спрыгнул с седла и, найдя большой камень, привязал к нему поводья.

– Отойди! – крикнул он, подбежав к впавшему в истерику лейтенанту и оттолкнув его обеими руками. – Эта лошадь ничего тащить не сможет. У нее нога сломана.

– Но… но… эту пушку надо отвезти на дорогу… У меня приказ. – Лейтенант уже плакал.

– Отойди-ка в сторонку. А вы, – Чарльз махнул рукой солдатам, – обрежьте постромки. Мы вытащим ее на руках. Каждый будет толкать одно колесо. И кто-нибудь пусть присмотрит за моей лошадью.

Под градом пуль, летевших густо, как пчелиный рой, под взрывами снарядов и визгом шрапнели они вытащили из колеи небольшое полевое орудие и, ругаясь, как портовые грузчики, обливаясь по́том, толкали его ярд за ярдом, пока не встретили какого-то майора, который радостно приветствовал их, взмахнув саблей:

– Отлично, ребята! Катите ее вот сюда.

– Это все капитан, – сказал один из артиллеристов, толкая колесо. – Наш лейтенант сплоховал. Перепугался так, что чуть в штаны не наделал.

– Как ваше имя, капитан? – спросил майор.

– Чарльз Мэйн, сэр. Разведчик из бригады Хэмптона.

– Я подам рапорт об этом случае, если кто-нибудь из нас переживет сегодняшний день.

Чарльз повернулся и, согнувшись пополам, снова побежал под огнем туда, где оставил Бедового с одним из солдат. Бородатый лейтенант сидел на земле рядом с охромевшей лошадью. Чарльз пустил пулю в голову животному, чтобы прекратить его мучения. Лейтенант уставился на него мокрыми глазами, словно просил о такой же милости.

– Вперед, Бедовый! – хрипло прошептал Чарльз, вскочив в седло. – Нам надо срочно вернуться в штаб.

Путь оказался нелегким. Артиллерия федералов палила из-за стены дыма, клубившегося на высотах над рекой. Чарльз не видел того, кто выстрелил в него. Просто что-то ударило в грудь, и он дернулся вправо, едва не вылетев из седла.

Недоуменно посмотрев вниз, он увидел на рубашке, слева от пуговицы, круглую дырочку. Расстегнув ворот, он достал кожаный мешочек, висевший у него на груди. В нем тоже была дырка, но не сквозная. Пуля наверняка была бы смертельной, но его спасла книга.

Вскоре он оказался в гуще бригады Андерсона, которая была срочно переброшена к нижней дороге, чтобы удержать позиции. Солдаты двигались медленно, как и Чарльз, пробираясь через встречный поток людей. На самом деле причиной происходящих в нем перемен был вовсе не вид смерти, с которой он сталкивался и раньше, а совершенно ошеломляющее ее количество. Дорога была усеяна трупами, которые лежали в несколько слоев. Один мертвец, в заляпанном сером мундире, был без головы, над обрубком шеи уже кружили зеленые мухи. Трупы висели на изгородях ферм. Тела бывших врагов сплетались в нелепых объятиях.

По Хейгерстаунской дороге приближался артиллерийский расчет, стремясь к неведомой цели, когда Чарльз ехал по нижнему краю поля, где тела в сером и синем лежали так густо, что земли не было видно. Копыта Бедового скользили, когда он ставил ноги между мертвецами; безжизненные головы склонялись под странными углами, мокрые руки зажимали смертельные раны, открытые рты молили о помощи, воде, просили Бога прекратить боль.

Чарльз попытался пересечь дорогу перед артиллеристами, но не успел и взял в сторону. Он только услышал, как просвистел снаряд, и увидел, как лошадей разорвало в клочья.

Его окружили облака дыма. Бедовый попятился, встал на дыбы и заржал – в первый раз за все утро. Осколки костей, клочья плоти, кровь и кишки убитых лошадей дождем обрушились на Чарльза, словно в страшном пятнадцатисекундном крещении. Он издал яростный вопль и, увидев рядом раненого безоружного янки, который поднялся на ноги в ярде от него, хотел выстрелить, но вместо этого вдруг наклонился вправо, и его вырвало.

Что было дальше, он не помнил. Помнил только, как снова ехал к северной окраине Шарпсберга. Внезапно справа в покрасневшей траве он заметил лежащего человека, который показался ему знакомым. Солдат лежал ничком, уткнувшись лицом в перевернутую широкополую шляпу.

Чувствуя, как его бьет дрожь, Чарльз спрыгнул с коня.

– Доан?

Разведчик не шелохнулся. По обе стороны дороги лежали тела; лошади Доана нигде не было видно.

– Доан? – На этот раз Чарльз окликнул товарища тихо, словно уже сознавал, что увидит, когда перевернет его.

Все оказалось даже хуже, чем он ожидал. Пуля прострелила левую щеку Доана навылет, и крови пролилось очень много. Когда Чарльз приподнял его голову, она капала с его лица, вытекая из глаз, носа и рта. Его шляпа была полна крови, и Доан просто захлебнулся в ней.

Восемнадцатое сентября. Ночью армия Боба Ли вернулась через Потомак в Виргинию.

Двадцать три тысячи пали в сражении, которое продолжалось до темноты семнадцатого, докатившись до восточного берега Энтитем-Крика. Малыш Мак, не будучи дальновидным полководцем, начав наступление, явно не знал, чем может закончиться этот день. Атаки северян были разрозненными, яростными, но внешне никак не связанными между собой. Поэтому Ли, не сумев перехватить инициативу, был вынужден постоянно бросать своих людей от одной опасной позиции к другой, вынуждая их то и дело пересекать открытое поле под огнем противника. В сущности, он просто проводил череду поспешных и не слишком хорошо организованных спасательных операций, а не наступление, основанное на общем стратегическом расчете. Эти отчаянные усилия обошлись невероятно дорого, даже прямая лобовая атака на позиции федералов вряд ли могла бы стать такой же кровавой.

Бывали моменты, когда казалось, что все кончено. Около полудня янки подошли к Шарпсбергу совсем близко, то есть находились всего в полумиле от того, чтобы развернуться и отрезать Ли путь к отступлению. Но были и моменты, которыми стоило гордиться: например, когда Эмброуз Хилл, который еще находился со своей знаменитой легкой кавалерией в Харперс-Ферри после сдачи крепости, вдруг выяснил, что должен как можно скорее оказаться там, где парни с обеих сторон усеяли кровавым урожаем кукурузное поле, и прошел семнадцать миль ускоренным маршем всего за семь часов.

Политики, которые никогда не вели солдат в бой и даже не нюхали пороху, начали обвинять генералов в том, что они ослабили усилия к концу дня и не закрепили свой успех в течение ночи. Но так могли говорить только те, кто был не способен понять или даже представить то чудовищное напряжение, которое испытывают люди в бою. Это была не только смертельная схватка, но и чертовски тяжелая работа. И все ее участники просто выдохлись, они мучились от голода, жажды и готовы были упасть на любом не занятом трупами клочке земли, чтобы хоть немного отдохнуть.

Вот почему день сражения закончился полным истощением обеих сторон, а впереди их ждала еще страшная ночь, полная криков и стонов и поисков выживших. По всему огромному полю и в лесу среди деревьев мелькали огоньки свечей, словно последние летние светлячки. Пока продолжались поиски, караульные не стреляли.

В ту ночь Чарльз видел санитарные повозки, которые везли свой стонущий от боли груз. Видел наскоро сооруженные палатки, где хирурги, засучив рукава, работали пилами, сотнями ампутируя раздробленные руки и ноги. Видел, как раздуваются трупы, наполняясь газами смерти. А ближе к рассвету он увидел, как одно такое тело взорвалось.

На следующий день, восемнадцатого, наступило время оценок.

Макклеллан занял оборонительную позицию, в противном случае он мог бы уничтожить Конфедерацию навсегда. Оказавшись перед реальной возможностью разбить армию Ли, он просто остановил наступление. Ли не был побежден, но и не победил. Он лишь переводил линию обороны с одного места на другое, отразив между рассветом и закатом пять мощных атак: три в западном лесу и на кукурузном поле, одну на нижней дороге и еще одну – на центральном мосту через Энтитем-Крик.

Получив подкрепление ранним утром восемнадцатого, Макклеллан решил остаться на месте. Высшее командование конфедератов предпочло отступить. Теперь Чарльз помнил события вчерашнего дня лишь обрывочно. Он не мог бы вспомнить ни всех тех мест, куда его посылали с донесениями, ни того, скольких человек он убил. Поле боя перемещалось так часто и так стремительно, что несколько раз он просто не мог понять, где находится и куда должен двигаться. Чарльз знал, что ему никогда не забыть своего непрерывного страха за Бедового и того ощущения, что этот сентябрьский день никогда не кончится, что солнце просто приколотили к небу и оно никогда не опустится, чтобы прекратить наконец эту бойню.

Во время отступления к уже и без того страшному полотну этой войны добавилась новая картина, которая навсегда впечаталась в его мозг, хотя он и не смог бы вспомнить, где это было. В один из дней он видел, как трое в серых мундирах, один совсем еще мальчишка с пеной на потрескавшихся губах, вонзали штыки в тела уже мертвых солдат Союза.

Какой-то подполковник, по виду явно бывший учитель или адвокат, а теперь просто один из окровавленных раненых, с трудом приподнялся с земли и протянул руку, моля о пощаде и надеясь на нее. Юноша с потрескавшимися губами первым вонзил в него штык – прямо в живот. Остальные ударили штыками в грудь, а потом все трое, пошатываясь, пошли дальше с довольными улыбками на пьяных лицах.

Именно этот эпизод убедил Чарльза в том, что война продлится дольше, чем кто-либо ожидал, и что в ней отныне не будет места вежливой церемонности, свидетелем которой он стал в тот далекий уже день, когда патрули федералов искали Гус и один из янки, лейтенант Прево, поверил ему на слово, как офицеру и выпускнику Вест-Пойнта, что женщины, которую они ищут, в фермерском доме нет. Джентльменское поведение исчезло вместе с вороными конями и храбрыми горластыми мальчишками, которыми он командовал той весной. Он и хотел бы ее помнить, но уже не мог, потому что все хорошие воспоминания вытеснил вид тех лошадей, разорванных в клочья снарядом, или этой серой троицы со штыками и безумными усмешками.

Кто победил, кто проиграл – да пошло оно все к черту, думал Чарльз, впадая в странное равнодушие, когда они с Эбом, найдя наконец друг друга, скакали мимо холмов Мэриленда в сторону Потомака в длинном потоке людей, растянувшемся далеко вперед и назад. Примерно в миле от них шел Второй Южнокаролинский, солдаты которого были относительно бодрыми, потому что во время сражения их держали в резерве на левом фланге.

Уже в лунном свете, недалеко от реки, они проезжали мимо каких-то пехотинцев, остановившихся отдохнуть. Один с едкой издевкой крикнул им:

– Спорю, вы, парни, и не видели толком той бойни со своих лошадок-то!

– Вот-вот, – поддержал его другой. – В кавалерии служить – это все равно что иметь страховой полис, по которому никто никогда бабло получить не сможет.

Эб побледнел, его глаза лихорадочно блеснули. Выхватив из-за пояса револьвер, он навел его на второго шутника.

– Эй, ты, полегче! – взвизгнул тот и бросился бежать.

Чарльз схватил Эба за руку и медленно, с силой опустил ее вниз, почувствовав, что друг дрожит.

На следующий день Чарльз стал таким же, как многие из тех, кто участвовал в этом великом сражении и вышел из него живым. Он не улыбался, почти не разговаривал, чувствуя, как сердце все сильнее сжимает глубокая тоска. Он делал все как обычно, выполнял приказы – но и только. А когда кто-нибудь спрашивал Эба Вулнера, почему у его друга такой отрешенный взгляд, тот отвечал:

– Он побывал в Шарпсберге. И он все еще там.

Глава 58

О сражении, которое в его армии называли Энтитемским, Билли в своем дневнике написал всего одну строчку:

Немыслимый ужас.

Это чувство начало одолевать его уже при приближении к тому, что стало полем боя. Инженеры обнаружили, что по дорогам Мэриленда очень трудно проехать, потому что они забиты санитарными повозками. Из повозок доносились звуки, которые Билли, конечно, уже слышал, но никогда бы не смог к ним привыкнуть.

Он видел дым и слышал выстрелы у Южных гор, но до верхней точки перевала Тёрнера смог добраться только с наступлением ночи пятнадцатого. Сигнал побудки поднял его батальон в четыре утра, а когда рассвело, они обнаружили, что остановились между телами убитых с обеих сторон. Даже мужчины с очень крепкими желудками не смогли удержать то, что съели на завтрак.

Позже тем же днем батальон от Кидисвилла двинулся вперед. К пяти Билли и Лайдж отправили несколько групп в близлежащие фермы в поисках любых подходящих камней. Остальные перетаскивали их к Энтитем-Крику. Билли, сняв рубашку, работал до захода солнца, следя за тем, как мостят илистое дно реки, чтобы по нему могла пройти артиллерия. Вторая переправа готовилась для пехоты.

Когда с опозданием прибыли подводы с инструментами, начали выравнивать подходы к переправам. В половине одиннадцатого работу закончили. Хотя Билли зевал и едва не падал от усталости, нервное напряжение не давало ему заснуть почти всю ночь. Утром должно было начаться сражение. Будет ли участвовать в нем Бизон? В последние дни Билли часто думал о Чарльзе. Жив ли он еще?

Инженерам выдавалось по сорок патронов для дробовика и по двадцать для револьвера, а также паек, но их не отправляли в настоящее сражение, потому что они были нужнее для других дел. В тот кровавый день Билли и Лайдж вместе с остальными сидели на гребне холма, глядя на построенные накануне ночью укрепления, и при виде той бойни, что происходила внизу, Билли больше всего на свете хотелось оказаться сейчас в каком-нибудь другом месте. Никакая преданность долгу, на его взгляд, не стоила такого количества человеческих жертв.

Наутро инженеры были отправлены на поддержку пехоты к одной из артиллерийских батарей, которая находилась в центре линии фронта. Случайные выстрелы конфедератов заставляли их вздрагивать, но, к счастью, обошлось без жертв. На следующий день батальон двинулся в сторону Шарпсберга по нижнему мосту через реку, который уже прозвали Бернсайдовским в честь генерала, чей корпус брал его уже на последнем этапе сражения.

Федеральная понтонная переправа возле Харперс-Ферри была разрушена южанами, поэтому инженеров отправили туда, и двадцать первого сентября они приступили к ее восстановлению. После того, что им пришлось пережить, Билли воспринимал эту работу как своего рода лечение. Да, она была тяжелая и требовала умственных и физических усилий, но она была направлена на созидание, а не на разрушение. О том, для чего предназначена эта переправа, Билли просто запретил себе думать.

Они вытащили с отмелей понтонные лодки, которые еще можно было спасти, и ремонтировали их, используя доски от ящиков, где раньше хранились галеты из солдатских пайков. Борода Билли теперь отросла еще на два дюйма. Он был страшно измотан, иногда даже просто засыпал стоя на пять-десять секунд. И еще он очень тосковал по Бретт.

В ночь на двадцать второе прибыл обоз с регулярным понтонным парком и дополнительными людьми из Пятнадцатого Нью-Йоркского добровольческого инженерного батальона. Билли работал до самого рассвета, часто оказываясь в ледяной воде, и наконец, когда наступило утро, смог хоть немного поспать. Закутавшись в одеяло, он провалился в тяжелое забытье. Долгая разлука с женой вызвала во сне бурные фантазии, обернувшиеся неловкими последствиями после пробуждения.

Проснувшись через четыре часа, Билли поел и почувствовал в себе силы продолжать работу. Несколько инженеров меж тем устроили настоящий тотализатор, делая ставки на то, когда Макклеллана отправят в отставку. Каждый написал на клочке бумаги дату – предлагалось выбрать любое время до конца декабря.

Билли не слышал в адрес командующего никаких обвинений, все просто говорили о том, что произошло. Малыш Мак отказался преследовать и уничтожать армию генерала Ли, когда у него была такая возможность, и это могло не понравиться президенту.

Два дня спустя пришло сообщение, что Линкольн выпустил свою обещанную Прокламацию об освобождении рабов, и у вечерних костров солдаты по давно укоренившейся военной традиции перевирали и путали подробности:

– По новому закону все гребаные черномазые в этой гребаной стране теперь станут свободными!

– Нет, не так! Это только в тех штатах, которые будут бунтовать, и после первого января. Он не тронул Кентукки или места вроде него.

– Да какая разница, – заявил один из нью-йоркских добровольцев, – это все равно оскорбление белым людям. Никто не захочет его поддержать. Только не в армии.

Большинство с ним согласилось.

Билли не знал, как ему относиться к таким новостям. Он пошел к палатке Лайджа и заглянул внутрь. Его бородатый друг стоял на коленях, сложив перед собой руки и склонив голову. Билли попятился, выждал минут пять, потом покашлял, пошаркал ногами перед входом, прежде чем снова заглянуть. Когда он спросил Лайджа о президентской прокламации, тот ответил:

– Месяц назад мистер Линкольн еще встречался с некоторыми нашими свободными собратьями, настоятельно рекомендуя им подыскивать себе место где-нибудь в Центральной Америке. Так что думать тут нечего – это просто еще одно средство в войне, ничего больше. И все-таки… – Лайдж потряс указательным пальцем, как проповедник, предостерегающий паству с кафедры. – Я много читал и о Вашингтоне, и о Джефферсоне, и о старом матерщиннике Джексоне, чье влияние на события в пору их президентства иногда превращало обычный металл в золото. Так может случиться и теперь, с народной помощью.

– Он дает привилегии любому штату, который вернется в Союз до первого января.

– Никто не вернется. Потому и война.

– Тогда какой в этом смысл – разве что разозлить бунтовщиков и, может быть, поднять волнения, которые ни к чему не приведут?

– Какой смысл? Смысл в самой сути такого решения. А суть его, как бы она ни была скрыта или какой бы компромиссной ни казалась, правильная. Она наконец-то даст нравственную основу этой войне. Мы и впредь будем сражаться за освобождение человеческих существ от цепей.

– Думаю, это принесет только еще больше проблем – и в армии, и вне ее.

Билли не изменил своего мнения и после этого разговора, когда пошел прогуляться в сумерках вдоль Потомака. Ему хотелось стряхнуть с себя и никак не проходящее отвращение, охватившее его при виде кровавой бойни у Энтитема, и растерянность из-за нового поворота в ходе войны. Поэтому он решил сосредоточиться на мыслях о Бретт. Под утесами протяжно и грустно заиграл горн – это был новый сигнал отбоя, впервые прозвучавший в Виргинии в июне или в июле. Кто сочинил эту мелодию и где, Билли не знал. Прощальный салют солдату.

Для кого она была написана, кого оплакивала? – думал он. И что умерло под росчерком пера Линкольна? Что родилось? Все эти вопросы вполне подходили к сгущавшейся осенней тьме.

Он долго стоял неподвижно, прислушиваясь к журчанию реки, знакомому шуму лагеря и к последним нотам печальной мелодии[29].

В Виргинии Чарльз показал Эбу «Опыт о человеке». Потрогав застрявшую в переплете пулю, потом саму книгу, тот спросил:

– Кто тебе ее дал?

– Августа Барклай.

– Помнится, ты говорил, что у тебя нет девушки.

– Это подарок от друга на Рождество.

– Вот как? – Эб снова коснулся пальцем пули. – Ну что ж, так или иначе, но тебя спасла вера, Чарли. Пусть это и не Евангелие, – (примерно раз в месяц в армии обязательно рассказывали чудесные истории о том, как какого-нибудь солдата спасла от пули его карманная Библия), – но тоже почти святая книга. – Он замолчал и после некоторой паузы добавил: – Ее же Поуп написал. Так что все закономерно.

Чарльз не улыбнулся, лишь покачал головой. Эб казался растерянным и печальным. Чарльз положил книгу обратно в нагрудный мешочек и, аккуратно затянув шнурок, спрятал его под рубашку.

К вечеру Купер позвал жену прогуляться, чтобы поговорить с ней.

Сгущались сумерки, на небе уже зажглись звезды, и полоса оранжевого света над Уиррелом становилась все у́же. Осенний ветер подметал Аберкромби-сквер, прогоняя лебедей на ночевку под ивами у пруда. Несколько листьев, уже сморщенных и порыжевших, кружили возле черного железного основания уличного фонаря.

– Они хотят, чтобы мы вернулись домой. Письмо пришло сегодня с почтой из Ричмонда.

Юдифь ответила не сразу. Держась за руки, супруги направились к скамейке, на которой они любили сидеть по вечерам, обсуждая какие-нибудь важные решения или события прошедшего дня. Купер немного волновался – он разрешил Джуде побегать, при условии, что тот не станет забредать слишком далеко, – и теперь то и дело поглядывал в сторону ограды, высматривая сына.

Они подошли к скамейке. Ветер усилился. От Мерси доносился запах соли и недавно пришвартовавшегося судна с пряностями.

– Вот так сюрприз, – сказала наконец Юдифь. – И как же они это объяснили?

На другой стороне площади из дома Прайоло вышел пожилой слуга, чтобы убавить огонь в газовых фонарях перед парадной дверью. На втором этаже в центре перемычки над окном одинокая звезда на барельефе сообщала о благонадежности Прайоло.

– Эта война ничего хорошего не приносит ни янки, ни нам. Потери в Мэриленде были чудовищными.

Человеческие жизни были не единственными потерями в Мэрилендской кампании. Энтитемское сражение в Европе было воспринято как разгром Конфедерации. Несмотря на ложную бодрость и уверения в обратном, Буллок, как никто иной, знал скрытую правду. После Шарпсберга Юг мог больше не рассчитывать на дипломатическое признание.

– Меня приглашают в военно-морское министерство, – объяснил жене Купер. – Мэллори нужна помощь, и он, очевидно, рассчитывает на меня. Джеймс отлично справляется здесь с делами, и я знаю, что он отправил благожелательный отчет о моей работе, после того как мы спустили на воду «Алабаму».

Буллок официально похвалил неуклюжие, но эффективные защитные действия Купера на причале. Купер оставался на борту судна до середины августа, после чего возле острова Терсейра на Азорских островах «Алабама» встретилась с двумя другими кораблями. С одного из них, купленного Буллоком барка «Агриппина», на борт «Алабамы» были переправлены стофунтовая нарезная пушка системы Блейкли, восьмидюймовое гладкоствольное и шесть тридцатидвухфунтовых бортовых орудия, боеприпасы, бочки с порохом, ядра, уголь и достаточно припасов для длительного плавания. «Багама» привез двадцать пять матросов Конфедерации и капитана Сэмса. После того как новый корабль был полностью оснащен, укомплектован командой и окрещен, Купер испытал неожиданный прилив гордости, когда жарким тропическим днем небольшой оркестр заиграл «Землю Дикси».

Тайная миссия была завершена, и он вернулся в Ливерпуль на пассажирском пароходе. Когда он рассказал жене о своих чувствах во время церемонии, она рассердилась. Они даже поссорились, что бывало очень редко. Как он может гордиться делом, над которым когда-то смеялся, возмущалась она. В ответ он довольно ядовито заметил, что ей придется простить ему это маленькое несовершенство. Вскоре они уже обменивались просто бессвязными репликами, и понадобился целый день, чтобы обида улеглась.

– И что ты думаешь о просьбе министра Мэллори? – спросила Юдифь.

Купер прижался к ней плечом. Ветер стал холоднее, звезды на небе теперь сияли ярче, а оранжевая полоска на горизонте исчезла.

– Я буду скучать по этому старому городу, но у меня нет выбора. Надо ехать.

– Как скоро?

– Как только закончу пару текущих проектов. Если ничего не случится, в конце года мы поедем.

Юдифь подняла его руку и положила себе на плечи, чтобы согреться и потому, что любила его прикосновения.

– Страшно отправляться через океан зимой.

Купера же больше всего тревожил последний участок пути – от Гамильтона или Нассау через эскадру, блокирующую подходы к южному побережью, но он не стал расстраивать жену и ничего не сказал. Вместо этого он крепко обнял ее и, прижавшись губами к ее холодной щеке, негромко произнес:

– Пока мы все вместе, с нами ничего не случится. Вместе мы выдержим все.

Юдифь согласилась, а потом, немного помолчав, сказала:

– Интересно, что бы сказал твой отец, увидев в тебе такую преданность Югу.

Куперу не хотелось снова ссориться, и он ответил очень осторожно:

– Сказал бы, что я не тот сын, которого он вырастил. Еще сказал бы, что я изменился, но ведь и все мы изменились.

– Только отчасти. Я теперь ненавижу рабство как никогда прежде.

– Ты ведь знаешь, что я чувствую то же самое. Когда мы завоюем независимость, оно зачахнет и умрет естественным образом.

– Независимость? Купер, дело проиграно!

– Не говори так.

– Но это правда! Ты и сам так думаешь в глубине души. Мы говорили о возможностях Севера, его ресурсах и их полном отсутствии на Юге задолго до того, как началась эта чудовищная война. Ты говорил об этом с первого дня нашего знакомства!

– Верно, но… Я не могу признать поражение, Юдифь. Иначе зачем нам возвращаться домой? Зачем я вообще занимаюсь таким опасным делом? Да потому, что это мой долг. Юг – моя родина. И твоя тоже.

Она покачала головой:

– Больше нет, Купер. Я уехала оттуда. Он остается моей родиной только потому, что ты так хочешь. Эта война – ошибка, и дело Юга – тоже. Зачем тебе, или Буллоку, или кому-то еще продолжать бороться?

Свет фонаря упал на ее лицо, такое прекрасное в глазах Купера, такое любимое. И впервые, сидя на этой скамейке, он где-то в тайном уголке души, где прятал от себя правду, признал, что Юдифь уже увидела ее, что правда сама заявила о себе после Шарпсберга.

– Мы должны бороться за лучший исход, какого только можно добиться. За мирные переговоры.

– Ты думаешь, стоит возвращаться домой ради этого?

Купер кивнул.

– Хорошо, любимый. Поцелуй меня и идем.

Порыв ветра бросил к их ногам гору листьев, когда они обнялись. И продолжали целоваться, когда рядом с ними кашлянул констебль, проходивший мимо, помахивая дубинкой. Они с огорченным видом разомкнули объятия. Поскольку Юдифь была в перчатках, недовольный офицер не мог видеть ее обручального кольца и, наверное, подумал, что женщина сидит здесь с любовником и ведет себя непристойно. При этой мысли Юдифь хихикнула, когда они с Купером шли обратно через площадь. Уже наступила полная тьма. Дома должно было быть очень уютно.

В освещенном газом холле Купер вдруг побледнел и показал на каплю крови на кафельном полу:

– Бог мой… посмотри!

Глаза Юдифи округлились.

– Джуда?

Из гостиной высунулась белокурая головка Мари-Луизы.

– Его ранили, мама!

Купер взлетел по лестнице; в животе у него словно скрутили тугой морской узел, в голове стучало, ладони взмокли. Его сын угодил в лапы каких-нибудь воров или растлителей? Малейшая угроза любому из его детей всегда была для него как острый крюк, вонзавшийся в тело. Когда они болели, он сидел с ними ночи напролет, пока опасность не отступала. Поднявшись по ступеням, Купер помчался к полуоткрытой двери комнаты.

– Джуда! – закричал он, рывком распахивая дверь.

Мальчик лежал на кровати, держась за живот. Сюртучок на нем был порван, на щеке виднелся синяк, из носа текла кровь.

Купер присел возле кровати, хотел взять сына на руки, но сдержался. Джуде было одиннадцать, он уже считал себя взрослым и подобные проявления нежности оставлял только для девчонок.

– Сынок… что случилось?

– Да я сцепился с какими-то мальчишками в порту. Они хотели отобрать у меня деньги, а когда я сказал, что у меня ничего нет, набросились на меня. Со мной все хорошо, не волнуйся! – заявил он с гордостью.

– Ты защищался?

– Как только мог, па. Только их-то было пятеро.

Купер машинально коснулся лба Джуды, провел ладонью по его волосам, стараясь подавить дрожь в руке. В комнату вошла Юдифь.

– Все в порядке, – сказал ей Купер, когда страх начал откатываться, как морской отлив.

Глава 59

Погода в оккупированном Новом Орлеане в то утро выдалась жаркая. И под стать ей градус возмущения у полковника Елканы Бента тоже поднимался. Такое же настроение было и у местных жителей, вместе с которыми он стоял на углу Чартерс- и Кэнел-стрит, наблюдая за видимым свидетельством радикализма генерала Бена Батлера.

В прозрачном воздухе витали привычные запахи – кофе, реки, а также туалетной воды джентльменов, которым пришлось прийти сюда из деловых соображений; раньше эти джентльмены жили за счет хлопка и, возможно, продолжали бы и дальше так жить, только уже не так открыто. Более высокий класс общества отсиживался по домам. Может быть, им намекнули на то, что они увидят, если высунутся наружу. Большинство стоявших на углу попали сюда случайно, как Бент, хотя, без сомнения, один или два явились по собственному желанию, чтобы разжечь свою ненависть.

Бент, еще более располневший, курил сигару, кипя от злобы, как и штатские рядом с ним, хотя и не осмеливался этого показать. Под грохот барабанов и визгливый вой флейт, вслед за вяло висящими в безветренном воздухе знаменами, по Кэнел-стрит шел Первый Луизианский гвардейский полк.

Генерал-майор Батлер создал этот полк в конце лета, после того как прославился целым рядом других возмутительных поступков. Он защищал рабов, перебежавших через линию фронта, приказал повесить некоего фермера Мамфорда за то, что тот снял и разорвал висевший на его доме американский флаг; а пятнадцатого мая выпустил приказ, согласно которому все женщины, словами или жестами оскорблявшие солдат Союза, подлежали аресту и осуждению как проститутки.

Но все это были детские шалости, думал Бент, по сравнению с тем, что они наблюдали сейчас. Само существование этого гвардейского полка, официально оформленного двадцать седьмого сентября, он считал немыслимым и отвратительным, и ему было жаль офицеров, которые были вынуждены командовать бывшими сборщиками хлопка и портовыми грузчиками.

Город гудел слухами, порождаемыми бесчинствами Батлера. Этого генерала-янки, который грабил дома состоятельных горожан в поисках наживы, следует немедленно заменить из-за его преступлений против гражданского населения. Линкольн не должен был позволять гвардейскому полку войти в состав федеральной армии, это оскорбляло чувства людей. И так далее. Бент слышал много подобных разговоров.

Но негритянский полк не был слухом. Бент собственными глазами видел сейчас эти желтые, шоколадные, светло-коричневые и синевато-черные лица. Как они ухмылялись, как выкатывали глаза, вышагивая мимо своих бывших хозяев, застывших неподвижно, словно статуи, парализованные недоверием и презрением…

Флейты заиграли «Боевой гимн Республики», только усиливая оскорбление. Черное военное подразделение, одно из первых в армии, маршировало к реке. Бент швырнул сигару на землю. Этой картины было вполне достаточно, чтобы превратить любого человека в южанина – представителя племени, которое Бент всегда ненавидел, но к которому теперь относился все с большей симпатией.

Ему ужасно захотелось выпить, но было еще рано. Слишком рано. Однако Бент не мог подавить желание, которому уступал в эти дни все чаще и чаще. У него не было друзей среди офицеров оккупационной армии; некоторые вообще с ним не заговаривали, если того не требовали служебные обязанности. Каждый раз он умолял себя не поддаваться искушению, прекрасно зная, чем это закончится. Всего один глоточек – и ему сразу станет легче.

После Питтсбург-Лэндинга жизнь Бента покатилась по наклонной. До штаб-квартиры Батлера в Новом Орлеане он добрался после тяжелого путешествия к Восточному побережью и потом на пароходе вокруг Флориды к заново открытому порту. После двухминутной встречи с плюгавым косоглазым политиком из Массачусетса он получил назначение в департамент военной полиции. Служба была идеальной, потому что позволяла ему отдавать приказы и солдатам, и гражданским.

Бент уже раньше бывал в Новом Орлеане. Ему нравилась легкая богемная атмосфера, царящая в этом городе, и те удовольствия, которые он мог предложить человеку с деньгами. В здешних борделях, заплатив солидную сумму, он мог развлечься с негритянкой, даже совсем юной. Прошлой ночью он именно этим и занимался.

Он посмотрел вслед уходящему по улице полку. «Corps d’Afrique»[30] – так именовали себя наглые черномазые. Белых офицеров приходилось уговаривать, подкупать повышением или угрожать трибуналом, и все равно желающих набралось пока только на одну роту, а их в полку было несколько.

И что примечательно – какой резкий поворот кругом совершил Батлер, создавая их! Изначально он был категорически против этой идеи, но уже в августе неожиданно передумал, убежденный, как утверждала молва, собственной женой, своим другом министром Чейзом и, возможно, запоздалым соображением, что появление черных полков вызовет у местных белых апоплексический удар.

Сначала генерал Батлер заявил, что возьмет только кое-как обученных членов черных отрядов, созданных для защиты города перед тем, как он пал. Но и тут сделал поворот кругом и вскоре стал брать на службу беглецов с плантаций.

Бент пошел к старой площади, видя недобрые лица на тротуарах, под тенью очаровательных железных балконов. Ну и пусть они смотрели на него недружелюбно, зато уступали дорогу.

Мысли Бента снова вернулись к публичным домам. Был среди них один, куда он особенно хотел бы заглянуть при первой удобной возможности. Бент случайно попал туда перед самой войной, когда вернулся с ненавистной службы в Техасе. У содержательницы было много прекрасных картин на стенах, и одна из них никак не выходила у него из памяти. Это был портрет женщины, как-то связанной с семьей Мэйн, но как именно, он пока не знал. В Техасе, у Чарльза Мэйна, он видел фотографию другой женщины с очень похожими чертами лица.

Его воображение подхлестывали и факты, которые сообщила ему хозяйка того борделя, мадам Конти. На портрете была изображена квартеронка, когда-то работавшая в этом заведении. Другими словами, негритянская шлюха.

Та картина представляла собой один из положительных аспектов нынешнего изгнания Бента. Он надеялся, что она может стать неким орудием, которое он со временем использует против Мэйнов. В нем никогда не остывало желание навредить членам этой семьи, он лишь откладывал месть на время, когда к этому вынуждали обстоятельства. Он точно знал, что бордель до сих пор существует и там по-прежнему заправляет мадам Конти. Как не сомневался и в том, что та картина никуда не делась.

К тому времени, когда он дошел до Бьенвилль-стрит, он уже чувствовал, что должен как можно скорее выпить. И тут он заметил хорошо одетую белую женщину, выходившую из ландо за пересечением узких улочек. Женщина отпустила кучера и, как и Бент, пошла в сторону собора. Навстречу ей шли двое чернокожих солдат, смеясь и подталкивая друг друга локтями. Желтые лампасы на их синих бриджах говорили о том, что они служат в кавалерии, которую набирал Бен Батлер.

Женщина остановилась. Солдаты тоже встали, загородив ей дорогу. Бент видел, что женщина что-то сказала. Солдаты ответили хохотом. Бент выхватил саблю и ринулся через улицу:

– Эй, вы! Прочь с дороги!

Негры не тронулись с места.

– Я вам приказываю! Отойдите на мостовую и дайте леди пройти!

Однако солдаты продолжали загораживать узкий тротуар. Такое открытое неповиновение возмутило Бента, и возмущение было вдвойне сильнее из-за цвета их кожи. Да как они смеют не подчиняться офицеру! Теперь благодаря этой президентской прокламации ниггеры возомнят себя центром вселенной!

Какое-то время все молчали, не двигаясь. Потом Бент услышал, как один негр что-то пробормотал насчет белых офицеров, и оба задумчиво уставились на него. С его стороны было бы глупо связываться с этими тупыми дикарями. Что, если они вздумают напасть?

И тут Бент увидел свое спасение: из-за угла Конти-стрит показались трое белых военных. У сержанта был револьвер. Бент взмахнул саблей:

– Сержант! Сюда, живо!

Троица бегом приблизилась к Бенту. Он назвал себя.

– Отведите этих двух негодяев в военную полицию за неподчинение приказу, а я приду позже, чтобы выдвинуть обвинение. – Он задышал ровнее; теперь можно было без опаски излить свое презрение к ниггерам. – Если вы надеетесь стать частью федеральной армии, джентльмены, вы должны вести себя как цивилизованные человеческие существа, а не как обезьяны. Действуйте, сержант.

Сержант достал из кобуры револьвер. И ему, и его подчиненным явно понравился приказ офицера. Они грубо толкали негров в спину и пинали их в лодыжки. Кавалеристы основательно испугались.

И правильно, подумал Бент. Подвесить бы их за большие пальцы на какой-нибудь подходящей балке или ветке, чтобы ноги едва касались земли. В случае нарушения субординации обычно назначался час такого наказания, ну а этим хорошо бы повисеть часика три-четыре…

– Полковник?..

Бент сорвал с головы шляпу; женщина была средних лет, довольно привлекательная.

– Мадам? Примите мои глубочайшие извинения за грубое поведение этих… солдат.

– Я вам чрезвычайно признательна за ваше вмешательство. – У нее был мягкий, мелодичный акцент уроженки Нового Орлеана. – Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что вы не похожи на типичного представителя оккупационной армии. И вообще смею заметить, что для человека с вашей чувствительностью я бы сочла более приемлемым серый мундир. Еще раз благодарю. Хорошего вам дня.

Ошеломленный, Бент только и успел пробормотать в ответ: «Хорошего дня», как женщина развернулась и исчезла за той дверью, к которой направлялась.

Прошло так много времени с тех пор, как Бенту говорили комплименты по какому бы то ни было поводу, что оставшийся путь до кафедральной площади он прошел в состоянии настоящей эйфории. Возможно, эта женщина была права. Разумеется, о переходе на сторону противника теперь не могло быть и речи, но этой женщине нельзя было отказать в проницательности. Возможно, он лишь по ошибке всю жизнь питал отвращение к Югу. И в определенном смысле он был скорее южанином, чем янки. Жаль, что узнал он об этом слишком поздно.

У высокого фасада собора Святого Людовика Бент внезапно остановился; его внимание привлекли два человека на площади. Один из них – армейский офицер, явно не так давно переведенный в Новый Орлеан, – был братом командующего, а второй…

От волнения Бент застыл на месте. Стэнли Хазард. В последний раз он видел его в «Уилларде» больше года назад. Что он здесь делает?

Бент поспешил дальше, желание выпить стало уже нестерпимым. Эта неожиданная встреча напомнила ему о Джордже и Орри, и вскоре в его голове снова зазвучал набат мщения. Он не должен забывать обе эти семьи и свое желание отплатить им. И прежде чем уехать из Нового Орлеана, он обязан завладеть тем портретом из борделя.

На сияющей белизной скатерти стояло массивное серебро. Устрицы из залива были сочными, французское шампанское – холодным, как январь. Официанты в ливреях с таким почтительным вниманием склоняли курчавые седые головы, что Стэнли чуть было не подумал, что вся эта история с прокламацией о свободе – всего лишь фантазия.

Вежливый сдержанный джентльмен, сидевший с ним за столом, носил отличительные знаки полковника, хотя происхождение этого звания оставалось тайной для Стэнли и многих других. Стэнли кое-что разузнал перед отъездом из Вашингтона. В одних отчетах его неизменно именовали капитаном Батлером, и это был тот самый капитан, чье назначение на должность интенданта сенат отклонил прошлой зимой.

В других отчетах военного министерства он упоминался как полковник Батлер, хотя большинство из них исходило от его брата. Другими словами, на таинственных дорогах военного времени, когда джентльмен служит у своего брата, он может очень быстро получить более высокое звание. И как именно случается такой взлет в карьере, значение вряд ли имеет. Ничто не имеет значения, кроме влияния и власти. И потому Стэнли решил не обращать ни на что внимания.

Он наблюдал, как собеседник поглощает шампанское; впереди их ждали трудные переговоры. За едой они держались безопасных тем: говорили о том, как долго еще продлится война, заменят ли Макклеллана, и если да, то кем. На последний вопрос Стэнли уже знал ответ – да, Бернсайдом, – но изобразил неведение.

Батлер спросил, как Стэнли доехал.

– О, просто чудесно! Морской воздух полезен для здоровья.

Правда, Стэнли не слишком много дышал этим воздухом. Почти все время он лежал в своей каюте, поднимаясь лишь для того, чтобы его вырвало в ведро. Однако было важно, чтобы деловые партнеры считали его компетентным во всем, – в этом заключался еще один из маленьких уроков Изабель.

– Что ж, сэр… – Гость Стэнли откинулся на спинку стула. – Благодарю вас за прекрасный обед. Но поскольку ваш визит весьма короток, наверное, стоит уже перейти к делу.

– С радостью, полковник. Для начала я, вероятно, должен сказать, что являюсь владельцем фабрики «Обувь Лэшбрука» в Линне, в Массачусетсе.

– Армейская обувь, – кивнул полковник Эндрю Батлер.

Стэнли почувствовал, как его пробрала дрожь, – этот человек знал о нем все. Он поднял салфетку, чтобы промокнуть пот, выступивший над верхней губой, и наклонился немного вперед, в тень подвешенной рядом корзины с папоротником.

– Здесь довольно много народа. Может, нам лучше…

– Нет, это место идеально подходит. – Батлер поднес спичку к большой гаванской сигаре. – Подобные… э-э… договоренности заключаются за половиной столов в этом ресторане. Хотя ни одна не сравнится по масштабу с вашим предложением. Прошу вас, продолжайте.

Стэнли взял себя в руки и решительно выпалил:

– Насколько я понимаю, здесь тоже крайне необходима обувь!

– Крайне, – пробормотал Батлер, выпуская дым.

– А на Севере отчаянно необходим хлопок.

– Его можно купить. Только нужно знать правильные источники и способы доставки его в город и порт. – Батлер улыбнулся. – Вы наверняка понимаете, что с каждой сделки я получаю комиссионные как от покупателя, так и от продавца?

– Да-да… это не имеет значения, если вы можете мне помочь доставить обувь в Конф… тем, кто в ней нуждается, и в то же время получить хлопок в достаточном количестве, чтобы его перепродажа стоила сопряженного с этим делом риска. Ведь есть законы, по которым запрещено помогать противнику и торговать с ним.

– Вот как? Я был слишком занят, чтобы узнать о них. – Полковник искренне засмеялся, Стэнли тоже, решив, что так надо.

Наконец они вышли на улицу и направились в сторону набережной, продолжая обсуждать детали договора. В мягком солнечном свете начала зимы Стэнли вдруг почувствовал себя удивительно хорошо; он даже поверить не мог, что в каких-то далеких краях, которых он никогда не увидит, люди живут в страхе и грязи и отдают свои жизни за пустые лозунги.

Закурив третью сигару, Эндрю Батлер заговорил о своем брате:

– Его прозвали Зверем за то, что он пригрозил обращаться с местными женщинами как со шлюхами, если они будут пренебрежительно отзываться о наших парнях, а еще Ложечником – потому что он якобы грабит частные дома. Первым прозвищем он даже гордится, но, поверьте мне, Стэнли, если бы Бен захотел что-то украсть, он бы не разменивался на такую малость, как столовое серебро. В конце концов, за его плечами сенат штата Массачусетс, к тому же он юрист.

Стэнли мог бы упомянуть о некоторых вещах, которые он слышал о генерале, – например, о том, что он разбогател за время недолгого пребывания в Новом Орлеане, хотя никто не мог сказать, как именно. Источники же растущего состояния Эндрю Батлера, напротив, были прекрасно известны.

Шагая по набережной, напротив которой стоял на якоре колесный пароход, белый в солнечном свете, как свадебный торт, Батлер продолжал:

– Люди в этом городе заблуждаются, проклиная моего брата. Он куда более справедливый и умелый управленец, чем они готовы признать. Он очистил город от грязи, отчего сразу снизилась заболеваемость желтой лихорадкой, привез еду и одежду, когда они были так необходимы, заново открыл порт для торговли. Но вы только и слышите со всех сторон: «Будь проклят этот Зверь!» или «Будь проклят этот Ложечник!». К счастью, в нашем маленьком коммерческом предприятии мы с вами будем иметь дело с джентльменами, которые личную прибыль ставят выше публичных завываний.

– Вы имеете в виду хлопковых плантаторов?

– Да. Их желание быть практичными было подкреплено опытом тех немногих, кто поначалу отказал мне в сотрудничестве… и в хлопке. Те джентльмены вдруг обнаружили, что все их рабы разом исчезли. Но когда впоследствии они хорошенько подумали и дали согласие… э-э… поделиться своим урожаем, рабы, конечно, тут же вернулись, чтобы заняться тяжелым трудом.

«Под угрозой штыков, которые держали в руках солдаты Соединенных Штатов», – подумал Стэнли. Скандальные истории такого рода добрались до Вашингтона, но он не стал об этом упоминать.

– Даже в военное время, – заключил Батлер, – практичность – куда более мудрый курс, чем патриотизм.

– Да, безусловно, – согласился Стэнли.

Шампанское, яркий солнечный свет и успешные переговоры породили в нем чувство собственной ценности, столь редко посещающее его в жизни. Изабель непременно будет гордиться им сегодня. Он лично гордился.

С приближением ноября большинство офицеров Армии Залива уже знали, что к концу года у них будет новый командующий. Недовольство стилем управления Батлера стало слишком сильным, обвинения в воровстве и спекуляции – доказательными. А приход нового командующего обычно приводил к реорганизации и многочисленным переводам. Елкана Бент понял, что должен немедленно завладеть портретом или может быть поздно.

Он наблюдал за входом в заведение мадам Конти три наугад выбранных вечера. Наблюдение доказало, что слухи были верны: бордель действительно пользовался равной популярностью как среди офицеров, так и среди рядовых, хотя устав не разрешал им посещать одни и те же места, тем более такие. Однако оба правила нарушались множеством мужчин, которые входили в бордель украдкой, а выходили с шумом – пьяные до неприличия. За полчаса Бент видел две драки, что еще больше взбодрило его.

Сидя в одном белье в своей неопрятной снятой комнате рядом с хлопковой биржей, Бент разрабатывал план действий с помощью своего лучшего компаньона – полной бутылки виски. Он выпивал до кварты в день, и это была жуткая дрянь, лишь немногим лучше, чем в лавке маркитанта. Но Бенту это было необходимо, чтобы прояснить ум и справиться с тяжестью неудач.

Женщина, управлявшая борделем, ни за что не продаст ему тот портрет, а заниматься грабежом среди ночи Бент не хотел – он слишком хорошо помнил чернокожего помощника мадам Конти. Он должен украсть картину во время, говоря военным языком, отвлекающего маневра. А учитывая переменчивость настроения постоянных клиентов борделя, устроить это будет совсем несложно.

Гордясь своим планом, Бент допил бутылку и упал в кровать, сонно бормоча себе, что надо непременно взять с собой нож.

На следующий вечер, в субботу, надев парадный мундир, он поднялся по красивой кованой лестнице, по которой уже однажды поднимался. В гостиной сидела большая шумная толпа солдат, но он никого не узнал. Уже удача.

Он заказал бурбон старому негру, стоявшему за стойкой небольшого бара, и, не спеша потягивая напиток, прислушивался к разговорам. Когда мужчины не хвастались перед шлюхами, они бормотали что-то о родном доме или ругали Юг.

Идеально.

Он заказал вторую порцию. И вдруг затылком почувствовал, что за ним кто-то наблюдает.

Он обернулся. Так и есть – через толпу к нему пробиралась крупная солидная женщина. Ей было далеко за шестьдесят; как и в прошлый раз, пышные седые волосы были уложены в идеальную прическу. Просторное платье из изумрудного шелка украшала вышивка с изображением восточных фигур на фоне мостов и пагод.

– Добрый вечер, полковник. Я так и подумала, что вы один из старых посетителей.

– У вас отличная память, мадам Конти. – Он улыбнулся неискренней улыбкой, вдруг начав потеть.

– Я вспомнила только ваше лицо, но не имя.

Она благоразумно не стала заговаривать об их ссоре из-за цены неких особых услуг, предоставленных ему взятой в прошлый раз шлюхой.

– Бент.

Вообще-то, в первый раз он назвался Бентоном, желая скрыть свое настоящее имя, потому что тогда еще верил, что может сделать карьеру в армии. В то время ему только предстояло узнать, что генералы никогда не ценят талант, их интересует только влиятельность.

«А у тебя ее больше нет, – думал он. – И ты знаешь, кто в этом виноват – твой отец, предавший тебя своей смертью. И еще Мэйны, Хазарды, генерал Билли Шерман и множество неведомых врагов, которые нашептывали, строили козни и…»

– Полковник? Вам нездоровится?

Надувшиеся вены на его лбу разгладились. Дыхание стало ровнее.

– Просто небольшое головокружение. Ничего страшного.

Мадам Конти расслабилась, заговорила мягко:

– Полковник Бент… Конечно.

Бент не заметил вспышки сомнения в ее глазах. Он проглотил виски и прислушался к шуму в гостиной. Отлично.

– Помнится, у вас здесь работал один чернокожий, – сказал он. – Такой здоровенный детина. – «Готовый убить, если велят». – А сегодня я его что-то не вижу. Он еще здесь?

– Нет, – ответила она с горечью. – Помп решил записаться в вашу армию. Он ведь теперь свободный, а переубедить его я не смогла. Ладно, перейдем к делу, полковник. Чем мы можем заинтересовать вас сегодня? Вы же знаете, у нас широкий выбор.

Ему хотелось одного из ее юных мальчиков, но при таком скоплении военных вокруг он не решился об этом сказать.

– Думаю, белая девушка. Знаете, такая… в теле.

– Пойдемте, познакомлю вас с Мартой. Она немка, хотя учится говорить по-английски. Хочу предупредить: младший брат Марты служит в Луизианском полку. Я советую Марте и другим нашим девушкам держаться подальше от политики… – (наглая ложь – мадам не раз открыто ругала Батлера), – но все равно будет лучше для вас, если вы не станете напрямую упоминать о войне.

– Конечно-конечно… – От волнения он ответил слишком быстро.

Сработает ли его план? Как бы то ни было, он должен сделать это. Сейчас или никогда.

Притворство мадам Конти только укрепило Бента в его решении. Он заказал большую бутылку французского шампанского, чтобы смелость не покинула его, и поплелся знакомиться со шлюхой.

– Чудесно, милый, – сказала Марта двадцать минут спустя. – Просто чудесно.

У нее был отвратительный тягучий акцент и ярко-синие глаза, которые она все это время не сводила с потолка. Пухленькая и слегка порозовевшая от их краткого соития, девушка лежала спокойно, поправляя свои пушистые волосы и заправляя их за уши.

Повернувшись к ней спиной, Бент стал натягивать брюки. Сейчас, сказал он себе. Сейчас. Взяв бутылку, он разом допил остатки шампанского.

Шлюха встала и потянулась к своему голубому шелковому кимоно. Страсть мадам Конти к азиатчине проявляла себя во всем.

– Пора рассчитаться, милый. Парень внизу, в баре, примет у тебя де…

Бент резко развернулся. Девушка видела, как он замахнулся, но от изумления не успела даже взвизгнуть. Бент сильно ударил ее. Ее голова откинулась назад. Она упала на кровать, закричав от злости и боли.

Отвернувшись, чтобы скрыть свои следующие действия, Бент вонзил ногти в свою левую щеку, расцарапав ее до крови. А потом схватил свой китель и выскочил за дверь.

Шлюха бросилась за ним, колотя его кулаками по спине и выкрикивая немецкие ругательства. Бент пару раз пнул ее ногой, достаточно сильно, чтобы она отстала, и бегом помчался по тускло освещенному коридору. Одна за другой открывались двери, показывались чьи-то лица. Что за шум?..

Бент вспомнил, что забыл в комнате шлюхи саблю. Да и черт с ней! Можно купить новую. Главное – картина…

Пошатываясь, он спустился по лестнице; с подбородка капала кровь.

– Эта девка напала на меня! – закричал он. – Чертова бунтовщица!

Он выскочил в гостиную, где уже начинался шум; солдаты обменивались гневными взглядами и громко возмущались.

– Вы только посмотрите, что она сделала со мной! – Бент ткнул пальцем в расцарапанную щеку. – Заявила, что генерал Батлер – шелудивый бродячий пес, плюнула на мой мундир… а потом сделала вот это! Да я ни пенни не заплачу в этом гнезде предателей!

– И правильно, полковник, – заявил какой-то чернобородый капитан.

Несколько мужчин вскочили. Марта вихрем спустилась с лестницы, яростно ругаясь по-немецки и тем самым как бы подтверждая слова Бента. Сквозь густой дым он увидел, как рука бармена нырнула под стойку. Мадам Конти выбежала из двери позади Бента – там был ее кабинет, в точности как он помнил.

– Прошу всех потише, пожалуйста! Я не позволю такого…

– Вот что мы делаем с теми, кто оскорбляет армию Соединенных Штатов! – Бент схватил ближайший стул и ударил им по мраморной стойке бара, расколотив его в щепки.

– Прекратите, прекратите немедленно! – закричала мадам Конти, в ее голосе слышалось отчаяние.

Несколько девушек завизжали; другие присели, прячась под столами.

Бармен выхватил водяной пистолет, заряженный перцем. Два сержанта бросились на него, один выхватил пистолет и бросил его в плевательницу, а второй ухватил бармена за шею и с силой прижал его лицом к мрамору. Бент услышал, как треснул сломанный нос.

Он схватил второй стул и метнул его в сторону. Стул попал в зеркало в резной раме, на пол посыпался дождь из осколков.

Солдаты, половина из которых была основательно пьяна, включились в игру, как расшалившиеся мальчишки. Через комнату летели небольшие столики, трещали разбитые стулья. Мадам Конти безуспешно попыталась остановить руки, громившие ее гостиную, но быстро сдалась и отошла в сторону. Какой-то офицер схватил ее, перекинул через плечо и куда-то понес.

Задыхаясь от возбуждения и страха, Бент бросился в кабинет мадам. На стенах, оклеенных красными обоями, висело множество картин, включая полотно знаменитого Бингема. Портрет квартеронки был на прежнем месте – среди других полотен, развешенных за письменным столом мадам. Бент достал складной нож и начал вырезать холст из рамы. Через полторы минуты он почти закончил…

– Что вы делаете?!

Еще один взмах ножа, рывок – и картина оказалась в его руках. Бент начал сворачивать ее в трубку.

– Вы ее испортили! – закричала мадам Конти, бросаясь к нему.

Бент бросил холст, сжал кулак и ударил женщину в висок. Она упала бы, но успела ухватиться за край стола. Ее великолепная прическа рассыпалась; глаза с ненавистью смотрели на него сквозь седые пряди.

– В прошлый раз вы были не Бентом, вы назвались…

Он ударил ее еще раз. Она отлетела на четыре фута назад и растянулась на спине, скуля от боли, пока он сворачивал холст и выбегал из комнаты.

Промчавшись через гостиную, Бент выскочил на крыльцо и быстро спустился по железной лестнице, предоставив армейским товарищам заканчивать начатое им дело. Судя по ликующим крикам и треску стекол, которые он слышал за спиной, пока убегал в темноту, развлечение пришлось им по душе.

Они отлично повеселились в тот вечер.

Глава 60

В середине ноября Бернсайд привел Потомакскую армию к Раппаханноку. Инженеры разместились в большом лагере возле Фалмута и ждали. Билли редко приходилось слышать такое количество жалоб.

– Мы так долго здесь торчим, что за это время они уж точно успеют хорошо подготовиться.

– Плохая там земля, у Фредериксберга. И что нам придется там делать? Тащиться вверх по склонам, как «красные мундиры» у Брид-Хилла, чтобы нас точно так же сбросили вниз?

– Этот генерал просто дерьмо, ни на что не годится, разве что усы свои расчесывать. Похоже, в этой стране вообще нет офицера, который привел бы армию к победе.

Несмотря на призывы Лайджа Фармера верить и не обращать внимания на ворчунов, Билли уже начинал верить как раз этим ворчунам. А после того как по лагерю поползли слухи о том, что Бернсайд спрашивает совета по стратегии у своего личного повара, надежды на нового командующего и вовсе развеялись.

Сырая гнетущая погода только усиливала его тревогу, да и к тому же вскоре подкосила его физически. И вот девятого декабря Билли начал сильно чихать, потом добавились тошнота и головная боль, и уже на следующий вечер, когда понтонный обоз тронулся к предварительно разведанному полю за рекой, он почувствовал, что весь горит. Но промолчал.

Они двигались так тихо, как только могли. Висевший над землей туман еще больше приглушал звуки. В три часа утра регулярный батальон с помощью Пятнадцатого и Пятидесятого Нью-Йоркских добровольческих инженерных батальонов начал выгружать лодки, пока погонщики, тихо ругаясь, успокаивали лошадей, чтобы убавить шума.

Все понимали, что означают светлые пятна в тумане, – на другом берегу, среди деревьев и высоких домов, горели сторожевые костры конфедератов.

– Тише! – повторял Билли почти каждую минуту.

Таща лодки через вспаханное поле, солдаты то и дело роняли их, натыкались друг на друга, что едва не заканчивалось дракой. Все думали только о том, что затевать кампанию в такое время года было непростительной глупостью.

Лихорадка путала мысли Билли и мешала видеть отчетливо. Но он держался, тихо отдавал приказы, указывал направление, сам заменял чересчур уставших, когда те спотыкались и падали. Заморосил дождь. Билли чувствовал, как ломит все тело.

Во время перерыва в работе он обхватил себя руками в тщетной попытке согреться. Вдруг кто-то положил ладонь ему на плечо.

– Здесь еще полно работы, – сказал Лайдж, – а вам срочно нужно к врачу.

Билли резко отдернул плечо.

– Я в порядке, – буркнул он, дрожа от озноба.

Лайдж ничего не ответил, но Билли все равно знал, что он обиделся. Он начал было извиняться, но Лайдж развернулся и пошел к остальным.

Билли охватил стыд, а потом он вдруг ощутил совершенно неожиданную неприязнь к другу. Да как вообще Лайдж может верить во всю эту ерунду в Писании? Если сострадательный Бог существует, почему Он допускает эту чудовищную войну?

Они продолжали работать, непрерывно наблюдая за сторожевыми кострами на другом берегу реки. Из-за дождя костры время от времени начинали сильно дымить, но бунтовщики поддерживали огонь сухими дровами. Один из костров, прямо напротив возводимого моста, привлекал особое внимание, потому что солдата возле него видно было почти отчетливо. Обросший густой бородой, очень подвижный, он постоянно вышагивал взад-вперед, как будто в нем кипела вся энергия мира. Уже почти светало, когда доставили первые лодки. Одну уронили, и она шлепнулась на отмель с грохотом выстрела. Билли услышал, как кто-то воскликнул:

– Ну всё!

А потом он увидел, как дозорный бунтовщиков выхватил из костра ветку и взмахнул ею над головой, рассыпав арку искр.

– Поднажмите, ребята! – рявкнул Лайдж, перекрикивая дозорного. – Теперь можно не осторожничать!

Они бросились вперед, волоча балки, доски и поручни, и тут на противоположном берегу раздался выстрел маленькой сигнальной пушки. За кострами показались бегущие фигуры. Из-за спин инженеров уже бежали полусонные снайперы, на бегу поднимая оружие. Наверху на обрыве артиллеристы выкатывали пушки, но Билли почему-то показалось, что от них особой защиты не будет.

Пять понтонных уже стояли на якорях, на двух из них успели сделать настил из досок, когда вражеские стрелки открыли огонь. Отряд лейтенанта Кросса, лицо которого отливало нездоровой желтизной в предрассветном сумраке, сел в лодки, чтобы ударить по вражескому берегу, куда он вполне мог и не добраться.

Билли работал у края моста, доходящего уже до середины реки, помогал укреплять каждую лодку парой балок, чтобы потом добавлять ее к общей конструкции. Когда раздались выстрелы, одна пуля шлепнулась в воду справа от него, еще одна попала в верхнюю кромку понтонной лодки, около которой он стоял на коленях.

– Эх, ружье бы мне сейчас, – сказал кто-то.

Солдаты начали сколачивать настил. Вдруг один из них пошатнулся, шагнул в сторону и упал в Раппаханнок.

На мгновение все оцепенели. Потом к раненому потянулись несколько рук, чтобы вытащить его. Билли в жизни не чувствовал такой ледяной воды. На мост вбежал Лайдж:

– Мужайтесь, ребята! Наши души вверены Богу. Он один наша помощь и наша защита.

Таща вместе с другими раненого, с которого дождем лилась смешанная с кровью вода, Билли не выдержал:

– Да замолчите вы, Лайдж! Божья защита не очень-то помогла этому человеку, да и нам всем вряд ли поможет, так что хватит тут проповедовать, ладно?

Седобородый солдат весь как будто съежился. Гнев, на секунду вспыхнувший в его глазах, тут же сменился печалью. Билли хотелось откусить себе язык. Все смотрели на него, но он видел только одного человека. Подбежав к Лайджу по скользким доскам моста, он схватил его за руку:

– Послушайте, я не хотел… Мне ужасно жаль, если я сказал что-то такое…

– Ложись! – закричал вдруг Лайдж.

С противоположного берега грянул мощный пушечный залп. Лайдж толкнул Билли вниз и упал на него сверху.

Голова Билли ударилась о мост. Он попытался встать, но чудовищная слабость словно налила его тело свинцом. Болезнь, усталость, отчаяние не давали ему пошевелиться, и, стыдясь самого себя, Билли провалился в утешительную черноту.

Позже в тот же день – одиннадцатого декабря, в пятницу, – он лежал в полевом госпитале в Фалмуте. Уже будучи здесь, он узнал, что его товарищи работали все утро под непрерывным огнем и к полудню закончили два из пяти необходимых мостов через Раппаханнок.

Еще слишком слабый, чтобы вернуться в строй, субботу он провел в госпитале, прислушиваясь к канонаде. В воскресенье пришел Лайдж. Пройдя через ряды тесно составленных коек, он нашел своего молодого друга, сел на ящик рядом с шестом, на котором висел фонарь, и спросил, как Билли себя чувствует.

– Мне очень стыдно, Лайдж. Стыдно за то, что я сказал и как я это сказал.

– Что ж, сэр, – чуть официально ответил тот, – признаюсь, на какое-то время я принял это близко к сердцу.

– Но все равно спасли меня от ранения.

– Никто из нас не совершенен, а Господь всегда учил прощению. Вы были нездоровы, все устали, а положение стало смертельно опасным. Разве можно винить человека за неосторожное слово в таких обстоятельствах? – Его библейское лицо смягчилось. – Уверен, вы хотите знать новости. Но боюсь, дурные предчувствия, высказанные вами и еще многими, полностью сбылись. Даже моя вера слегка пошатнулась после вчерашних событий.

И, сидя среди походных коек с больными, ранеными и умирающими, Лайдж рассказал своему молодому другу, как федералы перешли реку и что было потом.

Глава 61

В ночь той же субботы в кабинете министра Стэнтона бодрствовали трое мужчин.

За окнами поднимался туман с Потомака. Тихо шипел газ в лампах, что-то где-то негромко пощелкивало. Стэнли очень хотелось, чтобы это бдение наконец закончилось и он мог бы вернуться домой. Ему хотелось изучить последние отчеты управляющего; доходы от фабрики уже почти удвоились благодаря тайному контракту, устроенному Батлером. Стэнли старался не показывать своего нетерпения, хотя совершенно машинально передвигался все ближе и ближе к краю кресла. Его левая нога подергивалась, беззвучно притопывая.

Майор Альберт Джонсон, надменный молодой человек, когда-то, в бытность Стэнтона юристом, служивший у него секретарем, а теперь превратившийся в его самого доверенного помощника, вышагивал от входной двери к дверям соседней комнатки, где сидел шифровальщик, а потом, развернувшись кругом, пересекал кабинет и начинал путь заново.

Президент лежал на кушетке, где провел почти весь день. Его старомодный костюм был сильно измят. Глаза, устремленные на что-то далеко за ковром, больше подошли бы плакальщику на похоронах; кожа приобрела нездоровый желтушный оттенок. Линкольн гневно говорил им, что некий мистер Виллард, корреспондент «Трибьюн», вернулся в субботу с фронта и в десять вечера был доставлен в резиденцию. Там он рассказал все, что видел, и выразил возмущение тем, что военная цензура отказалась пропустить его репортажи о бесполезных наступлениях, предпринятых армией Бернсайда во Фредериксбергской кампании.

– Я принес ему свои извинения, – добавил Линкольн, – и сказал, что надеялся, новости не так плохи, как их отражают.

Никто из них ничего не знал доподлинно. Министр следил за газетными публикациями – военные цензоры докладывали ему обо всех – и за телеграфными сообщениями с фронта. Он забрал приемный аппарат из штаба Макклеллана и установил его в библиотеке наверху, как только занял этот кабинет. Он даже переманил у бывшего командующего старшего офицера телеграфной связи капитана Эккерта. Стэнли всегда поражало, с какой дерзостью министр перехватывал информацию; ни одна важная новость не могла дойти до Вашингтона или выйти из него без того, чтобы это первым не узнал Стэнтон. Он использовал телеграф как некий личный тайный канал связи своего министерства с президентской резиденцией и самим Линкольном.

Президент продолжал выказывать огромное доверие Стэнтону, он восхищался им и как человеком, который еще в их адвокатском прошлом переиграл его на профессиональном поприще. Теперь Стэнтон называл Линкольна другом, хотя так выстроил их отношения, что президент оказался в положении ведомого, а не ведущего партнера.

Стэнли, впрочем, по-прежнему относился к Аврааму Линкольну как к жалкому олуху. Лежащий сейчас на кушетке президент напоминал ему труп или изваяние, созданное каким-нибудь бесталанным новичком. Министры из правительства Линкольна награждали людей из его окружения разными прозвищами. Например, более подходящего прозвища для Мэри Линкольн, чем Мегера, трудно было даже представить. Вот только разве можно было воспринимать прозвище самого Линкольна, которого иногда звали тайкун[31], иначе как насмешку? Этого человека никогда бы не переизбрали на новый срок, даже если бы война закончилась быстро и успешно, что казалось теперь маловероятным.

Дверь комнаты шифровальщика открылась. Джонсон замер. Стэнли вскочил. Появился Стэнтон, держа в руках несколько тонких желтых листков с копиями расшифрованных донесений с фронта. От министра пахло одеколоном и душистым мылом, из чего следовало, что днем он был на каком-то большом собрании. Стэнтон всегда тщательно мылся и душился после публичных встреч.

– Какие новости? – спросил Линкольн.

Отраженный свет газовых ламп превратил очки Стэнтона в мерцающие зеркала.

– Ничего хорошего.

– Я спросил о новостях, а не об их оценке.

Голос президента хрипел от усталости. Он передвинул повыше левый локоть, на который опирался; распущенный галстук упал на край кушетки.

Стэнтон сложил первые два листка пополам.

– Сожалею, но, похоже, сведения молодого Вилларда верны. Бернсайд действительно предпринял несколько наступлений.

– С какой целью?

– С целью взять высоты Мари – позицию почти неприступную.

Линкольн смотрел на него так, словно разом потерял всю родню:

– Так мы разбиты?

Стэнтон не отвел взгляд:

– Да, мистер президент.

Медленно, как будто страдая от артрита, Линкольн сел. Стэнли слышал, как хрустнуло его колено. Передав президенту листы, Стэнтон тихо продолжал:

– Из донесения, которое сейчас копируют, следует, что генерал Бернсайд хотел взять позицию этим утром – возможно, в надежде компенсировать вчерашнюю неудачу. Старшие офицеры отговаривали его от такого безрассудства.

На мгновение Стэнли охватили сомнения в ценности телеграфа. Да, конечно, это изобретение изменило принципы руководства военными действиями самым революционным образом. Приказы могли передаваться командирам со скоростью, немыслимой прежде. Но с другой стороны, и плохие новости могли стать известными так же быстро, на что немедленно реагировали фондовая биржа и рынок золота, которые имели обыкновение колебаться в зависимости от событий на фронтах. Хотя, если у тебя есть возможность, прежде чем новость станет общеизвестной, телеграфировать соответствующие распоряжения о продаже или покупке, можно заработать очень и очень большие деньги. Нет, все-таки телеграф был гениальным изобретением.

Линкольн просмотрел листы и бросил их на кушетку.

– Сначала у меня был генерал, который считал Потомакскую армию своей личной охраной. Теперь у меня генерал, который празднует одно поражение, тут же нарываясь на второе. – Качая головой, Линкольн быстро подошел к окну и всмотрелся в туман, словно ища там ответы. Стэнтон негромко кашлянул. После нескольких мгновений напряженного молчания Линкольн повернулся; на его лице были написаны горечь и гнев. – Полагаю, скоро к нам прибудут пароходы с ранеными.

– Уже прибыли, господин президент. Вчера вечером причалили первые из Аква-Крика. Здесь об этом сказано. – Он показал на листы.

– Я не вчитывался. Мне трудно осознать то, что там написано. Вместо сухих цифр я вижу лица. Полагаю, на этот раз жертв еще больше, а ранения – тяжелее?

– Да, сэр, судя по первым рапортам.

Выглядев бледнее обычного, президент снова отвернулся к окну.

– Стэнтон, – сказал он, – я уже говорил это раньше… Если и есть место хуже ада, то я сейчас там.

– Мы разделяем ваши чувства, господин президент. По-человечески.

Стэнли очень надеялся, что достаточно убедительно изобразил на лице печаль.

Во вторник утром Вирджилию разбудили далекие крики. Она повернула голову к маленькому окну. Еще не рассвело.

Окно было целым, в отличие от большинства других в старинном отеле «Юнион». Госпитали нового типа, за создание которых боролась Флоренс Найтингейл, еще строились; они должны были вместить пятнадцать тысяч коек и, самое главное, способствовать исцелению больных, а не препятствовать ему. Средства на строительство были выделены еще в прошлом июле, однако работа до сих пор не завершилась, поэтому пришлось приспособить для этих целей самые разные городские здания – от гостиниц и церквей до складов и частных домов, особенно после нынешнего сурового декабря, когда некомпетентность Бернсайда стоила двенадцати тысяч жертв.

Крики не утихали. Вирджилия поспешно села. Что-то упало на пол с ее жесткой узкой кровати. Она наклонилась и подняла маленькую книгу, выскользнувшую из-под тощей подушки. Вирджилия часто перечитывала разные места из «Кориолана», потому что они казались ей сходными с ее собственной ситуацией. Удивительно, но строки из третьей сцены первого акта, которые ей нравились больше всего, произносила не ее тезка, скучная жена Гая Марция, а его мать Волумния, римская матрона, на которую Вирджилия походила характером.

Она потянулась к стоявшей на полу лампе. Спать пришлось лечь не раздеваясь, в простом сером платье и длинном белом фартуке поверх него. Ее могли позвать в любую минуту, потому что никто не знал, как везут раненых в Вашингтон – пароходом или по железной дороге, поэтому никто не знал, когда именно они прибудут в отель «Юнион», ставший теперь госпиталем.

Зато Вирджилия помнила, как их привозили в Джорджтаун.

– Эти ужасные двуколки… – пробормотала она, зажигая лампу.

Крики, полные боли и страданий, дали ей понять, что раненых везут именно на тех повозках, которые проклинала вся медицинская служба. С тех пор как она работала в корпусе мисс Дикс, уже многие пациенты говорили ей, что после тряски в таком шатком транспорте они жалели, что не остались там, где упали. Уже существовали улучшенные, четырехколесные модели, но, чтобы получить их, нужны были деньги и время.

Мерцающая лампа осветила безвкусную обстановку комнату, покоробившийся пол, обвисшие обои. Весь отель находился в таком же состоянии, больше напоминая руины, но выбирать ей не приходилось – она была там, где велела служба. По иронии судьбы Вирджилия находилась сейчас всего в полумиле от дома Джорджа и Констанции. Она не знала, слышал ли брат о том, что она служит сестрой милосердия в Вашингтоне, но она не собиралась навещать его и рассказывать об этом.

Пусть и нехотя, но Вирджилия все же продолжала в душе благодарить Констанцию и даже жену Билли за то, что та помогла ей изменить к лучшему ее внешность и найти свое дело в жизни. И все же думала, что не слишком расстроится, если больше никогда их не увидит.

Она поправила сеточку для волос, вышла из комнаты и пошла вниз по лестнице с лампой в руке. Безупречно аккуратная, пышногрудая и властная, она благоухала душистым мылом, которым теперь часто и тщательно мылась. С недавнего времени она была назначена старшей медсестрой в отделении номер один. Вирджилия получала обычное жалованье – двенадцать долларов в месяц, от которого некоторые сестры отказались, работая на добровольных началах. Но для нее деньги были необходимой защитой от каких-либо проблем в будущем.

Отель начинал просыпаться. Из кухни доносились запахи кофе и мясного супа. Солдаты-медбратья, из числа выздоравливающих, поднимались со своих не слишком чистых тюфяков и коек в коридорах и залах первого этажа. Ее помощник, молодой артиллерист из Иллинойса Боб Пип, зевнул и сонно посмотрел на подошедшую Вирджилию:

– С добрым утром, мэм.

– Просыпайтесь, Боб, просыпайтесь. Они уже здесь.

В подтверждение своих слов Вирджилия остановилась у разбитого окна. Гнетущее небо слегка посветлело, и стал виден длинный обоз шатких двухколесных повозок, тащившихся по узкой улице к главному входу отеля. Снова окинув взглядом холл, Вирджилия не увидела ни одного врача. Как обычно, явятся последними – вероятно, чтобы подчеркнуть свою важность, подумала Вирджилия.

Несмотря на свою неприязнь к докторам, она понимала, что все, кто работал здесь, делали одно общее дело – спасали людей, раненных в боях с ненавистным врагом. И те, кто сейчас кричал в санитарном обозе, сражались за дело ее бедного Грейди против злобной армии аристократов и бездельников, которых Вирджилия ненавидела больше всего на свете, если не считать самого рабства. Именно поэтому она трудилась изо всех сил, заменяя грязь чистотой, боль – облегчением, отчаяние – покоем.

Она полюбила свою работу – это было почетное дело. Любимые строки из шекспировской пьесы, написанной пять веков назад, подтверждали ее убеждения. Почти каждый день Вирджилия повторяла презрительную речь Волумнии: «Идет мужчине скорее кровь, чем позолота славы. Когда кормила Гектора Гекуба, то грудь ее не так была прекрасна, как сына лоб, когда у греков он пятнал мечи»[32].

Ее характера хватало для ухода за ранеными. Однако многие женщины, записавшиеся в корпус мисс Дикс по зову сердца, не выдерживали и быстро возвращались домой. Сейчас в ее отделении была именно такая особа. Эта молодая женщина провела в Вашингтоне всего три дня, но уже явно чувствовала отвращение к своим обязанностям. И все же она нравилась Вирджилии.

Она громко постучала в дверь небольшой гостиной, превращенной в спальню для сиделок; старшие медсестры имели отдельные маленькие комнаты, что было невеликим благом.

– Дамы! Вставайте, пожалуйста. Их уже привезли, ваше присутствие необходимо.

Услышав шорох и приглушенные голоса, она круто развернулась, бессознательно подражая военной выправке, и решительно пошла к распахнутым двухстворчатым дверям своего отделения. На створке двери на одном гвозде сиротливо висела перекошенная медная табличка с выгравированной надписью: «Бальный зал».

В палате стояло сорок коек и печь с плитой в центре, куда Боб Пип сейчас подбрасывал щепки для растопки, пока другой медбрат зажигал газовые лампы. Вирджилия быстро прошла по проходу между койками, поглядывая направо и налево, поправляя, где надо, одеяла или сами кровати. Эксперимент мисс Дикс по найму женщин оказался неожиданно удачным, потому что изначальный замысел оставлять служить медбратьями поправлявшихся солдат имел два недостатка: во-первых, выздоравливающие мужчины быстро уставали, а во-вторых, они не могли легко и естественно дать измученным в боях воинам то, в чем те нуждались не меньше, чем в медицинском уходе, а именно мягкость, чуткость и доброту. На то, чтобы терпеливо выслушивать солдат, держа их за руку, Вирджилия тратила не меньше времени, чем на смену повязок или помощь хирургам.

Когда она закончила обход, пришла ее помощница. Это была крепкая простая женщина лет тридцати, с приятным лицом и густыми каштановыми волосами, заплетенными в косу и спрятанными под сетку. Она рассказывала Вирджилии, что хочет стать писательницей и даже уже опубликовала несколько рассказов и стихотворений, но патриотический пыл заставил ее поступить на медицинскую службу.

– Доброе утро, мисс Олкотт. Прошу вас, идемте со мной, поможете доставить сюда раненых.

– Конечно, мисс Хазард.

Вирджилия властным жестом позвала других, крикнув:

– Боб, Ллойд, Кейси… в холл, пожалуйста! – И решительно зашагала впереди.

На лице Луизы Олкотт отразилось раздражение. Холл отеля еще не был виден, а до них уже долетели знакомые запахи, от которых сама Вирджилия едва не заболела, когда почувствовала их впервые.

Она очень надеялась, что мисс Олкотт все-таки задержится здесь; что-то подсказывало ей, что из этой женщины может получиться прекрасная сиделка. Луиза родилась в знаменитой семье. Ее отец Бронсон Олкотт, писатель и педагог, стал одним из основателей так называемой философской школы в Конкорде, где собирались довольно известные люди, исповедующие, как и он, идеи трансцендентализма. Однако здесь ее происхождение едва ли могло помочь, и Вирджилия с тревогой наблюдала, как исказилось лицо мисс Олкотт, когда их бригада первого отделения вошла в холл.

Подходили и другие такие же бригады из остальных отделений, чтобы забрать своих подопечных, а те уже были здесь. Кто-то ковылял сам, кто-то – на костылях, кого-то несли на носилках. Это были молодые храбрые парни из Фредериксберга, в пропитанных кровью бинтах и почти неразличимых от грязи мундирах.

Услышав, как рядом охнула Луиза Олкотт, Вирджилия быстро сказала:

– Впредь берите с собой носовой платок, пропитанный нашатырным спиртом или одеколоном, по вашему предпочтению. Скоро вы обнаружите, что он вам не нужен.

– Вы хотите сказать, что смогли привыкнуть к…

Но Вирджилия уже была рядом с теми, кто держал носилки, и указывала им дорогу:

– Сорок человек несите вон туда, в бальный зал.

С болью в сердце она смотрела на них. Вот совсем еще мальчик, с забинтованным обрубком вместо правой руки. Вот раненный в ногу мужчина примерно ее лет опирается на костыль, глядя перед собой остановившимся взглядом. Солдат на носилках, с залитым слезами грязным лицом, мечется как в бреду, повторяя: «Мама… мама…» Она взяла его за руку и пошла рядом с носилками. Он утих; морщины страдания на лице слегка разгладились. Вирджилия держала его за руку до самого входа в бальный зал.

Мыло и дезинфицирующие средства, которыми накануне было буквально залито все вокруг, теперь мало помогали. Очень скоро в палате распространилась вонь от грязи, гнойных ран, испражнений и рвоты. И как всегда, эта вонь оказала на Вирджилию странное воздействие. Вместо отвращения она только обострила в ней чувство собственной необходимости и уверенность в том, что их борьба может и должна окончиться одним-единственным образом: когда Юг будет втоптан в грязь, по меткому выражению конгрессмена Стивенса.

Расторопный Боб Пип уже подносил полотенца, губки, куски темного мыла. Какой-то негр принес котелок и подливал в ванны горячую воду. Возчики санитарных подвод помогали своим раненым добраться до коек и сразу уходили. Заметив, как один из них бросил на нее сальный взгляд, Вирджилия изобразила раздражение и отвернулась. Мужчины теперь часто обращали на нее внимание, хотя привлекала их вовсе не ее красота, а размер ее груди. Она ничего не имела против – раньше ее вообще никто не замечал.

– Это что за место-то, мать вашу? – прозвучал гулкий голос с ирландским акцентом.

За печкой, уже излучавшей тепло, Вирджилия увидела рыжеволосого и рыжебородого детину лет двадцати с лишним, который метался на своей койке.

– На Эри в Пенсильвании что-то не похоже, да и на родину мою тоже…

Пип объяснил солдату, что он находится в отеле «Юнион», отданном под госпиталь. Парень попытался подняться с койки, Пип удержал его. Ирландец выругался и повторил попытку. Вот с него и начнем, подумала Вирджилия. В палате все внимательно наблюдали за ними, поэтому необходимо было раз и навсегда установить свой авторитет. Она быстро подошла к кровати ирландца:

– А ну, прекратите ругаться! Мы здесь, чтобы помочь вам.

Бородач с прищуром посмотрел на нее:

– К свиньям вашу помощь, дамочка, дайте лучше пожрать. Ни крошки во рту не было с тех пор, как Берни послал меня на тот гребаный холм умирать. – Он дернул левой ногой, замотанной окровавленными бинтами. – Но похоже, я отделался только пальцами. – От движения ему стало больно, и он разозлился еще сильнее. – Черт, женщина, не стой столбом. Жрать неси!

– Вы ничего не получите, пока не снимете грязную одежду и не вымоетесь. Это обязательная процедура в госпитале.

– Да? И кто же, интересно знать, мыть-то меня будет, а? – Ирландец обежал глазами палату, явно намекая, что не видит здесь никого годного для такой работы.

– Одна из моих сиделок. Мисс Олкотт.

– Баба? Меня будет мыть баба? Ну нет, мать вашу!

Его щеки над бородой покраснели. Пип поставил таз с водой рядом с его койкой, потом подал мисс Олкотт два полотенца, губку и кусок мыла. Солдат попытался отодвинуться подальше от женщины. Вирджилия махнула рукой:

– Боб, помогите мне. – Она схватила ирландца за плечи и с некоторым усилием вернула его на место. – Мы не хотим причинять вам лишней боли, капрал, и не станем, если вы не будете сопротивляться. Мы снимем с вас все, кроме белья, и вымоем вас как следует.

– Всего целиком?

– Да, до последнего дюйма.

– Матерь Божья…

– Довольно! Кроме вас, здесь есть много других людей, которые нуждаются в нашей помощи, и у нас нет лишнего времени, чтобы тратить его на ложную стыдливость разных глупцов. – С этими словами она дернула солдата за воротник; полетели пуговицы.

Ирландец недолго сопротивлялся; он был слишком слаб и мучился от боли. Вирджилия показала ошеломленной мисс Олкотт, как намыливать губку, как обтирать ею солдата и потом обсушивать полотенцем. Полотенце стало темно-серым, когда им дважды провели по коже капрала.

Все тело ирландца напряглось. Вирджилия подняла его правую руку, помыла под ней. Он завертелся и хихикнул.

– Вот так-то лучше, – сказала она с едва заметной улыбкой.

– Господи Иисусе, кто бы мог подумать! Незнакомая женщина ухаживает за мной, как родная мать! – Он неловко усмехнулся. – Ну, это не так уж страшно после того, через что я прошел. Совсем не так страшно.

– Было очень разумно с вашей стороны изменить свое мнение. Я это ценю. Продолжайте, мисс Олкотт, а я примусь за следующего.

– Но мисс Хазард… – Луиза Олкотт нервно сглотнула, покраснев, как и солдат-ирландец. – Можно поговорить с вами наедине?

– Разумеется. Давайте отойдем вон туда.

Вирджилия прекрасно знала, что за этим последует, но вежливо склонила голову, чтобы расслышать произнесенный шепотом вопрос. Ответила она так же тихо, чтобы не смущать мисс Олкотт:

– Завершает мытье мужчин Боб Пип или кто-нибудь еще из солдат. Они даже шутят между собой: ветераны моют новобранцев.

Мисс Олкотт испытывала слишком большое облегчение, чтобы оценить шутку.

– О, я так рада это слышать, – вздохнула она, прижав кулак к груди. – Уверена, со всем остальным я справлюсь. И я уже понемногу начинаю привыкать к запахам. Только вот вряд ли смогу себя заставить… ну… в общем… – Она даже не могла себя заставить произнести это вслух.

– У вас все получится, – сказала Вирджилия, ободряюще похлопав ее по плечу.

Луиза Олкотт действительно прекрасно справлялась. Через два часа с помощью третьей сиделки, которая присоединилась к ним, они уже избавили всех раненых в палате от грязной одежды, оставив только самое необходимое и бинты. А потом дежурные принесли кофе, жареное мясо и суп.

Пока раненые ели, начали появляться врачи, которых сразу можно было отличить по зеленым шейным платкам, являвшимся обязательной частью формы. В бальный зал вошли двое; одного из них, более пожилого, Вирджилия раньше не видела. Он представился и сказал, что будет заниматься теми случаями, которые не требуют операций. Второго она знала – это был их госпитальный хирург, и он сразу начал обход с дальней стороны палаты.

Вирджилия уже знала, что военные врачи являют собой весьма разношерстную публику. Были среди них прекрасные специалисты, преданные своему делу, но встречалось немало и шарлатанов, которые не имели медицинского образования и прошли только короткое обучение в несколько недель. Именно люди из этой категории часто вели себя так, словно были светилами медицины. Они были грубы с ранеными, кричали на персонал и постоянно повторяли, что снизойти до службы в армии их вынудили обстоятельства. Вирджилия была готова терпеть этих горе-лекарей только ради их общей цели – вылечить солдат, чтобы те могли вернуться в строй и убить еще больше южан.

Врач, совершавший обход, не принадлежал к числу шарлатанов. Это был известный вашингтонский хирург с весьма солидной репутацией. Эрасмус Фойл едва доставал Вирджилии до плеча, но держался так, словно был великаном из Бробдингнега[33]. Лысый как яйцо, если не считать жидкой бахромы черных маслянистых волос, он носил длинные усы и освежал дыхание гвоздикой. Еще при их первой встрече он сразу дал понять, что Вирджилия интересует его вовсе не с профессиональной стороны.

– Доброе утро, мисс Хазард, – сказал он, учтиво поклонившись. – Мы можем поговорить за дверью?

Солдат с забинтованными от колен до паха ногами, которого Фойл осматривал последним, начал метаться на койке и стонать. Вскоре стон перешел в пронзительный вопль. Мисс Олкотт выронила миску, но Пип успел поймать ее до того, как она разбилась.

– Боб, дайте ему опиум! – крикнула Вирджилия.

– И побольше! – заявил Фойл, энергично кивая.

Он просунул правую руку под левый локоть Вирджилии, намеренно задев костяшками пальцев ее грудь. Она уже хотела его приструнить, как вдруг ей в голову пришла одна мысль.

Мужчины теперь смотрели на нее совсем не так, как раньше. Какую пользу могла принести такая перемена? Возможно, стоило это выяснить. Поэтому она позволила руке Фойла остаться на месте. Врач порозовел от удовольствия.

– Пойдемте вон туда…

Он провел Вирджилию в темный коридор за дверью, где никто из отделения не мог бы их увидеть, и встал совсем близко от нее, сверкая глазами на уровне ее груди. Грейди тоже любил ее грудь…

– Мисс Хазард, что вы думаете о состоянии того бедняги, который сейчас кричал?

– Доктор Фойл, я же не врач…

– Помилуйте, а ваш опыт? – Он почти пританцовывал на месте, переступая ногами в начищенных до блеска туфлях. – Я безмерно уважаю вас и, позвольте добавить, восхищаюсь вами с тех самых пор, как счастливый случай свел нас. Будьте так добры, скажите, что вы думаете.

Говоря это, маленький хитрец потянулся к правой руке Вирджилии, проворно обхватив пальцами ее запястье. «Ну вот, теперь еще пульс померит», – развеселившись, подумала она, хотя и была удивлена его неожиданной силой.

– Хорошо. Я сомневаюсь, что левую ногу можно спасти.

Ей было очень неприятно это говорить – она слишком часто видела, что происходило с мужчинами после того, как они приходили в себя после операции.

– Ампутация… да, я пришел к такому же выводу. А правая нога?

– Она не так плоха, но разница несущественна. И все-таки, доктор, не лучше ли вам посоветоваться со своим коллегой, а не со мной?

– Коллегой? Да он же просто аптекарь! А вот вы, мисс Хазард, вы действительно имеете большие способности к медицине. Возможно, на интуитивном уровне, но вы все понимаете правильно. Схватываете самую суть.

Так же вела себя и его рука – схватывала самую суть. Продолжая держать Вирджилию под локоток, он снова как бы ненароком прижал пальцы к ее груди.

– Да, этот человек нуждается в операции, и к тому же срочной. А могли бы мы с вами обсудить и другие случаи? Скажем, за ужином? Сегодня вечером.

Ощущение собственной власти опьянило ее. Пусть Фойл был и не самым ярким представителем мужской породы, но он обладал богатством и положением, и он желал ее. Ее желал белый мужчина! В этом не было сомнений. С тех пор как изменилась ее внешность, изменилась и ее жизнь, и она была благодарна Эрасмусу Фойлу. Правда, не настолько, как ему хотелось бы.

– Я бы с удовольствием, но как на это посмотрит ваша супруга?

– Моя… Дорогуша, я никогда не упоминал о…

– Вы – нет. А другая медсестра – да.

Врач покраснел:

– Чтоб ей… Которая?

– Вообще-то, многие. В этом госпитале и в другом тоже. Ваше стремление защитить доброе имя своей жены общеизвестно. Говорят, вы защищаете его столь неистово, что уже даже появились большие сомнения в существовании миссис Фойл. – Коварно наслаждаясь реакцией врача, Вирджилия подняла правую руку, давая понять, что ему следует отпустить ее, но Фойл был слишком изумлен ее словами, поэтому она сама убрала его руку. – Я польщена вашим вниманием, доктор Фойл, но, думаю, нам пора вернуться к нашим обязанностям.

– Вниманием? Каким еще вниманием? – рявкнул он. – Я только хотел обсудить наедине медицинские вопросы, ничего больше! – Дернув себя за воротник синего мундира, Фойл поправил шейный платок и быстро вернулся в бальный зал.

При других обстоятельствах Вирджилия просто расхохоталась бы.

– Ну как, мисс Олкотт? – спросила Вирджилия, когда в восемь вечера они в первый раз за день сели поесть; днем персонал работал без перерывов. – Что вы теперь думаете о работе сиделки?

Измученная и раздраженная, Луиза Олкотт спросила:

– Насколько откровенной я могу быть?

– Настолько, насколько пожелаете. Мы все пришли сюда по доброй воле и все равны.

– Что ж, тогда… Для начала: это место – настоящий очаг заразы. Матрасы жесткие, как штукатурка, постельное белье грязное, воздух смрадный, а пища… вы пробовали говядину, что давали на обед? Эти консервы делали, наверное, еще для мальчиков семьдесят шестого года![34] А эта свинина на ужин могла бы стать секретным оружием против врага – настолько ужасно она выглядела. Пареная ежевика вообще больше напоминала пареных тараканов.

Она говорила с таким жаром, что заставила засмеяться женщин, сидевших по обе стороны от нее за длинным столом. Луиза сначала испугалась, а потом тоже хихикнула.

– Мы всё это знаем, мисс Олкотт, – ответила Вирджилия. – Вопрос в том, останетесь ли вы здесь?

– О да, мисс Хазард. Может, у меня и нет опыта купания мужчин… ну, по крайней мере, не было до сегодняшнего дня, но я определенно останусь. – И словно в подтверждение своих слов, она отправила в рот кусок мяса и стала жевать.

Лежа без сна в ту ночь в своей комнате, Вирджилия прислушивалась к знакомым звукам госпиталя: крикам боли, рыданиям взрослых мужчин, нежному голосу какой-то сиделки, певшей колыбельную.

Она вспоминала свой неловкий и трагикомичный разговор с Фойлом. Было ужасно приятно, что он возжелал ее. Не какой-нибудь негр с плантации, не беглый раб, а респектабельный белый человек по-настоящему захотел ее как женщину. Сегодня ей открылась правда, о которой прежде она лишь догадывалась: ее тело обладало властью над мужчинами, благодаря чему она и как личность тоже получала власть. Это открытие было ошеломляющим и внезапным, как фейерверк в День независимости.

Когда в будущем она встретит человека более надежного и достойного, чем этот похотливый коротышка-врач, она сможет испытать на нем свою вновь открытую силу. Чтобы подняться выше, чем она могла даже предполагать. Чтобы найти свою по-настоящему важную роль в окончательном крушении Юга.

Она провела ладонью по груди, сжала ее и заплакала. По лицу ее текли слезы, а она улыбалась в темноте восторженной улыбкой, которую никто не мог видеть.

Глава 62

В тот же вторник, когда генерал Бэнкс должен был сменить генерала Батлера в Новом Орлеане, Елкану Бента вызвали к бывшему командующему на одиннадцать утра. Бент готовился к вопросам о происшествии у мадам Конти, но не был готов к тому, что допрашивать его будет сам генерал.

– Да уж, прекрасное дело мне досталось в последний день перед отъездом, ничего не скажешь!

Батлер с раздражением хлопнул по лежавшей перед ним папке. Бент молчал. Разговор с самого начала не предвещал ничего хорошего.

Генерал Бенджамин Батлер был коренастым и тучным человеком, с глубокими залысинами и вечно прищуренным взглядом. Глаза его смотрели в разные стороны, и подчиненные часто шутили, что можно легко оказаться пониженным в звании, если ненароком посмотреть не в тот глаз. Сегодня генерал, похоже, был как раз в таком настроении.

– Полагаю, вам даже в голову не приходило, что владелица того заведения может подать жалобу не только гражданским властям, но и мне?

– Генерал, я… – Бент пытался совладать с голосом, но не мог. – Сэр, я признаю себя виновным в том, что устроил самосуд. Но эта женщина – проститутка, какими бы прекрасными манерами она ни обладала. Ее служащая оскорбила вас, а потом напала на меня. – Бент дотронулся до царапин на лице. – Когда я вместе с другими гостями стал протестовать против такого возмутительного поведения, последовали новые оскорбления. Она просто вынудила нас как-то ответить! Разумеется, я признаю, что слегка вышел за рамки…

– Не пытайтесь приукрасить события, – перебил его Батлер, кося сильнее обычного; он говорил с гнусавым акцентом, как все уроженцы Новой Англии. – Вы устроили там настоящий погром, и, согласно уставу, мне следует просить генерала Бэнкса отдать вас под трибунал.

Бент чуть не потерял сознание. Мучительно тянулись секунды. Потом Батлер наконец сказал:

– Лично я предпочел бы вас полностью оправдать. – Но не успел Бент обрадоваться, как он добавил: – Однако не могу этого сделать по двум причинам. Одна заключается в вас, другая – в ней.

– Сэр… – растерянно пробормотал Бент.

– Все просто, не так ли? Я не могу проявить снисходительность из-за вашего личного дела. – Он открыл папку и достал из нее несколько листков; верхние уже пожелтели. – Ваша репутация и без того уже сильно подпорчена, и вы только усугубили свое положение этим поступком. Что касается женщины, то вы правы – она действительно проститутка, и мне известно, что она не раз и не два поливала меня грязью. Но если бы я стал наказывать каждого, кто это делал, во всем Северном полушарии не хватило бы виселиц.

Лоб Бента покрылся испариной и заблестел. Батлер с кряхтением встал с кресла и, сложив руки на солидном брюшке, стал описывать небольшие круги, как голубь.

– К несчастью, мадам Конти обвиняет вас не только в оскорблениях и вандализме, что уже достаточно плохо. Она обвиняет вас в краже некой ценной картины. В том, что вы напали на нее именно для того, чтобы совершить эту кражу.

– И то и другое – гнусная ложь! – Бент судорожно сглотнул.

– Вы отвергаете эти обвинения?

– Клянусь честью, генерал! Даю священную клятву офицера армии Соединенных Штатов!

Батлер провел пальцем по усам, пожевал нижнюю губу, сделал еще круг.

– Ей это не понравится. Она намекала, что если получит обратно свою собственность, то может снять обвинения.

Что-то подсказало Бенту, что это критический момент. Что он должен атаковать или ему конец.

– Генерал, простите, если мой вопрос неуместен, но чем вызвана такая необходимость идти на уступки женщине, которая ведет предательские разговоры и имеет весьма сомнительную репутацию?

– В том-то и дело! – ядовито воскликнул Батлер. – Ее репутация вовсе не так дурна, как может показаться. Многие поколения ее семьи жили в этом городе. Вы разве не замечали улицу в старом квартале, которая носит ее фамилию? – (Конечно, Бент замечал, но не сделал из этого никаких выводов.) – Я хочу вам объяснить, полковник, что некоторые клиенты мадам Конти являются друзьями высокопоставленных людей и сами занимают весьма солидные должности. Они мне не нравятся, но я был вынужден опираться на них, управляя этим городом, и генерал Бэнкс сейчас будет точно в таком же несчастном положении. Поэтому мне придется бросить ей кость, понимаете?

Так вот, значит, как. Они решили ублажить предателей, принеся его в жертву? Бент почувствовал, как в нем закипает ярость. Батлер тем временем снова грузно опустился в свое кресло – просто герой комической оперы. Шут гороховый, вот только властью обладал далеко не шуточной.

– Полагаю, я мог бы направить вас в какой-нибудь негритянский полк… – (Бент снова едва не хлопнулся в обморок), – но вряд ли мадам Конти знает о том, как трудно найти белого офицера на эту должность, и не смогла бы в полной мере оценить всей прелести такого наказания. Поэтому как ни жаль, но я был вынужден найти более очевидную альтернативу.

Из-под папки с личным делом Бента, содержащей свидетельства его унижений и неудач, подстроенных врагами, Батлер извлек хрустящий лист бумаги с четко выведенными чернильными строчками. Развернув приказ, генерал положил его на стол перед Бентом, чтобы тот смог прочитать. От изумления Бент так и не смог вымолвить ни слова.

– С сегодняшнего дня ваш офицерский патент аннулирован, – сказал Батлер. – Это помешает той сучке лаять, пока я не покину город. Кто-нибудь из штаба генерала Бэнкса обсудит с вами финансовую компенсацию. Но боюсь, как бы вам не пришлось весь остаток своей военной карьеры расплачиваться за эту маленькую выходку, лейтенант Бент. Вы свободны.

Лейтенант? После шестнадцати лет службы ему вернули звание, с которым он вышел из Академии?

– Нет, о Боже, нет! – орал Бент в неопрятной комнате неподалеку от монетного двора.

Он вытащил из захламленной ниши дорожный сундук и пинком открыл его. Бросил в него несколько книг, пары белья и сверху – аккуратно скрученный, обернутый вощеной бумагой и перевязанный бечевкой портрет. Следом в сундук отправилось все имущество Бента, кроме штатского костюма и широкополой шляпы, которые он купил через час после встречи с Батлером. Мундир он просто сбросил на пол.

Потоки дождя заливали дамбу, освещенную сзади сполохами бело-голубого света. Ливень сотрясал землю, разбиваясь о скользкий склон и скрывая желтые огни города.

– Эй, поосторожнее неси! – крикнул Бент старому негру, тащившему его сундук вверх по трапу с веревочными перилами.

Вода стекала с полей его шляпы, когда он, пошатываясь, поднимался на борт «Галены», до сих пор испытывая легкое головокружение после вчерашней встречи с Батлером.

Его военные мечты были разбиты вдребезги, уничтожены завистливыми, злобными врагами, и теперь он скорее предпочел бы пустыню, чем службу в армии, которая так жестоко отплатила ему за годы преданной и тяжелой службы. Эта мысль пугала его, но все остальные чувства заглушала жгучая ненависть, сильнее которой он не испытывал никогда прежде.

За пеленой дождя впереди него в конце трапа появилась жуткая фигура в голубом ореоле.

«Ты должен взять себя в руки, – сказал он себе, – иначе они что-нибудь заподозрят, тебя поймают и Бэнкс прикажет тебя повесить».

– Сэр? – прогрохотал голос сверху; ореол исчез.

Бент с облегчением понял, что это просто старший стюард с мокрым списком пассажиров в руке, высунувшейся из-под плаща.

– Ваше имя, сэр?

– Бентон. Эдвард Бентон.

– Рады вас видеть, мистер Бентон. Вы последний пассажир, поднявшийся на борт. Прошу, каюта номер три, на верхней палубе.

Взревел ветер. Бент шагнул в сторону от поручней, но дождь его догнал.

– Как скоро мы отчалим? – крикнул он.

– Через полчаса, сэр.

Полчаса… Черт! Продержится ли он?

– Шторм нас не задержит?

– Мы отправляется к дельте Миссисипи и далее в залив строго по расписанию, сэр.

– Отлично. Великолепно.

Ветер унес его слова. Бент схватился за поручни, поскользнулся и едва не упал, выругавшись с досады. Стюард бросился к нему:

– Вы не ушиблись, мистер Бентон?

– Нет, спасибо. – Стюард все не уходил, но Бент не хотел излишнего внимания. – Все прекрасно! – добавил он, и стюард наконец растворился в темноте.

Ему пришлось вцепиться в скользкие поручни обеими руками, чтобы тащить свое усталое тело вверх по трапу, к безопасному убежищу своей каюты. Что у него осталось? Ничего, кроме портрета, ненависти и твердой убежденности в том, что врагам его не уничтожить.

«Нет! – сказал он себе, и его глаза сверкнули, как мокрые камни, в свете полыхнувшей молнии. – Ни за что!» Он выживет назло всем и сам их уничтожит. Он найдет способ.

Еще не окрепший после болезни, Билли снова спустился к реке. Под защитой мушкетов и артиллерии он помогал демонтировать мост, который сам же и строил. Чувствовал он себя при этом чуть ли не вандалом. Напрасно он повторял себе, что нельзя воспринимать поражения на войне так близко к сердцу, – он ничего не мог с собой поделать.

Понтонный обоз исчез в зимней тьме. Снова сидя в лагере возле Фалмута, Билли очень хотел написать письмо жене, но не решился и вместо этого, как всегда, обратился к ней в своем дневнике:

Сегодня вечером опять жуткий холод. Кто-то напевает «Дом, милый дом», припев звучит довольно печально и на удивление зловеще, если учесть наше положение и место, где мы находимся. За одну только эту неделю наши вспомогательные полки потеряли десятки человек, которые просто дезертировали. То же самое происходит во всей армии. Люди в унынии пробираются домой. Даже Лайдж Ф. теперь молится тайком и реже цитирует Писание. Понимает, как фальшиво звучат все его проповеди и обещания. Ходят слухи, что Бернсайду конец. Все гадают, кем его заменят. Самые злые говорят примерно так: «Не теряйте надежды, парни! В Вашингтоне еще ждут не дождутся десятки таких же тупых генералов». А потом начинают придумывать издевательские названия для разных дисциплин, которые офицеры якобы изучают в Вест-Пойнте. «Принципы головотяпства», «Фундаментальные основы безрассудства» и так далее. Это слишком горькая пилюля, чтобы проглотить ее без возражений. Наш лагерь находится в таком мрачном и далеком месте, что мне кажется, с таким же успехом мы могли бы разбить палатки на краю вселенной; особенно это чувствуется с приближением Рождества. Стоит посмотреть вокруг, и взгляд упирается в нерушимую картину неразберихи и алчности. Моим людям не платили уже шесть месяцев. В Новом Орлеане, если верить случайно дошедшей до нас через реку ричмондской газете, кофе уходит на юг, табак – на север, а генерал Батлер со своим братцем хлопочут над тем, чтобы наворовать побольше хлопка для своей личной выгоды. Генерал Грант занят тем, что изгоняет из своего департамента иудеев, обвиняя всю эту нацию в спекуляции и нарушении закона. Клика сенаторов-республиканцев, по слухам, агитирует за мистера Чейза и мистера Сьюарда. И где же, черт побери, хоть один гран заботы об этой опозоренной армии? Где хоть один человек, кто отдаст все свои силы на то, чтобы найти генералов, способных вытащить нас из этого болота неудач, куда нас загонял один просчет за другим?

Если ты когда-нибудь прочитаешь эти записки, милая моя жена, ты узнаешь, как я тебя люблю и как ты мне нужна в этот момент. Но я не осмеливаюсь сказать об этом в письме, потому что не хочу взваливать на тебя хотя бы часть той ноши, которую должен нести сам… ноши тех людей, которые чувствуют себя брошенными, которые даже не осмеливаются сказать вслух, что уже ни на что не надеются.

Глава 63

За два дня до Рождества, уже в сумерках, Чарльз скакал на ферму Барклай. К седлу была привязана грубая сетчатая сумка, в которой лежала превосходная вестфальская ветчина со склада янки, который они захватили в недавнем ночном рейде к северу от реки.

Вечер был мрачным. Голые ветви кустарников и живая изгородь вдоль дороги блестели как стеклянные – прошлой ночью прошел дождь, а потом температура резко упала.

Сейчас тучи почти рассеялись, и небо на западе окрасилось пурпуром – светлым у края деревьев и темным выше. Уже показалась луна – серый шар с тонким светящимся краешком внизу. Чарльзу вполне хватало света, чтобы рассмотреть покрытый инеем фермерский дом и два огромных дуба, застывшие, словно странные ледяные скульптуры.

Бедовый перешел на шаг; обледеневшая дорога была слишком опасной. В длинной бороде Чарльза, отросшей уже до ворота мундира, сверкнула улыбка. Предвкушение встречи помогало ему отогнать воспоминания о Шарпсберге, слишком часто одолевавшие его.

Он так и не получил обещанной благодарности за то, что помог тогда артиллеристам доставить пушку до поля сражения. То ли тот майор забыл его фамилию, то ли подразделение, где он служил, а может, просто оказался в числе тех тысяч, что не сумели выжить в этот самый кровавый день за всю войну. За долгие месяцы Чарльз впервые получил возможность навестить Гус, хотя кавалерия стояла не слишком далеко от ее фермы, возле Стивенсберга. Разведчики и верховые патрули Хэмптона почти не слезали с лошадей, постоянно патрулируя берега Раппаханнока.

Словно ночные призраки, они двигались за позициями врага, захватили сотню лошадей и почти столько же пленных у Хартвуд-Чёрч; добрались до Телеграфной дороги, перерезали неприятельский кабель для связи с Вашингтоном и захватили подводы с провизией на армейском складе в Дамфрисе; потом снова скакали, надеясь преодолеть пятнадцать миль до Оккоквена, но были вынуждены повернуть обратно, когда перед ними неожиданно появился целый конный полк янки. Им удалось уйти и к тому же пригнать в лагерь двадцать подвод, нагруженных деликатесами: маринованными моллюсками, сахаром, лимонами, орехами и бренди, а также окороком, один из которых он теперь вез в подарок. На Рождество их товарищей ждал роскошный праздник, хоть и недолгий. К ночи Чарльз должен был вернуться, потому что Хэмптон предполагал снова выехать на вражескую территорию уже на следующий день.

За те недели, что разведчики провели в седле под снегопадом и оттепелью, противостояние у Фредериксберга достигло высшей точки, завершившись жестоким сражением и победой южан. Чарльз постоянно тревожился о Гус. Если небольшие группы бригады Хэмптона то и дело пересекали Раппаханнок и устраивали налеты на вражеские позиции, то же самое могли делать и федералы. Он пытался найти хоть кого-нибудь, кто знал бы о положении во Фредериксберге и о том, дошли ли бои до фермы Барклай. Узнав, что не дошли, Чарльз хоть немного успокоился.

Свернув на подъездную дорогу, он почувствовал облегчение. Она была дома. Из трубы поднимался прозрачный дымок, тая в звездном небе. Невидимые фонари освещали заднюю часть дома, из полуоткрытой двери стоящего рядом небольшого сарая сочился слабый свет.

– Тише, мальчик! – Он резко натянул поводья, и конь с громким хрустом ударил копытами по замерзшим лужам.

Свет в сарае в такой час? Осторожно подъехав ближе, Чарльз увидел привязанных к обледеневшей водяной колонке двух лошадей. Конечно, этому могли быть и вполне безобидные объяснения, однако близость вражеских позиций на том берегу реки заставила Чарльза насторожиться при виде их. На середине дороги он спрыгнул вниз, отвел Бедового в сторону и привязал к изгороди. Серый нервно перебирал копытами, выдыхая клубы белого пара.

Чарльз осторожно пошел к дому; ему оставалось пройти около сотни ярдов. Шпоры позвякивали в тишине, как крошечные колокольчики на ветру. Он нагнулся и с некоторым трудом отцепил их, все еще чувствуя себя довольно глупо. Что он скажет Гус, если ее гости окажутся просто соседями?

И все же… Почему открыта дверь сарая? И почему нигде не видно Вашингтона и Боса?

Когда закончилась изгородь и начался палисадник, Чарльз остановился, чтобы получше рассмотреть лошадей. Седла на них были старые и формой не напоминали ни знаменитую модель Макклеллана, ни выходящую уже из употребления Гримсли, поэтому сказать что-то о седоках Чарльз бы затруднился. Он крадучись подошел к дому, ощущая ногами каждый камешек и каждую ямку на дороге. Как бы осторожно он ни ступал, абсолютно бесшумно идти не удавалось.

Заметив его, лошади стали беспокойно перебирать ногами. Он остановился возле самого дома и прислушался.

Внутри раздался смех. Но смеялась не Гус, а хозяева лошадей.

Одна из них дернулась в сторону и заржала. Чарльз затаил дыхание. Смех умолк. Возможно, это никак не было связано с лошадьми, и вообще – не слишком ли разыгралось его воображение…

Когда лошади перешли на другое место, он вдруг увидел приоткрытую дверь сарая, которую они до сих пор загораживали. Сквозь широкую щель были видны чьи-то вытянутые ноги, обмотанные веревкой. Но ведь пастор с женой, зайдя в гости, не станут связывать людям лодыжки, разве не так? Да они никуда и не поедут в такую жуткую холодину.

Он прислонился к стене дома; сердце бешено колотилось. Гус в беде. Женщина, которая была для него дороже всего на свете, сейчас находилась в доме, и ей грозила смертельная опасность.

Только сейчас он понял, как сильно ее любит. Чувство было таким глубоким, а страх за нее – таким мучительным, что с полминуты Чарльз просто не мог сдвинуться с места. Мысль лихорадочно работала. Что, если его поспешные действия заставят врагов убить Гус?

Прошла еще минута. Делай же что-нибудь, черт тебя побери… Делай что-нибудь!

Он наконец стряхнул оцепенение и подумал о заднем крыльце. Нет, с той стороны входить нельзя. Крыльцо наверняка обледенело, тихо войти не получится. Он посмотрел на дорогу. Дубы. А что, если залезть на один из них и попробовать открыть окно? Если повезет, у него будет шанс застать врасплох тех, кто сейчас держит Гус в кухне или в одной из дальних комнат. В том, что это янки, Чарльз уже не сомневался.

Он прокрался к главному входу, быстро поднялся и снял сапоги. Потом потрогал дверную ручку.

Заперто. Ладно, все равно надежда была невелика.

Чарльз поставил правую ногу в грязном носке на верхнюю ступеньку и вдруг, поскользнувшись, изогнулся всем телом и упал, скатившись вниз и сильно ударившись спиной. С трудом удержавшись, чтобы не вскрикнуть от боли, он все-таки наделал немало шума и, тут же перекатившись на бок по твердой земле, со страхом прислушался.

Через несколько секунд он с облегчением выдохнул. Все было тихо, никто ничего не услышал. Но впредь следовало быть осторожнее, потому что лед покрывал все вокруг.

Он подошел к дереву, схватился за нижнюю ветку и подтянулся. Влезть оказалось не так-то просто. Он пытался упереться в ствол коленями, локтями, ступнями, но это было все равно что ползти по замерзшему жиру. Невыносимо медленно он карабкался вверх, три раза едва не упав, пока наконец не добрался до большой ветви, нависшей над крышей.

Ухватившись за верхнюю ветку, потоньше, он начал осторожно двигаться вдоль своей ненадежной замерзшей опоры, приближая в сторону дома сначала одну ногу на пару дюймов, потом другую. Ноги сводило от холода, он уже почти не чувствовал ступней.

Над головой простиралось черное от горизонта до горизонта небо, подсвеченное лишь редкими звездами и узким краешком месяца. Балансируя на ветке рядом с чердачным окном, Чарльз решал, что делать дальше. Нужно было наклониться вперед и схватиться за оконную раму в надежде, что он удержится на ней. О том, чтобы встать на крышу, не могло быть и речи из-за ее крутого наклона и наледи.

Чарльз судорожно сглотнул. Протянул руку. Вытянул ее как можно дальше…

До рамы оставалось дюйма три.

Все так же держась за верхнюю ветку, Чарльз продвинулся еще на шесть дюймов ближе к окну. Ветка под ним прогнулась и затрещала.

– Черт побери!.. – прошептал Чарльз.

Надо было рисковать. Он выставил вперед обе руки и, уже чувствуя, что падает, в последнюю секунду успел ухватиться за козырек над окном. От резкой нагрузки ладони пронзила острая боль; колени ударились о раму. Такой шум могли услышать даже в обеих Флоридах.

Он висел в воздухе, держась за козырек двумя руками, потом оторвал правую, осторожно опустил вниз и дернул раму. Она не поддалась. Он попытался еще раз с тем же успехом.

Заперто, чтоб его… Он дернул в третий раз, уже думая, что придется разбить стекло кулаком…

Рама приподнялась на дюйм.

Его левая рука скользила по козырьку, но он все еще держался за него, тяжело дыша, и продолжал другой рукой осторожно и медленно поднимать раму. Наконец она поднялась настолько, что он смог проскользнуть в сухую холодную темноту какого-то затянутого паутиной помещения. Закрыв глаза, Чарльз упал на колени, чувствуя, как дрожит онемевшая рука.

Он выждал, пока дрожь почти не прошла. Глаза понемногу привыкли к темноте, и он уже мог различить предметы вокруг – сундуки, старую вешалку для одежды. Это был обычный чердак. Бледное пятно в углу указывало на лестницу в нижнюю часть дома.

Снизу снова послышался смех, что-то неразборчиво сказала Гус. В ее голосе звучал гнев. Потом раздался звук удара. Гус выкрикнула что-то резкое, но второй удар заставил ее замолчать. Чарльз почти физически ощутил этот удар.

С трудом сдерживая ярость, он осторожно встал, надеясь, что не заскрипят половицы, и едва не ударился головой о балку потолка. Стянув перчатки, подышал на пальцы, сгибая и разгибая одеревеневшие пальцы. Потом расстегнул старую фермерскую куртку и достал из кобуры заряженный кольт.

Подойдя к лестнице, он начал медленно спускаться, останавливаясь на каждой ступеньке. Уже внизу пришлось потратить полминуты на то, что повернуть ручку. К счастью, дверь открылась бесшумно, и он выскользнул в теплый коридор.

Из кухни справа раздавались голоса, теперь звучавшие вполне отчетливо.

– Давно хотел спросить у тебя, Бад. У тебя женщина-то уже была?

– Нет, сержант, – ответил совсем молодой голос.

– Ну, мальчик мой, это мы сейчас быстро исправим, – хрипло усмехнулся первый говоривший.

Чарльз двинулся вперед, к кухне, прижимаясь спиной к стене.

– Ты когда-нибудь видел сиськи пышнее, чем эти, а, Бад?

– Нет, сэр.

– Хочешь взглянуть на них, пока мы не устроили тут настоящее веселье?

– О да! Еще как хочу, сэр! Сидите смирно, мисси…

– Убери от меня руки! – Чарльз был уже в ярде от двери, когда Гус выкрикнула это.

– Но-но, потише, мисси. Мне совсем не хочется наставить синяков такой славной маленькой южаночке, я просто собираюсь расстегнуть платье, чтобы посмотреть на эти пухленькие яблочки…

Дверь с треском распахнулась, и в кухню ворвался Чарльз с револьвером в руке. Так и есть – янки. Оба в штатском, значит разведчики, как и он.

Первым увидел его тот, что сидел ближе, – молодой голубоглазый парень со светлым пушком над верхней губой.

– Сержант! – закричал он.

Второй янки закрывал от Чарльза Гус, которая, очевидно, сидела перед ним на стуле. Плохо понимая, что делает, Чарльз резко шагнул вправо, чтобы увидеть, все ли с ней в порядке, тем самым совершив большую ошибку.

– Гус, ты…

И только тогда он увидел то, чего не заметил раньше: седельный пистолет за поясом белобрысого. Парень выхватил его, но Чарльз успел упасть на одно колено, и оба выстрела прозвучали одновременно.

Его спасло буквально чудо – пуля просвистела прямо над головой. А его собственная влетела в открытый рот янки и пробила череп насквозь, разметав по кухне осколки костей и забрызгав стену ошметками мозгов. Гус закричала. Парень рухнул спиной на плиту, сержант смотрел на него вытаращив глаза, а потом уставился на Чарльза, который все еще стоял на одном колене с дымящимся кольтом в руке.

От испуга янки замешкался, а когда схватился за висевший на ремне револьвер, то понял, что выстрелить уже не успеет. Обмочившись от страха, он попытался выскочить в заднюю дверь.

Чарльз бросился вперед, к стулу, где сидела Гус, и прицелился ему в спину:

– А ну, стой, ты, кусок дерьма!

Он нажал на курок, но Гус успела дернуть его за рукав, и пуля прошла ниже, попав сержанту в левую ногу. Тот с визгом прыгнул в дверь, которую успел открыть за мгновение до этого, поскользнувшись, упал на живот и съехал с крыльца, оставляя на обледеневших ступенях кровавые следы.

– Я должен прикончить его…

– Чарльз!

Бледная как мел, Гус сжала его руку, всмотрелась в его лицо, и то, что она там увидела, ей совсем не понравилось. В глазах Чарльза горел бешеный огонь и неистовое желание убивать.

– Чарльз, со мной все в порядке. Отпусти его.

– Но он может…

Они услышали, как заржала лошадь, внезапно почувствовав седока. Потом по дороге застучали копыта. Бос и Вашингтон что-то кричали из сарая. Чарльз медленно опустил кольт и положил его на стол, дрожа всем телом.

– Я никогда в жизни не стрелял человеку в спину, но на этот раз выстрелил бы, – сказал он, наклонившись и сжав ее плечи. – Ты уверена, что с тобой все хорошо?

Она коротко кивнула:

– Да, а с тобой?

– Все нормально, – уже спокойнее произнес он, чувствуя, как наконец расслабились мышцы лица.

Опустившись на колени, он развязал веревки, которыми янки привязали Гус к стулу. В ответ на его вопрос она подтвердила, что это действительно были разведчики, которые не могли устоять против соблазна погреться в теплом доме и прихватить что-нибудь съестное.

– Когда ты неожиданно ворвался в дверь, я подумала, что схожу с ума. – Гус заставила себя засмеяться, вставая и разминая затекшие руки и ноги. – Подумала, что мне это только кажется. Я ведь так давно тебя не видела.

– Я писал тебе.

– Да, я получила все твои письма. И тоже тебе писала. Шесть раз.

– Правда? – Он робко улыбнулся.

– Ты разве не получил их?

– Ни одного. Ну ничего, все в порядке. Пойду-ка я в сарай, развяжу твоих людей. Да и Бедовый еще на дороге, как и мои шпоры. А перчатки на чердаке – я ведь пробрался через чердачное окно. В общем, разбросал свое барахлишко по всей твоей ферме.

Настроение Чарльза быстро менялось, и, уже готовый чуть ли не петь от радости, он вышел из дома через заднее крыльцо, блестевшее окровавленным льдом.

Через час, раздетый до белья и закутанный в три одеяла, он сидел у большого очага. Вестфальская ветчина розовела на колодке для рубки мяса. Гус отмывала стену; труп молодого янки исчез – об этом позаботились Вашингтон и Бос, после того как долго трясли руку Чарльза, благодаря за спасение хозяйки и их самих.

Все еще дрожа, Чарльз смотрел на огонь, до сих пор изумленный собственным поступком. Он не задумываясь застрелил совсем еще мальчишку, а потом хотел пустить пулю в спину тому сержанту – и ведь не на поле боя, а на обычной кухне! Да, он очень изменился, и перемены эти тревожили его. Что вообще происходило на этой проклятой войне? И что происходило с ним самим?

Думая об этом, он говорил себе: да, конечно, солдат обязан уничтожать врага, но ведь не с удовольствием же! Единственное чувство, которое должно двигать тобой на войне, – это ярость. Ведь этот мальчик с едва пробившимися усами был не просто пешкой в жестокой игре и не просто еще одним безликим бойцом в сводках о военных потерях. У него были родители, дом, какие-то простодушные мечты, девушка, возможно. Но когда Чарльз спускал курок, ему даже в голову не пришло подумать об этом. Он хотел только выстрелить и сделал это с такой же легкостью, как если бы мишенью была какая-нибудь птица на осеннем поле.

Гус вернулась в кухню и подошла к нему:

– Что с тобой?

– Ничего…

– У тебя был испуганный вид, когда я вошла.

– Просто замерз, наверное.

– Ты сможешь остаться на Рождество?

– Если ты этого хочешь.

– Если хочу… о Чарльз! – воскликнула она; огонь из очага отбрасывал свет на стену, на которой еще осталось одно невытертое пятно крови. – Я так боялась, когда в городе шли бои. Ночами лежала без сна, все прислушивалась к выстрелам и гадала, где ты сейчас.

Она опустилась перед ним на колени, положила руки на его укрытые одеялами ноги и подняла к нему нежное, мокрое от слез, беззащитное лицо:

– Что ты со мной сделал, Чарльз Мэйн? Я люблю тебя… О Боже, я сама не могу поверить в то, как сильно тебя люблю! – Она вскинула руки и притянула к себе голову Чарльза, чтобы поцеловать его.

Он обнял ее и повел по коридору, беспокоясь из-за своего грязного белья. В спальне было холодно. Они упали на кровать, крепко сжимая друг друга в объятиях.

– Гус, мне нужно сначала помыться…

– Потом. Возьми меня, Чарльз. Я хочу забыть о том, как умер тот несчастный юноша…

– Он был очень плохим человеком.

– Он считал, что наказывает врага.

– Нигде не прописано то наказание, которое он хотел учинить с тобой.

– Ладно, ты прав, это было ужасно, но все закончилось, так что хватит об этом. Просто люби меня, хорошо? Что это?

Ее пальцы коснулись кожаного мешочка на его груди. Она настояла, чтобы Чарльз зажег свечу, потом он расстегнул рубашку и, немного поколебавшись, стянул с шеи шнурок и протянул ей мешочек с книгой.

Когда она открыла его, лицо ее просветлело от радости.

– Ты постоянно носишь ее с собой? – И вдруг улыбка растаяла. – Но книга повреждена. Тебя ранили? Это же пуля!

– Вернее, то, что от нее осталось. Мистер Поуп спас мне жизнь под Шарпсбергом.

Гус разрыдалась и обняла его, осыпая поцелуями. Они сорвали друг с друга остатки одежды. Их соитие было быстрым, почти отчаянным, немного неуклюжим из-за недавних потрясений. И уже минут через пять Чарльз в изнеможении упал на постель и тут же уснул.

Проснулся он через час оттого, что Гус трясла его за плечо:

– Горячая вода в ванне. – Она надела халат; лицо уже не казалось таким бледным, распущенные волосы спадали почти до талии. – Я вымою тебе спину, а потом мы снова ляжем в постель.

На этот раз Чарльз уже не чувствовал себя таким скованным. Они лежали рядом, в теплой постели; Гус целовала его глаза и бороду, его рука ласкала ее грудь, потом опустилась ниже.

Уже с трудом сдерживаясь, Чарльз все-таки не мог не спросить о том, что и раньше мучило его, а после этой ночи стало еще очевиднее.

– Ты уверена, что нам стоит продолжать? Я ведь солдат… Могут пройти месяцы, прежде чем я появлюсь здесь снова.

– Я знаю, кто ты, – ответила Гус, нежно гладя его в темноте.

– Вот как? Я могу ускакать и никогда не вернуться.

– Не говори так!

– Но я должен, Гус! Одно твое слово – и я уберусь из этой кровати немедленно.

– А ты сам этого хочешь?

– Черт! Нет, конечно!

– И я не хочу. – Она снова целовала и гладила его; он уже едва терпел. – Я понимаю, времена нынче страшные и опасные. Мы должны принять совет Поупа. – Она нашла его губы и приникла к ним долгим страстным поцелуем, лаская его язык своим языком.

– Какой совет? – спросил он через минуту.

– То, что есть, то и правильно. – Еще один поцелуй. – Люби меня, Чарльз.

Он снова любил ее, и когда все почти закончилось, она запрокинула голову и прошептала:

– Хочу, чтобы ты всегда был со мной. Всегда, всегда…

– Я люблю тебя, Гус.

– Я люблю тебя, Чарльз.

– …люблю тебя…

– …люблю…

Она повторяла это снова и снова, когда он все глубже проникал в нее, а в миг наивысшего блаженства она изогнулась всем телом и громко закричала от счастья.

Уже глубокой ночью она спала на его плече, изредка постанывая во сне. После того как они обладали друг другом в третий раз, Гус наконец утомленно закрыла глаза, а вот Чарльз никак не мог уснуть или хотя бы успокоиться. Снова и снова он думал о том, что произошло вечером, и это мешало ему пребывать в сладкой неге после страстных объятий.

Чарльз был испуган, потому что его чувства больше не были тайной. Он понял, что любит эту женщину, еще когда стоял возле ее дома и несколько мгновений не мог сдвинуться с места – так сильно он за нее боялся.

А потом эмоции отплатили ему, заставив ошибиться. Зайдя в кухню, он сначала посмотрел на Гус и только потом – на молодого янки. В армии он достаточно насмотрелся на солдат, от которых было мало проку, потому что они думали только о своих любимых. В худших случаях такие вояки дезертировали, и Чарльз всегда смотрел на них с презрением. Но мог ли он осуждать их после сегодняшней роковой ошибки? Чем он отличается от них?

Но хуже всего было то, что он собирался убить удиравшего труса, убить с жестокой радостью, и сделать это не на поле боя, а там, где, как казалось, не было места насилию и всем остальным ужасам войны.

«Тебе не следует находиться здесь…» Но где еще он мог быть? Он влюбился в эту женщину в первую же минуту, как увидел ее.

Тогда почему он так мучается, почему просто не может насладиться этим упоительным чувством, сулящим только радость и счастье? Ответ неожиданно представился ему в виде обыденной и вполне мирной картинки, когда аптекарь выливает в ступку два снадобья из своих склянок и пытается смешать их.

Он любил Гус. В ней он нашел покой и утешение, нежную дружбу и неутолимую страсть. Он восхищался ее умом и характером, желал ее как женщину, она воплощала собой все, о чем только можно было мечтать.

Но был еще Хэмптон, и были янки.

«Пестик кружит в ступке. Время идет, а надежды аптекаря так ни к чему и не приводят. Снадобья не смешиваются».

Вот только Чарльз не мог сдаться с такой же легкостью, как это сделал бы аптекарь, найдя другие сочетания лекарств. Он не мог отказаться от Гус и не мог забыть о своем долге. Любовь и война были двумя противоположными состояниями, и он оказался у них в плену. У него не было другого выбора, кроме как отдать себя на волю двух этих несовместимых стихий, не зная, куда они унесут его – и ее.

Полный дурных предчувствий, Чарльз обнял Гус за теплые плечи и крепче прижал ее к себе.

Часть четвертая

«Умрем за свободу людей»[35]

Я бы хотел, чтобы Север победил, но в том, что касается поддержки этой… Прокламации об освобождении, то здесь я, как и любой другой солдат или офицер нашей армии, умываю руки. Я пошел на эту войну, чтобы восстановить Союз, но уж никак не для того, чтобы освобождать черномазых.

Солдат армии Севера, 1863 год

Глава 64

– Это же социальное самоубийство, – заявил он в ответ на ее предложение. – Даже для аболиционистки вроде тебя.

– Думаешь, меня волнуют такие глупости? Просто это место, куда нельзя не пойти.

– Хорошо. Я возьму тебя с собой.

И вот теперь Джордж и его жена-католичка сидели на одной из украшенных позолотой скамеек в пресвитерианской церкви на Пятнадцатой улице. В канделябрах горела лишь треть свечей – это был час размышлений, час для того, чтобы оглянуться назад и подумать о будущем. Хор тихо пел «Боевой гимн», а пастор стоял, склонив голову, сжимая черными пальцами край кафедры. Его краткое обращение к прихожанам, большинство из которых были неграми – белых в церкви присутствовало не больше дюжины, – состояло из вольного пересказа главы Исхода: «И сказал Моисей народу: помните сей день, в который вышли вы из Египта, из дома рабства».

Близилась полночь. Все происходящее в церкви глубоко трогало Джорджа, хотя он и не был религиозен. Он смотрел на темные лица вокруг себя, на многих из них блестели слезы, кто-то слушал гимн чуть ли не с экстазом. Джордж почувствовал, как по спине пробежала дрожь; он взял руку жены и крепко сжал ее.

По всему Северу сейчас в церквях шли такие же поздние службы в честь наступления новой эры. Утром Линкольн должен был подписать Прокламацию. Джордж ощущал, как с каждой минутой нарастает напряжение. Хор умолк, в церкви воцарилась тишина. А потом на колокольне зазвонил колокол. Пастор поднял голову и воздел вверх руки:

– О Господь Всемогущий, наконец-то пробил час избавленья! Возрадуемся же!

– Возрадуемся! Аминь! Хвала Господу! – раздалось со всех сторон, и даже звон колокола, казалось, нарастал с каждым новым ударом.

По спине Джорджа снова пробежал холодок. На глазах Констанции выступили слезы.

Колокол все продолжал звонить, и вскоре к нему присоединились колокола в других церквях, оглашая звездную ночь радостными трелями. Восторженные крики не смолкали. Джордж почувствовал, что ему тоже хочется закричать. И вдруг совершенно неожиданно снаружи на церковь обрушился град из камней и раздались омерзительные ругательства и богохульства.

Несколько мужчин вскочили со скамеек, и Джордж среди них. Вместе еще с двумя белыми и с полудюжиной чернокожих он бросился по проходу, но, когда они выскочили на крыльцо, хулиганы уже растаяли в темноте.

Джордж сунул саблю обратно в ножны, слушая перезвон колоколов под черным куполом зимнего неба. Краткий миг упоения прошел. Камнепад вернул его к реальности первого дня 1863 года.

Но хотя настроение праздничной службы было испорчено, ничто не могло отменить ее смысла. Это было ясно по выражению лиц мужчин и женщин, расходившихся к своим каретам, оставленным под присмотром чернокожих мальчишек, основательно закутанных от холода.

Когда они ехали по пустынным улицам обратно в Джорджтаун, Констанция, прижавшись к мужу, спросила:

– Ты рад, что мы туда пошли?

– Очень.

– Но ты казался таким мрачным к концу службы. Почему?

– Просто задумался. Пытался понять, знает ли кто-нибудь по-настоящему, включая Линкольна, чем обернется эта Прокламация для всей страны.

– Я точно не знаю.

– И я тоже. Но когда я там сидел, у меня возникло очень и очень странное чувство в отношении этой войны. Я не уверен, что термин «война» теперь соответствует действительности.

– Но если это не война, то что это?

– Революция.

Констанция молча держала его под руку, вдыхая морозный воздух. В такую великую ночь Джордж предпочел править лошадьми сам, вместо того чтобы отрывать кого-нибудь из своих черных работников от семьи. Колокола продолжали звонить, провозглашая перемены в городе и в стране.

За те месяцы, что Хазарды прожили здесь, Вашингтон невероятно изменился. Бизнес в городе процветал, но то же сейчас наблюдалось и по всему Северу. Завод Хазардов работал на полную мощность, а первый банк Лихай-Стейшн, открывшийся в октябре, уже приносил неплохие доходы.

Несмотря на войну, а возможно, и благодаря ей в Америку ехали десятки иммигрантов из Европы. События на фронтах вызвали подъем деловой активности, и Вашингтон наводнили толпы народа. Кровь крупных сражений, проигранных Союзом, смыла воинственный дух первых нескольких месяцев. Теперь на аллеях, где гуляла нарядная публика, уже не было видно элегантных мундиров, военные оркестры больше не устраивали концертов в парках и на площадях. В книжных и сувенирных лавках люди покупали банкноты Конфедерации и солдатские шапки, собранные охотниками за трофеями после второго Булл-Рана. Расплачивались обычно государственными векселями, выпущенными казначейством зелеными банкнотами достоинством в один доллар, тут же язвительно прозванными в народе наклейками, или же монетами военного образца, которые чеканили частные компании, создавая таким образом себе рекламу. Вашингтонцы примирились с черными официантами в «Уилларде», потому что всех белых призвали на службу, как примирились и с бродившими повсюду искалеченными солдатами.

Еще в начале войны Вашингтон считался южным городом. Однако несколько месяцев назад его мэром был избран Ричард Уоллах, брат владельца «Стар». Уоллах принадлежал к демократам из партии безусловного Союза и выступал за войну до победного конца, в отличие от антивоенного крыла этой же партии, которых еще называли медноголовыми или щитомордниками.

Отмена рабства была узаконена в округе еще в прошлом апреле. Стэнли и Изабель агитировали за это в первых рядах, хотя на одном из тех редких и напряженных ужинов, которые устраивали жены Хазардов, для того чтобы поддержать видимость семейной гармонии, Изабель заявила, что освобождение превратит этот город «в ад на земле для белой расы». На деле, впрочем, все обстояло не совсем так. Почти ежедневно белые солдаты нападали на кого-нибудь из черных беглецов, независимо от пола, избивая и калеча их практически безнаказанно. Неграм не разрешалось ездить на городской конке, начавшей ходить по Пенсильвания-авеню от Капитолия до Госдепартамента. Навещая своих радикальных друзей, Изабель неизменно выражала возмущение такой несправедливостью.

В деморализованной армии перемены были налицо. Вопреки всем советам Бернсайд, стоявший на берегу Раппаханнока, продолжал готовиться к зимнему наступлению, горя желанием взять реванш за свое поражение у Фредериксберга. Джордж уже не однажды слышал от старших офицеров, что командующий просто спятил.

Возможным преемником Бернсайда чаще всего называли Джо Хукера, но кто бы ни занял это место, ему предстоял титанический труд по реорганизации армии и возрождению в ней чувства гордости и дисциплины. Некоторые полки отказывались маршировать мимо Белого дома и специально поворачивали к особняку Макклеллана на Эйч-стрит, чтобы огласить улицу громкими криками, горланя популярную песенку, прославляющую генерала. В армии теперь служило некоторое количество черных. Как и беглых рабов, их частенько поколачивали, а платили на три доллара в месяц меньше, чем белым сослуживцам.

В исполнительной власти с нового года также назревали неизбежные изменения. Выборы в конгресс прошли для республиканцев неудачно, а постоянные депрессии президента создавали в правительстве атмосферу нараставшего неодобрения. Линкольна винили во всех военных неудачах, награждая его самыми обидными титулами – от деревенского олуха до льстивого негрофила.

Так что дух перемен уже витал в воздухе. Они были необходимы, болезненны и бесповоротны. Иногда, как и в эту ночь в пресвитерианской церкви, одна мысль о возможном будущем, которое ждало их, вызывала у Джорджа головную боль.

Когда они добрались до дому, Констанция заглянула к спавшим детям, потом приготовила горячее какао для Джорджа. Пока закипала вода, она снова перечитала письмо от отца, оно пришло накануне днем.

Патрик Флинн добрался до Калифорнии еще осенью. По его словам, это был сонный край вечного солнца, далекий от войны. В шестьдесят первом ходили разные слухи о мятеже и создании какой-то Тихоокеанской конфедерации, но потом все затихло. Флинн писал, что его новая адвокатская практика в Лос-Анджелесе почти не приносит денег, но он счастлив. На что он живет, отец не сообщал, но Констанция теперь хотя бы знала, что он в безопасности.

Она отнесла какао Джорджу в библиотеку. День выдался трудным, и Констанция сама очень устала, но Джордж выглядел просто изможденным. В форменных брюках с подтяжками и рубашке с закатанными до локтей рукавами он сидел за письменным столом с разложенными перед чернильным прибором бумагами, частью исписанными, частью – еще пустыми. Газовая лампа была откручена до предела.

– Долго еще будешь сидеть? – спросила Констанция, поставив перед ним чашку.

– Пока не закончу. Завтра я должен показать это сенатору Шерману… То есть уже сегодня, на приеме у президента.

– А нам обязательно нужно туда идти? Эти приемы просто ужасны – там всегда так много народу, что пошевелиться невозможно.

– Знаю, но Шерман будет меня ждать. Он обещал познакомить меня с сенатором Уилсоном из Массачусетса. Уилсон – председатель Военного комитета. Союзник, который нам очень нужен.

– А когда будет представлен финансовый законопроект?

– В правительстве – через две недели. Но настоящая битва начнется в сенате. У нас мало времени.

Констанция наклонилась к мужу, ссутулившемуся в кресле, и нежно коснулась его волос:

– Ты просто настоящий фанатик, особенно если учесть, что тебе никогда не нравилась военная служба.

– Она мне и сейчас не нравится, но я люблю Вест-Пойнт, хотя и мало что знаю о нем со времен выпуска.

Констанция поцеловала его в лоб:

– Не засиживайся, пора спать.

Джордж рассеянно кивнул и даже не заметил, когда она ушла.

Обмакнув перо в чернила, он вернулся к работе над статьей, которую согласился написать для «Нью-Йорк таймс», одной из верных защитниц Академии. Статья опровергала любимый аргумент сенатора Уэйда о том, что Вест-Пойнт следует закрыть только потому, что две сотни из его восьмисот двадцати кадровых офицеров в 1861 году предпочли перейти в армию конфедератов.

Если это достаточная причина для того, чтобы упразднять ценные общественные институты, то мы должны волей-неволей перенести ту же логику и на другие сферы и вспомнить ряд сенаторов и членов палаты представителей, точно так же перешедших на другую сторону, и среди них мистера Джефферсона Дэвиса, которого сенатор Уэйд характеризует как «архибунтовщика, архидемона бунта», и тут же распустить наши государственные законодательные органы, потому что и они тоже вскармливают предателей. В таком контексте аргумент сенатора Уэйда представляется тем, чем он на самом деле и является, – лицемерием и демагогией.

Да, последними словами Джордж мог нажить себе врагов, но ему было все равно. За судьбу Академии разгорелась настоящая война, и в наступавшем году мощная политическая группировка намеревалась навсегда уничтожить Вест-Пойнт. Кроме Уэйда, в нее входили Лиман Трамбулл из Иллинойса и Джеймс Лэйн из Канзаса. Особенно усердствовал сенатор Лэйн, хвастаясь по всему Вашингтону, что скоро похоронит Вест-Пойнт.

Прихлебывая остывшее какао, Джордж продолжал писать. В доме становилось все прохладнее, и он, зябко поеживаясь и зевая от усталости, снова и снова выпускал на бумагу словесные залпы, принимая бой в этой маленькой войне, исход которой считал почти таким же важным для страны, как и исход большой. Он работал, пока не наступил первый день нового года, и в пять утра наконец в изнеможении уронил голову на стол; прядь волос упала на перо, испачкавшись в чернилах.

– Да, я счастлив сообщить, что скоро она будет со мной, – сказал Орри президенту. В правой руке он держал бокал с пуншем, но от тарелки с закусками отказался: как бы ловко он ни научился управляться одной рукой, но все же не мог одновременно и есть и пить. – Вполне возможно, что она уже едет сюда.

Вид президента обеспокоил Орри. Он выглядел бледнее обычного, казался измученным и слегка сутулился, как человек, испытывающий боль. Но в эти дни Джефферсона Дэвиса тревожило нечто более неприятное, чем невралгия. Его хлопковое эмбарго провалилось, несмотря на недостаток хлопка на британских фабриках. На дипломатическое признание в Европе теперь можно было не рассчитывать. Его критиковали за то, что он по-прежнему поддерживал непопулярного Брэгга на Западе и за перебои в снабжении на Юге. В Ричмонде уже почти не осталось настоящего кофе, который заменили отвратительные эрзацы из окры, батата или арбузных семян, которые подслащали сорго. На стенах городских домов начали появляться плакаты, где огромными буквами было написано: «Хватит воевать! Назад в Союз!»

В первый день нового года в официальной резиденции на Клэй-стрит собралось множество офицеров, мужчин в штатском и женщин. Дэвис старался уделить внимание каждому гостю, пусть и на короткое время. Его улыбка и манеры, несмотря на все беды, выражали тепло и радушие.

– Какая прекрасная новость, полковник. Но насколько я помню, вы уже давно ждали ее в Ричмонд?

– Да, она должна была приехать в начале прошлого года, но на плантации тогда началась череда невзгод.

Он упомянул о болезни матери, но о проблемах с беглыми рабами говорить не стал. Дэвис поинтересовался, как теперь себя чувствует Кларисса. Орри ответил, что физически она уже почти поправилась.

– А как вам работается с мистером Седдоном? – спросил президент.

– Отлично, сэр. Я слышал о его успешной адвокатской практике здесь, в Ричмонде.

Ничего другого об этом человеке Орри сказать не мог. Джеймс Седдон из округа Гучленд заменил генерала Густавуса Смита на посту министра обороны. Орри не нравился мрачный характер Седдона и его твердый настрой на отделение от Севера. Седдон с женой сейчас тоже были где-то здесь. Орри предпочел сменить тему:

– Позвольте мне задать вопрос из другой сферы, господин президент. Наши противники создают негритянские подразделения. Вам не кажется, что мы могли бы получить определенные преимущества, поступив так же?

– А вам?

– Да, возможно.

Губы Дэвиса сжались, превратившись в тонкую прямую линию.

– Даже сама эта идея губительна, полковник. Как заметил мистер Кобб из Джорджии, если из негров можно сделать хороших солдат, то вся наша теория рабства ошибочна. Прошу меня извинить… – И он отошел к другому гостю.

Орри ощутил досаду – неспособность Дэвиса воспринимать взгляды, отличные от его собственных, говорила лишь о его пагубной слабости.

Он отпил немного чересчур сладкого пунша, чувствуя себя одиноко в огромной толпе, заполнившей центральную гостиную особняка, который называли Белым домом из-за оштукатуренных снаружи кирпичных стен. В западном крыле располагалась еще одна гостиная, и большая столовая – в восточном. Сквозь высокие окна позади столов с закусками Орри смотрел на Чёрч-Хилл и на зимнее небо, темно-серое, как сланцевая крыша дома, где они сейчас находились.

За его спиной несколько гостей горячо обсуждали слухи о существовании некоего заговора с целью раскола Севера и создания на континенте еще одного государства, куда вошли бы северо-западные штаты и часть южных. Говорившие были явно возбуждены, в их голосах даже слышались истеричные нотки. Орри почувствовал раздражение, да и вообще этот прием уже начал утомлять его. Он направился к двери и вдруг услышал знакомый голос Варины Дэвис:

– …и, следовательно, мой дорогой, я оставляю за собой право думать по-своему. Это мой форт Самтер, и к черту все возражения этого ничтожества Полларда.

Орри не стал поворачиваться и смотреть на первую леди, но в ее сарказме он услышал напряжение. Это же напряжение заражало всю собравшуюся здесь толпу и весь Ричмонд, как чума.

Он тоже не стал исключением, и причины были не только в одиночестве и тоске по Мадлен, чей приезд откладывался уже много месяцев. Он ненавидел свою работу в военном министерстве – эту постоянную борьбу с произволом Уиндера, который тот учинял в тюрьмах, и проверку арестованных, которых шеф военной полиции хватал без разбора при малейшем подозрении в государственной измене. Как раз сейчас Уиндер подбирался к одному чрезвычайно секретному обществу защиты мира, которое называлось «Орден героев Америки».

От надежного источника Орри узнал, что Исраэль Куинси и еще двое головорезов посадили в тюрьму и избили троих предполагаемых членов этого общества. Его возмущенное письмо осталось без ответа, а личный визит в контору Уиндера не привел ни к чему, кроме очередного обмена колкостями с Куинси. Подозреваемых выпустили из Касл-Тандера только после того, как Уиндер решил, что об обществе они ничего не знают.

Орри подумал о Дике Юэлле, выпускнике Вест-Пойнта сорокового года, который в прошлом августе в битве у Гроветона потерял ногу, но продолжал командовать дивизией. Выпускник пятьдесят четвертого года Оливер Ховард потерял руку у Фейр-Оакс, но высшее командование Союза не посадило его за письменный стол. Возможно, пришло время и ему просить о переводе на фронт.

Он с трудом пробрался через плотную толпу к вестибюлю и обнаружил там Джуду Бенджамина в окружении трех восторженных дам. Госсекретарь радостно приветствовал Орри, как будто и не было никакого недавнего скандала, о котором стало известно всем. Бенджамин был задержан, когда детективы Уиндера нагрянули в одно игорное заведение на Мэйн-стрит. Рейд был предпринят с целью поимки дезертиров, но нашли там только нескольких раздосадованных штатских, включая одного члена кабинета министров.

– Как дела, Орри? – спросил Бенджамин, пожимая ему руку.

– Будут лучше, когда приедет Мадлен. Она уже в пути.

– Прекрасно! Нам надо будет непременно поужинать всем вместе.

– Да, конечно, – пробормотал Орри, проходя дальше.

Неожиданно его поразила одна мысль. После того как Мадлен больше года пыталась уехать в Ричмонд, с его стороны будет ужасно нечестно просить о переводе именно тогда, когда она наконец приедет. Конечно, она все поймет, но тем не менее это будет нечестно. Пожалуй, нужно подождать еще несколько месяцев. И он не должен винить никого, кроме самого себя, за неудачные попытки договориться с военной полицией. Просто надо больше стараться.

Спускаясь по внушительной лестнице, Орри застыл, увидев входившую в парадную дверь троицу: это были его сестра, прекрасно одетая и порозовевшая с мороза, Хантун и еще один мужчина – в широких брюках, отлично сшитом сюртуке и круглой шляпе с плоскими полями, которая весьма красноречиво говорила о его социальном статусе.

– Добрый день, Эштон… Джеймс… – сказал Орри; незнакомец лишь приподнял свою шляпу.

Уже много месяцев Орри не видел сестру и ее мужа, но, признаться, нисколько не переживал по этому поводу. В ответ на его приветствие Хантун что-то неразборчиво пробурчал, глядя в сторону, а Эштон с ледяной улыбкой процедила:

– Очень рада тебя видеть! – и тут же направилась к Бенджамину.

Красавца с сонным взглядом, который пришел с ними, супруги не представили, но Орри было все равно. Судя по одежде, этот человек был одним из тех паразитов, которые наводнили Конфедерацию в это тревожное время, – то есть, попросту говоря, спекулянтом. У Эштон и ее мужа был весьма своеобразный круг знакомых.

Орри надел шляпу и покинул Белый дом в отвратительном настроении.

Глава 65

Наконец-то! Сердце Мадлен просто пело от радости. Наконец-то настал этот долгожданный день. Больше года ей казалось, что этого никогда не случится.

И вот теперь, в первый день нового года, как раз когда ее муж находился на президентском приеме в Ричмонде, она закрыла последний саквояж, заперла последний сундук, в десятый раз проверила зеленую полоску билета и в последний раз обошла дом и сад. Она знала, что поездка на поезде до Ричмонда будет долгой, грязной и неудобной, но не беспокоилась об этом ни секунды. Она бы согласилась проехать хоть через ад в одном купе с самим Сатаной, если бы только эта дорога привела ее к Орри.

В последнюю очередь она постучала в дверь Клариссы. Эта просторная, красиво обставленная комната обычно вызывала у нее грусть, так было и на этот раз. Кларисса сидела за столиком у окна, тем самым, где она раньше, одно за другим, рисовала замысловатые фамильные древа. Мягкий солнечный свет падал на стопку бумаг с угольными каракулями, в которых уже ничего невозможно было разобрать, словно это рисовал ребенок.

– Добрый день. – Кларисса вежливо улыбнулась, но не узнала свою невестку.

После перенесенного удара уголок ее правого глаза слегка обвис, речь стала немного замедленной, и не все слова она выговаривала четко, но в остальном, во всяком случае физически, Кларисса оправилась после болезни, хотя и редко пользовалась правой рукой, которая и теперь неподвижно лежала на коленях.

– Кларисса, я скоро уезжаю в Ричмонд. Увижу там вашего сына.

– Моего сына. О да. Как это мило.

Глаза Клариссы, освещенные солнцем, были совершенно пусты.

– Слуги и мистер Мик позаботятся о вас, но я просто хотела сказать, что уезжаю.

– Это так любезно с вашей стороны. Рада вашему приходу.

От острой жалости к ней и при мысли о собственной старости и возможной немощи Мадлен чуть не расплакалась и крепко обняла Клариссу. Ее внезапный порыв удивил и встревожил мать Орри; ее белые брови взлетели вверх – левая поднялась чуть выше правой.

Грустный январский свет, наполнявший комнату запах несвежей одежды и осознание безвозвратной потери целого года жизни с любимым еще больше расстроили Мадлен. «Веду себя как последняя идиотка, и это именно тогда, когда должна чувствовать себя самой счастливой», – думала она, отворачиваясь от тихо улыбавшейся женщины и выбегая из комнаты.

Внизу она коротко переговорила с Джейн, на которую оставляла дом прошлым летом, еще раз уточнив условия оплаты, потом пошла по извилистой дорожке к маленькому зданию конторы, где когда-то работал Тиллет, потом Орри, она сама и вот теперь – их новый управляющий.

Солнечные лучи пробивались сквозь пряди испанского мха, освещая основание дерева, возле которого в ленивой позе сидел раб, отламывая куски коры. Она остановилась:

– Тебе нечем заняться, Каффи?

– Нечем, мэм.

– Я попрошу Энди исправить это упущение.

Она быстро зашагала дальше. Энди не откажется лишний раз приструнить Каффи – они ненавидели друг друга. Да и для нее самой Каффи был единственной причиной, по которой она оставляла плантацию с некоторой тревогой.

В прошлом мае генерал Хантер, командующий войсками федералов на побережье, приказал освободить всех рабов в Южной Каролине. Линкольн поспешно отменил этот приказ, но к тому времени новость уже разлетелась, и из удаленных плантаций хлынул поток беглецов. В своих письмах в Ричмонд Мадлен регулярно писала о каждой потере – в Монт-Роял уже насчитывалось девятнадцать беглых рабов, – и на Рождество Орри даже написал, что рад тому, что отец не дожил до такого безобразия. Тиллет верил – возможно, и не без оснований, – что его негры любят своего хозяина и никогда не отплатят за его доброту бегством. За всю жизнь Тиллета только один раб предал его подобным образом; Орри часто слышал историю о том, как это едва не довело его отца до нервного расстройства.

В прошлом году, услыхав о приказе, Каффи одним из первых пустился в бега. Филемон Мик уже всерьез невзлюбил этого раба – впрочем, большинство рабов тоже презирали Каффи, – а потому приложил особые усилия к его поимке и возвращению. Мик, Энди и еще трое чернокожих нашли Каффи по пояс в болоте; он был без сознания. У него началась сильная лихорадка, и он мог просто утонуть, если бы упал немного дальше.

В Монт-Роял он вернулся в кандалах, и Мик был очень рассержен, когда Мадлен отказалась наказывать его, сказав, что погони и лихорадки с него вполне достаточно.

Ее беспокоило то, что Каффи не повторил попытку побега. Ему нравилась Джейн, но девушка терпеть его не могла, это было очевидно. Что, если он замыслил какую-нибудь пакость и только ждет отъезда хозяйки?

Возле конторы Мадлен оглянулась – Каффи исчез. Она тут же повернула в другую сторону, нашла Энди и поговорила с ним. Через десять минут она вернулась к дверям конторы и, постучав, вошла внутрь. Филемон Мик отложил в сторону Библию, которую читал каждый день, и снял очки. Как им все-таки повезло, что они нашли такого управляющего, подумала Мадлен. По возрасту Мик благополучно избежал второго, сентябрьского призыва и готов был оставаться в Монт-Роял сколько угодно, если, конечно, Джефф Дэвис не впадет в отчаяние настолько, что начнет набирать в армию стариков.

– Собрались, мисс Мадлен? Я позову Аристотеля погрузить багаж.

– Спасибо, Филемон. Я хотела кое-что сказать до отъезда. Если вдруг возникнут чрезвычайные обстоятельства, немедленно присылайте телеграмму, без колебаний. Если такой возможности не будет, пишите – я сразу же приеду.

– Надеюсь, в этом не будет необходимости – по крайней мере, до тех пор, пока вы не проведете хотя бы один часок с вашим мужем.

Мадлен засмеялась:

– Я тоже надеюсь. По правде говоря, мне до смерти хочется его увидеть.

– Чему ж тут удивляться? Год был для вас трудным, вы постоянно ухаживали за миссис Мэйн, бедняжкой. Все будет в порядке, если только синепузые не подберутся слишком близко. Я вчера слышал, что какой-то сборщик налогов недалеко от Бофорта читал Прокламацию Линкольна. Собралась огромная толпа ниггеров – возле какого-то дерева, которое они уже окрестили Дубом Свободы.

Мадлен рассказала о своей встрече с Каффи. Мик мгновенно рассвирепел:

– Нечем заняться, вот как? Ну так я поставлю его на место.

– Не нужно. Этим займется Энди, я его попросила.

– Гнилой человек этот Каффи, – нахмурился Мик.

– Орри говорит, он не всегда был таким. Они с кузеном Чарльзом в детстве даже дружили.

– Ничего об этом не знаю. Только я порой жалею, что мы его нашли тогда в болоте. За ним глаз да глаз нужен.

– Я знаю, вы сможете с ним справиться. Вы здесь просто чудеса творите – с и людьми, и со всеми работами на плантации. В общем, пишите или телеграфируйте, если что-то понадобится.

Мик хотел что-то добавить, сбился, но потом все же договорил:

– Хорошо бы вам сказать Джейн, чтобы она прекратила свои занятия… Учеба вредна для ниггеров, особенно в такое время. – Он откашлялся. – Я это очень не одобряю.

– Знаю. Но вам ведь известна моя позиция. Я дала Джейн обещание, и, думаю, для Монт-Роял будет лучше, если она останется и продолжит учить, чем уедет на Север.

– Ясно одно – если она уедет, мы потеряем Энди. – Мик внимательно посмотрел на нее из-под лохматых бровей. – И все-таки мне не нравится, когда черные учатся читать. Прежде всего это незаконно.

– Времена меняются, Филемон. Законы тоже должны измениться. Если мы не поможем людям стать лучше, они уйдут к янки в Бофорт. Я беру на себя полную ответственность за то, что делает Джейн, и за все последствия.

Мик сделал последнюю попытку:

– Если бы мистер Орри знал о Джейн, он, возможно…

– Он знает, – резко перебила его Мадлен. – Я ему написала в прошлом году.

Она не видела смысла говорить управляющему обо всем остальном. О том, что Конфедерация наверняка проиграет войну и людям с плантации придется столкнуться со свободой в мире белых людей, не будучи готовыми к этому ни в малейшей степени. Именно поэтому она хотела, чтобы Джейн осталась здесь.

– Желаю вам безопасной поездки, – сдался Мик. – Я слышал, железные дороги сейчас в ужасном состоянии.

– Спасибо за заботу. – Чуть поколебавшись, она подбежала к нему и крепко обняла, вогнав его в краску. – Берегите себя.

– Конечно. – Управляющий неловко закашлялся. – Передайте полковнику мои наилучшие пожелания.

Пунцовый от смущения, Мик ушел, чтобы найти Аристотеля, который должен был отвезти хозяйку к маленькому полустанку в нескольких милях от плантации. Наконец карета тронулась по дорожке в косых лучах солнца, и Мадлен долго еще махала рукой толпе почти из сорока рабов, которые собрались возле дома, чтобы проводить ее.

Каффи стоял в стороне от всех, сложив руки на груди, и внимательно смотрел ей вслед.

В тот же вечер Джейн вела урок в больничке.

В тесной комнате с белеными стенами, освещенной лишь короткими огарками свечей, собралось тридцать два человека. В первом ряду, скрестив ноги, сидел Энди. Каффи стоял в углу, прислонясь к стене, и пожирал Джейн глазами. Ей было неловко под его взглядом, но она старалась не подавать виду.

– Давай же, Нед, попытайся, – попросила она долговязого негра с плантации, постучав куском древесного угля по «классной доске», которую им заменяла дощечка от ящика. – Три буквы! – Она показала на каждую из них по очереди.

– Я не знаю, – покачал головой Нед.

Джейн топнула босой ногой:

– Два дня назад ты их знал!

– Я забыл! Я работал весь день как проклятый! Я устал. Я не такой умный, чтобы запоминать ваши премудрости.

– Нет, ты умный, Нед. Я знаю, ты умный, просто поверь в это. Попытайся еще разок! – терпеливо сказала Джейн, подавив раздражение. – Три буквы: «Н», «Е», «Д». Твое имя, неужели не помнишь?

– Нет! – И еще раз, сердито: – Не помню!

Джейн громко, устало вздохнула. Отъезд Мадлен подействовал на нее сильнее, чем она ожидала, нарушив сложившееся в Монт-Роял равновесие и лишив ее поддержки. Мик был справедлив, но суров, и ему очень не нравились эти уроки. Другие их просто презирали – как, например, Каффи, молча стоявший в углу. Зачем он вообще сюда приходит?

– Давайте на сегодня прервемся, – сказала Джейн.

Это заявление встревожило учеников. Самый старший из них, Цицерон, возражал громче всех. Недавно овдовевший раб был уже слишком стар для полевых работ и теперь прислуживал в доме. В свои почти семьдесят лет он поклялся, что непременно научится читать и писать до следующего дня рождения. Все твердил, что хотя бы умрет образованным человеком, если уж не удастся дожить до того, чтобы умереть свободным.

Каффи, который каждый вечер стоял на одном и том же месте, наконец подал голос:

– Да, пора с этим кончать.

Энди вскочил на ноги:

– Если ты ничему учиться не хочешь, проваливай отсюда!

Какая-то пожилая женщина начала тихо молиться. Каффи бешеным взглядом обвел всех, ища, кто это сказал. Женщина благоразумно спряталась за спину Цицерона.

Джейн всегда изо всех сил старалась скрыть свои чувства к Энди. Он был ее лучшим учеником, и понятно почему. Они встречались почти каждый вечер, так что она могла заниматься с ним дополнительно. А когда Мадлен в последний раз посылала его в Чарльстон, он даже умудрился где-то раздобыть один из учебников Уильяма Макгаффи, которые он написал специально для школ, где учились дети белых.

Вернувшись, Энди с гордостью показал Джейн книгу. Он достал ее из-за пазухи и торжественно протянул ей, как будто это было некое бесценное сокровище, а не истрепанные страницы, которые с трудом держались под заплесневелым переплетом при помощи нескольких ниток и капель клея. Как именно он получил «Первый сборник для чтения», Энди не объяснил, а на вопрос Джейн лишь пожал плечами, сказав: «О, это было нетрудно». Разумеется, Джейн понимала, что он лукавит. В Южной Каролине любой чернокожий, получивший в руки книгу, подвергал себя смертельной опасности.

Энди быстро продвигался в учебе, и это было одной из причин того, что чувства Джейн к нему менялись. Он уже дважды робко целовал ее. В первый раз в лоб, во второй – в щеку. Этот пылкий, целеустремленный молодой человек менял и ее собственную жизнь, хотя она пока до конца не осознавала этого.

– Я-то могу! – рявкнул Каффи в ответ на слова Энди. – Только нам всем уходить надо. В Бофорт подаваться – вот что. Мы же теперь свободные.

Весть о Прокламации Линкольна уже разлетелась по округе как невидимый пожар. Люди в Монт-Роял, никогда не видевшие портрета президента Союза, произносили его имя с таким трепетом, словно он был неким божеством.

– Ну да… – сказал Цицерон, погрозив Каффи пальцем, – пойдешь в Бофорт и с голоду там помрешь, потому как ты глупый, неграмотный ниггер, ни читать не умеешь, ни имя свое написать.

– Попридержи язык, старик!

Цицерон не испугался и взгляда не отвел.

– Никто в Бофорте с голоду не помрет, – обратился Каффи уже ко всем. – Они там дают землю свободным. И мула в придачу.

– А когда ты вырастишь урожай, – сказал Энди, – белые перекупщики тебя надуют, потому что ты ничего в этом не смыслишь и считать не умеешь.

– Я-то выращу, – с яростью повернулся к нему Каффи, – а вот из тебя, ниггер, белые уж точно вырастили послушную скотину. У тебя желе вместо хребта!

Энди бросился к нему, но старик Цицерон шагнул ему навстречу, перегородив дорогу, и с трудом сдержал молодого негра. Темные руки, державшие огарки свечей, задрожали от испуга, и по стенам заметались беспокойные тени.

– Мне так же противно быть вещью, как и тебе! – выкрикнул Энди. – Я видел, как продали мою мать, а потом младшую сестру. Думаешь, я люблю тех, кто это делает? Нет, но я больше думаю о себе, чем о ненависти к ним. Я хочу стать свободным, Каффи, но я не смогу устроить свою жизнь, если останусь таким же тупицей, как ты!

В комнате повисло молчание.

Взгляды перебегали от одного к другому. На белом потолке плясали тени. Негры тихо перешептывались, переминаясь с ноги на ногу. Каффи сжал кулак и потряс им в воздухе:

– Однажды я доберусь до тебя и выдерну твой язык!

– Постыдись! – сказал Цицерон негромко, но твердо.

Остальные повторили за ним:

– Какой позор…

Каффи наклонил голову вперед и сплюнул на пол, выражая свое мнение обо всех.

– Не нужны мне ваши книги! – заявил он. – И уроки ваши не нужны! Я хочу сжечь тут все! Хочу убить этих проклятых людей, которые убили моих малюток и держат меня в неволе всю мою жизнь! Это и будет мой праздник, слышишь, ты, тупой ниггер? Настоящий праздник.

– Ты сумасшедший, – сказала Джейн, подходя к Энди, и, глядя на них, стоящих рядом, он разъярился еще больше. – Сумасшедший, – повторила она. – Мисс Мадлен – самая лучшая хозяйка, о какой можно только мечтать. Она хочет помочь всем вам подготовиться к свободной жизни. Это добрая и великодушная женщина.

– Она белая, и я хочу увидеть ее мертвой. Хочу увидеть, как все тут полыхнет огнем, прежде чем уберусь отсюда. – Он развернулся и, пинком распахнув дверь, выскочил из больнички в темноту.

Качая головами и бормоча: «Просто стыд», ученики Джейн тоже потянулись к дверям. Остался один Энди.

– Нед? – окликнула Джейн. – Мы можем с тобой заниматься в любое время, если хочешь.

Негр не обернулся и никак не дал понять, что услышал ее. Он просто вышел за дверь. Джейн прижала ладонь к глазам.

В комнате теперь горела только одна свеча – та, что принес Энди. Она мигала в треснувшей миске на полу у их ног. Джейн убрала руку от лица и посмотрела на Энди:

– Ему ведь не помочь, да? Я о Каффи. Он совсем спятил.

– Думаю, да.

– Лучше бы ему снова убежать и чтобы Мик не стал его ловить. Никогда еще не встречала черного, который так пугал бы меня.

Явно не думая о том, что делает, она наклонилась к его плечу. Энди одной рукой обнял ее за талию, а другой погладил по голове. Обоим это показалось вполне естественным, словно так и должно было быть.

– Тебе не стоит бояться Каффи, – сказал Энди. – Я позабочусь о тебе. Теперь я всегда буду рядом. Если ты, конечно, разрешишь.

– Что?

– Я сказал – всегда. Если ты разрешишь.

Он наклонился и осторожно поцеловал ее в губы, и в эту минуту ей стало так хорошо и радостно, что она даже засмеялась коротким удивленным смехом. Наконец-то она могла признаться себе, что уже давно влюблена в Энди, и этот поцелуй отныне навсегда скреплял их судьбы.

Но вдруг перед ее глазами предстала ужасная картина, омрачившая миг счастья. Вместо лица Энди она увидела Каффи, а в метущихся на потолке тенях – охваченный огнем Монт-Роял.

– Резолюция палаты представителей номер шестьсот одиннадцать, – произнес сенатор Шерман, похлопывая документом по столу. – Как вы хорошо знаете, если она не пройдет обе палаты, Академия не получит денег.

Джордж чихнул. За окнами сыпал снег. Зима выдалась лютая. Он вытер нос огромным носовым платком и спросил:

– Когда законопроект будет представлен?

– Завтра. Думаю, палата представителей будет обсуждать его в общем списке.

В кабинете висел запах застоявшегося табачного дыма. Было двадцать минут одиннадцатого, город уже опустел, все разошлись по домам и забрались под теплые одеяла. Джордж тоже сейчас с удовольствием бы забрался в постель. Хотя он был в своем синем форменном плаще с пелериной, ему никак не удавалось согреться.

– И что они решат? – спросил он.

– Подправят, – ответил младший брат генерала. – Потребуют урезать десять тысяч, предназначенных для ремонта крыш. Возможно, исключат раздел, касающийся увеличения церкви. Финансовый комитет наверняка захочет показать свою власть, но едва ли они могут причинить серьезный вред. Все неприятности начнутся позже.

– Уэйд настроен все так же решительно?

– Вне всякого сомнения. Он просто одержим этой идеей. Вы же знаете, как он ненавидит Юг.

– Черт побери, Джон, Вест-Пойнт – это не Юг!

– Это вы так думаете, Джордж, но в сенате не все с этим согласятся. У Бена Уэйда немало сторонников, хотя несколько человек все еще колеблются – те, с которыми я имел довольно длинные беседы. Знаю, вы с Тайером и еще кое-кто тоже предприняли немало усилий… Мне кажется, вы от этого и заболели.

Джордж отмахнулся.

– Каковы шансы, что билль пройдет?

– Смотря кто будет выступать и насколько убедительно. Уэйд наверняка начнет долго разглагольствовать, приведет все мыслимые аргументы, чтобы отклонить документ… Лэйн присоединится к нему…

– Это не ответ, – перебил его Джордж. – Каковы шансы обеих сторон?

Шерман внимательно посмотрел на него:

– В лучшем случае равные.

– Мы должны были сделать больше. Мы…

– Мы сделали все, что было возможно! – резко произнес сенатор. – Теперь нужно только дождаться результатов. – Он обошел письменный стол и положил руку на плечо своего гостя. – Идите домой, Джордж. Нам ни к чему, чтобы офицеры умирали от инфлюэнцы.

Бледный Джордж ушел, едва передвигая ноги.

Под снегопадом ему понадобилось три четверти часа, чтобы найти кучера, готового совершить долгую поездку в Джорджтаун. Наконец он упал в экипаж, стуча зубами. И стукнул кулаком по стенке:

– Мы должны были сделать больше!

– Чего сделать-то? – не понял кучер.

– Ничего! – крикнул Джордж.

К тому времени, когда он добрался до своего дома, он был уже насквозь мокрым от пота и мало что соображал.

Глава 66

– Папочка, смотри! – закричал Джуда, наклонясь через поручни правого борта. – Это янки?

Купер вгляделся в утреннюю дымку и увидел крейсер, на который показывал сын. Корабль стоял на рейде со спущенными парусами; по палубе лениво бродили матросы. На мачте висел поникший в безветренном воздухе флаг, и Купер смог различить только его цвета: красный, белый и синий, но едва ли это был флаг Конфедерации.

– Думаю, да.

Маленькая лодка доставила к ним лоцмана, и уже вскоре послышался шум моторов, и «Остров Гернси» медленно сдвинулся с места. Гавань, защищенная небольшими островками с севера, была заполнена пароходами и парусниками. На берегу виднелись светлые дома, утопающие в зелени острова Нью-Провиденс.

Пройдя долгий путь через бурные моря под холодными зимними ветрами, они попали в дремотное тепло тропиков. По дороге британский представитель грузовладельца показал Куперу то, что было у них в трюмах: длинные и короткие винтовки Энфилда, пулелейки, бруски свинца, зарядные картузы, рулоны саржи. Все это теперь предстояло выгрузить и переместить на борт другого судна для рискованного прохода через кольцо блокады, которое протянулось даже сюда, как понял Купер, увидев вражеский крейсер.

Юдифь, хорошенькая и веселая в новой шляпке с козырьком, которую Купер еще заранее преподнес ей в подарок на Рождество, присоединилась к ним вместе с дочерью.

– Вот еще один аргумент в пользу того, что я пытался доказать вчера вечером, – сказал Купер жене. – Это сторожевой корабль янки, и я чувствовал бы себя намного спокойнее, если бы ты позволила мне найти дом в Нассау, где вы…

– Купер Мэйн! – перебила его Юдифь. – Мне казалось, мы уже все обсудили.

– Но…

– Спор окончен. Я не хочу оставаться здесь с детьми, когда ты отправишься в свое веселое путешествие в Ричмонд.

– Ничего веселого в этом нет, – проворчал Купер. – Это очень опасное плавание. Блокада постоянно сжимается. В Саванну и Чарльстон уже почти невозможно попасть, да и Уилмингтон не в лучшем положении. И мне даже не хочется думать, что…

– Я все решила, Купер. Если ты едешь, то и мы тоже.

– Ура! – воскликнул Джуда, подпрыгивая и хлопая в ладоши. – Я хочу скорее вернуться на Юг и увидеть генерала Джексона!

– А я не хочу садиться на корабль, если в него будут стрелять! – заявила Мари-Луиза. – Я лучше здесь останусь. Здесь так красиво. Можно мне купить попугая?

– Тихо! – шикнула на нее мать.

Купер был благодарен жене за ее решимость не расставаться с ним, пусть даже ему хотелось, чтобы она вела себя более рассудительно. Еще с тех пор, как они останавливались на Мадейре, чтобы заправиться углем, он безуспешно пытался спорить с ней, а теперь думал, что можно было этого и не делать. Ведь совсем не обязательно, что их путь домой будет опасным. Многие суда с хорошими капитанами и опытными прибрежными лоцманами проходили через блокирующие эскадры северян не только не будучи обстрелянными, но даже незамеченными.

Он снял цилиндр и, облокотившись о поручни, смотрел на гавань и предстающий за ней город. Эти острова сначала были испанской колонией, потом, со времен Стюартов, – британской и всегда оставались пристанищем для пиратов. Нассау, будучи столицей колонии с населением всего в несколько тысяч человек, благодаря войне, обрел внезапную популярность, и туда потянулись переселенцы с американских берегов.

За кормой галдели голодные чайки, охотясь за отбросами. В воздухе пахло солью и какими-то необычными, хотя и приятными пряностями. Через час «Остров Гернси» встал на рейде, и лихтер доставил Мэйнов вместе с их сундуками и баулами на людную пристань принца Георга.

На причале роились толпы из белых матросов и черных грузчиков с золотыми серьгами в ушах, ярко одетых женщин неопределенных занятий и подозрительных торговцев, предлагавших жемчуг вперемешку с грудами морских губок, связками бананов, поблескивающими на солнце горами кардиффского угля и тюками с хлопком, спрессованным до половины своего изначального объема.

Купер никогда не видел такого количества хлопка и не слышал такого разноязыкого гомона, который окружал их наемный экипаж, когда они ехали в отель на Бэй-стрит. Он различал знакомую американскую речь, четкий британский акцент и исковерканный английский, на котором говорили негры, произнося слова немного нараспев. Мощеная набережная едва вмещала в себя огромные толпы народа и конные экипажи. Возможно, война принесла голод и разорение на Юг, но этот остров недалеко от Флориды явно от нее только выиграл.

Устроив семью в гостиничном номере, Купер отправился в контору начальника порта, где, осторожно подбирая слова, довольно туманно объяснил, что ему нужно. В ответ усатый чиновник рубанул напрямую, без околичностей:

– Сейчас в порту нет ни одного судна, которое пойдет через блокаду. Завтра должен подойти «Фантом», но пассажиров он не возьмет. Только груз с «Гернси».

– А почему не возьмет пассажиров?

Усач посмотрел на Купера как на слабоумного:

– «Фантом» принадлежит артиллерийскому управлению вашего правительства, сэр.

– А, ну да… Просто таких кораблей четыре, я забыл названия. Но я сам работаю в военно-морском министерстве. Возможно, для меня «Фантом» сделает исключение?

– Вы, конечно, можете поговорить с капитаном, но должен предупредить, что джентльмены из дипломатического корпуса Конфедерации тоже пытались заполучить себе местечко на правительственных контрабандистах, только ничего из этого не вышло. Когда «Фантом» снимается с якоря, каждый дюйм на его палубе и в каютах заполнен оружием и припасами.

На следующее утро в туманной мороси, которая напомнила Куперу родные долины, он вместе с сыном отправился через Росон-сквер к порту, с его крикливыми торговцами, лениво прогуливающимися шлюхами, слонявшимися без дела репортерами, играющими на деньги матросами и надутыми от важности солдатами местного Вест-Индийского полка.

Юдифь не хотела, чтобы их сын видел грубые картины жизни и слушал портовую брань, но Купер еще в Ливерпуле прочел ей пару лекций о том, что знание – это куда более сильное оружие в противостоянии с коварством мира, чем неведение. Шагая рядом с отцом и насвистывая бравую матросскую песенку, Джуда даже не обернулся, когда какой-то проигравший в орлянку морячок громко закричал:

– Вот же срань господня, хренов лох – так обломаться!

Иногда сердце Купера готово было разорваться от любви к своему высокому и красивому сыну и от гордости за него.

«Фантом» пришел ночью, под британским флагом. Купер коротко и безрезультатно поговорил с капитаном. Начальник порта оказался прав – даже заместитель министра Мэллори не смог бы стать пассажиром корабля артиллерийского управления.

– Я отвечаю за ценный груз, – сказал Куперу капитан, – и лишняя ответственность за человеческие жизни мне ни к чему.

Моросящий дождь прекратился, выглянуло солнце. Прошли еще два душных пустых дня. «Фантом» уже ушел, и опять под покровом ночи; крейсер северян тоже исчез, наверняка бросившись в погоню. К концу недели Купера уже тошнило от томительного ожидания и чтения старых газет, даже тех, в которых говорилось о грандиозном разгроме северян у Фредериксберга.

Глазеть на людей в порту детям быстро надоело; смена караула у Дома правительства стала развлечением на один раз, а интерес к фламинго угас уже через двадцать минут. Пикник за городом, куда они уехали в нанятом экипаже, мало что изменил. Брат с сестрой ссорились почти каждый час, и Юдифь уже скоро отказалась от попыток их мирить. Купер обнаружил, что настроение детей влияет на его собственное; он все чаще терял терпение и уже был готов раздавать подзатыльники и однажды действительно не сдержался, когда Джуда, поднеся ко рту ложку местной устричной похлебки, скосил глаза и изобразил позыв к рвоте.

Наконец, когда они провели в этом городе уже почти неделю, понедельничная морская колонка «Нассау гардиан» опубликовала список судов, прибывших в выходные; в их числе был и «Уотер Уитч», который привез на Нью-Провиденс груз хлопка с Сент-Джорджа, Бермуды.

– Это наверняка нарушитель блокады, – с горячностью заявил Купер за завтраком. – На Бермудах не выращивают хлопок, и, как говорил мне Буллок, такие суда обычно только делают вид, что курсируют исключительно между нейтральными островами.

В тот же день они с Джудой снова отправились в порт, по дороге задержавшись немного, когда пропускали траурную процессию – хоронили еще одну из множества жертв желтой лихорадки.

– Да чтоб мне пусто было! – воскликнул Джуда в лучших ливерпульских традициях, когда они подошли к кораблю. – Ты только глянь на эти чертовы горы хлопка!

– Выбирай выражения! – рявкнул Купер, но он и сам был поражен не меньше сына.

«Уотер Уитч» представлял собой довольно внушительное зрелище. Обитый железом колесный пароход достигал в длину не меньше двухсот футов и имел водоизмещение около трехсот тонн. Его короткие мачты были слегка наклонены, а форма полубака напоминала собой черепашью спину, чтобы пароход мог с большей легкостью рассекать волны при сильном волнении. Весь корабль – от кончика мачты до кожухов колес – был выкрашен в свинцово-серый цвет.

По крайней мере, та его часть, которую мог увидеть Купер. Над планширом судно казалось коричневым и квадратным, потому что все пространство палубы было занято тюками хлопка, уложенными в два и три ряда в высоту. Только напротив рулевой рубки оставалась узкая длинная щель, чтобы обеспечить обзор.

Купер с сыном поднялись на борт, уворачиваясь от тюков, которые перелетали из одних черных рук в другие. Они попытались найти капитана, но нашли только его помощника.

– Капитан Баллантайн на берегу, – сказал тот. – Сошел сразу, как причалили. Полагаю, уже подцепил какую-нибудь шлю… – Тут он заметил за спиной Купера Джуду. – На борту не появится до утра, пока не начнем погрузку. – После короткой паузы он бросил на Купера подозрительный взгляд. – А собственно, он вам зачем?

– Я мистер Мэйн из военно-морского министерства, и мне крайне необходимо добраться до материка с женой и двумя детьми.

Помощник почесал бороду:

– Отсюда мы снова пойдем в Уилмингтон. Рейс чертовски опасный, пока мы не окажемся под защитой пушек форта Фишер. Не думаю, что капитан захочет брать штатских, особенно детей.

Купер узнал этот акцент – так говорили разорившиеся фермеры с побережья Джорджии. Только вот был ли он искренним или просто начинал торг?

– Я должен как можно скорее попасть к министру Мэллори в Ричмонд. Уже неделю я жду подходящее судно. Я готов заплатить, сколько вы скажете.

Помощник поскреб под мышкой.

– Наша старушка всегда забита под завязку, свободное место – на вес золота. Есть одна каюта, но обычно она полна резаными гвоздями или чем-то в этом роде.

– Гвоздями? – изумленно переспросил Купер.

– Конечно. Их продавали по четыре доллара за бочонок после начала войны. А потом один из владельцев этого судна с другими джентльменами подмяли под себя рынок, и теперь они стоят десятку.

Помощник ухмыльнулся, но Купер не разделил его веселья.

– Скажите-ка, мистер… – недобро прищурившись, начал он.

– Соупес. Почти как «мыло», только еще буква «е» добавлена.

– Откуда вы родом, мистер Соупес?

– Порт Фернандина. Это во Флориде.

– Я знаю, где это. Так, значит, вы южанин?

– Да, сэр, как и вы и капитан Баллантайн. Говорите, ваша фамилия Мэйн? – (Купер кивнул.) – А не родня ли вы Мэйнам из Южной Каролины?

– Да, я из этой семьи. А почему вы спрашиваете?

– Да просто так. Слышал это имя, вот и все.

Мистер Соупес лгал, в этом Купер не сомневался, хотя и не понимал, зачем ему это. Внезапно занервничав, помощник капитана закричал на грузчика, который спускался по трапу с тюком хлопка на голой спине:

– Эй, ниггер! Если кто-нибудь из вас уронит хлопок в воду, будете подыхать с голоду, пока не заплатите за него! Шестьдесят центов за фунт! Рыночная цена!

Купер откашлялся.

– Скажите, мистер Соупес, а какой груз вы возьмете в Уилмингтон?

– Ну, сами знаете, обычный.

– В том-то и дело, что не знаю. Обычный – это какой?

На этот раз Соупес чесал живот и смотрел куда угодно, только не на Купера.

– Ну… шерри… гаванские сигары. Думаю, в этот раз будет еще партия сыров. Еще чай, консервированное мясо и много кофе. – По мере перечисления голос помощника звучал все тише, а щеки Купера краснели все сильнее. – Ну и ром… о да, еще чепчики из Лондона и всякие кружева…

– То есть в то время, когда Конфедерация отчаянно нуждается в боеприпасах, вы возите предметы роскоши?

– Мы возим то, что приносит прибыль, сэр. – На этом храбрость помощника иссякла. – Так или иначе, не я выбираю груз. Поговорите с капитаном, он всем занимается.

– Поговорю, не сомневайтесь.

– Только он не вернется из борделя до утра.

Куперу захотелось врезать Соупесу. Флоридец произнес слово «бордель», потому что был слишком смущен и в отместку решил смутить его сына. Впрочем, Джуда понял это и усмехнулся:

– Мой папа постоянно водит меня по таким местам. Может, мы и капитана там встретим.

Купер дернул мальчика за ухо. От изумления помощник остолбенел, но потом сообразил, что над ним издеваются, и покраснел так же, как Купер, который уже тащил сына к трапу.

Позже в тот же день Купер зашел к Дж. Б. Лафитту, местному агенту компании «Фрейзер, Тренхолм». Представившись, он стал наводить справки о капитане Уильяме Баллантайне из Фернандины и узнал много любопытного.

Уроженец Флориды, Баллантайн имел репутацию опытного моряка, хотя и не был популярен из-за сурового обращения с командой. Как сообщил Лафитт, в прошлом году Баллантайн еще и разбогател. В дополнение к его капитанскому жалованью – обычным пяти тысячам, которые выплачивались в долларах США и оставались в банке на Бермудах, – он обогащался с каждым рейсом, проворачивая собственные торговые операции.

Его пароход в лучшем случае развивал скорость в одиннадцать узлов, это было очень мало, учитывая опасность маршрутов. Однако «Уотер Уитч» строили не для торговли – только переоснастили на мерсисайдской верфи «Боудлер, Чаффер и Ком.», которую Купер хорошо знал. По словам Лафитта, пароход принадлежал некоему южному консорциуму, и никто даже не пытался этого скрывать, хотя имена владельцев никогда не назывались.

Так или иначе, но когда на следующее утро Купер снова пришел в порт, он уже был весьма нелестного мнения и о капитане «Уотер Уитч», и о его владельцах. Пока он спускался с палубы вниз и искал капитанскую каюту, его преследовал резкий запах солонины. В самой каюте сильно пахло табаком; каждый угол и все свободное пространство заполняли маленькие ящички с наклейками на испанском, на которых было крупно выведено: «Гавана».

– Сигары, – небрежно сообщил Баллантайн, заметив удивление гостя. – Приобрел на свои средства. Садитесь на этот стул, я освобожусь через мгновение. Нужно только заполнить грузовой манифест. Из него следует, что мы идет на Бермуды. Мы ходим только в Сент-Джордж или в Нассау – больше никуда.

Он лучился улыбкой, как херувим. Уильям Баллантайн был круглолиц и совершенно лыс – волосы остались у него только в ушах. Он носил очки, имел небольшой животик и говорил со скрипучим акцентом, больше характерным для Аппалачей, чем для центрального Юга.

Однако необходимость добраться до Ричмонда заставила Купера забыть о голосе совести – по крайней мере, до тех пор, пока он не договорился о переезде. Заискивающие манеры Баллантайна и его елейная улыбка сразу показались Куперу фальшивыми.

– Что ж, значит, решено, – сказал капитан, когда переговоры завершились. – Жаль, меня не было здесь, когда вы приходили вчера. Мистер Соупес сказал, у вас появились какие-то… э-э… претензии относительно нашего груза?

– Если уж вы сами затронули эту тему, то да – были.

Баллантайн продолжал улыбаться, но теперь в его улыбке появилось нечто новое.

– Полагаю, сэр, вы бы все равно спросили, вот я и затронул.

– Только я не назвал бы это «претензиями», капитан. Скорее, это серьезные возражения нравственного характера. Почему ваше судно не везет ничего, кроме предметов роскоши?

– Да потому, сэр, что так желают его владельцы. Потому что это приносит деньги, а то вы не знаете? – Он потер большим пальцем указательный, словно пересчитывая невидимые монеты.

– Вы хотите сказать, что извлекаете прибыль из солонины?

– Именно, сэр! Выходя, мы оставляем часть хлопка в Сент-Джордже, а на это место загружаем бермудский бекон. Думаю, потом его переправляют к заливу для западной армии, но поклясться не возьмусь. Знаю только, что вчера я продал его какому-то офицеру из интендантского корпуса Конфедерации… – Он снова расплылся в улыбке. – Продал в три раза дороже, чем мне это стоило на Бермудах. Это лучшее мясо, какое можно найти в штате Нью-Йорк. Тамошние фермеры предпочитают продавать его нам, а не своим. Так они больше зарабатывают. – Еще один характерный жест пальцами.

– Да вы просто чертов прохвост, Баллантайн! – побледнев, воскликнул Купер. – Там, на фронте, совсем еще мальчишки гибнут оттого, что армии отчаянно не хватает ружей и патронов, а вы возите бекон, сигары и чепчики!

– Послушайте, я уже сказал, что везу то, что мне приказывают. Ну и еще немного, чтобы обеспечить свою старость. – Улыбка сползла с лица, и стало ясно, что прячется за ней. – Я не образован и не богат, как вы, сэр. Я вырос в горах Северной Каролины. В моей семье все были безграмотные. Я учился только морскому делу, торговать не умею, вот и делаю, что могу. К тому же, – заискивающая улыбка вернулась на место, – я просто не понимаю, почему вы меня ругаете. Такая торговля – обычное дело, все этим занимаются.

– Нет, капитан, далеко не всем присуще такое отсутствие патриотизма и порядочности, как у вас. Никоим образом.

Улыбка Баллантайна опять исчезла.

– Знаете, а я ведь не обязан брать вас на борт, – сказал он.

– Думаю, обязаны. Если не хотите привлечь внимание правительства к вашим делишкам, а это вполне можно устроить.

Баллантайн потряс бумагами, которые держал в руке, и его голос впервые с начала разговора изменился.

– Если захотите потопить меня, то заодно потопите кого-то вам близкого и дорогого.

– Что вы хотите этим сказать?

– Мистер Соупес говорил, вы родом из Южной Каролины. Одна из наших владелиц тоже оттуда, и фамилия у нее как у вас. У нее двадцать процентов «Уотер Уитч» и еще брат служит в военно-морском министерстве.

Волны залива тихо плескались о корпус корабля. От изумления Купер не только не мог говорить, но и с трудом дышал.

– Что вы такое говорите? – наконец выдавил он.

– Да ладно вам, сэр. Не притворяйтесь, будто не знаете. Одна из наших владелиц – леди по фамилии Хантун, миссис Эштон Мэйн Хантун, из Ричмонда и Пальмового штата. Разве она вам не родственница?

Увидев, как изменилось лицо Купера, капитан усмехнулся:

– Ну да, я так и подумал. Сложил два и два, когда поговорил с мистером Соупесом. Вы оплатили проезд на вашем семейном корабле, мистер Мэйн.

Глава 67

Облокотившись о перила галереи, Джордж смотрел вниз, на мраморный с позолотой зал сената. Был пятнадцатый день января. Ночью Джордж плохо спал, часто просыпался, разрываясь между надеждой и страхом.

Первым поднялся Уэйд, организатор и зачинщик войны против Вест-Пойнта:

– Я так часто высказывал свои возражения против подобных законопроектов, а также против политики выделения денег для создания и поддержки учреждений подобного рода, что уже не считаю нужным тратить время и начинать спор заново. – Однако уже в следующем предложении он в присущей для всех политиков манере сделал именно то, чего, как он только что сказал, делать не собирался. – Я точно знаю, что в этом учебном заведении нет никакой пользы для нашей страны. Если бы не было военной академии Вест-Пойнт, не было бы и мятежа. Именно он создает благодатную почву для бунтовщиков, именно оттуда выходят предатели и заговорщики.

Начались дебаты. Постепенно речи становились все более длинными, а выражения – все более резкими.

Председатель комитета по военным делам сенатор Уилсон, с которым Джордж поддерживал хорошие отношения, взяв слово, признал, что у Академии есть слабые места, но тут же, в качестве свидетельства против заявлений Уэйда, привел те самые цифры, что Джордж упомянул в своем письме в «Таймс». Уилсон ни в коей мере не считал Вест-Пойнт «гнездом предателей», хотя и обвинил Академию в том, что «высокомерное и самонадеянное поведение ее выпускников, претендующих на некую исключительность, оскорбляет чувства других офицеров».

Сенатор Несмит попытался смягчить нападки на Вест-Пойнт, перечислив имена его воспитанников, отдавших жизнь за Союз, – наиболее известными среди них были Мэнсфилд и Рено, – а в конце даже прочел двенадцать строк из какой-то поэмы о героизме, надеясь пробудить чувства своих коллег.

Уэйд тут же предпринял нападение с фланга. Это учебное заведение бесполезно, заявлял он, потому что готовит инженеров, а не командиров для действующей армии. Он ловко построил свою обличительную речь, то и дело вплетая туда слова: «Предатели родины… предатели родины… предатели родины…»

У Джорджа разболелась голова. Уэйд самым отвратительным образом искажал и перекрашивал правду. Ли был инженером, но также и блестящим тактиком. К чему это извращение фактов? Неужели такова суть политики вообще или дело в особенностях именно этой войны и этого времени, в специфической связи интересов и страстей? Неужели радикалы вроде Уэйда действительно испытывают ту ненависть, которую демонстрируют? Такая возможность, пусть в ней и не было ничего нового, по-прежнему пугала его.

Разумеется, объяснения могли быть и куда более циничными. Если Уэйд и его сторонники будут выступать против Юга до тех пор, пока война не закончится полной победой северян, они вполне могут прийти туда как политическая партия и получить власть.

А Уэйд меж тем безжалостно продолжал:

– Я за полную ликвидацию этого учреждения! – (Жидкие аплодисменты.) – Мы не допустим, чтобы правительство уделяло военному образованию больше внимания, чем любому другому!

Джон Шерман покинул свое место и принялся быстро ходить между столами коллег, чувствуя, что заседание повернуло не в ту сторону. Сенатор Фостер из Коннектикута выступил с возражением. Разве Йель и Гарвард не выпустили столько же южан, сколько и Вест-Пойнт?

Уэйд ухмыльнулся:

– Йельский колледж не получает денег от правительства Соединенных Штатов.

Снова вспыхнул спор о том, готовит ли Академия командиров для Союза или нет, но уже скоро был прерван бледным как смерть сенатором Лэйном из Канзаса. Сенатор был немногословен и завершил свою короткую речь торжественной эпитафией Академии, которую повторял уже не раз:

– Мир праху Академии – защитнице рабства!

Уэйд затопал ногами, громко выражая свое одобрение. Шерман еще больше засуетился.

Перевес явно склонялся в сторону единомышленников Уэйда. Одни сенаторы утверждали, что Вест-Пойнт захватил монополию на военное образование, другие – что там неправильно учат. Наконец, первый раз с начала заседания, заговорил влиятельный Лиман Трамбулл:

– Если они знают, как возводить укрепления, значит они все Наполеоны? Чудовищное заблуждение! Нам нужно, чтобы нашей армией командовали генералы, которые будут полагаться на ее силу! Давайте позволим славным солдатам этой страны разделаться с бунтовщиками. Уволим из армии всех, кто умеет только строить укрепления, и позволим северянам, с их сильными руками и несокрушимым духом, ринуться на мятежников, и, уверяю вас, уже очень скоро мы сотрем их в порошок!

На этот раз аплодисменты – и на галерее, и в зале – прозвучали громче. Джордж почувствовал, как похолодели и увлажнились руки; сердце забилось чаще. Спор тем временем разгорелся с новой силой.

Лэйн метнул в зал новую тираду из словесных ножей:

– Это учреждение больше тридцати лет находится под абсолютным влиянием ваших южных аристократов. Молодых людей, зачисленных туда, прежде всего учат восхищаться дешевой, убогой аристократией Юга, основанной на рабстве, и доктрину сецессии там преподают как науку!

Слева от Джорджа кто-то захлопал в ладоши. Он знал, кто это был, но не решился повернуть голову. Сенатор Шерман и несколько его союзников посмотрели наверх, и аплодисменты прекратились.

Дебаты продолжились. Уэйд выдвинул свое предложение – по его словам, Вест-Пойнт следовало закрыть, чтобы в дальнейшем смогла развиваться система независимых учебных заведений в разных штатах. Джордж непроизвольно сжал кулаки, чувствуя, что вот-вот хлопнется в обморок, – возможно, сказывалась болезнь. Наконец вопрос о сохранении финансирования Академии был поставлен на голосование.

– Кто «за», поднимите руки!

Раздался громкий хор голосов.

– Кто «против»?

На этот раз крики прозвучали еще громче, хотя, как показалось Джорджу, если только надежда не сыграла злую шутку с его слухом, их было меньше.

– Итак, после подсчета голосов, – объявил вице-президент Гэмлин, – двадцать девять – «за» и десять – «против».

На галерее и с нескольких мест внизу раздались возгласы разочарования, которые тут же заглушили радостные аплодисменты. Джон Шерман устало посмотрел на Джорджа; в его взгляде не было радости, только губы чуть изогнулись в подобии улыбки. И лишь тогда Джордж наконец решился посмотреть в сторону бледного от ярости Стэнли.

Он встал, собираясь сказать брату какие-то утешительные слова, но тот резко вскочил, повернулся к нему спиной и быстро пошел к двери, когда Джордж был в шести футах от него.

С Капитолийского холма Джордж поехал на конке к «Уилларду», где сразу пошел в бар праздновать победу. Мысленно послав подальше никчемную работу, ждавшую его в Уиндер-билдинге, он угостил сидевших в баре офицеров. Вскоре все они ушли, а Джордж добрел до столика, сел и начал повторять дурацкое рекламное объявление в газете, привлекшее его внимание:

Если холодно вокруг

Выпей каплю джина, друг!

– Думаю, вам лучше пойти домой, майор Хазард, – сказал официант, обслуживавший его столик.

Землю вдруг потоп зальет —

«Моррис джин» тебя спасет!

– Я более чем уверен, что вам лучше пойти домой, – повторил официант, убирая недопитый стакан Джорджа.

И он поехал домой.

Когда он расплатился с кучером и, пошатываясь, вошел в дом, он тут же сообщил Констанции:

– Мы победили.

– Правда? А вид у тебя мрачный. Не говоря уже о том, что ты едва держишься на ногах. Садись скорее, а то упадешь.

Констанция закрыла дверь гостиной, чтобы дети не заметили отца.

– Констанция, сегодня я наконец увидел подлинное лицо этого города, – проговорил Джордж, наблюдая, как столик с мраморной столешницей раздваивается на его глазах. – Рассмотрел его во всей красе. Невежество, предрассудки, неуважение к правде – вот каков настоящий Вашингтон. Некоторые из этих чертовых мошенников в сенате лгут так же самозабвенно, словно цитируют Десять заповедей! Я не могу больше находиться здесь. Я должен вырваться отсюда, я…

Он откинул голову на подголовник кресла и через секунду уже спал. Констанция подошла ближе, погладила его лоб и, глядя на его обмякшие плечи и полуоткрытый рот, думала, как же сильно она любит этого благородного, пусть и не совершенного, как ей казалось когда-то, человека.

В отличие от своего брата, Стэнли просто купался в атмосфере интриг и коварства, царящей в этом городе. Он больше не чувствовал себя здесь чужим – как раз наоборот – и только наслаждался новыми обязанностями, которые принесла ему должность доверенного помощника мистера Стэнтона. Более того, именно здесь впервые в жизни он сам делал огромные деньги.

Разумеется, принятие билля об ассигновании Вест-Пойнта расстроило его, и несколько дней после этого Стэнли пребывал в подавленном настроении. К тому же радости не слишком способствовало и недовольство министра после неудачного наступления генерала Бернсайда на позиции Ли, которое началось двадцатого января, а через два дня уже закончилось, когда армия северян завязла в размокших виргинских дорогах, превратившихся после сокрушительных ливней в настоящие болота.

В провале Грязевого марша, как тут же окрестили поход Бернсайда злопыхатели, его защитники винили промысел Божий. Дело кончилось тем, что генерала отправили в отставку, а на его место пришел Джо Хукер. Новый командующий был настроен решительно и сразу же заявил о своем намерении провести в армии ряд реформ, с тем чтобы улучшить ее жизнь во всех проявлениях – от санитарии до поднятия морального духа. Одним из первых своих приказов он ввел обязательные отпуска и поклялся уже к весне покончить с бунтовщиками.

Добавила раздражения и неприятная история с сыном, когда Изабель застала Лейбана со спущенными штанами в тот самый момент, когда он ублажал их чересчур сговорчивую горничную. Стэнли был вынужден пройтись березовыми розгами по спине сына, а делать это становилось все труднее в последнее время, ведь мальчики быстро взрослели, а потом уволить распутную девицу, что само по себе ничуть не огорчило его, а вот выплата ей лишних ста долларов огорчила, и даже очень.

В конце месяца, в один из унылых пасмурных дней, его вызвал к себе Стэнтон. Хотя министр всю ночь провел за письменным столом, что случалось нередко, выглядел он свежим и энергичным. Он сидел, укрытый от шеи до пят простыней в тонкую полоску, а курьер военного министерства, который одновременно был еще и цирюльником, аккуратно покрывал мыльной пеной его верхнюю губу – этот ритуал бритья совершался дважды в неделю.

– Гляньте пока на это, я скоро освобожусь, – сказал Стэнтон, бросая на стол что-то металлическое.

Стэнли взял предмет – им оказалась тускло-коричневая голова Свободы с заплетенными волосами, грубо вырубленная или выпиленная из центра большого медного цента, которые в последний раз чеканились в пятьдесят седьмом году. Курьер закончил свою работу, промокнул полотенцем лицо Стэнтона и снял с него простыню. Стэнли перевернул монету и обнаружил на обратной стороне маленькую припаянную булавку.

– Это носят противники правительства, – сказал министр, как только цирюльник вышел. – Причем открыто!

Последнее слово он громко выкрикнул, но Стэнли уже давно привык к таким всплескам эмоций. Свои убеждения этот человек выражал с неизменной страстью.

– Я слышал, что мирных демократов называют медноголовыми, сэр, но не знал, что из-за таких значков. Откуда они у вас?

– Полковник Бейкер принес. Говорит, их полным-полно. Стэнли, две самые главные мерзости этой войны – предательство и коррупция. С последним мы мало что можем сделать, но с первым должны бороться. Я хочу, чтобы вы чаще встречались с Бейкером. Убедите его повысить свою активность и наблюдайте за ним. Бейкер – человек невежественный и упрямый, но он может быть полезен. Я лично возлагаю на вас задачу повышения этой полезности.

– Да, сэр! – с энтузиазмом ответил Стэнли. – А есть ли кто-то конкретный, на кого вы хотели бы его напустить?

– Пока нет. Но я готовлю списки. А для самых отъявленных преступников – целые досье. – Стэнтон погладил бороду. – Повидайтесь с Бейкером как можно скорее. Поручите ему нанять еще людей, в неограниченном количестве. Мы собираемся предпринять массированное наступление на тех, кто пытается свергнуть это правительство… особенно на тех негодяев, кто призывает к трусливому миру. И вот еще что. Президент ничего не должен знать об этих усилиях. Как я вам уже говорил, контора Бейкера никогда не должна появиться в нашем списке организаций. Однако его работа жизненно важна, и мы будем его поддерживать деньгами, дадим столько, сколько ему нужно. – Стэнтон улыбнулся. – Наличными. Их нельзя отследить.

– Понимаю. Сегодня же встречусь с полковником Бейкером.

Уходил Стэнли уже слегка повеселевшим. Его вдохновляла порученная министром тайная операция против расплодившихся в последнее время на северо-востоке и северо-западе разного рода мирных обществ, а также против отдельных личностей, критиковавших правительство в своих речах и статьях.

С другой стороны, его совсем не радовала перспектива общения с грубым, загадочным и порой пугающим Лафайетом Бейкером, который каким-то образом снискал расположение Стэнтона перед сражением при Энтитеме. С тех пор министр стал считать его начальником военной полиции при своем ведомстве. Весьма специфическая организация Бейкера, которую Стэнли для себя называл сыскным бюро военного министерства, располагалась в небольшом кирпичном здании на Пенсильвания-авеню, ровно напротив отеля «Уиллард».

Он повертел в руках медный значок. Что ж, более близкие отношения с Бейкером могли иметь свои преимущества. Возможно, ему даже удастся скрытно направить бюро по следу Джорджа.

В феврале Джордж познакомился с человеком, который презирал методы и бестолковость правительства так же, как и он. Произошло это случайно.

Завод Хазардов наконец-то завершил отливку заказанных пятнадцатидюймовых гладкоствольных орудий Родмана для войск, стоящих на Раппаханноке. Кристофер Уотерспун проследил за их погрузкой на товарный поезд, который повез пушки в вашингтонский арсенал для приемочных испытаний, и сам поехал в том же поезде, в пассажирском вагоне.

Два долгих вечера они с Джорджем проговорили о делах на заводе. Потом Уотерспун руководил погрузкой огромных, похожих на бутыли пушек на баржи, которые должны были доставить их по Потомаку к пристани Аква-Крик. Джордж выкроил себе немного свободного времени и отправился туда же на военной канонерке, прибыв на пристань под мокрым снегопадом, типичным для этой ненастной зимы. Эта поездка была важна для него еще и потому, что так он хотя бы ненадолго мог сбежать от своей ненавистной работы, которую больше не мог выносить.

Вскоре потеплело, и снег сменился дождем. Стоя на причале, Джордж наблюдал за тем, как Уотерспун безжалостно гоняет команду, ответственную за перегрузку орудий, которая с помощью блоков и лебедок перетаскивала пушки с барж на специально сооруженные наклонные плоскости. На путях уже ждали особые усиленные вагоны-платформы, чтобы доставить орудия на фронт по железной дороге Ричмонд – Фредериксберг – Потомак.

Погрузка заняла почти весь день. Джордж оставался под дождем, пока работа не закончилась, и с нескрываемой гордостью встал рядом с одной из платформ, когда солдаты закрепляли цепями последнее орудие. Новенький сверкающий паровоз Мэйсона уже разводил пары. На кабине машиниста блестели золотые буквы названия «Ген. Хаупт», надпись на тендере гласила: «Военные железные дороги США».

Стоя в клубах пара, Джордж не сразу заметил остановившегося рядом мрачного усача в забрызганных грязью ботинках, саржевых брюках и поношенной тальме, который показался ему смутно знакомым.

Мужчина был больше чем на голову выше его ростом – время от времени даже само существование подобных типов ужасно раздражало Джорджа, поэтому – то ли от досады, то ли от гордости – он вдруг произнес, не оборачиваясь:

– Мои пушки.

– На моем поезде.

Джордж резко повернулся. Теперь он понял, кто перед ним.

– По моим рельсам, – сказал он задиристо.

– В самом деле? Значит, вы Хазард?

– Именно.

– Забавно. Я-то думал, если за этим именем и скрывается реальная личность, то наверняка какой-нибудь пухлый бухгалтер, который к такому месту и близко не подойдет. Рельсы вы делаете замечательные. Я их много уложил.

Прозвучал свисток паровоза, клапаны с шипением выпускали пар.

– Вы – генерал Хаупт? – прокричал Джордж сквозь шум.

– Нет, сэр. Никакой я не генерал. Когда в прошлом мае я принимал назначение, то поставил условие, что никогда не надену военный мундир. Осенью Стэнтон пытался дать мне звание бригадного генерала Добровольческой армии, но официально я на это не соглашался. Стоит только стать генералом – и будешь все время тратить на поклоны, расшаркивания и заполнение бумаг. Так что Хаупт – и все. – Он уставился на Джорджа, как прокурор на свидетеля. – Вы как вообще, пьющий или нет? У меня есть бутылка в том убогом здании, которое здесь считается станционной конторой.

– Да, пьющий.

– Ну а против виски возражать не станете?

– Если только мы позовем еще одного человека – моего управляющего. Вон он, руководит погрузкой.

– Отлично, тогда хватит разговоров, зовите его.

Так, под дождем, началась дружба Джорджа с Германом Хауптом.

Хаупт был прав – станционная контора больше напоминала лачугу. Сквозь щели в крыше сочилась вода; капли поблескивали в бороде Хаупта, когда он разливал виски в два высоких грязных стакана. Уотерспун от приглашения отказался, решив до отъезда посетить огромный военный комплекс.

– По профессии я обычный инженер-строитель. – (Заявление Хаупта прозвучало излишне скромно – он был одним из самых известных людей в стране.) – Моя задача – ремонтировать и восстанавливать железные дороги, которые нужны армии, и строить новые. Но вся эта бюрократическая волокита так мешает работе! А вы чем занимаетесь?

– Работаю в Вашингтоне.

– Врагу бы не пожелал. Что делаете?

– Закупки для артиллерийского управления. Но если хотите более точное определение, то просто трачу время на дураков.

– Изобретатели?

– Это еще не самое худшее. – Джордж сделал глоток. – Вообще-то, я имел в виду генералов и политиков.

Хаупт засмеялся, потом наклонился вперед:

– А что вы думаете о Стэнтоне?

– Я с ним редко пересекаюсь. Несгибаемый политик, из тех, кого называют фанатиками. Некоторые его методы довольно подозрительны, но, думаю, из всей тамошней публики он самый компетентный.

– Да, он усвоил урок Булл-Рана раньше остальных. Когда началась эта война, мало кто понимал, что перемещать войска легче и быстрее по рельсам, чем по воде. Большинство генералов до сих пор живут в веке речных лодок, но старина Стэнтон все понял, еще когда бунтовщики переправили людей из долины поездом и объединили две армии, чтобы сокрушить Макдауэлла. Причем сделали это так быстро, что тот и понять ничего не успел.

– Быстрота, – кивнул Джордж.

– Что, простите?

– Быстрота. Одна из любимых идей Денниса Мэхена. Больше десяти лет назад он нам все время повторял, что следующую войну выиграют быстрота и средства связи. Железные дороги и телеграф.

– Если только генералы их сразу не потеряют. Давайте еще выпьем.

– Нет, спасибо. Я должен попытаться найти своего младшего брата. Он в Инженерном батальоне.

Джордж встал, собираясь уйти. Хаупт протянул ему руку:

– Было очень приятно поговорить с вами. Жаль, что не многие в этой армии так же умны и честны, как вы.

Джордж даже развеселился. За весь разговор он почти ничего не сказал, только сидел и слушал рассуждения Хаупта, но ведь хорошо известно, что именно при таком поведении любой говорун всегда сочтет вас прекрасным собеседником.

– Мне иногда приходится бывать в Вашингтоне, – продолжил Хаупт. – В следующий раз обязательно разыщу вас.

– Буду рад, генерал.

– Герман, Герман! – воскликнул Хаупт, когда Джордж уже выходил.

Узнав, где сейчас находятся инженеры, Джордж вскоре запрыгнул в угольный вагон товарного поезда, шедшего в Фалмут. Прислонившись к холодному металлическому борту, он снял шляпу и стал думать о Хаупте. Около года назад, после того как правительство приняло билль о создании сети военных железных дорог, Стэнтон назначил начальником нового ведомства Дэниела Маккаллума, ранее служившего суперинтендантом железной дороги Нью-Йорк – Эри. Почему Маккаллум вдруг перестал устраивать министра, Джордж не знал, но уже скоро его сменил Хаупт.

Хаупт разделил свой департамент на две службы: одна занималась вопросами эксплуатации, другая – строительством. Благодаря последней имя Хаупта стало настоящей легендой. Он прославился тем, что прокладывал железнодорожные пути с невероятной быстротой, мог построить основательный мост чуть ли не за одну ночь, а еще тем, что во время работы часто терял над собой контроль. Ну что ж, рассуждал Джордж, по крайней мере, этот человек доводил дело до конца, чего он не мог бы сказать о Рипли. Да и о себе тоже.

На станции Брук Джордж спрыгнул с медленно ползущего поезда и сразу увидел Билли, который проводил осмотр форта, чтобы убедиться в его прочности на случай атаки. Они проговорили почти час. Джордж узнал, что брат только что вернулся из Бельведера, куда уезжал в недельный отпуск. Навестить Джорджа он не мог, так как оба раза проезжал через Вашингтон глубокой ночью и не решился их беспокоить.

– Я понимаю, как тебе хотелось увидеть жену, – сказал Джордж, – и как не хотелось возвращаться на службу.

– Скорее бы закончилась эта война, – ответил Билли. – Жизнь в разлуке с Бретт просто невыносима, меня все бесит.

Вот так и проходила их встреча – никаких шуток, только глубокая неизбывная печаль. Джордж так и не смог поднять настроение брату и сам вернулся домой мрачнее тучи.

Еще до конца недели, к его большой радости, в Уиндер-билдинге его разыскал Герман Хаупт. Они отправились в «Уиллард», чтобы вместе пообедать и выпить пива. После недавнего совещания в министерстве Хаупт был на взводе. Джордж спросил, что его так разозлило.

– Не важно. Если начну об этом говорить, снова заведусь.

– Ладно, сегодня утром я сам сцепился с Рипли, так что чувствую себя не намного лучше. Постоянно твержу жене, что оставаться там больше не могу.

Хаупт пожевал незажженную сигару.

– Если решите сбежать оттуда, дайте мне знать. Я вас пристрою на строительство железных дорог.

– Я умею делать рельсы, Герман, но понятия не имею, как их укладывать.

– Двадцать четыре часа в строительных войсках, и узнаете. Обещаю.

Джордж вдруг улыбнулся, чувствуя, как ему сразу стало легче:

– Ценю ваше предложение. Возможно, я приму его даже раньше, чем вы думаете.

Промозглые ветры, ледяной холод и внезапные снегопады продолжали терзать армию, ожидавшую весны. Всё, включая жизнь в гарнизонах, сильно усложнилось из-за погоды. И все же Чарльз сумел уже трижды съездить на ферму Барклай, оставаясь там на ночь. В первый раз он привез два карабина с патронами, снятые с убитых янки, и отдал их Босу и Вашингтону, понимая, что дома, в Южной Каролине, его бы за это выпороли. Но он доверял этим свободным неграм, а оружие было необходимо им на тот случай, если с наступлением тепла янки перейдут реку.

Второй визит едва не стоил Чарльзу жизни. На ферму он отправился сразу после двухдневного рейда с Эбом во вражеский тыл, и на нем все еще был мундир, который он надевал на такие задания, – светло-синие брюки с широкой желтой полосой, реквизированная тальма союзной армии и фуражка с кокардой из потемневшего металла с изображением двух перекрещенных сабель. Когда он подъезжал к ферме, шел снег, и Бос по ошибке принял его за янки и выстрелил. Первая пуля пролетела совсем близко. К тому времени, когда Бос выстрелил снова, Чарльз и Бедовый уже успели спрятаться за дубами. Пуля врезалась в дерево. Тогда Чарльз наконец закричал, чтобы его узнали, и Бос потом извинялся минут десять без передышки.

Чарльзу не надоедало встречаться с Гус. Ему нравились их долгие разговоры, нравилось заниматься с ней любовью, касаться ее, просто смотреть на нее.

Она хотела знать все о его службе, поэтому, с наслаждением уплетая наваристый суп с говядиной и выуживая оттуда аппетитные косточки, чтобы высосать костный мозг, он рассказывал ей о скуке зимних гарнизонов, о том, что лагерь Джеба Стюарта южнее Фредериксберга даже прозвали «сонным царством» из-за монотонности тамошней жизни.

Потом он рассказывал ей о кавалеристах Конфедерации, ставших настоящими легендами. О прославленном командире Тёрнере Эшби, который с самоубийственной дерзостью носился на своем белом жеребце словно комета. Поговаривали, что он горел желанием отомстить за своего убитого брата Ричарда. Во время одного из боев в долине Эшби был убит. И о Джоне Мосби, который раньше служил разведчиком у Стюарта и прославился во время знаменитого Рейда Стюарта против Макклеллана, а теперь командовал добровольческим партизанским соединением, действовавшим в округах Лаудон, Фокир и Фэрфакс, получивших название Конфедерация Мосби.

– Янки хотят повесить его как преступника.

А еще о Джоне Ханте Моргане из Кентукки, которого прозвали Молнией Конфедерации. И о другом западном кавалеристе – необразованном плантаторе Бедфорде Форресте, о котором ходили самые фантастические слухи.

– У него тоже есть прозвище?

– Чародей Седла.

– Себя пропустил, Чарльз.

– О нет. Эба и всех нас называют Железными скаутами.

– Звучит как комплимент.

Чарльз улыбнулся:

– Я тоже так думаю.

– Если ты настолько особенный, янки наверняка считают тебя важной мишенью.

Чарльз посмотрел на нее, поднося ко рту суповую косточку. Ни в голосе Августы, ни в выражении ее лица не было и намека на шутку.

В ленивой полудреме после занятий любовью Чарльзу нравилось делиться с Гус своими воспоминаниями. Во всех смешных подробностях он описал ей, как его одурачили, побрив половину головы в первый день в Вест-Пойнте. Рассказал об однополчанах, с которыми познакомился и которыми так восхищался во Втором кавалерийском, а теперь один из них, Джордж Томас, воевал на другой стороне. О капитане Бенте, который неизвестно почему ненавидел всю их семью, он тоже рассказал. Как умел, Чарльз описывал ей так полюбившиеся ему картины Техаса: раздолье его зеленых полей, постоянный ветер, который там называют северянином, пеканы и небольшие дубы, блестящие после дождя, и жаворонков, поющих на ветках.

– Красивее тех мест нет ничего в целом свете.

– Тебе хотелось бы туда вернуться?

– Раньше да. – Он взял ее за руку. – Но не теперь.

Утром, сидя за тарелкой дымящейся кукурузной каши, Чарльз обычно любовался нежным, еще чуть заспанным лицом Гус, а потом, когда после нескольких глотков крепкого кофе она немного приходила в себя, рассказывал ей о соперничестве, царящем в кавалерии. Его старый друг Фиц Ли, теперь важный генерал, с которым они редко виделись, не любил Хэмптона, потому что того не любил Стюарт и потому что Хэмптон постоянно обходил его по службе, и поделать с этим вечным соревнованием ничего было нельзя.

Когда в этот раз он собрался уезжать, Гус четыре раза поцеловала его в губы, а потом прошептала:

– Ты скоро вернешься?

– Не знаю. Скоро нас отправляют на юг штата добывать лошадей. Мы очень многих потеряли.

– Скажи там своему генералу Хэмптону: я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– А ты скажи Босу и Вашингтону, чтобы спать ложились с карабинами… заряженными.

– Да что с тобой, Чарли? – язвительно спросил его Эб Вулнер, когда Чарльз вернулся в гарнизон. – Раньше ты говорил только о Бедовом и о войне, а теперь уже целый час талдычишь только об этой своей девушке. Ты вообще помнишь, зачем мы здесь?

Слова друга больно резанули и обидели Чарльза, но он промолчал.

Потому что ему нечего было ответить.

Глава 68

Вирджилии было очень неприятно просить посетителя уйти. Каким бы странным он ни был, пациенты его любили и ждали его воскресных посещений, хотя иногда он и не появлялся, потому что не мог уговорить команду взять его на борт военного парохода, приходившего на пристань Аква-Крик.

Но когда он приезжал, его карманы раздувались от мятных лепешек, а ранец бывал битком набит дешевыми перьями и писчей бумагой, резаным табаком, маленькими баночками джема и купюрами по пять и десять центов, которые он раздавал раненым, чтобы те могли купить себе свежего молока у приходящих торговцев.

Вирджилия догадывалась, что этот человек ущемляет себя во всем, чтобы купить эти скромные гостинцы. Служа обычным переписчиком в казначействе при генеральном штабе, зарабатывал он явно немного. Кроме этого, а еще имени, она знала о нем лишь то, что он, похоже, испытывал потребность касаться раненых и утешать их.

День только начинался. Светило бледное февральское солнце. Пристань – огромное скопление доков, железнодорожных рельсов, строений из необструганных сосновых досок, палаток, населенных тысячами солдат, штатских и беглых рабов, – была еще относительно тиха, как обычно по выходным. Пациенты этого длинного и узкого госпитального здания все были либо ранены в перестрелках, либо заболели во время позорного Грязевого марша.

Вирджилия уже заметила, что в последнее время настроения в армии изменились в лучшую сторону. Весной генерал Хукер должен был возглавить наступление, которое могло стать последним крестовым походом против бунтовщиков. О будущих раненых союзной армии она думала с нежностью и заботой, но мысль о страдании таких же парней по другую сторону вызывала у нее только радость. Каждый крик боли южанина был для нее словно еще одной монетой, призванной оплатить их долг перед Грейди и его народом.

Услышав голоса в приемном покое, она подошла к Воскресному самаритянину, который сидел рядом со спящим солдатом, нежно сжимая в ладонях руку юноши. Мужчине было лет сорок пять; крепкое телосложение и густая борода делали его похожим на портового грузчика. У него были добрые глаза и открытое лицо, а на лацкане своего мешковатого пиджака он всегда носил какое-нибудь украшение – сегодня это был приколотый булавкой помятый тюльпан.

– Уолт, пришли посетители, – сказала она.

Медленно и немного неуклюже воскресный гость поднялся с табурета, который его внушительная фигура полностью скрывала. Солдат почувствовал, как Уолт отпустил его руку, и открыл глаза:

– Не уходите…

– Я еще приду, – ответил Уолт, наклоняясь и целуя юношу в щеку.

Некоторые медсестры называли такое поведение противоестественным, но большинство пациентов, ожидавших встречи с пилой хирурга или страдающих от адской боли, радовались прикосновениям и поцелуям Уолта. Им ведь, возможно, не суждено было испытать других проявлений любви.

– На следующей неделе, мисс Хазард, если смогу, – пообещал он, вскидывая на плечо ранец.

Когда Уолт шаркающей походкой прошел по проходу и вышел в дверь, с другой стороны в палату уже входили официальные гости. Делегация состояла из двух женщин и четырех мужчин из Санитарной комиссии, и с ними был еще один человек, которого остальные шестеро слушали с явным почтением. Вирджилия подумала о том, что недавняя уборка в палате пришлась очень кстати – дезинфицирующие средства немного приглушили вонь от крови и гнойных ран.

– …типичное отделение, конгрессмен. Как видите, штат медсестер-добровольцев здесь неплохо справляется. – Сказавший это джентльмен с пышными седыми усами, один из членов комиссии, махнул рукой Вирджилии. – Сестра! Вы можете уделить нам несколько минут?

Поправив сетку на волосах и разгладив фартук, Вирджилия быстро подошла к ним. Все члены делегации были довольно пожилыми людьми, кроме того мужчины, к которому обратились как к конгрессмену. Он был высокого роста, сутулый, с бледным неказистым лицом. И все же, когда он снял перед ней цилиндр, открыв волнистые, чересчур набриолиненные волосы, и быстрым цепким взглядом окинул ее лицо и фигуру, она вдруг почувствовала некоторое волнение.

– Мисс?.. – повернулся к ней тот же мужчина, что позвал ее.

– Хазард, мистер Тёрнер.

– Как приятно, что вы меня помните. У нас сегодня особенный гость, и он хотел бы осмотреть несколько наших палат. Позвольте представить: досточтимый Сэмюэль Стаут, конгрессмен от Индианы.

– Значит, мисс Хазард? – заговорил сенатор, и Вирджилия даже вздрогнула.

При такой непримечательной внешности он обладал совершенно уникальным голосом прирожденного оратора или священника. Низкий и глубокий, этот голос был способен вызвать слезы толпы и повести ее за собой. Стаут произнес всего три слова, пристально глядя на Вирджилию маленькими, близко посаженными глазами, отчего у нее внезапно по спине прошла дрожь.

– Да, верно, конгрессмен, – ответила она, нервничая под его взглядом. – Рады приветствовать вас в нашем госпитале. Здесь, в Аква-Крике, побывали уже многие официальные лица из Вашингтона, даже президент со своей командой проезжал мимо на поезде по пути в Фалмут, но никто пока не посещал наш госпиталь.

– Если не считать службы на передовой, – сказал Стаут, – это самая важная работа из всех – помогать нашим славным парням вернуться в строй. Я не согласен с точкой зрения мистера Линкольна, который считает, что мы должны обходиться с предателями мягко. В этом вопросе я стою на стороне мистера Стивенса и уверен, что их нужно наказывать без всякой жалости. А вы помогаете ускорить доведение этой задачи до конца.

Остальные одобрительно закивали. Одна из женщин, огромная, как воздушный шар, прижала руку в перчатке к пышной груди и выдохнула:

– Браво!

Вирджилия понимала, что Стаут, как любой политик, старается использовать даже случайные короткие разговоры для выражения своих взглядов, и все же его слова и его удивительный голос затронули ее чувства.

– Вы состоите в корпусе мисс Дикс? – спросил Стаут, делая шаг в сторону Вирджилии.

Она ответила, что это действительно так, чувствуя запах коричного масла, исходивший от его волос.

– Не могли бы вы нам немного рассказать о своих подопечных?

Стаут улыбнулся. Зубы у него оказались неровными, что подтверждало ее первое впечатление о его невыразительной внешности, однако безусловная сила и решительность этого человека заставляли смотреть на него совсем другими глазами.

– Вот хотя бы об этом молодом человеке. – Он взял Вирджилию под локоть и легонько развернул ее к койке слева от них.

Его прикосновение так неожиданно подействовало на нее, что она даже испугалась, как бы ей не покраснеть при всех. Юноша, лежавший на койке, уставился на визитера лихорадочно блестевшими глазами.

– Генри был в карауле у Раппаханнока, – сообщила Вирджилия. – Разведчики бунтовщиков пересекли реку рядом с его постом. Началась перестрелка…

Юноша отвернул голову и закрыл глаза. Вирджилия отвела гостя подальше, чтобы солдат их не слышал.

– Боюсь, его правую ногу уже не спасти. Тут вопрос одного-двух дней… а потом хирург ее отнимет.

– Я бы забирал по десять жизней бунтовщиков за каждого такого молодца, – сказал Стаут. – Распинал бы их, если бы такое наказание было принято в нашем обществе. Только так – и никак иначе! Те, кто вверг нас в эту ужасную войну, не заслуживают жалости.

– При всем уважении, конгрессмен, – подал голос один из членов комиссии, – вам не кажется, что это чересчур жестоко?

– Нет, сэр, не кажется. Одного моего дорогого родственника, который служил помощником у генерала Роузкранса, меньше двух месяцев назад убили под Мерфрисборо. Труп был так изувечен, что его нельзя было даже показывать вдове и маленьким детям. Убийцы надругались над телом, и некоторые его части… – Закашлявшись, он умолк, понимая, что зашел слишком далеко.

Однако Вирджилия так не думала. После знакомства с Джоном Брауном мало кто смог так же воодушевить ее, как этот человек. Она повела гостя по палате, по-прежнему пребывая в странном оцепенении, несмотря на то что мозг ее работал достаточно четко, но при этом она как завороженная следила за лицом Стаута. Мог ли он счесть ее достаточно привлекательной? – вдруг промелькнула неожиданная мысль.

Она неосознанно затягивала описание истории болезни каждого из пациентов, пока наконец Тёрнер не начал нетерпеливо постукивать ногой по полу. Когда это не помогло, он достал из кармана большие золотые часы:

– Боюсь, нам пора уже поспешить, мисс Хазард. Еще нужно проинспектировать интендантские склады.

– Конечно, мистер Тёрнер… – Она колебалась, но тут же напомнила себе, что, если Стаут сейчас уйдет, так и не узнав, какие чувства пробудил в ней, она может никогда больше его не увидеть. – А могу я сначала поговорить с конгрессменом наедине – всего одну минуту? У нашего госпиталя есть определенные нужды, и, возможно, мистер Стаут сумеет нам помочь.

Она понимала, что ее слова звучат неубедительно, но не могла придумать ничего лучшего. Тёрнер и похожая на воздушный шар дама заподозрили ее в хитрости и обменялись сердитыми взглядами, явно возмущенные таким вопиющим нарушением правил благопристойности. Конгрессмен Стаут коснулся бледными пальцами полей цилиндра; губы его не улыбались, хотя в глазах внезапно вспыхнуло веселье. Он тоже все понял.

Вирджилия повернулась и пошла по проходу. Гости отправились в другую сторону, кто-то из них недовольно ворчал. Стаут последовал за Вирджилией. Чувствуя, что заливается краской, она остановилась между двумя кроватями, пациенты на которых спали. Никто не мог ее услышать, когда она повернулась и проговорила шепотом:

– Я солгала мгновение назад. Нас хорошо снабжают.

Его взгляд скользнул по ее груди, потом вернулся к ее лицу. Стоя спиной к комиссии, он позволил себе улыбнуться:

– Я подумал, что это, возможно, счастливое стечение обстоятельств. Но, по правде говоря, надеялся на это.

– Я… – Вирджилия и сама с трудом верила в то, что не может найти слов, но ведь это была новая Вирджилия, родившаяся в ту ночь, когда Бретт пришла к ней в комнату и расчесала ей волосы. – Я просто хотела выразить восхищение вашими словами о наших врагах. Я разделяю вашу ненависть к Югу, и мне невыносима сама мысль о возможности мирного договора, за который так ратует мистер Линкольн.

Губы Стаута сжались.

– Никакого мирного договора не будет, если мы с моими сторонниками в конгрессе настоим на своем. – Он наклонился вперед, и его чарующий голос зазвучал как нижние регистры органа. – Если у вас появится возможность посетить Вашингтон, буду рад обсудить наши взгляды более подробно.

– Я… я была бы просто счастлива, конгрессмен. Мне так понятно ваше желание продолжать эту войну, после того как погиб ваш близкий родственник…

– Старший брат моей жены.

Эти слова прозвучали для нее как гром среди ясного неба. Она почувствовала себя так, словно он ее ударил. По легкому изгибу его губ и лукавому блеску в глазах она поняла, что сказал он это не случайно.

– Вашей…

– Жены, – повторил он. – С тех пор как мы переехали в Вашингтон из Манси – это в Индиане, – она целиком поглощена работой в разных женских комитетах – гуманитарные миссии и все такое, знаете. Вместе мы появляемся на публике, только когда это крайне необходимо. Все это я говорю для того, чтобы вы поняли: нас почти ничего не связывает.

– Кроме свидетельства о браке.

– Звучит довольно высокомерно, мисс Хазард. Я не из тех мужчин, которые готовы лгать… кроме разве что при общении с избирателями. – Он попытался улыбнуться, но попытка оказалась неудачной. – Прошу, не сердитесь. Я нахожу вас на редкость привлекательной. Просто я хотел быть честным. Если бы я солгал, а вы бы об этом узнали, ваше мнение обо мне изменилось бы не в лучшую сторону.

У Вирджилии вдруг заболела голова. Пока конгрессмен говорил, у нее возникла отвратительная уверенность в том, что все эти слова он произносил уже не один раз, настолько гладко и заученно они звучали.

– Мой брак не должен стать препятствием к нашим встречам за ужином, к воодушевляющим беседам… – продолжал он.

Вирджилия отступила на шаг назад:

– Боюсь, это самое настоящее препятствие.

– Дорогая мисс Хазард, – нахмурился Стаут, – к чему эта глупая щепетильность…

– Прошу меня простить, конгрессмен. – Вирджилия резко развернулась и быстро пошла в сторону двери.

Она злилась на себя за то, что дала волю чувствам и была унижена в своей беззащитности. Да, после смерти Грейди она ни разу не испытывала такого сильного физического влечения к мужчине, как в этот раз. А власть и могущество Стаута делали это желание только острее.

Она видела перед собой его глаза, вспоминала его раскатистый голос, и лицо ее исказилось как от боли, когда она выскочила через распашные двери огромной палаты.

– Черт бы его побрал! И зачем он только женат?

Глава 69

Пивная была отвратительной и грязной, к тому же располагалась не в самом лучшем месте на задворках Кью-стрит, рядом с Гринлиф-Пойнт. Внутри толпились офицеры из арсенала, какие-то белые оборванцы в штатском и проститутки на любой вкус – белые, черные и даже одна китаянка. Джаспер Диллс шел туда с большой неохотой, и только потому, что встреча не могла состояться ни в одном из привычных ему респектабельных мест, ведь человек, на просьбу которого он откликнулся, был не кем иным, как дезертиром.

Чтобы маленькому адвокату было немного спокойнее, у барной стойки его ждал кучер, пряча захваченный с собой пистолет. В Вашингтоне лишняя предосторожность никогда не мешала. Даже эти когда-то отдаленные районы теперь наводнили новые обитатели – спекулянты; беженцы, которые плевали на патриотизм и покидали разоренные войной округа Северной Виргинии; контрабандисты всех возрастов и оттенков кожи. Диллс никогда бы не рискнул отправиться в такое место, если бы не вознаграждение.

– Я в отчаянии, мистер Диллс, – тихо сказал ему Бент, сидящий напротив за столиком. – У меня нет средств к существованию.

Диллс постучал ухоженными ногтями по своему стакану с минеральной водой.

– Ваше несколько несвязное письмо вынуждает меня прояснить ситуацию. Я буду говорить прямо и ожидаю, что вы внимательно отнесетесь к каждому моему слову. Если я устрою эту встречу, написав то, что задумал, вы не должны подвергать меня риску. Вы должны говорить с джентльменом, с которым я предполагаю вас познакомить, так, словно прошлого не существует. Должны выбросить из памяти все свои проблемы в Вест-Пойнте. Свои воображаемые обиды…

Бент стукнул по столу:

– Они не воображаемые!

– Сделаете это еще раз – я встану и уйду, – прошипел Диллс.

Вздрогнув, Бент на секунду прикрыл глаза. Что за презренный тип, подумал адвокат.

– Пожалуйста, мистер Диллс… простите меня, – проговорил Бент. – Я смогу забыть о прошлом.

– Так-то лучше. Из-за ваших подвигов в Новом Орлеане все законные пути для вас закрыты.

– Но как… как вы узнали о Новом Орлеане?

– У меня свои источники. Я следил за вашей карьерой. Но это не тема для обсуждения, так что вернемся к делу. Вы уверяете, что, насколько вам известно, никогда не встречались с джентльменом, о котором идет речь?

– Именно так.

– Но ему, возможно, известно ваше настоящее имя. И по этой причине, а также потому, что у него есть доступ к военным документам, мы должны снабдить вас новой фамилией. Назовем это nom de guerre[36]. – Адвокат холодно улыбнулся, впервые за все время встречи.

«Nom de guerre. Ну что ж, отлично», – подумал Бент. Он по-прежнему воевал, на этот раз за выживание, за саму жизнь.

Смуглая шлюха погладила Диллса по плечу. Он отшвырнул ее руку. Женщина бросила на него уничтожающий взгляд и подошла к другому мужчине. Диллс отпил глоток воды.

– Какое имя вы предпочитаете? – спросил он.

Бент потер подбородок:

– Может, что-нибудь из Огайо? Как насчет Дейтона? Эзра Дейтон?

– Сойдет, – ответил Диллс, пожимая плечами. – Для первой встречи вам придется пойти в военное министерство, сможете?

– А разве нельзя как-то… – Бент умолк, заметив ледяной взгляд Диллса. – Да, уверен, что смогу.

Диллс в этом уверен не был, но сказал:

– Отлично. До вашего исчезновения из военных списков вы заработали репутацию человека жестокого… О, только не надо изображать невинность! Я видел копию вашего досье. Но в данном случае эта неприятная склонность послужит к вашей выгоде. Запишите для меня адрес вашего пансиона, вот бумага. Завтра я пришлю посыльного с конвертом на имя Эзры Дейтона, эсквайра. В этом конверте будет другой, запечатанный, вы не должны его открывать. В нем будет моя рекомендация взять вас на должность помощника по внутренней безопасности. Ваш наниматель – Стэнли Хазард.

Два дня спустя, в половине восьмого утра, Бент чистил сюртук, купленный в Новом Орлеане. После долгой дороги до Вашингтона он пребывал в плачевном состоянии, но ничего другого у Бента не было. Весь путь до министерства ему предстояло пройти пешком – не хотелось тратить последние несколько долларов на экипаж. Собеседование могло пройти неудачно, и в этом случае он мог остаться без гроша. Как бы воровать не пришлось, а то и что похуже.

Выйдя из своего дешевого пансиона, Бент повернул направо, к заросшему травой участку, где стояли палатки, сооруженные из досок и одеял – разумеется, краденых. Проходя мимо, он злобно сверкнул глазами на беглых негров, сидящих на корточках у костра.

Наступившая легкая оттепель дала передышку от суровых февральских холодов. Пока солнце поднималось все выше, Бент пересек остров, перешел через канал, миновал аллею и вскоре оказался возле знакомого портика с колоннами. Трехэтажное кирпичное здание министерства, возвышавшееся над голыми деревьями, неожиданно показалось ему огромным.

Вооруженный солдат при входе спросил о цели его визита, и Бент потной рукой показал ему запечатанное письмо. Солдат направил его на второй этаж. По пути к лестнице Бент немного задержался, заметив, как в какой-то приемной, за высокой конторкой, стоит пухлый коротышка в очках с железной оправой, а перед ним – целая очередь из рыдающих женщин, армейских офицеров, рядовых и штатских – вероятно, подрядчиков. Бент вдруг с изумлением понял, что этот коротышка – не кто иной, как Стэнтон. Неужели министр проводит такие публичные встречи регулярно?

В просторном кабинете этажом выше какой-то ординарец подвел Бента к красивому столу орехового дерева, за которым сидел Стэнли Хазард. Застыв в ожидании, Бент вдруг заметил прилипшие к его левому рукаву крошки – это были остатки галет, которые он съел на завтрак, запивая водой. Но он слишком нервничал, чтобы стряхнуть их.

Прошлое терзало его сердце. Однако мистер Стэнли Хазард оказался совсем не похож на своего младшего брата. Он был даже еще более пухлым, чем запомнил его Бент. Дорогая гофрированная рубашка и мягкий шейный платок идеально подходили к не менее дорогому сюртуку цвета ржавчины.

Заставив посетителя ждать, пока он открывал и читал письмо, Стэнли наконец махнул ему рукой на стул:

– Прошу садиться. Но предупреждаю: у меня очень мало времени.

Стэнли положил письмо на стол перед собой. Бенту не сразу удалось втиснуть свой зад на стул. Его снова оглушило прошлое. От напряжения вены на висках начали пульсировать, но он усилием воли заставил себя не думать о мести. Этот человек представлял для него едва ли не единственное средство спасения от нищеты и полного краха. Он должен забыть о его семье.

Сделать это оказалось намного легче, когда Стэнли вдруг улыбнулся ленивой, немного слащавой улыбкой:

– В своем письме советник Диллс сообщает, что ваше имя Дейтон, но оно ненастоящее.

Бент в ужасе моргнул:

– О чем вы? – Неужели адвокат его предал?

– Вы не знаете, что здесь написано?

– Нет…

Стэнли прочитал письмо вслух: «Дейтон – это псевдоним. Его истинная личность не может быть раскрыта из-за определенных связей с высокопоставленными персонами. Они должны быть защищены. Однако его вынужденная анонимность ни в коей мере не уменьшает его способности быть полезным Вам или моей рекомендации обратить на него пристальное внимание».

– Это очень… любезно со стороны советника, – с облегчением выдохнул Бент.

Стэнли сложил руки на столе и изучающе посмотрел на посетителя:

– Советник рекомендует вас в нашу особую службу при министерстве, которой официально не существует. Целью этого секретного бюро является очистка общества от персон, чьи взгляды или поступки носят характер, враждебный правительству. Распоряжения на те или иные действия отдает лично министр…

Бент ничуть не удивился: Стэнтон имел репутацию человека с безграничной властью. Одного его слова было достаточно, чтобы очередной критик правительства исчезал в старом кирпичном Капитолии на Первой улице, который использовался в качестве тюрьмы.

– …однако в последнее время, когда внутренних врагов становится все больше, бюро может принимать решения самостоятельно. Глава бюро полковник Бейкер также отвечает за некоторые тайные миссии на территории врага. Иногда я направляю к нему подходящих людей. Очевидно, Диллс подразумевал именно это. – Стэнли замолчал, ожидая ответа.

– Я считаю эту работу чрезвычайно важной, сэр, – потея, воскликнул Бент, – и готов взяться за нее с радостью! Также хочу отметить, что полностью разделяю программу нашего правительства…

– Как и любой, кому нужна работа. – Усмешка Стэнли неприятно задела Бента.

Но уже через мгновение его вдруг осенила одна мысль. Похоже, именно этот член клана Хазардов был слеплен из того же теста, что и он сам, а значит, не заслуживал его вражды. Стэнли Хазард вел себя надменно и всячески выставлял напоказ свою важность, а этими качествами Бент всегда восхищался.

– Помните, Дейтон, полковник Бейкер всегда лично утверждает кандидатуры наших тайных агентов. Однако я мог бы добавить свою рекомендацию к поручительству Диллса.

– Это было бы так великодушно с вашей стороны…

– Я не сказал, что сделаю это, – перебил Стэнли, снова пристально вглядываясь в его лицо. – Почему вы не служите в армии?

Бента охватил ужас. Он готовился к этому вопросу, но все равно оказался застигнутым врасплох.

– Я служил, мистер Хазард.

– Конечно, мы ведь не можем этого проверить, не зная вашего настоящего имени. Очень ловко, ничего не скажешь. – Он смягчил жестокость своих слов легкой улыбкой. – Быть может, вы хотя бы откроете обстоятельства вашего ухода?

– Да, конечно. Я ушел в отставку, отказавшись от перевода на должность командира в черном полку.

Стэнли сжал кулаки:

– Советую помалкивать на этот счет в министерстве. Стэнтон – горячий сторонник равенства.

Бент снова почувствовал себя на краю пропасти.

– Мне ужасно жаль, мистер Хазард… я обещаю…

– И еще один маленький совет, – отмахнулся Стэнли. – Полковник Бейкер – убежденный трезвенник. Если вам вдруг захочется выпить, не делайте этого до встречи с ним. – Надежды Бента снова воспарили. Стэнли продолжил уже более доверительным тоном: – Во всем остальном полковник не требует святости или даже идеологической безупречности. У него всего два условия. Его люди должны быть достойны доверия и беспрекословно подчиняться приказам. Любым приказам, вне зависимости от того… – подбирая точное слово, он взмахнул рукой, – какими бы незаконными они, возможно, ни могли бы показаться определенной категории чересчур пристрастных конституционалистов. – Он резко наклонился вперед, словно собираясь броситься на жертву. – Я понятно выражаюсь, сэр?

– Абсолютно. – (Бейкер при необходимости обходил законы.) – Я готов предложить все эти качества.

– Они необходимы нам, потому что нас втянули в жестокую борьбу. Вокруг полно врагов правительства. Но нет такого мужчины или такой женщины, до которых мы не смогли бы дотянуться. У нас одна цель – бороться с изменниками внутри страны, пока наши генералы делают это на фронтах. Понравится вам такая работа?

– Очень, сэр, – пролепетал Бент. – Очень понравится, правда.

– Тогда я добавлю несколько слов от себя к письму Диллса. Как я и говорил, окончательное решение принимает Бейкер, но я неплохо его знаю, так что, полагаю, у вас неплохие шансы.

Стэнли потянулся за пером и быстро написал несколько строк в нижней части письма Диллса. Потом позвонил в маленький колокольчик, стоявший на столе, и велел ординарцу принести новый конверт. После чего запечатал в нем письмо.

Бент чувствовал себя как в бреду. Ему удалось одурачить Стэнли Хазарда, который даже не подозревал, кто стоит перед ним. Еще его так и подмывало спросить о Джордже, но он не мог придумать, как это сделать, не вызвав подозрений. Что ж, придется пока забыть о мести, ведь нужно сначала завоевать расположение Бейкера.

Стэнли протянул ему запечатанный конверт:

– Передайте это полковнику Бейкеру, вы найдете его на Пенсильвания-авеню, дом двести семнадцать.

– Спасибо, сэр, благодарю вас.

Бент тяжело встал, протянул руку и только тогда сообразил, что держит в ней письмо. Он разжал пальцы, и письмо упало на пол. Стэнли поднялся из-за стола и нарочитым жестом сложил руки за спиной.

Кипя от ненависти при виде такого пренебрежения, Бент все же сумел успокоиться и наклонился за письмом. Поднять его оказалось непросто – мешал живот.

– И вот еще что… – резко произнес Стэнли.

– Сэр?..

– Вашего имени нет в списке встреч, назначенных на сегодняшний день. Этого разговора не было, и вы забудете, что вообще входили в это здание. Если вы нарушите это условие, пеняйте на себя. – Он небрежно махнул рукой. – Хорошего дня.

А что они сделают, если он проболтается? Убьют его? Такая возможность напугала Бента, но ненадолго. Он с трудом сдерживал возбуждение, ведь всего несколько минут назад он наконец нашел дверь в коридоры власти, пусть даже только слегка приоткрытую.

Пошатываясь, он спустился по лестнице, мысленно обещая себе понравиться полковнику Бейкеру любой ценой. С помощью этого тайного бюро он доберется до Джорджа и Билли Хазардов. Да и сама работа казалась ему просто идеальной. Он уже представлял, как допрашивает какую-нибудь подозреваемую… как срывает с нее одежду… касается ее… а она ничем не может ему ответить.

Чувствуя себя так, словно заново родился, Бент вышел на улицу. Какие-то клерки и несколько офицеров у входа с изумлением смотрели, как толстый мужчина, пританцовывая, идет по дорожке Президентского парка.

Глава 70

Стоя у правого борта рядом с рубкой, Купер наблюдал за небом. Это ему только казалось или плотные тучи действительно начали чуть пропускать свет, рассеивались, позволяя лучам пробиваться сквозь сплошную облачность?

По словам Баллантайна, успех рейса зависел от двух условий: правильной волны и полной темноты. С волной все было в порядке, а вот с темнотой… Прибрежный ветер ночью усилился и разгонял облака, и если караульного еще десять минут назад не было видно, то теперь его силуэт на марсе отчетливо вырисовывался на фоне светлеющего неба.

«Уотер Уитч» вышел из Нассау через три дня без всяких происшествий. Когда далеко на горизонте показались корабли федералов, капитан отдал команду загрести жар, чтобы уменьшить дым, и они медленно прошли мимо, растворившись в темноте благодаря серому цвету корпуса и низкой посадке. Потом наступили опасные часы – тот короткий период, за который каждый капитан подобного судна получал пять тысяч золотом или в долларах янки. Но даже тогда, еще меньше часа назад, Баллантайн был совершенно спокоен и обещал Куперу и его жене традиционную праздничную выпивку – коктейль с шампанским, – когда они минуют форт Фишер.

С тех пор как они вышли из порта, Купер постоянно пытался примириться с мыслью, что Эштон – совладелица этого судна, которое так грубо игнорировало тяжелое положение Конфедерации. Баллантайн предупредил его, что на борту никто не должен знать ни одного из имен владельцев. Сам он упомянул об Эштон лишь в надежде как-то усмирить возмущение Купера.

Что ж, это ему удалось, но теперь Купер пребывал в смятении. Он пока не решил, что ему делать с таким открытием.

Крепко сжимая поручень, Купер подставил лицо морскому ветру. Для каролинской зимы воздух был теплым. Слева маячили голубые огни фонарей блокадной эскадры. Как они там могли не слышать ровного гула и шлепанья лопастей гребного колеса? Даже притом, что «Уотер Уитч» продвигался на юг крайне медленно, держась как можно ближе к берегу, все равно лопасти и моторы звучали слишком громко, когда пароход преодолевал невысокие волны прибоя.

– По правому борту Биг-Хилл! – негромко крикнул караульный с мачты, и другой матрос тут же помчался в рубку, чтобы сообщить это.

Купер напряженно всматривался в ровный пустынный берег и внезапно, с пугающей ясностью, увидел высокий холм, сообщавший контрабандным судам, что они находятся рядом с фортом Фишер и безопасными водами. Светлые пятна между стремительно бежавшими тучами становились все ярче и шире.

Смогли ли Юдифь и дети уснуть на своих узких койках? Едва ли. Чувство близкой опасности передалось даже Мари-Луизе, когда Мэйны наблюдали, как команда «Уотер Уитч» задраивала люки машинного отделения, накрывала брезентом накгоуз и разбирала мачты, оставляя только их нижние части. На салинг фок-мачты был отправлен караульный матрос, после того как Баллантайн, не переставая улыбаться, прочел ему наставление об осторожности:

– Запомни главное правило на моем корабле, малыш. Чиркнешь одной только спичкой для своей трубки – и я тебя вздерну на рее.

Баллантайн вместе с лоцманом еще раз обсудили план последнего прорыва. Они пройдут примерно в двадцати милях к северу от Кейп-Фира, потом обогнут порт, минуя самый северный из кораблей эскадры. В сумерках, когда маневр завершится, они бросят якорь и будут стоять на рейде до полной темноты, а потом двинутся вдоль берега к устью реки.

Медленный ход судна сильно действовал на нервы. А еще эти голубые огни слева. Теперь, когда становилось все светлее, Купер уже различал мачты и корпус одного из кораблей – достаточно большого, возможно, даже крейсера.

Как далеко он от них? В полумиле? И если Купер их видит, значит вахтенный северян тоже может заметить «Уотер Уитч».

Он снова запрокинул голову и посмотрел на небо. О Боже, облака уже стали прозрачными, как кисея. Те, что были чуть плотнее, светились по краям, и между ними виднелись звезды. Еще несколько минут – и усиливающийся ветер очистит небо полностью.

Купер бросился к рулевой рубке, забыв второпях, что шлюпки опущены до уровня поручней. Ударившись головой, он вскрикнул и тут же услышал, как какой-то матрос в натянутой на уши шерстяной шапке, сидевший возле борта, буркнул сердито: «Эй, там, потише». Его лицо и руки были черны от угольной пыли. Когда Купер спросил капитана, не излишни ли такие меры предосторожности, тот ответил:

– Советую и вам поступить так же. Лучше быть грязным, чем мертвым.

В рубке было уже достаточно светло от луны, чтобы Купер видел Баллантайна, лоцмана и рулевого, пристально смотревшего в большой оловянный конус, который скрывал слабый свет компаса.

– Капитан, вы, разумеется, заметили, что небо очищается? – сказал Купер.

– Ну да, – отозвался Баллантайн, и его вечная усмешка, которой он обычно защищался от всех врагов и превратностей судьбы, казалось, чуть дрогнула. – Не повезло.

Рулевой и лоцман о чем-то зашептались.

– Разве идти дальше не рискованно? Не стоит ли нам повернуть назад?

– Бежать предлагаете? Если мы повернем, янки бросятся следом.

– И что? Ведь мы сможем уйти от погони, разве не так? Вы говорили, судно достаточно быстроходно, чтобы уйти от любого из этих кораблей.

– Так и есть.

– А чем ближе мы подходим к реке, тем плотнее концентрация вражеских судов, так?

– Так.

– Тогда нам не следует рисковать.

– Да вы никак возомнили себя капитаном на «Уотер Уитч»? – с неприязнью ответил Баллантайн. – Однако капитан здесь я, а вы всего лишь пассажир. Да, верно, мы столкнулись с опасностью, потому что тучи неожиданно разошлись, но у меня есть четкие указания от моих нанимателей: не допускать никаких лишних задержек в пути. Мне платят за то, чтобы судно прибыло в Кейп-Фир во что бы то ни стало.

Разозлившись, Купер шагнул ближе к капитану и вдруг почти физически почувствовал исходящий от него страх.

– С Конфедерацией ничего не случится, если один груз гаванских сигар и дамских шляпок задержится, – сказал он. – Я не позволю, чтобы ваша жадность и жадность моей сест… владельцев этого судна подвергали опасности мою семью. Проявите хоть немного здравого смысла! Поверните назад!

– Убирайтесь с мостика! – рыкнул Баллантайн. – Проваливайте, или я вас вытолкаю!

Купер протянул к нему руку:

– Будь проклята ваша алчная душа! Послушайте…

Капитан оттолкнул его. Купер пошатнулся и чуть не упал.

– Якорь тебе в душу! – выругался лоцман. – Луна!

Заливая все вокруг белым светом, из-за мерцающего облака выплыла почти полная луна. Стоя в дверях рубки, Купер увидел мачты и ванты четырех огромных кораблей, освещенных, как на сцене. И тут же с одного из них грянул низкий голос, усиленный рупором:

– С вами говорят с федерального крейсера «Дейлайт». Эй, там, на пароходе! Остановитесь и ждите досмотра.

– Проклятье! А ну прочь! – крикнул Баллантайн, отталкивая рулевого и наклоняясь к переговорной трубе. – Машина! Полный вперед! Дайте мне весь пар, что у вас есть!

Люки в машинное отделение были задраены, поэтому Купер легко мог представить, какой там сейчас царил ад.

– О Боже… – пробормотал он.

Из-за крейсера вдруг выскочила целая вереница небольших судов, и они, словно серебристые водяные жуки, бросились в погоню за «Уотер Уитч». Взметая вверх радужные брызги, баркасы шли в какой-нибудь тысяче ярдов от его кормы.

Стоя рядом с рубкой, Купер смотрел вперед. Моторы теперь гудели громче; колеса завертелись быстрее. На крейсере прозвучал боцманский свисток, и сквозь шум снова донесся мощный бестелесный голос:

– Остановитесь, или я открываю огонь!

– Баллантайн, – начал было Купер, – вы должны…

Крики и ругань испуганных матросов заглушили его слова, как и крик капитана:

– Уберите его отсюда!

Дверь рубки захлопнулась, чуть не ударив Купера по носу.

– Паровой фрегат! – закричал матрос с мачты. – Прямо за кормой!

Купер оглянулся. В паре миль за ними действительно шел фрегат; над трубой клубился залитый лунным светом дым, все паруса были подняты, чтобы добавить еще два-три узла к скорости, которую обеспечивали паровые котлы. «Уотер Уитч» прибавил ходу, вырвавшись из полосы могучего прибоя, катившего на берег со стороны правого борта.

Высоко над «Дейлайтом» один за другим вспыхнули три сверкающих следа, и у Купера сжалось сердце. От мертвенного света ракет, выбелившего все вокруг, луна сразу стала бледной, как убавленная газовая лампа. Можно было разглядеть даже мушкеты солдат на баркасах.

Одно из орудий на преследовавшем их крейсере с грохотом изрыгнуло огонь, следом прозвучал второй залп. Снаряды не долетели до цели, зато подняли фонтаны воды, сверкнувшие под ярким огнем, словно россыпь жидких бриллиантов. После первого выстрела Купер сразу побежал вниз.

Дверь их каюты была открыта; Юдифь сидела на койке, прижимая к себе детей. Она старалась не показывать страх. Купер схватил ее повлажневшую руку:

– Идемте! Туда, скорее…

Следующий снаряд взорвался намного ближе. «Уотер Уитч» закачался на полном ходу.

– Папа, что это? – воскликнул Джуда.

– Вышла луна, а Баллантайн не захотел поворачивать назад, сукин сын… Все, что его волнует, – это как доставить груз в Уилмингтон. Идемте же! – Он так сильно дернул Юдифь за руку, что она вскрикнула, но сейчас было не до извинений.

– Куда мы идем? – спросила его дочь, когда судно накренилось.

– К шлюпкам. Баллантайн должен был уже спустить их. Это наш единственный шанс добраться до берега.

Когда они поднялись на палубу, Купер не поверил своим глазам – шлюпки по-прежнему были на месте, сильно раскачиваясь на шлюпбалках. Он схватил за руку пробегавшего матроса:

– Спустите шлюпки, чтобы мы могли уйти!

– Никто не уходит, мистер. Мы идем к реке. – Он побежал дальше, вертя рукоятку ручной сирены.

Небо выбелило зарево новых осветительных ракет, и почти сразу же просвистевший снаряд ударил в корму и приподнял ее. Юдифь закричала, дети тоже. Все трое повалились на Купера, толкнув его к поручням.

– Папа, я боюсь! – Мари-Луиза обхватила Купера за шею. – Корабль утонет? Мы попадем в плен к янки?

– Нет, – выдохнул он, стараясь устоять на ногах, когда «Уотер Уитч» снова качнулся, подхваченный волной прибоя.

Снова громыхнула пушка, и над кромкой борта они увидели яркую вспышку. Двое матросов повернули головы на свистящий звук. Один толкнул другого, но слишком поздно – картечь разорвавшегося снаряда разом поразила обоих и разбила стекло рубки.

Юдифь наклонилась и укусила себя за руку, чтобы сдержать вопль ужаса.

– У нас пробоина! – закричал кто-то.

В ту же секунду «Уотер Уитч» резко накренился на правый борт. Купер увидел Баллантайна. Капитан метался по палубе, пытаясь найти кого-нибудь, кто помог бы ему спустить на воду одну шлюпку.

– Мерзавец! – прорычал Купер. – Жадный тупой мерзавец! Идемте, дети, Юдифь… Мы сядем в эту шлюпку, даже если мне придется перебить всех до единого на этом корабле.

С трудом продвигаясь по круто наклонившейся палубе, они дошли до правого борта, за которым высокие волны катились на берег. Если не будет другого выхода, подумал Купер, можно попробовать добраться до берега вплавь. Держа дочь за руку, он медленно шел в сторону капитана, который пытался в одиночку спустить шлюпку.

– Баллантайн…

Прежде чем он успел выкрикнуть еще что-нибудь, второй снаряд ударил в трюм. Последовавший за этим взрыв был ужасен – в воздух со свистом летели обломки металла, яростно шипел пар, а более ужасных криков Купер никогда в жизни не слышал.

Судно встало на правый борт. Купер увидел, как Юдифь скользнула мимо него к поручням. Не слыша ее крика, он только видел по губам, что она зовет сына. Джуда только что держал ее за руку, но теперь мальчик исчез. Где же он? Купер искал его глазами, крепко сжимая ладонь Мари-Луизы и пытаясь не упасть.

Сквозь крики раненых, гул прибоя и грохот орудий каким-то чудом прорвался голос Баллантайна. Краем глаза Купер успел заметить силуэт капитана, который стоял раскинув руки.

– Котлы сейчас взорвутся! Все за… – Палуба под ногами Баллантайна раскололась, и он с криком исчез в клубах пара.

Помощник, Соупес и еще двое матросов пытались прыгнуть в воду. Из машинного отделения доносились крики умирающих. Купера швырнуло спиной на леера. Он начал перелезать через них, одной рукой обнимая за плечи дочь, а другой держа за руку Юдифь. Судно продолжало крениться, киль уже поднялся над водой. Наконец все трое оказались в воде.

– Где… где Джуда? – задыхаясь и придерживая жену и дочь, прокричал Купер, усиленно работая ногами под водой.

– Не знаю! – прокричала в ответ Юдифь.

И тут, среди обломков разбитого корабля, плавающих вокруг них, он заметил тело в знакомой одежде. Толкнув дочь к Юдифи, он быстро поплыл в ту сторону, борясь со встречными волнами. У него было предчувствие, что сын мертв. Возможно, мальчик погиб, когда взорвались котлы. Но, преодолевая последние футы, он еще пытался убедить себя, что ошибся.

Джуда лежал на воде лицом вниз. Купер хотел схватить сына за плечо, но неправильно оценил расстояние и задел голову мальчика. Она повернулась, и Купер увидел сожженное паром лицо, которое едва можно было узнать; в нескольких местах виднелся голый череп. Волна прокатилась между отцом и сыном, оставив в руке Купера лишь клочок кожи.

– Джуда! – Купер пронзительно выкрикивал имя сына; хрупкое тело мальчика качалось на волнах. – Джуда, Джуда!

Он повернул назад; волны больно ударяли его, вода переливалась через голову, не давая дышать, смешиваясь с его безумными слезами.

– Юдифь, он мертв! Наш мальчик умер, умер!

– Плыви, Купер! – Юдифь схватила его за ворот и с силой дернула. – Плыви с нами, или мы все умрем.

Прямо за ней упал кусок мачты. Купер отчаянно заколотил по воде левой рукой, работая ногами и правой рукой поддерживая Мари-Луизу, которая уже истерически рыдала. Юдифь плыла с другой стороны от девочки, помогая мужу поддерживать ее. Купер чувствовал боль в груди, потом начало ломить во всех мышцах, но он продолжал упорно стремиться к берегу, хотя каждый раз, когда его настигала волна, едва не шел ко дну.

Вскоре Купер почувствовал, что плывет среди каких-то предметов. Выплюнув соленую воду и не сдерживая рвоту, он увидел, что они оказались между качавшихся на волнах головок сыра, завернутых в марлю, и небольших деревянных бочонков с трафаретными надписями на испанском языке. Шерри и сыр, сыр и шерри… они то погружались в воду, то снова всплывали по воле волны.

Эта картина настолько потрясла Купера, что все его мысли, чувства и страхи словно спеклись в один твердый черный комок безумия. Он снова закричал, продолжая плыть вперед, и больше ничего не помнил.

Глава 71

В густых янтарных сумерках Орри быстро шел мимо стены, на которой кто-то написал краской два слова – только для того, чтобы кто-то другой попытался их соскрести. «СМЕРТЬ ДЭВИСУ!» – еле видимую надпись над его головой еще можно было прочитать.

Ни это послание, вполне обычное для последнего времени, ни что-либо другое, включая его постылую работу, не могло испортить Орри настроения. Он торопился, потому что задержался за ужином дольше, чем рассчитывал. Вместе со старым другом Джорджем Пикеттом они выпили сорокадолларовую бутылку импортного гравского вина и отлично пообедали, больше часа предаваясь общим воспоминаниям.

Пикетт был все таким же красавчиком, каким Орри запомнил его еще по Вест-Пойнту. Волнистые надушенные волосы спадали на воротник его мундира; открытая лучистая улыбка ничуть не изменилась за эти годы. Друзья говорили на самые разные темы – от своих жен до этого жирного янки Бента, чья ненависть к Орри заставила его строить козни против кузена Чарльза, когда они вместе служили во Втором кавалерийском.

Пикетт упрекнул друга за то, что тот губит себя, работая цепным псом у генерала Уиндера.

– Хотя, видит Бог, этот безумец нуждается в присмотре, чтобы он не опозорил нас перед всем миром.

Орри возразил, что, какой бы черной и неблагодарной ни казалась его работа, он считает ее важной, когда каждые несколько дней в город приходят вагоны с пленными, чтобы пополнить и без того забитые до отказа тюрьмы Белль-Айл и Либби.

– Дело в том, что Уиндер курирует эти места, и с янки там обращались бы гораздо хуже, чем теперь, если бы министерство время от времени не наносило визиты с проверками, чтобы не допустить перегибов.

С этим Пикетт согласился. Когда бутылка была уже почти на исходе, он вдруг признался, что несчастен, несмотря на то что осенью получил повышение до генерал-майора. Последние месяцы его корпус размещался на центральных позициях под Фредериксбергом, где не было почти никакой активности. Невысказанная правда, которую никто из них не решился произнести вслух, казалось, повисла в воздухе. Эта война не сулила Конфедерации ничего хорошего. И яд сомнений в ее исходе в равной мере разъедал души и военных, и штатских. Разумеется, нужно было кого-то обвинить в этом, вот и появлялись на пустых стенах надписи вроде той, что видел Орри.

Хотя встреча и была окрашена налетом легкой грусти, в целом он получил огромное удовольствие от вечера, который даже завершился настоящим кофе – по три доллара за чашку, – и не стоило интересоваться, как именно отель добывал зерна. Потом они немного прогулялись и расстались на улице – Пикетт с женой собирались смотреть сегодня «Досрочно освобожденного» в новом и очень модном театре, а Орри торопился встречать Мадлен.

Он шел по грязному, набитому людьми зданию вокзала, обходя совсем еще зеленых солдат с печальными глазами – на носилках или с костылями, – горластых торговцев и вальяжно прохаживающихся шлюх. На большой доске с расписанием мелом было написано, что поезд Ричмонд – Питерсберг опаздывает на полтора часа.

Наступила ночь. Ожидание затянулось дольше, чем говорилось в объявлении. Наконец за краем платформы, на эстакаде, возвышающейся на шестьдесят футов над ущельем реки, показался свет, и уже вскоре громкие крики машинистов, шипение тормозов и клубы дыма возвестили о прибытии поезда. Из выцветших на солнце вагонов, большей частью с разбитыми окнами, на платформу хлынули военные, вернувшиеся из отпусков, и штатские разного положения и достатка. Выделяясь из толпы благодаря своему росту, Орри ждал, когда мелькнет родное лицо.

Неужели Мадлен пропустила поезд? Не успела приехать на полустанок вовремя? Пассажиры махали встречавшим их друзьям и любимым. Счастливые лица скользили мимо Орри. Его тревога и волнение все усиливались. Наконец она появилась, выйдя из последнего вагона.

Ее дорожный костюм был испачкан грязью, что в эти дни стало обычным делом для южных поездов. Несколько прядей, выбившись из-под шляпки, упали на лоб. Она выглядела измученной и такой прекрасной.

– Мадлен! – закричал он и замахал, как школьник, пробиваясь через поток пассажиров.

– Орри! Милый мой!

Она бросила дорожную сумку и две шляпные картонки и порывисто обняла его за шею, осыпая поцелуями и плача от радости.

– Я уж думала, что никогда не доберусь сюда!

– Я тоже думал, что ты никогда не доберешься. – Счастливый, как молодожен, Орри отступил на шаг назад. – Как доехала? Все в порядке?

– Да, да… а ты как? О, нам нужно забрать мои вещи. Они в багажном вагоне.

– Пойдем получим все и возьмем у вокзала экипаж. Ужасно стыдно показывать тебе мое жилище, но это все, что мне удалось найти. Признаться, местечко довольно мрачное.

– Да я готова спать на груде мусора, лишь бы рядом с тобой. Бог мой, Орри… мы так давно в разлуке… О… как ты похудел!

Предложения наскакивали одно на другое, усталость и раздражение от долгого тяжелого путешествия постепенно отступали. Подозвав чернокожего носильщика, Орри отправил его к багажному вагону и взял экипаж. Когда они уже ехали в меблированные комнаты, которые утром прибрала специально нанятая женщина, Орри сидел слева от Мадлен, чтобы обнимать ее.

– Я просто не мог дождаться, когда ты приедешь, но, знаешь, в Ричмонде сейчас не самые лучшие времена. Люди несчастны и с каждым днем становятся все более злыми. Ничего не купить.

– У нас есть то, что нам покупать не нужно. Наша любовь. – Она поцеловала его.

Комнаты в пансионе ей очень понравились, она с восторгом осматривалась вокруг, словно попала в настоящий дворец. Любуясь женой в свете единственной газовой лампы, Орри спросил:

– Ты голодная?

– Только по тебе изголодалась. Я привезла несколько книг…

– Ура! Будем читать по вечерам. – Пусть война и разрушила привычный для них мир, они могли хотя бы так возвращаться в прошлое. – Стихи?

– Да, Китс. И еще «Записки Пиквикского клуба» Диккенса, мне очень нравится этот роман.

– Здесь он запрещен. Сочли слишком вульгарным или еще почему-то. – Уже с трудом сдерживая возбуждение, Орри подошел к жене, обнял ее за талию и нежно поцеловал в шею. – Ты должна непременно рассказать мне все новости о Монт-Роял. У нас будет еще много часов, чтобы наверстать упущенное… – Он заглянул ей в глаза и тихо добавил: – И много способов.

Мадлен улыбнулась. Он слегка передвинулся, положил руку на ее грудь и приник губами к ее рту. Вскоре поцелуй стал таким страстным, что ей пришлось даже выгнуть спину, после чего она со смехом отстранилась от него и начала расстегивать обшитые тканью пуговицы на лифе платья.

В холодной спальне с приоткрытой дверью, чтобы проникал свет из гостиной, Орри, любуясь разбросанными по подушке дивными волосами Мадлен, медленно и нежно овладевал ею, испытывая почти невыносимое счастье. Он вдруг вспомнил, как в те печальные годы, когда ее честь и брачные клятвы мешали им быть вместе, они часто читали «Аннабель Ли» Эдгара По, и тихо прошептал несколько строк, глядя в любимое лицо:

– Я любил, был любим, мы любили вдвоем,

Только этим мы жить и могли…[37]

– Мы никогда больше не расстанемся! – воскликнула Мадлен. – Никогда! Иначе я просто умру.

Из окна второго этажа на Франклин-стрит миссис Бердетта Халлоран наблюдала за наемным экипажем, подъехавшим к дому напротив. Полногрудая темноволосая женщина со смазливым лицом расплатилась с кучером, поднялась по ступеням крыльца и постучала, застыв в напряженном ожидании. Через мгновение она шагнула в высокий темный проем, и дверь тут же захлопнулась.

Лимонно-желтый свет позднего дня сочился сквозь кружевные занавески в эркер, где миссис Халлоран несла вахту в наугад выбранные дни весь последний месяц. Старой деве, владевшей этим домом, она представилась как тетушка некоей молодой особы, которую подозревали в греховной связи с джентльменом, жившим напротив. Что бы ни подумала старая дева об этой истории, те небольшие деньги, которые каждый раз платила ей миссис Халлоран, заставляли ее помалкивать.

Кто же эта шлюха? – думала Бердетта Халлоран. Пока она этого не знала, но ее лица уж точно не забудет. Нервными, короткими движениями она натянула бежевые перчатки и повернулась к женщине, маячившей в пыльной тени:

– Благодарю вас за любезность. Больше мне эта комната не понадобится.

– Увидели свою племянницу?..

– Увы, да. Вошла в дом того самого мистера Пауэлла.

– Я его редко вижу. Весьма замкнутый джентльмен.

– У него дурная репутация. – Миссис Халлоран с трудом удержалась от того, чтобы не сказать больше, и, надев маленькую шляпку с пером, с улыбкой вышла в коридор второго этажа. – Я уйду через заднюю дверь, как всегда.

– Я уже так привыкла к вашим коротким визитам, всегда с удовольствием ждала их. Признаться, мне даже почти жаль, что ваше наблюдение увенчалось успехом.

«Конечно тебе жаль, жадная старуха…»

– Но если этот Пауэлл так ужасен, как вы говорите, надеюсь, вы постараетесь разлучить его с вашей племянницей.

– Да уж постараюсь, не беспокойтесь, – заверила ее Бердетта и быстро пошла вниз по лестнице, боясь, что лицо выдаст ее.

На самом деле она вовсе не собиралась тратить время на очередную пассию Ламара Пауэлла. Только он приковывал ее внимание. Этот человек предал ее и должен получить сполна.

Приближение весны чувствовалось в запахах мокрой земли и ночном ветре. Из Фредериксберга прискакал какой-то пастор, чтобы поговорить с Августой, и хотя Вашингтон и Бос не слышали их разговора, они догадались, зачем приезжал преподобный. Правда, цели своей он так и не добился.

Чем быстрее таяли сугробы во дворе, тем чаще они стали замечать всадников на дороге, которые теперь появлялись в любое время суток. По ночам верхушки деревьев озарялись огнем артиллерийских батарей вдоль реки; иногда от взрывов снарядов дрожали окна – так, что стекла жалобно звенели. Вашингтон и Бос часто обсуждали серьезность ситуации между собой и наконец решились поговорить с хозяйкой.

После почти часового спора о том, кто это сделает, договорились, что пойдет более молодой. Перед ужином Бос пришел на кухню.

– Мисс Августа, – начал он, – тут больше нельзя оставаться. Бои уже совсем близко. Союзная армия может и через ферму пройти. Опасно тут стало. Мы с Вашингтоном, конечно, будем за вас драться до конца. Умрем за вас! Вот только не хочется нам, чтобы вас убили, да и самим помирать не очень-то хочется. – Бос тяжело вздохнул. – Давайте уедем в Ричмонд, а?

– Бос, я не могу.

– Почему не можете?

– Потому что, если он приедет, он не будет знать, где меня найти. Я могла бы написать ему, но почта сейчас работает так плохо, что письмо вряд ли дойдет. Прости, Бос. Но вы с Вашингтоном свободны и можете уйти, когда захотите. А я должна остаться.

– Опасно тут, мисс Августа.

– Знаю. Только для меня еще хуже уехать и никогда его больше не увидеть.

Когда короткий отпуск Билли закончился и он уехал из Лихай-Стейшн, Бретт снова охватило уныние. Подавленное настроение мужа не ускользнуло от ее глаз. Хотя Билли и уверял ее, что он прежде всего профессионал и упадок боевого духа армии не может влиять на него, она видела, как он изменился, видела его усталость, его скептицизм и растущий в душе гнев.

Она находила спасение только в том, что помогала Чорнам и Сципиону Брауну заботиться о потерявшихся детях. Она скребла полы, готовила еду, читала сказки самым маленьким и учила старших писать и считать. Каждый день она работала до изнеможения, пока не чувствовала, что заснет сразу же, как только ляжет в постель.

К концу этой суровой зимы Браун увез двух подростков на поезде в Огайо – в Оберлине нашлась чернокожая семья, которая захотела принять мальчика и девочку. Возвращался он через Вашингтон, везя трех новых девочек – семи, восьми и тринадцати лет. В первый же день в Лихай-Стейшн он покатал каждую на лошади. Брауну приходилось тратить очень много времени, чтобы добыть все необходимое для своих подопечных – часть он покупал сам, но в основном принимал в дар, – а также на поиски детей в переполненных лагерях для беженцев в Вашингтоне и Александрии, и в конце концов он решил, что передвигаться на лошади можно гораздо быстрее. Так он стал довольно неплохим наездником. Лошади, казалось, чувствовали его природную доброту, как и дети.

Впрочем, доброта ничуть не умаляла его решимости и твердости его убеждений. Хотя Бретт все больше и больше нравился этот человек, она чувствовала, что ему просто доставляет удовольствие дразнить ее, намеренно вызывая на спор, только потому, что она южанка и у ее семьи есть рабы.

Один такой спор произошел однажды в марте, когда они с Брауном поехали в лавку Пинкни Герберта купить кукурузной муки и что-то еще. Браун правил лошадьми, Бретт сидела рядом с ним. В Монт-Роял такая картина ни у кого не вызвала бы вопросов – просто раб едет куда-то со своей хозяйкой. Однако в Лихай-Стейшн их появление вместе неизбежно вызывало враждебные взгляды, а порой и скабрезные реплики, особенно от людей вроде Люта Фессендена и его кузена. Оба до сих пор избегали призыва на военную службу.

Однако гулять им оставалось недолго. Недавний указ Линкольна обязывал всех здоровых мужчин от двадцати до сорока шести лет отслужить три года. Но можно было послать замену или купить освобождение за три сотни долларов. Эта лазейка для богатых особенно разозлила бедняков Севера, и Фессендена с его двоюродным братом в их числе, как подозревала Бретт.

В хорошую погоду оба почти всегда болтались на улице, и тот день не стал исключением. Когда Бретт и ее чернокожий спутник уже возвращались из лавки в дом на холме, Фессенден заметил их и выкрикнул какую-то гадость.

– Интересно, изменится ли когда-нибудь эта страна? – вздохнул Браун. – Когда я вижу таких вот уродов, я в этом сомневаюсь.

– Вы сами заметно изменились со времени нашего знакомства.

– Это как же?

– Ну, прежде всего вы теперь почти ничего не говорите о высылке.

Браун повернул голову и посмотрел на нее:

– А почему негров нужно спроваживать пароходами – теперь, когда президент дал нам свободу? О, понимаю, Прокламация об освобождении – это просто военная хитрость такая. Никто и не предполагал, что этот закон будет применяться где-нибудь, кроме Юга. Однако мистер Линкольн все же называет нас свободными, и мы сумеем воспользоваться свободой так, как он себе и вообразить не может. Лишь дайте срок.

– Не думаю, что Линкольн передумает насчет переселения, Сципион. «Леджер юнион» писала, что он собирается весной отправить пароход с черными в некую новую колонию. Примерно пятьсот человек. На какой-то маленький остров рядом с Гаити.

– Отлично, только меня туда Старина Эйб не отправит. И доктора Делани тоже. Я видел его в Вашингтоне – не говорил вам? Он больше не носит африканские балахоны. Решил сменить их на мундир и добивается призыва в негритянский полк.

– Билли говорил, негров не очень хорошо принимают в армии, – ответила Бретт под мерный стук копыт медленно шагающих лошадей. – Не сочтите за обиду… это не мои слова и не мужа, но… большинство белых офицеров не хотят служить в одних частях с ниггерами.

– Ну и пусть. Я впервые чувствую, что близок к настоящей свободе, и если кто-то попытается отнять ее у меня, я готов пролить всю кровь до последней капли. Может, мистер Линкольн и не хотел сказать своей прокламацией, что все черные мужчины и женщины в этой стране теперь свободны, но я воспринимаю это именно так.

– По-моему, это чересчур категорично, Сципион.

– Вы так говорите, потому что в ваших родных краях лишать человека свободы в порядке вещей. Люди для вас такая же собственность, как ваш лес или свиньи. Но это неправильно. Или свобода в этой стране должна быть дана всем, или это просто обман.

– И все-таки я повторюсь, что это чересчур категорично…

– А почему вы все время защищаетесь? – перебил ее Браун. – Потому что я слишком глубоко втыкаю булавку в вашу совесть, а это больно? – Он взмахнул поводьями; булочник, ехавший на своей повозке им навстречу вниз по холму, окинул его презрительным взглядом. – Посмотрите мне в глаза, Бретт! Ответьте на один вопрос: вы думаете, что свободы достойны только люди с вашим цветом кожи?

– Так решили авторы Декларации.

– Не все авторы! Ладно, не важно. Сейчас уже тысяча восемьсот шестьдесят третий. Так что вы ответите? Свобода – только для белых, и ни для кого больше?

– Меня учили…

– Я не хочу знать, чему вас учили! Я хочу знать, во что вы верите!

– Черт бы вас побрал, Сципион, вы просто…

– Безжалостный? – Он чуть заметно улыбнулся. – Да, я такой.

– Знаете, не надо все сваливать на южан. На самом деле янки вовсе не хотят свободы для черных. Возможно, только горстка аболиционистов, но не большинство северян.

– Слишком поздно. – Браун пожал плечами. – Мистер Линкольн уже подписал свой указ. И, честно говоря, мне плевать, как там «на самом деле». Меня волнует только, как должно быть.

– Отстаивать такую позицию – значит разжигать войну.

– Война уже и так идет, или вы газет не читаете?

– Иногда я вас просто ненавижу, до чего вы высокомерны!

– Я ненавижу вас по той же причине. Иногда. – Он хотел было похлопать ее по руке, но сдержался, испугавшись, что она его неправильно поймет. – Я и минуты не стал бы с вами спорить, – продолжил он, немного успокоившись, – если бы не верил, что где-то внутри вас скрывается разумная, достойная женщина, которая очень хочет выйти на свет. Думаю, причина, по которой вы иногда терпеть меня не можете, проста: я – зеркало. Я заставляю вас взглянуть на себя, понять, во что вы действительно верите и кем вам придется стать, если вы просто поглумитесь над теми, кто погиб в этой войне.

Бретт ответила не сразу.

– Пожалуй, вы правы, – наконец тихо проговорила она. – Никто не хочет, чтобы ему показывали его заблуждения, – это тяжелый и опасный путь.

– Но единственный. Другой ведет во тьму. Вы этого хотите?

– Нет… нет! Но…

Бретт неловко замолчала, не сумев найти аргументы. Ну почему, почему он постоянно взывает к ее совести? Да и не только он – его подопечные тоже. Желтые, коричневые, иссиня-черные, они занимаются этим каждый день, вынуждая ее подвергать сомнению твердые принципы ее отца относительно правильности самой рабовладельческой системы; задавать себе те вопросы, которые Купер осмеливался бросать в лицо Тиллету Мэйну. Только Браун не знал, что горечь и боль от крушения прежних убеждений уже терзали ее, и она злилась на него за то, что он своими разговорами лишь подстегивал их еще больше.

Словно почувствовав ее настроение, Браун мягко сказал:

– Нам лучше прекратить этот разговор, пока мы всерьез не поссорились.

– Да.

– Вы же знаете, я хочу остаться вашим другом. И не только потому, что вы хорошая женщина, но и потому, что нам осталось покрасить еще две стены в нашей школе. Вы отлично управляетесь с кистью. Уверены, что в вашем роду не было рабов?

– Вы просто несносны, – невольно рассмеялась Бретт.

– И рано или поздно добьюсь того, что вы измените свои взгляды. Ваш расчудесный муж вас просто не узнает, когда вернется домой, после того как они распустят армию и отправят по домам всех этих несчастных белых страдальцев, которым пришлось – о ужас! – служить бок о бок с ниггерами. Вот что я вам скажу… – уже без улыбки добавил он, щурясь на солнце. – Этой стране лучше научиться жить рядом с ниггерами, потому что я не хочу повторить судьбу Дреда Скотта. Ни за что. И большинство моего народа чувствует то же самое. Наши цепи вот-вот падут – и реальные, и невидимые. Клянусь Богом – или цепи порвутся, или страна запылает в огне!

– Может случиться и то и другое, Сципион, – тихо откликнулась Бретт.

– Да, может… – так же тихо сказал он. – Но я очень надеюсь, что до этого не дойдет.

Она вдруг вздрогнула, внезапно и со всей отчетливостью осознав, что Браун прав насчет свободы. Она поняла, что с этой минуты никогда уже не будет прежней, чувствуя пока еще слабую, но все же уверенность, а еще грусть и сентиментальное желание вернуться в старые времена и страх перед будущим. У нее было такое чувство, словно она предает кого-то или что-то, но не может – или не хочет – это изменить. Сегодняшний спор стал мильным столбом на дороге, о которой они говорили. И пути назад на ней не было.

– Но! – дернув поводьями, крикнул Браун лошадям, и коляска покатила быстрее.

– Значит, вы уверены, – сказал рыжебородый мужчина с пистолетом в кобуре под сюртуком, – что сможете помочь нашему особому бюро выполнять задачи, которые я перечислил?

– Безусловно, полковник Бейкер.

– Я тоже, мистер Дейтон. Я тоже.

У Бента закружилась голова. И не только потому, что после нескольких недель ожидания успех был наконец достигнут. Уже наступил март – Бейкер трижды откладывал их встречу, ссылаясь на неотложные обстоятельства. Голова у Бента кружилась еще и от голода. Собственные деньги у него давно закончились, и он был вынужден занять небольшую сумму у Диллса. Чтобы они быстро не исчезли, он ел только дважды в день.

У Лафайета Бейкера была фигура портового грузчика и глаза хорька. На вид Бент дал бы ему лет тридцать пять. Весь последний час Бейкер сначала задавал вопросы, за которыми последовал длинный монолог о его прошлом, о том, какую работу он выполнял для изгнанного Кэмерона и о его высочайшем уважении к взглядам и методам Стэнтона. Пятнадцать минут он с гордостью посвятил тому периоду своей биографии, когда в 1850-х он был членом «комитета бдительности» в Сан-Франциско, очищая город от преступников с помощью пуль и веревок. На письменном столе между Бейкером и его гостем лежала великолепная трость из калифорнийской манзаниты с чеканкой из золота и куском золотистого кварца в набалдашнике, который окружали девять камней поменьше – все из разных рудников, как пояснил Бейкер. Это был подарок от одного благодарного торговца из Сан-Франциско.

– Не устану повторять, что главная задача этого бюро – находить и наказывать предателей. Я выполняю эту задачу, используя методы человека, чья жизнь вызывает у меня восхищение.

Он взял трость и ткнул ею в портрет на стене. Бент уже заметил его раньше – это было единственное украшение по-монашески скромного кабинета. На дагеротипе был запечатлен суровый мужчина в маленьких очках на кончике носа.

– Это величайший из всех детективов – Видок, из парижской полиции. Знаете о нем?

– Только слышал имя.

– В ранней юности он сам был преступником. Но потом исправился и возненавидел тот класс, из которого вышел. Вы должны прочесть его мемуары, Дейтон. Они не только невероятно интересны, но и познавательны. У Видока был очень простой и эффективный принцип, которого придерживаюсь и я. – Бейкер провел ладонью по рукояти трости. – «Лучше схватить и посадить сотню невиновных, чем позволить ускользнуть одному виноватому».

– С этим я согласен, сэр. – Бент уже не просто хотел получить работу, а горел искренним желанием служить у Бейкера.

– Надеюсь, потому что в моем бюро продуктивно смогут работать только те, кто готов следовать этому принципу. Мы делаем жизненно важную работу здесь, в столице, но также предоставляем особые услуги повсюду. – Маленькие непроницаемые глазки Бейкера уставились на посетителя. – Прежде чем принять вас на службу в Вашингтоне, я бы хотел испытать ваше рвение. Вы готовы?

Бент испугался, но ему не оставалось ничего другого, как только кивнуть.

– Блестяще. Сержант Брандт включит вас в нашу платежную ведомость, ну а я сообщу вам ваше первое задание прямо сейчас. – (Под его немигающим взглядом Бент поежился.) – Вы отправитесь в Виргинию, мистер Дейтон. В тыл врага.

Глава 72

Уже почти месяц они жили все вместе в одной-единственной комнате, четырнадцать на четырнадцать футов, которую Юдифь разделила, повесив одеяла вокруг тюфяка Мари-Луизы и таким образом обеспечив девочке некоторое уединение.

В переполненном городе им повезло уже в том, что они вообще смогли получить хоть какое-то жилье. Нашел комнату старший офицер форта Фишер; у нее было одно достоинство – два окна, выходившие на реку. Купер просиживал перед ними часами, укрыв ноги одеялом; его плечи сгорбились, лицо осунулось и посерело после пневмонии, которая две недели держала его на волосок от смерти. Известие о том, что Эштон была совладелицей «Уотер Уитч», что-то надломило в нем, но гибель сына стала настоящим горем.

В ту ночь, когда погиб Джуда, Мэйны, с трудом преодолевая прибой, наконец достигли берега и в изнеможении упали на песок, освещенный луной, в двух милях от земляной насыпи, которая защищала устье реки. Других выживших на берегу не было.

Избавившись вместе с рвотой от соленой воды, которой он наглотался, Купер с трудом встал и побрел по берегу, выкрикивая имя сына. Мари-Луиза лежала на руках у матери, плохо понимая, что происходит, а Юдифь сдерживала слезы, пока у нее хватало на это сил. А потом завыла в голос, ей было все равно – пусть хоть вся блокадная эскадра ее услышит.

Когда стало чуть-чуть полегче, Юдифь, прижимая к себе дочь, побежала за Купером, взяла его за руку и повела на юг, где, как она предполагала, находился форт Фишер. Купер послушно шел за ней, что-то бормоча как безумный. Долгий путь по залитому лунным светом берегу был похож на сон, словно они шли по дороге заколдованного королевства из историй мистера По. Наконец добрели до форта, и на следующее же утро в дюны был отправлен поисковый отряд, но тело Джуды так и не нашли.

Потом они проехали двадцать восемь миль по реке до города, где Купер свалился в горячке, и Юдифь всерьез опасалась за его жизнь. Теперь он поправился – по крайней мере, физически – и сидел возле окон, наблюдая за пирсом, на котором вооруженные солдаты следили за тем, чтобы на отплывающие корабли не проникли дезертиры.

Говорил Купер только по необходимости. С залегшими под глазами синевато-черными тенями он смотрел, как на воде мерцают блики мартовского солнца; как подходят плоскодонки к причалу Маркет-стрит на дальнем берегу; как снуют вверх и вниз по реке небольшие шлюпы местных рисовых плантаторов.

Шумный и неспокойный, Уилмингтон был полон жуликов, матросов и солдат Конфедерации, направлявшихся в отпуск. Улицы и даже их комната пропахли трюмными запахами сосновых бревен, дегтя и скипидара, которые ушлые торговцы продавали представителям британских военно-морских сил. На их чудом сохранившийся аккредитив из чарльстонского банка Юдифь купила всем троим новую одежду в универсальном магазине М. Каца на Маркет-стрит. Костюм Купера так и висел в шкафу в оберточной бумаге.

Однажды, дойдя до конца их улицы, Юдифь увидела очень красивое здание, из которого входили и выходили толпы молодых людей в дорогих костюмах. Из верхних окон доносились звуки негритянских мелодий. Уличный торговец объяснил ей, что в этом доме живет большинство британских капитанов и их помощников, чьи корабли ходят через блокадное кольцо. Купаясь в деньгах, они гуляли ночи напролет, устраивали в саду петушиные бои, приглашали женщин дурной репутации, возмущая своим поведением весь город.

Юдифь оставалось только порадоваться тому, что Купер не ходит с ней гулять, – этот бесстыдный дом только еще больше усилил бы его гнев.

А то, что гнев душил его, она знала точно. Она видела это по его молчанию, по странному блеску его глаз, в которых отражалось мартовское солнце. Это были чужие глаза, они принадлежали человеку, которого она не знала.

Вечерами Юдифь часто подолгу плакала, думая о Джуде; его ведь даже не похоронили как полагается. Отстраненность Купера только усиливала ее горе. Он больше не обнимал и даже не касался ее, не говорил ни слова, когда они лежали бок о бок на жесткой кровати. Юдифь лишь еще горше плакала от этого, стыдясь своих слез, но не в силах их остановить.

Как-то в конце марта Мари-Луиза неожиданно выпалила:

– Мы что, так и будем сидеть в этой ужасной комнате до конца жизни?

Юдифь и сама об этом думала. Первую неделю она не торопила Купера с отъездом, он был еще слишком слаб, быстро уставал, но теперь, после вопроса дочери, предложила телеграфировать министру Мэллори и сообщить, где они находятся. Купер ответил рассеянным кивком и очередным пустым взглядом.

Через несколько дней Юдифь взбежала по лестнице пансиона с желтой бумажной полоской в руках. Мари-Луизу она оставила внизу, в общей гостиной, с февральским номером «Южных иллюстрированных новостей»; девочка хотела прочитать роман с продолжением, который там печатался, и разгадать кроссворд.

Купер, как обычно, сидел, глядя на причалы и лодки.

– Дорогой, прекрасные новости! – закричала Юдифь с порога и в три шага пересекла их маленькую комнату. – Смотри, это телеграмма от министра!

Улыбаясь в надежде хоть немного взбодрить мужа, она протянула ему телеграмму, но Купер не взял ее. Тогда Юдифь положила бумагу ему на колени.

– Ты должен это прочитать. Стивен шлет соболезнования и умоляет тебя ехать в Ричмонд как можно скорее.

Купер дважды моргнул. Его исхудавшее, ставшее таким чужим в последнее время лицо чуть смягчилось.

– Я ему нужен?

– Да! Прочитай телеграмму!

Купер наклонил голову и прочитал.

Когда он снова посмотрел на нее, она почти пожалела, что показала ему телеграмму; в его улыбке не было ничего человеческого, а сверкающие глаза словно еще глубже провалились в темные глазницы.

– Наверное, и вправду пора ехать. Я должен рассчитаться с Эштон.

– Я знаю, что ты постоянно об этом думаешь. Но ведь на самом деле не она виновата в том…

– Она, – перебил ее муж. – Баллантайн ведь ясно выразился – владельцы корабля не потерпят задержек. Это они хотели, чтобы груз был доставлен любой ценой. Он рисковал жизнью Джуды из-за своей жадности и жадности Эштон. Так что она очень даже виновата.

Юдифь вздрогнула. Всегда веселая, яркая речь прежнего Купера сменилась резкими, горькими заявлениями, и она уже начинала бояться последствий его ярости.

– Помоги мне встать, – внезапно сказал Купер, отбрасывая одеяло.

– У тебя хватит сил?..

– Да.

Одеяло упало на пол. Купер пошатнулся, схватился за руку жены и сжал ее так, что она поморщилась:

– Купер, мне больно…

Он ослабил хватку, извинился, а потом спросил с ледяной холодностью:

– Где мой новый костюм? Я хочу пойти на вокзал за билетами на поезд.

– Я могу сама купить.

– Я пойду! Мне нужно в Ричмонд. Мы здесь слишком засиделись.

– Но ты болел. Потом должен был окрепнуть.

– А еще подумать. Разобраться в себе. Найти свою цель. И я нашел ее. Я намерен помогать министру вести войну до конца. Больше ничего не имеет значения.

Юдифь покачала головой:

– Я просто не верю своим ушам. Когда началась эта война, ты ее презирал.

– Теперь нет. Я согласен с Мэллори. Нужно побеждать, а не разводить мирные переговоры. И чем больше янки погибнет благодаря мне лично, тем лучше.

– Милый, не надо так говорить!

– Отойди, чтобы я мог взять свою одежду.

– Купер, послушай… Не позволяй смерти Джуды уничтожать всю твою доброту и те идеалы, которые всегда…

Купер шумно распахнул дверцы гардероба и молча уставился на жену. Потом повернулся и странно дернул головой вперед, словно стервятник.

– А почему нет? – произнес он. – Доброта не спасла жизнь нашему сыну, идеалы не помешали Баллантайну и моей сестре убить его.

– Но ты же не можешь оплакивать его всю оставшуюся…

– Я вообще не стал бы его оплакивать, если бы ты с детьми осталась в Нассау, как я тебя просил.

Он выкрикнул последние слова так, что Юдифь отшатнулась.

– Вот, значит, как… – сказала она, побледнев. – Тебе нужно найти виноватых, и теперь я одна из них.

– Прости, мне нужно одеться. – Он повернулся к ней спиной.

Юдифь тихо заплакала и выскользнула за дверь. Вместе с Мари-Луизой они ждали Купера внизу; он спустился через двадцать минут.

Глава 73

Эштон слышала какие-то крики с улицы, но не могла разобрать слов.

Она только что вошла в «Эпикуреец» – чудесный магазин на Мэйн-стрит, который держал немец Францблау. Клиенты у него были только самые богатые, к тому же им хватало деликатности не спрашивать, откуда он берет свой товар. Кое-что поступило сюда с последним удачным рейсом «Уотер Уитч». Больше таких рейсов не будет. Как сказал Пауэлл, их пароход был обстрелян и затонул недалеко от Кейп-Фира. Ну и ладно. Они и так уже получили фантастическую прибыль.

Прошлым вечером, когда Хантун снова работал допоздна, посыльный принес ей записку от партнера. В подчеркнуто галантных выражениях Пауэлл просил навестить его завтра утром, чтобы они могли как следует помянуть их погибшее судно и продумать дальнейшую стратегию. Пауэлл любил поддразнивать Эштон такими надуманными предлогами – как будто она в них нуждалась! Но при мысли о скорой встрече с ним ее щеки порозовели, что очень хорошо сочеталось с пушистыми крашеными перьями марабу, которыми были отделаны манжеты и воротник ее черного бархатного платья.

Хотя на дворе было уже второе апреля, это утро четверга выдалось прохладным. В магазин она приехала вскоре после половины одиннадцатого и теперь разговаривала с его тщедушным седоволосым владельцем.

– Пожалуйста, бутылочку «Маммс», мистер Францблау. И горшочек… нет, пожалуй, два горшочка вашего изумительного фуа-гра.

Пока она отсчитывала сто двадцать долларов Конфедерации, Францблау заворачивал два глиняных горшочка в толстую пергаментную бумагу, которую теперь все бережно хранили для того, чтобы писать на ней письма. Шум с улицы повторился. Францблау поднял голову; негр, сидевший возле двери, чтобы не пускать в магазин нежелательных посетителей, сделал то же самое.

Францблау положил в корзинку Эштон, рядом с упакованным паштетом, бутылку шампанского.

– Что там кричат те люди? – спросил он.

Эштон прислушалась:

– «Хлеба»… И опять: «Хлеба!» Как странно!

В магазин вбежал Гомер, негр у двери вскочил.

– Миссис Хантун, нам лучше поскорее убраться отсюда, – выдохнул ее пожилой слуга. – Там из-за угла большая толпа идет. Очень большая и очень злая.

Францблау побледнел и что-то пробормотал по-немецки, доставая из-под прилавка шестиствольный револьвер.

– Я давно боялся чего-то в этом роде. Уилл, опусти шторы.

Плотная ткань опустилась на окна, скрыв пролетку Эштон, стоявшую на тротуаре. Гомер настойчиво махал рукой. Каблуки Эштон простучали по черно-белому кафелю пола. На полпути к выходу она услышала звон разбитого стекла. Конечно, ей и раньше приходилось видеть опухшие лица голодных ричмондских женщин из белой бедноты, но она никогда не предполагала, что они выйдут на улицы.

Гомер взял корзинку и вышел наружу, чуть задержавшись у раздвижной двери магазина. С того места, где она стояла, Эштон увидела примерно двадцать женщин, а потом еще столько же – они быстро и решительно шагали прямо посередине Мэйн-стрит. За ними виднелись и другие. Эштон услышала, как Францблау сказал за ее спиной:

– Запирай дверь, Уилл.

Она выскочила из магазина, и дверь тут же закрылась, щелкнул замок.

– Я побегу за пролеткой, – сказал Гомер.

– Я с тобой, – с ужасом прошептала Эштон.

Теперь их были уже сотни. Одетые в убогое поношенное тряпье, они кричали, толкая друг друга, швыряли камни и кирпичи в стекла витрин и хватали оттуда обувь и одежду.

– Хле-ба, хле-ба! – орали они, одновременно выгребая из витрин платья и драгоценности.

Какая-то фермерская телега, которая попалась им на пути, была просто перевернута группой женщин. Весь груз, а это были решетчатые ящики с курами, вывалился на мостовую. С громким кудахтаньем куры отчаянно хлопали крыльями, перья летели во все стороны. Испуганный фермер пытался спрятаться под обломками телеги.

Запрыгнув в пролетку, Эштон с ужасом увидела, как несчастного вытащили и набросились на него. Они били его кулаками, пинали, царапали, а он только кричал, но его голос тонул в воплях женщин.

Из-за угла Девятой улицы показалась новая толпа, часть шла от Кэри-стрит, часть – от площади Капитолия. Теперь это были не только доведенные до нищеты домохозяйки, к ним присоединились такие же оборванные молодые парни и несколько мужчин постарше.

Гомер никак не мог справиться с кнутом и поводьями. К пролетке бросились с полдюжины женщин, они протягивали к Эштон руки, лица их были искажены ненавистью.

– Вот еще одна богатенькая!

– Небось в корзинке-то еда вкусная?

– Хватай ее, дорогуша!

– Скорее, Гомер! – взвизгнула Эштон, когда седая женщина в вонючих обносках прыгнула на ступеньку пролетки. Грязная рука вцепилась в запястье Эштон.

– Вытаскивай ее, вытаскивай! – горланили другие женщины, толпясь вокруг оборванки.

Эштон пыталась вырвать руку. Ничего не получалось. Увидев краем глаза, как Гомер хлестнул кнутом двух мальчишек, державших лошадей, она вдруг наклонилась и укусила грязную руку. Женщина пронзительно закричала и упала со ступеньки.

– Хлеба, хлеба!

Снова зазвенели стекла витрин. Женщины бросились на дверь магазина мистера Францблау, сломали ее, сорвали маркизу с окна и ринулись через витрину, засыпанную мелкими осколками. Прозвучал выстрел. Кто-то вскрикнул.

Гомер еще раз хлестнул одного из мальчишек, потом второго. Наконец пролетка тронулась с места, и тут же в нее сзади вцепились две женщины и повисли на ней. Третья попыталась запрыгнуть внутрь и снова схватить Эштон. На улице поднялся страшный галдеж.

– Ботинки, ботинки!

– Там полиция!

– Джефф хочет что-то сказать!

– Пусть говорит, мы его на ужин сварим!

– Дай сюда, маленькая мисс Богачка! – тяжело дыша, проговорила одна из женщин, протягивая руки к корзинке.

И тут Эштон не выдержала. Откинув крышку корзинки, она схватила бутылку шампанского за горлышко и, размахнувшись, опустила ее на голову женщины. Та взвыла и повалилась назад, покрытая вспененным шампанским и осколками стекла. Острым куском горлышка, оставшимся в руке, Эштон ткнула в тех, кто был ближе к пролетке. Они попятились. Чертовы грязные трусихи, подумала Эштон.

Скривившись от отвращения, она встала на сиденье коленями, перегнулась через спинку пролетки и полоснула горлышком по рукам женщины, которая все еще держала коляску. Хлынула кровь.

– Гомер, черт тебя побери, езжай наконец!

Гомер, ошалело хлеща кнутом лошадей, а заодно и бунтовщиц, развернул пролетку и понесся прямо на другую группу женщин – те в страхе расступились. Когда пролетка поворачивала на Одиннадцатую улицу, Эштон заметила, что многие бросились бежать. Послышались пронзительные свистки, выстрелы. Наконец-то прибыла столичная полиция.

Это неожиданное событие скомкало Эштон все утро. Когда пролетка доехала до Грейс-стрит, было уже четверть двенадцатого, и прошел еще целый час томительного ожидания, прежде чем она наконец почувствовала, что уже можно выходить из дому. Слуги догадывались, что у хозяйки есть любовник, или она так думала, и каждый раз, отправляясь куда-то одна, старалась не подтверждать их подозрений излишней торопливостью или еще каким-нибудь странным поведением. Именно поэтому она задержалась дома, изображая нервный срыв. Любопытно, что, как только Эштон оказалась вне опасности, при воспоминании о стычке с кучкой оборванок она неожиданно испытала сильнейшее возбуждение.

Да и сама война действовала на нее схожим образом, обостряя каждый миг наслаждения – были ли это подсчеты барышей после удачных рейсов «Уотер Уитч» или страстные объятия с Пауэллом. Да и в какое время, кроме военного, она могла бы свести мужа и любовника в общем деловом предприятии? Да, это было подло, но чрезвычайно волнующе.

Наконец, умывшись и приведя себя в порядок, Эштон отправилась к особняку времен королевы Анны на Франклин-стрит. В половине первого она уже зашла в дом, неся в руках корзинку с двумя горшочками фуа-гра.

– Еще была бутылка «Маммс», но мне пришлось ее разбить, чтобы сбежать от толпы, – объяснила она Пауэллу в гостиной.

Он был босиком, в одних домашних брюках.

– Когда ты не явилась вовремя, я решил не открывать дверь, если ты все-таки приедешь, – сообщил Пауэлл. – А потом услышал, как ломовой извозчик кричит что-то о бунте в городе. И я тебя простил.

– О, это было настоящее безумие! Сотни уродливых, жутко грязных женщин…

– Мне интересно будет послушать. – Он взял Эштон за руку. – Но не сейчас.

Часы били два, когда Эштон почувствовала, что погружается в сладкую дремоту. Пауэлл спал рядом на смятой постели. Эштон отвела упавшие на глаза волосы и рассеянно посмотрела на два неожиданных предмета, лежавшие на табурете справа от него: карту Соединенных Штатов и маленький пистолет с замысловатым растительным орнаментом на рукоятке – любимое оружие ее любовника. Она несколько раз видела, с каким упоением он чистил и полировал его.

Через несколько минут Пауэлл проснулся и попросил ее рассказать об утреннем происшествии. Пока она говорила, его рука лениво двигалась между ее ногами.

– Они требовали хлеба, но хватали все, что попадалось под руку.

– Одними грабежами дело не закончится, если наш так называемый правитель не предпримет решительных мер. Положение людей в Ричмонде, как и во всей Конфедерации, просто ужасное. Терпеть такое невозможно.

– У нас достаточно денег, чтобы заменить «Уотер Уитч» и, возможно, купить второй пароход. Нам незачем беспокоиться из-за президента.

– Да, если только нам наплевать на то, что будет с Югом. – Он произнес это негромко, но гнев в его голосе напугал Эштон. – Мне не наплевать. К счастью, есть способ приструнить Дэвиса и сохранить наши принципы.

– О чем ты?

В тишине спальни было слышно, как тикают часы. За окном, по брусчатке Франклин-стрит, прогрохотали колеса, стуча железными ободами. Тонкие губы Пауэлла чуть изогнулись в жесткой улыбке, но глаза остались холодными.

– Насколько ты меня любишь, Эштон?

Она нервно хихикнула:

– Насколько?

– Это простой вопрос. Ответь на него.

– Бог мой… ты ведь знаешь ответ. Ни один мужчина не заставлял меня чувствовать то, что я чувствую с тобой.

– Значит, я могу тебе доверять?

– Разве наше партнерство не доказало тебе, что можешь?

– Думаю, что могу, – задумчиво проговорил Пауэлл, – но если я доверю тебе секрет, а потом обнаружу, что ошибся… – он вдруг схватил пистолет и приложил дуло к ее груди, – тогда мне придется исправить свою ошибку.

Эштон с ужасом смотрела на его побелевший палец. А он, продолжая улыбаться, медленно нажал на курок. Раздался тихий щелчок.

– Что… Ламар… что это?.. – Совершенно растерявшись и замирая от страха, Эштон с трудом выговаривала слова. – Что все это значит?

Пауэлл отложил пистолет в сторону и расстелил на растерзанной постели карту. В ее юго-западном углу чернилами была начерчена вертикальная линия через территорию Нью-Мексико, а слева, пунктирными линиями, – несколько маленьких квадратиков, не пересекавшихся друг с другом.

– Посмотри сюда, милая. Наши беспомощные генералы в Техасе потеряли юго-запад. Теперь он весь у Союза. Включая эту… – он постучал по квадратам на карте, – новую Территорию Аризона. Билль о ее образовании прошел через конгресс янки в феврале. Предполагалось, что охранять ее будут несколько регулярных полков из Калифорнии и добровольцы из Нью-Мексико, но этого, разумеется, недостаточно. Территория слишком большая, и, кроме того, краснокожие дикари постоянно вынуждают солдат устраивать рейды для защиты отдаленных поселений. Эта новая территория идеально подходит для плана, созданного мной вместе еще с несколькими джентльменами, которые понимают, что Дэвис погубит нас, если мы будем покорно ждать. – Все с той же доводящей до бешенства улыбочкой он свернул карту и бросил ее на пол.

Эштон выскочила из постели с другой стороны и немного взвинченной походкой подошла к окну, выходившему в сад.

– Ты говоришь загадками нарочно, чтобы помучить меня, Ламар, – сказала она, скрестив руки на голой груди. – Если не объяснишь, что ты имел в виду, я немедленно одеваюсь и ухожу.

Пауэлл восхищенно рассмеялся:

– Да ничего тут нет загадочного, прелесть моя. Все эти квадраты на карте – возможные места для новой Конфедерации.

Эштон резко развернулась; ее черные волосы оттеняли молочно-белую кожу.

– Новой… – Она стряхнула головой. – Бог мой, ты это всерьез, да?

– Абсолютно. Но идея не новая.

Она кивнула. Разговоры о некоей третьей стране на северо-западе действительно велись давно, у нее уже даже было название: Тихоокеанская конфедерация.

– Что сделал лично я, так это нашел просто идеальное место для нового штата – небольшого, но неуязвимого. Настоящая находка. Место, где каждый сможет добиться благоденствия в соответствии со своими желаниями и способностями, где рабовладение будет только поощряться.

Идея показалась Эштон настолько пугающей, что она даже не сразу нашлась с ответом.

– И как давно ты обдумываешь эти планы? – спросила она, снова подойдя к кровати и присев на краешек.

– Уже больше года. С тех пор, как стало ясно, что Европа нас никогда не признает.

– Но Дэвис не станет поддерживать такой план, Ламар. Он использует все ресурсы правительства, чтобы заблокировать его.

– Моя бедная, глупенькая Эштон! – сказал Пауэлл, гладя ее по щеке. – Конечно же, он постарается. А почему, как ты думаешь, я сначала заговорил о том, можно ли тебе доверять? Когда мы создадим наш новый штат, правительство здесь уже будет обезглавлено. Мистер Джефферсон Дэвис получит по заслугам – в аду, я надеюсь. Первый пункт всей идеи – отправить его туда, где ему место.

– Ты хочешь сказать… убить?

– И президента, и главных членов кабинета министров, – кивнул Пауэлл. – Тех, кто может сплотиться и помешать нам.

– Но как же… сколько же человек в этом…

– Тебе нужно знать лишь то, что я в этом участвую и что мы намерены двигаться вперед. И теперь, когда ты узнала о заговоре… – Его рука скользнула на шею Эштон и слабо, но ощутимо сжала ее, – ты тоже в нем состоишь.

Когда прошло первое потрясение, в ее голове один за другим замелькали вопросы. Сначала она задала самые очевидные: на какие средства будет жить этот новый штат или целая страна, кто ее будет защищать и откуда возьмутся деньги для армии?

Пауэлл в сильном волнении ходил по комнате.

– Прежде всего я вложу свою долю прибыли от «Уотер Уитч». Но понадобится гораздо больше в первые пару лет, чтобы вооружить и экипировать армию для защиты границ. До тех пор, пока янки не поймут, что им нас не одолеть, и не признают наш суверенитет.

– Где ты возьмешь людей для такой армии?

– Дорогая, да их сейчас тысячи в Конфедерации – и на военной службе, и вне ее. Недовольные офицеры и призывники. Некоторые из самых лучших дезертировали, устав от сумбура, царящего в армии. Мы их соберем, добавим людей с Запада, которые родились на Юге или сочувствуют нашему делу. Полагаю, в одном только Колорадо наберется не меньше семи тысяч. Наконец, если понадобится, позовем наемников из Европы. Нет, с солдатами проблем не будет.

– Но тебе все равно придется им платить!

По губам Пауэлла снова скользнула довольная улыбка.

– У нас есть ресурсы. Я когда-нибудь говорил о моем брате Аттике?

– Только мельком. Ты ничего о нем не рассказывал.

Пауэлл сел рядом с Эштон и начал гладить ее ногу, а она, вглядываясь в его профиль, вдруг на мгновение подумала, не спятил ли он. Нет, не может быть. Ламар всегда казался ей уравновешенным и благоразумным, и он, безусловно, таким и был. Да, он говорил страстно, но вполне здраво, как человек, который уже давно поглощен своей идеей. Сомнения Эштон рассеялись.

– Мой брат никогда не был патриотом Юга, – заговорил Пауэлл. – Он уехал из Джорджии весной пятьдесят шестого, подался на запад, на золотые прииски. Тогда многие из Джорджии поехали туда. В Колорадо была целая колония, там Аттик нашел и застолбил участок. Разрабатывал его до лета шестидесятого года и за все это время заработал всего две тысячи долларов – оправдал расходы, но не более того. Примерно тогда, когда Южная Каролина заявила о выходе из Союза, его одолели скука и страсть к перемене мест. Он продал свой участок еще за тысячу и начал все заново в Калифорнии. Дошел до золотых приисков на реке Карсон, на западной границе Невады.

– Я слышала о рудниках на Карсоне. Джеймс как-то говорил о покупке доли в одном из них. Офир, кажется. Это было как раз перед тем, как он узнал об «Уотер Уитч».

– На этот раз расчеты брата оказались удачными. За год до этого несколько старателей, включая одного полусумасшедшего канадца, которого прозвали Старый Блин, потому что он ничего другого не ел, обнаружили весьма перспективные месторождения в двух ущельях на горе Дэвидсон. Комсток – так на самом деле звали Старого Блина – вместе с остальными начал разработки в Золотом и Шестимильном каньонах. И с самого начала стали получать приличные деньги. Пять долларов в день, золотом. Потом добыча выросла до двадцати, к тому времени, когда они сделали главное открытие… то есть, вообще-то, два. Месторождение оказалось богаче, чем они могли вообразить. Рудные карманы были разбросаны по всей горе. Более того, вместе с золотом там нашлось кое-что еще. Серебро.

– И твой брат застолбил участок?

– Не совсем так. Старатели – народ загадочный, непростой, то обменивают участки, то перепродают. Никогда не угадаешь, где чей и какой свободный. Некий Пенрод, один из первых, кто напал там на золотую жилу и владел одной шестой частью Офира, хотел ее продать за пять с половиной тысяч долларов. Такая сумма Аттику была не по карману, и тогда Пенрод сделал другое предложение – половину доли в руднике, который назывался Мексиканским, за три тысячи. И брат согласился.

Продолжая ходить по комнате, Пауэлл рассказал, что городок золотоискателей при руднике, прозванный Вирджиния-Сити с легкой руки другого первопроходца – старины Финни-виргинца, за первые два года войны сильно изменился. Теперь, по договоренности между старателями, можно было застолбить участок намного большего размера, чем прежние пятьдесят на сорок футов.

– А после этого ты мог зарываться в гору на триста футов и иметь право на все ответвления от своей жилы по обе стороны. Мексиканский рудник начался с обычной ямы, потом проложили шахты, и, несмотря на стоимость переплавки и транспортировки – сначала руду пришлось возить через горы в Калифорнию, – Аттик со своим партнером вскоре начал получать прибыль в три тысячи долларов серебром с каждой тонны руды, из них третью часть – золотом. В прошлом году туда хлынули толпы калифорнийцев, но, разумеется, все самые стоящие участки были уже разобраны, поэтому новички объявили Вирджиния-Сити надувательством. Партнер Аттикуса от таких разговоров слег, и мой брат выкупил его долю за выгодную сумму. А прошлым летом, когда население города выросло уже до пятнадцати тысяч, беднягу Аттика настигла безвременная кончина.

– О, как жаль…

– Ты как будто опечалена, – с улыбкой произнес Пауэлл.

– Как умер твой брат?

– Его убили. Застрелили. – Пауэлл пожал плечами. – Какой-то тип напал на него в лифте отеля «Интернешнл». Причиной сочли ограбление. Злоумышленника так и не нашли. И по странному совпадению за неделю до этого Аттик составил некий документ, который я храню внизу, под замком. Это дарственная на Мексиканский рудник, составленная на меня как на его единственного родственника. Он оформил документ по всем правилам и переслал доверенному лицу в Вашингтоне, которое, в свою очередь, переправило его в Ричмонд контрабандной почтой.

Ламар рассказывал о щедром поступке своего брата с легким изумлением, и Эштон внезапно поняла, что вся эта история – не больше чем выдумка для легковерных слушателей. Он увидел по глазам, что она догадалась, но ничего не сделал, чтобы разубедить ее.

– А учитывая, что мы с Аттиком были единственными оставшимися членами нашей семьи, никто не сможет заявить, что почерк в дарственной имеет лишь отдаленное сходство с почерком моего брата. На руднике у меня теперь прекрасный горный мастер, он руководит всеми работами, и ему плевать, кто владелец, лишь бы платил щедро и вовремя. И я рад сообщить, что Мексиканский рудник приносит поразительную прибыль. Там горы золота и серебра, можно нанять целую армию.

Он отправился на поиски сигары и исчез в соседней комнате. Теперь Эштон точно знала, что Пауэлл нанял убийцу своего брата, точно так же, как нанял какого-то ловкача, чтобы состряпать дарственную. Однако, вместо того чтобы возмутиться, она почувствовала еще большее восхищение. Такого хладнокровия и решимости в достижении своей цели, как у Пауэлла, никогда не было у ее мужа.

– Как видишь, – добавил он, вернувшись со списками и незажженной сигарой, – мой план не так уж фантастичен – рудник вполне может профинансировать его. В связи с этим я должен задать тебе один вопрос.

– Какой же?

Пауэлл заставил ее подождать, неторопливо раскуривая сигару и выпуская первые клубы дыма.

– Тебе хотелось бы стать первой леди новой конфедерации?

– Да… Да!

Пауэлл коснулся ее груди и обвел большим пальцем сосок.

– Я так и думал. – В его самодовольной улыбке скользнуло легкое презрение, которого он не смог скрыть.

Был еще разгар дня, когда Хантун брел по усыпанной осколками Мэйн-стрит. После того, что произошло утром, на работу возвращаться не хотелось. Только не сегодня.

Как и многие другие правительственные служащие в зданиях вокруг площади Капитолия, он выскочил на улицу, как только узнал о беспорядках. Он видел, как смертельно бледный президент, забравшись на крышу какой-то повозки, умолял людей уважать закон, говорил, что каждый гражданин должен терпеть трудности ради общего дела. Его освистали. В конце своей речи Дэвис в беспомощном жесте вывернул карманы и бросил в толпу горсть монет.

Это не возымело никакого действия. Только появление мэра, зачитавшего закон о мятежах, и вид штыков городской полиции помогли навести порядок. Когда бунт еще не утих, Хантун свернул с Девятой на Мэйн-стрит и там, возле фешенебельного магазина, где продавались деликатесы и вина, увидел знакомую пролетку. Охваченный болезненным любопытством, он остановился и прижался к стене.

В пролетке сидела его жена. С корзинкой на коленях Эштон отбивалась от нескольких бедно одетых женщин, пока коляска наконец не тронулась с места и толпа мятежниц не скрыла ее от Хантуна.

Но ему было достаточно и того, что он успел рассмотреть. Корзинка и магазин, в который заходила Эштон, только еще больше укрепили его в уверенности, зревшей несколько последних месяцев. У его жены интрижка. Она никогда не покупала деликатесы у Францблау для их собственного стола. Он подозревал, что ее любовником был Пауэлл, человек, сделавший его богачом, которому он завидовал и которого боялся. Хантун повернулся и пошел обратно в министерство, но работать не смог и снова вышел на улицу.

На тротуаре валялась женская туфля. Хантун пинком отправил ее в канаву. Солнечный свет отражался от его очков. Идя как во сне, он мимоходом оттолкнул пару шлюх, которые попытались соблазнить его. Осколки стекла и погубленные товары в разбитых витринах как будто символизировали собой и его жизнь, и Конфедерацию.

Дэвис разрушал мечту об истинно независимом правительстве на Американском континенте. Этот человек был просто жалок. Он не умел воодушевить людей, и у него не хватало ума прекратить вмешательство в военные дела и предоставить свободу действий своим лучшим генералам. В ответ на дезертирство в армии, вечные перебои со снабжением и всеобщее разочарование он был способен только призывать южан соблюдать дни поста и молитвы… или бросать монеты в толпу. Он заслуживал импичмента, а то и чего-то похуже.

В личной жизни Хантуна, как и в жизни всей нации, царила полная разруха. В бессонные ночи, когда Эштон едва слышно посапывала в отдельной кровати, на которой она настояла, Хантун уже не мог скрывать от себя правду.

Но даже после этого он винил во всем только президента Дэвиса. Заставить себя расстаться с женой Хантун не мог. Эштон принесла ему богатство, и, несмотря на то, как она с ним обращалась, он любил ее. Не в силах сделать какой-нибудь выбор, Хантун только еще больше мучился. За последние месяцы он совсем потерял аппетит и похудел на добрый десяток фунтов. Неверность жены и состояние дел в правительстве приводили его в состояние полной безысходности.

Отчаяние росло с каждым днем. У него болели глаза, когда он пытался работать. То вдруг бросало в жар, то бил озноб без видимых причин. В голову как будто постоянно вгрызалось сверло. Если бы только он нашел способ облегчить свою боль, найти какую-нибудь мишень и ударить по ней.

– Что мне делать? – бормотал он, бредя по улице. – Ради всего святого, что мне делать? Убить ее? Или себя? Убить нас обоих?

Две проходившие мимо негритянки, услышав его слова, испуганно отскочили в сторону.

Глава 74

Ветер стал теплее, земля понемногу прогревалась. Весна чувствовалась во всем. Прочесав весь округ Сассекс в поисках сменных лошадей, Чарльз и Эб вернулись в лагерь и теперь шли через топкий луг к передвижной кузнице. Сапоги обоих были до середины залеплены грязью, на шпорах висели куски желтой глины.

– Ты только глянь на это! – посмотрев вниз, вздохнул Эб и топнул одной ногой, потом другой, однако грязь и не думала отваливаться. – Если бы меня спросили, проезжал ли я через Виргинию, видит Бог, я бы ответил, что всю ее вдоль и поперек проехал.

Чарльз засмеялся и поднес спичку к трубке из кукурузного початка, которую он теперь курил, потому что сигар было не достать. Настроение этим утром у него было прекрасное. Может быть, так действовала весна, а может, он радовался, что Бедовый пережил эту жуткую зиму. Несмотря на то что Чарльз бережно заботился о своем сером, он ничего не мог поделать с нехваткой фуража, плохой погодой или грязью в кавалерийских лагерях. Бедовый то страдал вшами, то две недели мучился в лихорадке и даже едва не потерял левую переднюю ногу. Но Чарльз выходил его, нянчась с ним, как с ребенком, и теперь конь снова был в отличной форме.

Еще один повод для хорошего настроения был сложен вчетверо и спрятан в карман рубашки.

Пока кузнец возился с лошадью другого кавалериста, они тщательно отчистили копыта своих лошадей с помощью палочек и травы. Кузнец сходил за подковами и гвоздями, а потом начал раздувать горн, установленный на платформе между двумя большими деревянными колесами орудийного лафета.

– Пропуск у тебя в порядке? – спросил Эб, и Чарльз похлопал себя по карману. – Ты бы все-таки поосторожнее там, а то болтаешься в одиночку по всему округу… Увидишь конников Союза – поищи другую дорогу! Я с тобой согласен: эти чертовы лавочники уже научились и ездить, и стрелять.

Это неприятное открытие они сделали после Шарпсберга. В марте Фиц Ли отправил генералу Эвереллу, ньюйоркцу, которого Чарльз помнил по выпуску пятьдесят пятого года, довольно издевательское письмо. В нем Фиц предлагал своему бывшему однокашнику отправить своих парней через Раппаханнок и захватить мешок кофе. Эверелл откликнулся на приглашение неожиданной атакой с юга, ударив своей кавалерией как копьем. В этом набеге погиб Джон Пелхам, блистательный командир конной артиллерии в дивизии Стюарта.

Казалось бы, в масштабах целой войны событие было не очень значительным. Однако гибель даже одного солдата, имя которого овеяно такой славой, как имя Пелхама, ранило сердце каждого южанина не меньше, чем гибель целого полка. Смерть Пелхама и стремительная атака Эверелла убедили кавалеристов Уэйда Хэмптона в одном: янки больше не боялись их и чувствовали свою силу.

– Покажи-ка мне эту подкову. – Чарльз выхватил у кузнеца щипцы. – Нагрей ее снова и поставь обратно в тиски. Она недостаточно широкая – копыто будет свисать по сторонам, когда лошадь встанет на нее всем весом.

– Я знаю свое дело! – буркнул кузнец.

Чарльз злобно уставился на него:

– А я знаю свою лошадь.

– Вы, парни с плантаций, все…

Чарльз шагнул вперед, передав уздечку Эбу. Кузнец закашлялся и заработал мехами:

– Ладно-ладно…

Позже в тот же день Чарльз попрощался с Эбом и поскакал на север. В Ричмонде он заглянул к Орри и Мадлен, которые уже нашли жилье побольше – целых четыре комнаты, занимающие весь второй этаж дома в районе Корт-Энд. Раньше там жила мать владельца дома, и после ее смерти комнаты освободились. Орри не торгуясь заплатил баснословную ренту, только бы поскорее вырваться из этого ужасного пансиона.

Ради приезда Чарльза Мадлен зажарила дюжину свежих яиц с фермы, так и не сказав, как их раздобыла. Они просидели до четырех утра, говоря обо всем, кроме Эштон и ее мужа.

Чарльз в первый раз рассказал об Августе. Узнав, где находится ферма Барклай, Орри, разумеется, не мог не встревожиться. Да, возле Фредериксберга стояли части Ли и Джексона, но Хукер только что перешел реку, и людей в его армии было вдвое больше. Оставаться в округе Спотсильвейни теперь стало слишком опасно.

С этим нельзя было не согласиться. Потом они еще говорили. Спал Чарльз плохо – ему постелили на полу – и утром выехал из города.

Снова на север, по охваченной весной Виргинии. Он скакал под голубым небом мимо лимонно-желтых форзиций и пышных азалий, горящих розовым цветом, мимо вишен, словно усыпанных снежными шапками. К запаху влажной земли иногда примешивался другой, который он слишком хорошо знал, – запах разлагавшихся трупов лошадей. По запаху мертвых лошадей можно было сразу сказать, где стояли армии.

Вечером, спрятавшись в небольшой рощице, он смотрел, как по дороге на юг проехал кавалерийский отряд. В свете звезд фуражки и мундиры казались черными. На самом деле они были синими. Федералы снова забрались к ним в тыл.

Успокаивало Чарльза только одно: янки по-прежнему тащили с собой все, что он с издевкой называл их оборонительными сооружениями, – запасные одеяла, инструменты, посуду и прочую утварь, не меньше семидесяти фунтов лишнего груза. Такой вес был слишком велик для лошадей. Чарльз надеялся, что янки так и не усвоят урока.

Он добрался до Чанселорсвилла – крошечной деревушки всего из нескольких домов, потом свернул на дорогу Ориндж – Тернпайк и поехал дальше, в сторону Фредериксберга, через Уайлдернесс, почти непроходимые заросли молодых дубов и сосен, опутанных вьюнами. Даже в ярком солнечном свете место казалось зловещим.

Когда лес закончился, он повернул на северо-восток, и от благодушного настроения, вызванного погожим весенним деньком, не осталось и следа. Война снова настигла его.

Вся округа была наводнена инженерными ротами конфедератов, обозами с продовольствием, конной кавалерией, с лафетами, которые везли шестерки лошадей, медленно плетущимися стадами тощего скота. Какой-то офицер потребовал у Чарльза пропуск, потом спросил, видел ли он союзную кавалерию по дороге от Ричмонда. На его утвердительный ответ офицер предположил, что это, скорее всего, люди Стоунмана, которые, по данным их разведки, должны были уничтожить линии связи со столицей.

По свежевспаханным полям бродили неприкаянные солдаты в серых мундирах – то ли дезертиры, то ли отставшие от своих полков, и куда они направлялись и что могло прийти им в голову – никто не знал. И уж конечно, многие из них не стали бы церемониться с одинокой женщиной, даже если на них была правильная форма. Увидев вдали ферму Барклай, Чарльз только лишний раз убедился в своих опасениях. На дороге стоял интендантский фургон с белым верхом, а двое погонщиков довольно сурового вида разглядывали дом, когда он подъехал. После того как он недвусмысленно положил руку на карабин, они решили ехать дальше.

Как только Чарльз въехал во двор, Бос сразу отбросил топор, перепрыгнул через груду поленьев и помчался ему навстречу:

– Здравствуйте, как же я рад! Мисс Августа! Капитан Чарльз приехал!

Бос был не просто рад. Он явно испытывал огромное облегчение.

– Тебя что-то гложет, – сказала она. – Расскажи мне.

Они лежали рядом в темноте. Казалось бы, после вкусного ужина, горячей ванны, объятий и поцелуев он должен был бы сейчас пребывать в приятной дремоте, но тревожные мысли по-прежнему не отпускали его.

– С чего начать? – спросил он.

– С чего хочешь.

– Дела плохи, Гус. Все эта проклятая война. Армия Гранта осадила Виксберг. Орри знал его по Академии и Мексике. Говорит, этот человек похож на терьера, которому дали кость. Не выпустит, даже если подавится осколками до смерти. Орри никому больше этого не говорил, но он считает, что к осени Грант возьмет город. А еще этот Дэвис, будь он неладен. По-прежнему нянчится с бездарными генералами вроде Брэгга, а кавалерия не может набрать достаточно лошадей, не говоря уже о зерне, чтобы прокормить их. Все окрестные фермы обобраны подчистую, и люди даже не могут восполнить то, что у них отняли: стоит им только вспахать акр земли, как по нему проносится артиллерийская батарея, и надо все начинать сначала. Самые суеверные говорят, что удача от нас отвернулась. Если бы янки тогда не нашли те сигары, завернутые в приказ генерала Ли, Шарпсберг мог бы стать нашей победой, а не позором. Храбрость не поможет против невезения, да и против такого количества людей, которое собирает противник, тоже.

А ведь Купер еще очень давно говорил об этом. Предупреждал их. Чарльз вдруг почувствовал, что дрожит. Августа протянула руку и погладила его по плечу, стараясь успокоить.

– Да, я бы сказала, что причины для тревоги серьезные.

– Есть и еще одна.

– Какая?

Чарльз повернулся на бок, видя в темноте только ее бледные очертания:

– Ты.

– Милый, обо мне не стоит волноваться. Я сама могу о себе позаботиться. – Это было сказано с гордостью, но Чарльз уловил в ее голосе гнев.

– А я все-таки волнуюсь, спать почти не могу, думая, как ты тут одна.

«Вот почему ни один мужчина не должен позволять себе влюбляться во время войны» – эта стойкая мысль так и лежала у него на душе как камень, назойливая, горькая и неоспоримая.

– Это глупо, Чарльз.

– Черта с два! Хукер наверняка нападет на Фредериксберг – возможно, уже через несколько дней. Потомакская армия может захватить весь округ.

– Мы с Босом и Вашингтоном…

– Что, выстоите против синепузых, которые месяцами не видели хорошеньких женщин? Отлично!

– Ты стал раздражительным.

– Ты тоже. У меня есть серьезная причина. Я очень волнуюсь.

– Можешь просто не приезжать больше, и причин не будет.

Ее резкие слова повисли между ними. Чарльз выскочил из постели, скрестил руки на груди, яростно почесал бороду. Августа встала коленями на край кровати и коснулась его плеча.

– Думаешь, я за тебя не волнуюсь? – сказала она. – Постоянно? Иногда ругаю себя: ну как можно было влюбиться, да еще в человека, в которого нельзя влюбляться…

– Тогда, может, мне и правда лучше не приезжать.

– Ты этого хочешь?

Он молчал. Потом не выдержал и бросился к ней, обнимая ее обнаженное тело и гладя ее по волосам.

– О Боже, нет! Конечно не хочу, Гус! Я так люблю тебя, что иногда мне даже хочется плакать.

Вздрагивая, они сжимали друг друга в объятиях. Наконец то, что мучило их обоих, вырвалось наружу. «Как можно было влюбиться, да еще в человека, в которого нельзя влюбляться». Августа постоянно жила в страхе потерять его, а Чарльз каждую минуту тревожился за нее, и эта тревога давила на него, как лишний груз – на лошадей янки.

«Бог мой, Чарли… – как будто услышал он голос Эба. – Ты что, забыл, зачем мы здесь?»

Иногда он и вправду почти забывал об этом. Как и многие. Для кого-то эти испытания становились невыносимыми, и они дезертировали, ставя своих далеких жен и подруг выше долга. Разумеется, Чарльз никогда бы не уподобился им, но он чувствовал, что язва постоянной тревоги за любимую разъедает и его тоже. Он понимал это, когда прижимал к себе ее нежное тело и целовал ее мягкие волосы.

– Уезжай в Ричмонд, – взмолился он.

Она разомкнула объятия:

– Чарльз, здесь мой дом. Я не хочу бежать.

– Уехать на пару недель – это не трусость. Нужно просто выждать, пока Хукер не сделает шаг и пока все не решится.

– А если янки придут, когда меня здесь не будет? Если они разграбят дом или сожгут его? Ведь это все, что у меня есть.

– Они могут точно так же его разграбить и сжечь, когда ты будешь стоять на кухне.

– В Ричмонде слишком много народа. Где я буду жить…

– Мой кузен и его жена приютят тебя. И Боса с Вашингтоном тоже. По пути сюда я останавливался у Орри и Мадлен. У них не так уж много места, но они поделятся тем, что имеют.

Она обхватила себя руками, словно ей стало холодно:

– Сколько вещей придется собрать, как…

– Гус, прекрати! Ты гордая женщина. И сильная. За это я тебя и люблю, но, черт побери…

– Мне бы хотелось, чтобы ты не так часто ругался. – Эти тихие слова выдали ее гнев, как ничто другое.

Чарльз глубоко вздохнул и вцепился в спинку кровати:

– Прости. Но суть не меняется. Гордость, сила и два негра не защитят тебя от армии Джо Хукера. Ты должна уехать в Ричмонд, если не ради себя, то хотя бы ради меня.

– Ради тебя?

– Именно.

– Понимаю…

– Будешь говорить таким тоном – уйду спать в другую комнату.

– Пожалуй, так будет лучше.

Он вышел, завернувшись в одеяло и хлопнув дверью.

На рассвете он прокрался обратно, шепотом окликнул Августу и вздрогнул, когда она резко села в постели. По ее осунувшемуся лицу он понял, что она почти не спала. Чарльз протянул к ней руку:

– Прости меня.

Они обнялись, забыв о ссоре, а за завтраком она сказала, что согласна уехать в Ричмонд еще до конца недели, если он добудет ей пропуск. Он заверил, что непременно сделает это, и записал на листочке адрес Орри и Мадлен, объяснив, как до них добраться. Все как будто уладилось – на первый взгляд. Позволить себе любить в такие времена было настоящим безумием, и они оба понимали это.

Вскоре после завтрака Чарльз собрался уезжать.

– Я сделаю остановку в Ричмонде и предупрежу их о твоем приезде, – сказал он.

Когда они уже стояли в дверях, Августа еще раз обняла его и поцеловала:

– Я люблю тебя, Чарльз Мэйн. Пожалуйста, не тревожься обо мне.

– Ну что ты, никаких тревог! А завтра в Атланте Старина Эйб поднимет звездно-полосатый флаг.

Он вскочил в седло, махнул рукой и поскакал к дороге. Примерно через полмили он придержал коня, чтобы оглянуться, но артиллерийский обоз, с грохотом кативший мимо, вздымая облака пыли, оттеснил его к обочине. Чарльз видел только потных лошадей и скрипучие колеса. Наконец обоз проехал. В дверях дома уже никого не было.

Вернувшись в лагерь в Сассексе, Чарльз соврал Эбу, что поездка была замечательной.

Глава 75

– Мисс Джейн, я должен признаться… – Он шел с ней до крыльца ее хижины, всю дорогу набираясь храбрости; она улыбнулась, желая его подбодрить. – Я люблю вас. И молюсь о том дне, когда стану свободным и смогу просить вашей руки.

Он и раньше намекал ей о своих чувствах, но открыто сказал в первый раз. Его слова обрадовали ее. Она посмотрела на Энди, стоявшего на фоне убогих лачуг с нависающими над ними деревьями и легкого тумана, который поднимался от реки, заполняя собой все пространство. Невидимое закатное солнце окрашивало туман в бледно-розовый цвет.

– Этот день придет, – мягко сказала она. – И тогда я с гордостью отвечу согласием.

Энди со смехом хлопнул в ладоши:

– Великий Боже! Я бы вас поцеловал, если бы на нас сейчас не смотрело так много людей.

– Что-то я никого не вижу. – Она тоже засмеялась и, чмокнув его в щеку, заскочила в дом, а там, прислонившись к двери, прижала ладони к груди. – О Боже…

Сначала она почувствовала запах, испугавший ее. Это был запах немытого тела и спиртного. А потом увидела его. Он стоял у беленой стены и смотрел на нее затуманенным взглядом. Где он взял виски? Украл в хозяйском доме?

– Как ты посмел прокрасться в мой дом, Каффи?! Уходи сейчас же!

Не тронувшись с места, он с противной улыбкой опустил руку и потрогал себя между ног.

– Я слышал, что сказал тот черномазый. Он тебя любит. – Темно-коричневые пальцы одну за другой расстегнули пуговицы на ширинке и извлекли то, что скрывалось под штанами. – Вот только он даже близко не умеет делать это так же хорошо, как я.

– Ты мерзкий пьяница и бесстыдник…

Каффи отпустил свой член и бросился на нее. Джейн закричала и нащупала рукой дверную защелку. Он схватил ее за плечо и дернул с такой силой, что девушка пошатнулась. В этот момент кто-то приоткрыл дверь с другой стороны, и Джейн отлетела к противоположной стене. Ударившись головой, она не сразу увидела, что на пороге стоит Энди. У маленького крыльца уже собрались люди.

– Закрой дверь, ниггер! – рявкнул Каффи. – Вали делать то, что лучше всего умеешь, – лизать зад Мику!

При виде Джейн, которая сидела у стены, обхватив себя руками, и Каффи, который запихивал свой повисший пенис в штаны, Энди сразу понял, что здесь произошло. Чуть наклонив голову, он решительно шагнул в дом.

Каффи схватил старый табурет и, замахнувшись, бросил его в голову соперника. Одна из ножек табурета отломилась, оставшись у него в руке, а острый обломок сильно оцарапал Энди висок; из раны потекла кровь. Энди ринулся вперед с занесенным кулаком, но удар был плохо рассчитан и не достиг цели – Каффи с легкостью увернулся и ткнул его в глаз отломанной ножкой.

– Оставь его! – взмолилась Джейн. – Подожди помощи!

Даже если Энди и слышал ее, отступать он не собирался. Выпрямившись во весь рост, испуганный, но не сломленный, как солдат на передовой, он решительно двинулся на врага, согнув перед собой руки со сжатыми кулаками. Каффи пнул его в пах. Энди сложился пополам, коротко застонав сквозь сжатые зубы, но устоял на ногах, а потом поднял руки и резко ударил Каффи двумя кулаками сбоку в шею, отчего тот с громким вскриком врезался в стену.

– Ты еще пожалеешь об этом. – Энди наклонился, занес сцепленные руки и с силой ударил Каффи по голове.

На этот раз Каффи взвыл, а Энди снова и снова продолжал наносить удары, словно забивал гвоздь, пока его противник сначала не согнулся, а потом упал на колени, закрывая лицо. Из его уха текла кровь.

– Стой, Энди! Мистер Мик идет! – крикнул кто-то снаружи.

Джейн выпрямилась, увидев, что на опустевшем крыльце появился управляющий, который уже доставал пистолет из-за широкого ремня.

– Кто тут дерется?

– Каффи и Энди, – ответил женский голос.

Энди схватил Каффи за ворот грязной рубахи и рывком поднял с пола.

– Я тебя убью, черномазый! – выкрикнул Каффи, плюнув ему в лицо. – И тебя, и всех здесь!

– Отпусти его, Энди! – приказал Мик.

Энди оглянулся на голос, и Каффи тут же воспользовался моментом и подло толкнул его. Энди пошатнулся и упал спиной на управляющего.

Отпрыгнув к окну, Каффи сорвал занавески, которые Джейн сшила из мешковины, и закинул одну ногу на подоконник.

– Отойди, стреляю! – крикнул Мик, отталкивая Энди.

Каффи схватил Джейн и прикрылся ею как щитом. Мик в последнюю секунду успел направить пистолет вверх, когда раб выскочил из окна и растворился в густеющем тумане, который из розового уже становился серым.

– Стой, ниггер! – скомандовал Мик, выпуская пулю, но Каффи уже исчез за толстым стволом дуба.

Мик выругался, чего обычно никогда не делал.

– Энди, что случилось? – спросил он надсмотрщика.

– Я был снаружи… и услышал, как закричала Джейн, – все еще задыхаясь, с трудом выговорил тот.

– Я вошла к себе и увидела, что он тут прячется! – сказала Джейн. – Он начал говорить разные гадости, а потом расстегнул штаны…

Слушатели возле дома, особенно женщины, охали и возмущались.

– Кастрировать бы всех ваших жеребчиков, куда спокойнее бы жить стало! – сердито буркнул Мик, все еще злясь, что упустил беглеца.

– Послушайте… – вспыхнул Энди.

Но управляющий был слишком зол, чтобы обратить на него внимание. И тут из тумана за хижинами раздался голос:

– Я вас всех убью, всех, слышите?

– Возьми людей, – повернулся Мик к Энди. – Восемь или десять хотя бы. Ночь, конечно, не самая подходящая для погони, но этого мы должны изловить. А потом я его сразу продам.

После трех часов поисков, когда туман стал уже слишком густым, они вернулись ни с чем.

– Думаю, он насовсем сбежал, – сказал Энди, когда снова пришел к Джейн, чтобы рассказать об их неудачной вылазке. – Наверное, в Бофорт подался.

– Ну и хорошо, – ответила она.

Ее все еще колотила дрожь – то ли от сырости этой промозглой ночи, то ли при воспоминании о свирепом лице Каффи. Конечно, она знала, что жизнь Каффи на плантации была далеко не легкой, и могла понять, почему он так ненавидит Монт-Роял, своих хозяев и других, более покорных рабов. Но ведь и Энди, да и сама Джейн испытывали по отношению к рабству те же чувства, однако это не разрушило их личности.

– Может, мне лучше остаться на крыльце до утра? – предложил Энди.

– Он не вернется.

– Вы ведь слышали, что он кричал, когда выпрыгивал в окно.

– Насколько я успела его узнать, он всегда только хвастается. Нет, мы его больше не увидим.

– Очень надеюсь, что вы правы. Что ж, тогда… спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Энди.

Она коснулась его лица; рана на виске уже была перевязана куском льняной ткани.

– Вы храбрый человек. Я действительно с гордостью соглашусь стать вашей женой.

Глаза Энди вспыхнули в неверном свете факела, который он держал в руке.

– Спасибо.

Он спустился по скрипучим ступенькам в туман. Но как только дверь закрылась, погасил факел и, вернувшись, тихо сел на край крыльца, собираясь провести там всю ночь.

Хотя Джейн еще долго не спала, она даже не догадывалась, что Энди рядом. Прислушиваясь к звукам весенней ночи за окном, с которого Каффи сорвал занавеску, она различала лягушачье кваканье, монотонный напев каролинского козодоя, гул насекомых. А еще, словно наяву, слышала голос, грозивший местью. Она даже сжала ладонями уши, чтобы заглушить его, но не смогла.

Глава 76

Ранним утром двадцать восьмого апреля, воткнув свечу в зажимное кольцо одолженного на время штыка, Билли записал в своем дневнике:

Лайдж Ф. и ваш покорный слуга отправляются с отрядом добровольцев для работы в трех корпусах генерала Слокума. Завтра мы двинемся вверх по течению. Кто-то считает, что мы обойдем Ли и ударим ему в тыл. Регулярные войска и добровольцы получают паек на восемь дней. А почти все повозки с провизией заменяют двумя тысячами вьючных мулов, что также говорит о планах быстрого и внезапного нападения.

Погода немного улучшилась – дождь перестал, хотя дороги и речные берега в некоторых местах ужасно развезло, и мы отрабатываем свое жалованье, прокладывая настилы из досок в самых непроходимых местах.

Среди добровольцев, постоянно пополняющих регулярную армию, почти половина встает на место дезертиров или убитых, раненых и больных; большинство этих желторотиков ждет не дождется настоящего сражения. Они рвутся вперед, не желая оставаться в тылу, с теми корпусами, которые, очевидно, выставят против укреплений Ли во Фредериксберге или под городом. Один из таких корпусов – Одиннадцатый корпус генерала Ховарда – наполовину состоит из немецких эмигрантов, которых все сразу записывают в революционеры, потому что они сбежали от событий сорок восьмого года[38], и не важно, участвовали они в них или нет. Почти все немцы проклинают Линкольна с его прокламацией, в то время как остальная часть армии проклинает их. Мы не слишком терпимы, и я не исключение. Вчера я видел двух чернокожих погонщиков в синих мундирах, и, должен признать, эта картина мне не понравилась. Лайдж сегодня вечером молился на двадцать минут дольше обычного. За ужином, когда музыканты играли «Девушку, что дома я оставил», я спросил его почему. Он ответил: «Не забывайте, кто стоит у Фредериксберга. Двое лучших – Боб Ли и Старина Джек». А еще сказал, что умолял Всевышнего спутать их мысли и поубавить им рассудительности, хотя и признался, что делал это с сожалением, потому что оба генерала – убежденные христиане. Хотел бы я иметь такую же веру, Бретт. Это успокоило бы мою душу. Меня давно тошнит от грязи и убийств, я не могу радоваться тому, что нас ждет, как эти глупые добровольцы. Но они еще мальчишки. В общем, до конца весны что-то точно произойдет.

В конце следующего дня Билли вместе с отрядом из двенадцати добровольцев-инженеров набрели на фермерский дом с добротным хлевом и небольшим сараем, из которого ветер доносил сильный запах куриного помета.

– Что скажете, сэр? – спросил старший группы добровольцев, совсем молодой сиракузец по фамилии Спиннингтон.

Его назначили младшим сержантом, потому что он казался не таким ленивым и тупым, как остальные новички; других положительных качеств он не проявил.

Съехав на обочину, Билли внимательно оглядел аккуратные, ухоженные строения, окруженные небольшим фруктовым садом с персиковыми деревьями. Новобранцы сгрудились вокруг крытой повозки, конфискованной еще на одной ферме. Другие отряды, добывшие свои повозки схожим способом, блуждали где-то неподалеку, в окрестностях реки Рапидан. Прикрываемая кавалерией Стоунмана, армия продвигалась вперед под большой секретностью и не встретила никаких трудностей, до тех пор пока не дошла до выбранного брода. После затяжных дождей река разлилась, но перейти ее еще было можно, вот только берег превратился в настоящее болото.

– Сэр?.. – повторил Спиннингтон.

Билли продолжал смотреть на фермерский дом. Меньше всего ему сейчас хотелось делать то, что он должен был сделать. Он смертельно устал. Но если к марш-броску из Фредериксберга они имели мало отношения, то задание нужно было выполнять здесь и сейчас.

Его борода, спутанная и кое-как подстриженная, порядочно отросла за зиму. Несмотря на коренастую фигуру, выглядел он каким-то усохшим и странно постаревшим. Теперь рядом с Джорджем он мог бы сойти за старшего брата, или ему так казалось во время их редких встреч, перед которыми он долго рассматривал себя в отполированной оловянной банке, приспособленной под зеркало, видя бледное обвисшее лицо, словно вылепленное из подтаявшего воска.

Спиннингтон явно проявлял нетерпение.

– Хорошо, – наконец сказал Билли.

Новобранцы хлестнули лошадей и с улюлюканьем помчались к ферме; низкое солнце сверкнуло на лезвиях топоров и ломиках в их руках.

Дверь дома открылась, и на пороге появился приземистый мужичок с белым пучком бороды и огромными сильными руками.

Билли подъехал к крыльцу. Прежде чем он успел заговорить, за спиной мужчины показалась женщина. Она весила втрое больше мужа и была выше его на голову.

– Мистер Тейт, – сказала она, – вернитесь в дом. Люди генерала Хукера, что здесь проезжали, грозились нас застрелить, если мы отойдем от крыльца хотя бы на фут.

– Ерунда, они просто нас запугивали, – возразил старый фермер. – Боялись, что мы перейдем Рапидан и предупредим Боба Ли. Я этого делать не собираюсь. Я только хочу защитить свой дом, поэтому должен поговорить с этими парнями.

– Мистер Тейт…

– Что вам нужно, ребята? – крикнул фермер, заглушая несмолкающие причитания жены.

Билли снял фуражку.

– Сэр, с сожалением вынужден вам сообщить, что нас послали на поиск бревен и досок. Они нужны нам, чтобы переправить через реку армию генерала Хукера, а брод возле Германны после дождей превратился в настоящее болото. Я буду вам весьма признателен, если вы с женой вернетесь в дом и позволите нам делать свое дело.

– Какое дело? – закричал фермер. – Какое дело?!

Но он уже знал ответ. Избегая взгляда старика, Билли кивнул Спиннингтону:

– Принимайтесь за работу, сержант. Сначала разберите амбар, возможно, этого будет достаточно, чтобы заполнить повозку, тогда курятник трогать не надо.

– Мне понадобилась целая жизнь, чтобы построить эту ферму, – сказал старик, хватаясь за столбик крыльца; в уголках его глаз скопились гневные слезы. – Для вас это хоть что-нибудь значит?

– Мне очень жаль, сэр. Правда жаль.

С громким скрежетом выдираемых гвоздей двое добровольцев оторвали первый кусок обшивки. Остальные тут же потащили его к повозке.

Старый фермер нетвердой походкой начал спускаться с крыльца. Билли достал пистолет. Старик заколебался, сел на ступеньки и бросил на Билли взгляд, которого, тот точно знал, не забудет до конца жизни. Потом опустил глаза и смотрел на свои башмаки, пока солдаты ломали его хлев, спиливали балки и опорные столбы. Они занимались этим до темноты; молочные коровы и пахотные лошади, оставшиеся без дома, неприкаянно бродили вокруг курятника. Когда повозка отъехала от дома, Билли не посмел оглянуться.

В эту же ночь, уже на рассвете, перед тем как наступило тридцатое апреля, он записал в своем дневнике:

Я ненавижу то, во что превратился на этой проклятой войне.

– Это все немцы устроили, будь они неладны, – проворчал Спиннингтон.

– Заткнись! – рявкнул Билли, врубаясь двуручным топором в ствол вяза.

Только что рассвело. Час назад, когда от снарядов загорелся Уайлдернесс, отряд Билли срочно перебросили из Двенадцатого корпуса генерала Слокума на относительно расчищенное место возле переправы у плантации Чанселорсвилл. Судя по большому скоплению здесь штабных офицеров и связных, снующих в обе стороны, Хукер явно находился в своем «белом доме» – особняке владельца плантации Джорджа Чанселора. Никто не взялся бы сказать, чем он там занимался, но одно было ясно уже совершенно точно: грандиозный план Драчливого Джо[39] провалился.

Хукер занял запланированные позиции в Уайлдернессе, чтобы сокрушить генерала Ли с тыла, но не воспользовался своим преимуществом. Почему? Билли снова и снова задавал себе этот вопрос, с яростью ударяя топором по стволу. Почему? Почему?

Накануне Драчливый Джо направил несколько своих корпусов на более выгодные наступательные рубежи – ту окраину леса Уайлдернесс, которая находилась выше и была более открыта, но, после того как они попали под вражеский огонь, неожиданно отозвал их назад. Корпусные командиры были откровенно возмущены таким решением, считая, что отступление было ошибкой и нужно было, наоборот, атаковать, пока они имели преимущество. Во всех частях уже повторяли слова генерала Мида, которые разлетелись по армии как лесной пожар:

– Если он не способен удержать вершину холма, как он собирается удерживать подножие?

Но теперь они готовились именно к этому. Удар топора. Почему? Удар топора. Почему?

– Назад! – закричал Билли, отталкивая людей, когда вяз, покачнувшись, накренился.

Мужчины разбежались, дерево рухнуло, и они пошли дальше, разгоняя густой едкий дым, наползавший от невидимых пушек и охваченного огнем леса.

Вчера, пока Хукер никак не мог принять решение и в результате потерял выгодные позиции, Боб Ли и Старина Джек делали все, чтобы перехитрить его. Джексон повел своих людей в один из их прославленных молниеносных маршей, на этот раз с рискованной целью выйти во фланг противнику. Но они сумели пройти незамеченными и уже к ночи вышли к позициям федералов справа. Там безмятежно отдыхали немцы Ховарда, наслаждаясь ужином, и простые фермерские парни Старины Джека с веселым гиканьем ринулись в атаку, застав их врасплох.

Это было началом конца грандиозного плана Хукера. Теперь южане могли появиться со стороны более молодого леса. Никто не знал, когда начнется наступление, поэтому союзные солдаты судорожно рыли окопы, чтобы защитить открытую местность у развилки, а лесорубы, и в их числе Билли со своим отрядом, валили деревья, делая заграждения.

Одни обрубали ветки, другие связывали стволы веревками и лианами, третьи заостряли концы бревен со стороны дыма, откуда могли появиться бунтовщики. Эти засеки создавались только для обороны – армии, которая собиралась идти вперед и побеждать, они были не нужны. Возможно, Драчливый Джо потерял преимущество в том же загадочном месте, где он оставил свою храбрость. Даже слухи о том, что прошлой ночью случайной пулей от своих же был то ли ранен, то ли убит Старина Джек, не улучшили настроения в союзной армии, как не улучшил его и дневной свет, разогнавший дым.

Они рубили без остановки – Спиннингтон слева от Билли, Лайдж – чуть в стороне. Справа, согнувшись в три погибели, чтобы ненароком не попасть под пулю какого-нибудь снайпера, стоял доброволец, имени которого Билли не знал. Неудобная поза не позволяла ему работать в полную силу. Билли вдруг захотелось врезать этому трусу по шее, но он решил, что Лайджу такие воспитательные меры, скорее всего, не понравятся.

На белой бороде Лайджа поблескивали капельки пота. Он взмахивал тяжелым топором так легко, словно тот весил не больше соломинки.

– Теперь вон то, парни! – крикнул он, указывая лезвием топора на дерево толще остальных – дуб не меньше фута в обхвате. – Если правильно подрубить, оно упадет вправо. Тогда мы сможем развернуть его на девяносто градусов и направить часть самых верхних ветвей в сторону врагов, чтобы они еще больше помучились.

Билли устало рассмеялся. Все-таки Лайдж молодец! Каждое его обращение к подчиненным всегда было значительно и наполнено смыслом, как фраза из проповеди. А еще он говорил громко и четко, что было просто необходимо в царящем вокруг гвалте из стука топоров, сигналов горна, криков, выстрелов и мычания коров, которых гнали по узким тропам, где они царапались о колючки или путались в сплетенных ветках. Одна из отбившихся от стада коров наступила Билли на живот, когда он задремал около трех утра.

Теперь, когда возобновился огонь с батарей, шум еще больше усилился. Стрельба велась с южной стороны Чанселорсвилла. По необъяснимой причине корпус Сиклса был отозван с высоты Хэйзел-Гроув. Неужели конфедераты установили свои орудия на этой выгодной позиции?

Билли и Лайдж рубили дуб с двух сторон. Лайдж посматривал на своего молодого товарища с усталой отеческой улыбкой. Удар, еще удар. Вот бы обладать такой же верой, как у этого человека, думал Билли. Но если Бог на стороне Союза, тогда почему же Старина Джек постоянно застает их врасплох и побеждает?

Когда они уже почти закончили подруб, Билли различил в общем шуме гораздо более зловещий звук – свист снаряда.

– Пригнитесь! – закричал он. – Сейчас рванет…

Земля рядом с ними содрогнулась, и его сбило с ног, присыпав взлетевшими в воздух фонтанами грязи и травы. Оглушенный, Билли упал на спину, закашлявшись от густого дыма. На груди что-то лежало – это оказался большой кусок желтоватой древесины, вырванный из дубового ствола.

Проморгавшись от пыли, он вдруг увидел, что дерево, которое они с Лайджем рубили, накренилось и стало падать, разгоняя дым. Все остальные, так же оглушенные взрывом, как и он, с трудом поднялись на ноги. Лайдж стоял далеко от дерева и тоже видел, что оно падает – прямо на Спиннингтона. Протирая глаза, сержант стоял спиной к стволу и не слышал треска.

– Спиннингтон, уйди оттуда! – закричал Билли.

Тот повернулся, глядя на него отсутствующим взглядом. Все дальнейшее произошло очень быстро. Лайдж бросился вперед и ударил сержанта плечом, чтобы оттолкнуть на безопасное расстояние, но сам не удержался на ногах и упал на него сверху, запутавшись левым ботинком в стеблях лианы. Лежа лицом вниз, он приподнял голову, вцепился двумя руками в траву и не успел даже охнуть, как уже в следующее мгновение дуб рухнул ему на спину.

– О Боже… – прошептал Спиннингтон, стоявший в одном ярде от головы Лайджа, целый и невредимый.

Билли с криком бросился к командиру, который лежал с закрытыми глазами, по-прежнему сжимая пальцами траву. Все остальные снова припали к земле – в двадцати ярдах от них взорвался второй снаряд. Ударной волной Билли сшибло с ног и окатило комьями земли и камнями. Что-то полоснуло по правому глазу, оцарапало щеку.

Поднявшись, он поплелся к упавшему дубу. Глаза Лайджа медленно открылись. Новый снаряд упал слева, уже довольно далеко от них. В воздух взлетели разорванные тела, упав в незаконченные стрелковые окопы. К общему шуму добавились крики и стоны раненых. Билли знал, какую боль должен был сейчас испытывать Лайдж, но это выдавали лишь его чуть повлажневшие глаза.

– Я вас вытащу, Лайдж…

Он налег на ствол, подвел под него руки и потянул. Спину пронзила острая боль. Дерево не сдвинулось с места. Билли оглянулся:

– Эй, парни, помогите мне!

– Бесполезно, – пробормотал Лайдж. Он закрыл глаза, облизнул губы, повторил это слово, а потом чуть слышно добавил: – Уходите, лейтенант. Стрельба усиливается. Уходите, я приказываю…

Несколько смертельно перепуганных добровольцев все-таки подбежали к ним и попытались поднять дерево. Ствол приподнялся на пару дюймов, но потом рука одного из солдат соскользнула, и он снова упал. Билли услышал, как скрипнули стиснутые зубы Лайджа.

– Уходите… – прошептал он.

– Нет! – выкрикнул Билли, не владея собой.

– Уильям Хазард, я приказываю…

– Нет, нет! – Билли уже плакал. – Я не брошу вас!

– Да разве не все мы смертны?

– Не надо мне тут цитировать Писание! – заорал Билли. – Я не могу вас здесь так оставить!

– А я и не останусь здесь. – Хотя голос Лайджа звучал слабо, Билли отчетливо слышал каждое слово. – Я верю обещанию Господа нашего: «…слушающий слово Мое… – (в развороченном снарядом окопе мужчины плакали, как дети), – и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь»[40]. Значит, так мне суждено было умереть. А тебе суждено… жить дальше и увести этих людей… – (его голос заглушил новый взрыв, разворотивший землю), – в безопасное место. Я приказываю тебе…

– Черт! – рыдал Билли. – Да что же это такое!

– Не… богохульствуй. Я приказываю: живи и… сражайся. Я любил тебя… как сына… Все предопределено…

Да ничего подобного! – хотелось закричать Билли. Ничего не предопределено! Не Бог это, а случайность, и еще ваше глупое христианское самопожертвование…

– Идемте, сэр! – Чьи-то руки тянули Билли. – Он умер, сэр.

Билли всмотрелся сквозь дым. Глаза Лайджа были закрыты, лицо удивительно спокойно. Из уголка рта стекала серебристая ниточка слюны; на бороду вспрыгнул кузнечик и уселся там, словно дивясь мертвому гиганту.

– Идемте, сэр, – повторил Спиннингтон и с неожиданной мягкостью, вместе с другими добровольцами, подхватив Билли под руки, поднял его.

Ничего не соображая от горя, Билли что-то несвязно пробормотал.

– Мы вернемся за его телом, не беспокойтесь, – произнес голос, который он не узнал.

Он прижал грязный кулак к мокрым глазам и позволил себя увести.

Уже в лагере, рядом со штабом, какой-то врач протянул ему бутылку виски. Два хороших глотка помогли ему прийти в себя и начать хоть что-то делать. Теперь он знал то, чего не знал раньше. Бог не управлял такой войной, как эта, если вообще хоть чем-нибудь управлял.

Признавать эту истину было тяжело. Лайдж закрывался от нее щитом своей веры, который защищал его. Билли чувствовал себя убогим и слабым, потому что не мог облачиться в те же доспехи. Действительно не мог. Только не после Уайлдернесса, где солдат сжигали в ночи, как на погребальных кострах. Не после того, как он видел смерть Лайджа. И как Драчливый Джо сначала превратил их преимущество в тупик, а потом в поражение.

Отступление к реке началось к полудню. Пехота, артиллерия, повозки с ранеными в какой-то безумной суматохе двигались под непрерывным огнем батарей противника, в то время как армия конфедератов подходила все ближе. Билли, Спиннингтон и еще двое пробрались обратно в лес, чтобы забрать тело Лайджа. Но орудия с высоты Хэйзел-Гроув поливали эту территорию таким мощным огнем и пожар в горящем лесу распространялся так быстро, что тело Лайджа обгорело почти до неузнаваемости. Никто из них, даже Билли, не смог не только прикоснуться к нему, но и заставить себя смотреть на него дольше нескольких секунд. Они оставили обугленный труп на месте и вернулись к своим.

На полпути в голову Билли вдруг пришла странная мысль: «Что ж, по крайней мере, он покинул этот мир в воскресенье».

Глава 77

Всю ночь понедельника телеграф в военном министерстве молчал. Усталые мужчины приходили и выходили, одни дежурили по часу, другие собирались остаться до появления хоть каких-нибудь новостей. Стэнли был в числе последних, вместе с небольшой группой людей, чьи должности позволяли им ждать в кабинете Стэнтона. Президент тоже заходил на какое-то время, растянулся на своей любимой кушетке, но каждые несколько минут беспокойно ворочался.

– Где сейчас Хукер? Где генерал Стоунмен? Какого дьявола от них до сих пор нет ни слова?

Стэнли сжал виски и потер пальцами глаза. Его уже просто тошнило от этих риторических вопросов. Судя по всему, Стэнтона тоже. Отвечая Линкольну, он едва ли не шипел:

– Они нарушат молчание при первой же возможности, господин президент. Полагаю, генералы сейчас слишком заняты тем, что закрепляют нашу победу.

Вторник уже наступил – приближался рассвет. В последние двенадцать часов, за которые они получали по телеграфу лишь очень короткие случайные донесения и сводки потерь, распространилось одно ничем не подтвержденное, но единодушное мнение: Хукер победил, хотя и высокой ценой.

Однако не все подхватили этот вирус уверенности. Вечный брюзга Уэллс – ныне военно-морской министр, а раньше газетчик из Коннектикута – никого не слушал.

– Может, они молчат потому, что просто нечем порадовать. Если бы мы победили, донесения посыпались бы томами, а не параграфами.

Стэнтон посмотрел на него долгим взглядом, Линкольн тоже, хотя в его глазах не было раздражения – только печаль.

– Я уже начинаю верить, что вы правы, Гидеон… – сказал президент. Он встал и набросил на плечи клетчатый плед, собираясь уходить; вид у него был измученный. – Отправьте посыльного сразу, как только узнаете что-нибудь определенное.

Караульные в вестибюле встали навытяжку, когда он показался в дверях.

Стэнли специально выбрал самый жесткий стул, но все-таки задремал и проспал до половины девятого, когда в министерстве уже началась обычная утренняя суета. С разрешения Стэнтона он прошел в личную гардеробную министра, сполоснул лицо тепловатой водой и даже попользовался одеколоном. А потом вышел в весеннее утро в поисках завтрака.

Он очень надеялся, что Хукер победил. Их партия нуждалась в победе, и не в одной. До президентских выборов оставалось чуть больше года, и если Линкольн проиграет, он многих потянет за собой. При мысли о такой возможности Стэнли поморщился. Он привык к своей работе и к той власти, что она давала. Если Изабель придется на всю оставшуюся жизнь вернуться в Лихай-Стейшн, она сделает его жизнь невыносимой. Жаль, что у него нет противоядия от Изабель – какой-нибудь молодой и не столь сварливой женщины, которая сочувствовала бы ему и понимала его проблемы.

Даже в этот ранний час на улицу уже вышли торговцы. Один расхваливал достоинства мыла, громоздящегося на его лотке, другой совал в лицо Джорджу Хазарду дешевую подзорную трубу. По рельсам катили конки, мостовая была заполнена армейскими фургонами, личными экипажами, наемными ландо, верховыми и пешеходами. На Пенсильвания-авеню один из вагонов конки перегородил Джорджу дорогу, звякнув колокольчиком. Раздраженный после вчерашнего вечера, когда они с Уильямом поссорились из-за его плохих отметок и Джордж потом плохо спал, он мрачно уставился на пассажиров. Большинство из них были мужчины, но…

Лицо, мелькнувшее среди других и тут же исчезнувшее, ошеломило его. Джордж резко остановился, и какой-то кучер тут же обругал его. Колеса повозки задели подол его мундира. Потом два всадника закрыли ему обзор, а когда они проехали, было уже поздно что-то предпринимать, если только он не хотел пуститься вдогонку за конкой. Джордж встряхнулся и поплелся через дорогу как пьяный.

Когда Стэнли вошел в обеденный зал отеля «Уиллард», он увидел своего брата; тот завтракал в одиночестве за столиком, наполовину освещенным солнцем, а наполовину остававшимся в тени. Они не виделись со времени поражения Уэйда в сенате, и Джордж, без сомнения, злорадствовал по этому поводу. В противном случае ликовал бы Стэнли.

Впрочем, долгое дежурство подействовало на него довольно странным образом, и ему вдруг ужасно захотелось пообщаться с кем-нибудь вне стен военного министерства. Поэтому он не обратил внимания на официанта, жестом предложившего ему другой столик, и прошел к столику Джорджа, который не отрываясь смотрел на тарелку с жареным картофелем; вид у брата был какой-то странный.

Джордж не поднял головы, пока он не кашлянул рядом.

– А, Стэнли… привет. Ты откуда?

– Из телеграфной. Всю ночь ждали вестей из Виргинии.

– Дождались?

– Почти никаких. Могу я присесть?

Джордж махнул на стул. Стэнли поставил цилиндр на соседний стул, потом сел, натягивая жилет на упорно растущий животик.

– Что-то не так, Джордж? Какие-то проблемы с Констанцией? С детьми?

Вот ведь мерзавец, подумал Джордж. Но это было в стиле Стэнли – задавать подобные вопросы с надеждой в голосе.

– В общем, да. Десять минут назад я видел привидение.

– О чем ты…

– Сэр? – осторожно произнес официант, топтавшийся рядом в ожидании заказа от Стэнли.

– Подойдите позже! – рявкнул Стэнли. – Объясни, что ты имел в виду, Джордж?

– Я видел Вирджилию. Она ехала на конке.

Новость так изумила Стэнли, что он не сразу нашелся с ответом.

– Я полагал, Вирджилия уехала далеко от этой части страны… Уже два или три года я о ней ничего не слышал и не получал от нее никаких вестей.

– Это точно была она, я практически уверен. Как ты помнишь, она никогда не заботилась о своей внешности, а эта женщина была прекрасно одета, и волосы причесаны по моде. Но даже при такой разнице…

– В общем, на самом деле ты совсем не уверен, – перебил его Стэнли. – Но предположим, это была Вирджилия. Почему тебя это беспокоит? Что с того? Мне и Изабель это безразлично, уверяю. С сестрой у нас нет ничего общего, кроме фамилии и неприязни к Югу.

– Неужели ты никогда не задумывался о том, как она живет?

– Никогда. Она воровка и шлюха… и это еще самые мягкие определения. Я вообще не желаю обсуждать Вирджилию и прочие неприятные темы. Я всю ночь не спал и просто хочу спокойно позавтракать. Если скажешь, могу пересесть за другой столик.

– Успокойся, Стэнли. Закажи что-нибудь, я помолчу. – Но все же сказал, нехотя дожевав картофель и откусив кусок остывшего бифштекса, покрывшегося жиром: – А я иногда задумывался. О том, где она, я имею в виду.

– Это твое личное дело, – заявил Стэнли тем же тоном, каким бы, наверное, говорил с человеком, раздумывающим, а не встать ли ему напротив пятнадцатидюймовой колумбиады, готовой выстрелить.

После этого они почти не разговаривали. Стэнли заказал плотный завтрак и с аппетитом съел его, завершив трапезу семью оладьями со сливовым джемом, а Джордж все вспоминал некрасивое лицо женщины, промелькнувшее в проезжавшей мимо конке. Но, как ни странно, братья были рады обществу друг друга.

Когда они уже выходили, Стэнли остановился, чтобы поздороваться с бледным, сутулым человеком, только что вошедшим в зал вместе с компанией. Джордж узнал агента Стаута, одного из банды Уэйда – Стивенса. Они со Стэнли шептались, как старые дружки. Джордж по-прежнему верил, что его брат связался с радикалами только из соображений выгоды, а никак не по убеждению.

Наконец Стаут вернулся к своим друзьям, и братья вышли на улицу.

– Ты сейчас на работу? – спросил Стэнли.

Джордж ответил, что собирается прогуляться три квартала до редакции «Ивнинг стар» и проверить последние сводки.

– Я привык получать точные новости от репортеров. Вы там, в своем департаменте, скорее обнародуете то, что выгодно, а об остальном умолчите.

Такое обвинение сильно задело Стэнли, но, к сожалению, брат был прав, и он не стал возражать. К редакции «Стар» – зданию на углу Пенсильвания-авеню и Одиннадцатой улицы – они пошли вместе. У входа стояла толпа примерно человек сто и читала длинные, исписанные вручную листки бумаги, висящие снаружи.

ПОСЛЕДНИЕ СООБЩЕНИЯ С ТЕАТРА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

ГЕНЕРАЛ ЛИ ЗАСТИГНУТ ВРАСПЛОХ НЕОЖИДАННОЙ АТАКОЙ КАВАЛЕРИИ ГЕНЕРАЛА СТОУНМЕНА В ТЫЛУ БУНТОВЩИКОВ

ВРАГ УГРОЖАЕТ ФРЕДЕРИКСБЕРГУ;

НАШИ КОРРЕСПОНДЕНТЫ В ВИРГИНИИ СООБЩАЮТ О КРОВАВОМ СРАЖЕНИИ У ЧАНСЕЛОРСВИЛЛА В СУББОТУ И ВОСКРЕСЕНЬЕ

– Старье, – нахмурился Джордж. – Все это я читал вчера. Мне пора идти…

– Постой, – сказал Стэнли. – Вон новую несут.

По толпе прокатился взволнованный шепот, когда из здания вышел мужчина в рубашке с коротким рукавом, держа в руке длинную узкую полоску бумаги. Передвинув лестницу, он поднялся по ней до веревки, натянутой вдоль фасада, и прикрепил рядом с другими крупно написанную от руки сводку.

ВОЛНУЮЩИЕ НОВОСТИ ИЗ АРМИИ!

С ХУКЕРОМ ВСЕ В ПОРЯДКЕ!!!

ЧУДЕСА ДОБЛЕСТИ ПОКАЗАЛИ НАШИ СОЛДАТЫ – ТЫСЯЧИ ВРАГОВ ЗАХВАЧЕНЫ В ПЛЕН

ГЕНЕРАЛ ДЖЕКСОН КАМЕННАЯ СТЕНА, ПО СЛУХАМ, СЕРЬЕЗНО РАНЕН

Почти мгновенно раздались ликующие крики:

– Мы победили! Драчливый Джо сделал это!

– Тащите этих пленных сюда, вздернем их!

– Джексон получил то, что заслужил!

– Если эти сообщения – правда… – проговорил Стэнли, барабаня пальцами по жилету.

Джордж не слышал брата. Во второй раз за это утро ему показалось, что его ударили под дых. В голове поплыли размытые образы. Словно наяву он увидел перед собой странного, застенчивого мальчика из пресвитерианской семьи с холмов Западной Виргинии, который стал его другом. Уже в юности, несмотря на свои причуды, Джексон подавал большие надежды, и всем почему-то сразу становилось ясно, что его ждет великое будущее.

Джордж вспомнил их пирушки после отбоя и то, как Джексон всегда был привередлив в еде, потому что боялся несварения. Вспомнил, как называл его Томом, как они вместе с Орри и Сэмом Грантом сидели в пивнушке после захвата Мехико. Как Джексон заказал бокал вина и лишь пригубил его, в то время как остальные накачивались пивом.

Листок со сводкой трепетал на ветру. По опыту он знал, что такого рода сообщения с мест военных действий зачастую бывают правдивы лишь наполовину, а то и полностью лживы, но почему-то именно эта новость вызвала у него дурное предчувствие. Наконец он словно издалека услышал голос Стэнли.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что, если слухи о Джексоне верны, для Союза это только благо. А еще лучше, чтобы рана оказалась смертельной.

– Заткнись, Стэнли! Держи свои тупые комментарии при себе или оставь для той своей мстительной своры, с которой ты на короткой ноге.

– Я буду говорить что хочу о предателе, который…

– Нет, не будешь. Он был моим другом.

Стэнли открыл рот, но тут же закрыл его. Набычившись, Джордж еще несколько секунд сверлил его мрачным взглядом, а потом напряженно повернулся и прошел за угол здания. Один человек из толпы, который слышал их разговор, посмотрел на Стэнли:

– Что сказал тот офицер – что Каменная Стена был его другом?

– Да любого, кто в этом сознается, убить мало! – заявила какая-то толстуха.

– Вполне разделяю ваше мнение, – заявил Стэнли.

Он уже пожалел, что, поддавшись порыву, решил позавтракать с Джорджем, и снова подумал о том, чтобы привлечь внимание полковника Бейкера к своему брату.

Глава 78

Вирджилия знала, что будет наказана за свою поездку в Вашингтон. По возвращении в Аква-Крик женщина, недавно назначенная на место начальницы над всеми медсестрами и сиделками госпиталя, наверняка устроит ей выволочку за отъезд в такое горячее время, когда поток раненых после Чанселорсвилла не прекращается ни на один день. Грандиозное наступление генерала Хукера провалилось, хотя в столице об этом еще не знали, как обнаружила Вирджилия.

Совесть велела ей оставаться на месте и исполнять свой долг, и она бы так и поступила, если бы не некоторые обстоятельства. Встречи с мисс Дикс ей пришлось ждать почти четыре недели. Те полтора дня, когда она будет отсутствовать, ее обязанности легко могут исполнить другие, а ей просто необходимо что-то предпринять, потому что ситуация становилась невыносимой.

Новая главная медсестра госпиталя Эльвира Нил имела профессиональную подготовку, которую получила в Британии, в одной из школ Флоренс Найтингейл, куда она ездила еще до войны. В то утро, когда Джордж увидел сестру в вагоне конки, Вирджилия при разговоре с мисс Дикс даже осторожно похвалила эту страницу биографии миссис Нил, хотя и сделала это с отвращением.

После короткого вступления она перешла наконец к цели своего визита и попросила о переводе в другой госпиталь. Тщательно подбирая слова, Вирджилия сообщила, что не сможет сработаться с новой начальницей ввиду ряда разногласий, а также личностных противоречий, и высказала убеждение, что каждая из них сумеет проявить бо́льшую эффективность, если они будут находиться в разных местах.

– И поэтому вы оставили свой пост в такой сложный период? – спросила мисс Дикс. – Чтобы искать личных удобств?

Вирджилия потеряла терпение:

– Я не вижу в этом ничего дурного, если это поможет…

– В этом очень много дурного, учитывая важность нынешней Виргинской кампании. Я приму вашу просьбу к сведению, но немедленного решения от меня не ждите, к тому же не обещаю, что оно будет положительным. У вас хороший послужной список, мисс Хазард. Но такой поступок может его запятнать. Всего доброго.

Вирджилия ушла, мысленно обозвав мисс Дикс самоуверенной коровой.

Снова сев в конку, она постепенно успокоилась. Ей нравилась ее работа, поэтому она была рада, что не высказала те претензии, которые могла бы высказать в адрес миссис Нил. В любом случае они скорее личные, чем профессиональные. Эта дама была слишком чувствительной, принадлежала к мирным демократам и никогда не сказала бы доброго слова в адрес Макклеллана или Стивенса со Стэнтоном. Женщины с первого взгляда невзлюбили друг друга, и их политические убеждения только ухудшали дело.

Мне следовало ожидать, что все пойдет именно так, подумала Вирджилия, негромко вздохнув. Сидевший рядом мужчина поднял голову, уставился на ее грудь и начал что-то говорить, но когда Вирджилия смерила его гневным взглядом, пересел на другое место.

Вдруг заурчавший живот напомнил ей, что она ничего не ела с тех пор, как проснулась в дешевой гостинице, где провела ночь. Увидев на следующем перекрестке «Уиллард», Вирджилия вышла из вагона. Когда она уже подходила к дверям обеденного зала, оттуда как раз выходила группа мужчин.

– Конгрессмен Стаут…

Он оглянулся. Вирджилия сдержала дыхание – узнает ли он ее?

Да! Конгрессмен опустил шляпу, которую собирался надеть.

– Джентльмены, прошу меня извинить. Моя давняя знакомая. Спасибо за компанию, мы еще продолжим наш разговор.

Не обращая внимания на слегка непристойные смешки своих приятелей, Сэм Стаут пожал Вирджилии руку:

– Мисс Хазард! Как поживаете?

– Приятно, что вы помните мое имя.

– А вы думали, я забуду? Что вы делаете в городе?

– У меня была встреча с мисс Дикс по одному важному административному вопросу. Ужасно не хотелось покидать госпиталь, но и отложить было нельзя. Есть новости от генерала Хукера?

– Нет, только то, что в газетах. Мой друг Стэнтон внимательно следит за телеграфными сообщениями.

Стаут огляделся по сторонам, быстро оценив мужчин и женщин в оживленном вестибюле. Сделал он это как бы невзначай, не привлекая внимания, чем еще больше восхитил Вирджилию.

Она была просто в восторге от этой встречи. Во время прошлой поездки в Вашингтон ей удалось кое-что разузнать о его личной жизни. Детей у Стаута не было – его жена, возлюбленная детства из Индианы, очевидно, страдала бесплодием. Описание этой женщины выявило и другие пикантные подробности – она была плоской как доска. Узнав об этом, Вирджилия решила, что ей будет полезно сознавать, что у нее есть нечто такое, чего нет у жены Стаута.

– Мне было бы чрезвычайно интересно узнать о текущем состоянии дел в вашем госпитале, – с серьезным видом произнес конгрессмен. – Хватает ли у вас материалов, нет ли перебоев с лекарствами…

Умный человек. Используя тот же повод, к которому прибегла она в день их знакомства, он говорил громко, не допуская даже предположений о чем-то недостойном. Вирджилия заметила, что портье за стойкой узнал Стаута и прислушивался к их разговору.

– Мне кажется, в том коридоре есть небольшая гостиная, где мы могли бы спокойно поговорить, мисс Хазард. Если, конечно, это не нарушит ваших планов. – Его пристальный взгляд недвусмысленно говорил о том, что у него на уме на самом деле; чувствуя легкое головокружение, Вирджилия даже вспотела под плотной одеждой.

Вежливо поддерживая ее под локоть, Стаут повел ее по безлюдному коридору, в котором витал тот же запах пыльной шерсти, что и в любом другом отеле. Гостиная, с несколькими маленькими столиками и креслами, расставленными по всей комнате, была пуста.

Стаут был не глуп – он намеренно оставил дверь широко открытой, хотя и выбрал столик, который можно было увидеть, только войдя внутрь.

Сначала он положил на стол шляпу, потом перчатки из оленьей кожи и трость с серебряным набалдашником. От его волос исходил пряный цитрусовый аромат. Кожа казалась белее, чем помнила Вирджилия, а густые изогнутые брови по контрасту с ней выглядели угольно-черными.

– Должен сказать, мисс Хазард, вы прекрасно выглядите.

Его глубокий бархатный голос волновал ее, проникая в самую душу. «Осторожно, – сказала она себе. – Не заключай легкомысленных сделок. Он женатый человек. Его не схватить так же легко, как яблоко с нижней ветки».

– Спасибо, конгрессмен.

Выразительный жест в сторону плюшевого кресла.

– Не желаете ли присесть? Так как дела в Аква-Крик?

– Работа тяжелая, но вы же знаете, как я предана делу, которому мы все служим.

– Да, отлично помню, – кивнул он. – Это ваше качество, как и многие другие, восхищает меня.

Он задержал взгляд на ее губах и чуть заметно улыбнулся. Вирджилии показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Но он не спешил.

– Хотя снабжение и питание далеки от нормы, – продолжила она.

– И даже в таких условиях работа, которую делаете вы и все дамы, достойна всяких похвал.

– Мне всегда кажется, что я делаю недостаточно, конгрессмен.

– Сэм, если не возражаете.

– Хорошо. А меня зовут…

– Вирджилия. Чудесное имя.

– С вашим удивительным голосом любое имя прозвучит великолепно.

Взгляд Стаута скользнул мимо Вирджилии к дверям гостиной. В коридоре по-прежнему было тихо. Стаут, казалось, обдумывал следующий ход; Вирджилия подбодрила его глазами.

– Мне очень жаль, что наша первая встреча закончилась на такой неутешительной ноте, – наконец сказал он.

– Я чувствовала, что должна быть откровенной с вами, хотя меня до глубины души восхитила ваша воинственность по отношению к бунтовщикам.

Вирджилия и сама удивилась тому, с какой легкостью она подпустила лести в свой голос. Конечно, ей далеко до этой пустоголовой кокетки Эштон Мэйн, но кое-что она усвоила.

– Правильно ли я понял, что все это в прошлом, Вирджилия?

– Просто сорвалось с языка. Мое восхищение никуда не делось.

Он снова посмотрел в сторону безлюдного пыльного коридора, куда доносились лишь далекие приглушенные голоса из холла. Его рука, лежавшая на колене, медленно поднялась и томным движением, словно парящая в воздухе белая птица, протянулась к ее груди. Задрожав от возбуждения, Вирджилия плотно сжала ноги, когда его большой палец лег на ее грудь, а остальные обхватили сбоку. Она накрыла его руку своей, слегка сжала ее и тихо выдохнула, закрыв глаза:

– О Сэм…

Кто-то громыхнул ведром в коридоре. Стаут мгновенно отдернул руку. Этот ничтожный обмен прикосновениями длился не дольше пяти секунд, но то, что раньше звучало лишь намеками, теперь стало очевидно.

В дверях появился пожилой негр в ливрее отеля; держа ведро в одной руке, он начал чистить наполненные песком пепельницы, стоящие у входа. Выудив все окурки сигар и обрывки бумаги, старик разровнял песок и исчез.

Вирджилия чувствовала, что ее лицо горит так, словно его окатили кипятком.

– Мне бы хотелось встретиться с вами снова, – быстро проговорил Стаут, наклонившись вперед.

– Мне тоже.

– Наша следующая встреча должна быть более уединенной, вам не кажется?

На одно головокружительное мгновение Вирджилию охватил соблазн, но она тут же вспомнила, что стоит на кону, и отрицательно замотала головой.

Безупречная выдержка Стаута наконец-то дала трещину.

– Но вы только что сказали… – раздраженно начал он.

– Я действительно чувствую… сильное влечение к вам, Сэм. Но тайные интрижки не для меня.

Он положил руки на подлокотники кресла и внимательно всмотрелся в ее лицо:

– Дело по-прежнему в моей жене?

– Боюсь, что так.

– Если вы полагаете, что я могу бросить ее ради вас или ради любой другой женщины, вы ошибаетесь, – холодно произнес он.

– Я не просила…

– Вам и не нужно, дорогая. – (Его сарказм в сочетании с этим завораживающим голосом только еще больнее ранил ее.) – Ваш замысел абсолютно ясен. Полагаю, я не могу винить вас за ваши надежды, но, поверьте мне, вы на ложном пути. Я никогда не пожертвую тем, чего достиг в этом городе – и тем более тем, чего еще собираюсь достичь, – позволив запятнать свое имя безнравственной историей. Знаете, что сделали бы некоторые мои избиратели в Манси, окажись я замешанным в скандал подобного рода? Они не только проголосовали бы против моей кандидатуры, но и встречали бы меня на вокзале с дегтем и куриными перьями. – Добившись желаемого эффекта, он смягчился и взял ее за руку. – Вирджилия, почему какая-то условность должна стать препятствием между нами? Наше желание обоюдно, и мы можем удовлетворить его, не повредив интересам обеих сторон.

– Почему вы так уверены, что все именно так и будет, конгрессмен? У вас большой донжуанский список?

Его взгляд вмиг стал холодным.

– У меня назначена встреча, – сказал он, схватив со стола трость, шляпу и перчатки. – Приятно было встретиться с вами, мисс Хазард. Всего доброго.

Он прошел к двери.

Вирджилия резко встала:

– Сэм…

– Да? – обернувшись, невозмутимо откликнулся он.

Как трудно было сказать то, что необходимо было сказать…

– Ничего. Мои требования неизменны.

– Боюсь, они завышены. Слишком завышены. – Он снова улыбнулся, на этот раз с откровенным презрением, словно хотел ранить ее.

Когда его сутулая фигура скрылась в коридоре, Вирджилия снова села в кресло и прислушалась к голосам в гостиничном холле. Чувство разочарования росло с каждой секундой. Как глупо было с ее стороны блефовать, имея на руках слабые карты. Этот человек, без сомнения, соблазнил уже половину женщин в Вашингтоне.

И все же, вспоминая его глаза, она понимала, что он хочет ее. Хочет именно ее грудь, ее тело.

Ну и что с того? Она разыграла все свои козыри, но все равно проиграла. Чувствуя растущее отчаяние, она сидела, уткнув глаза в пол и пересчитывая розочки в орнаменте ковра, пока наконец не услышала какой-то стук. Словно очнувшись ото сна, она подняла голову и увидела старого чернокожего уборщика с ведром.

– Вы хорошо себя чувствуете, мэм? – спросил он.

– Да, спасибо. Просто немного закружилась голова, вот и решила здесь отдохнуть.

С усилием сбросив оцепенение, Вирджилия встала. А что, если она напрасно решила, что проиграла? Ведь высокая цена за ее благосклонность могла произвести и обратный эффект, заставив Стаута желать недоступного еще сильнее? В таком случае вся его оскорбленная поза и язвительные насмешки были не чем иным, как обычным притворством.

Вместе с этими мыслями пришла еще одна, почти сразу перешедшая в твердую уверенность. Она наверняка увидит Сэма Стаута снова. Ей не хотелось, чтобы эта встреча была последней, и она чувствовала, что и Стаут, несмотря на все его заявления и честолюбивые планы, его жену и избирателей, тоже не хочет этого.

Но где они могли бы встретиться? Трудно сказать, да это и не имело значения. Просто это должно было случиться, и все. Она вышла из гостиной и стремительной, уверенной походкой пошла к холлу. Уже направляясь к двери, она заметила на себе скрытые взгляды нескольких джентльменов.

Глава 79

– Дело сделано, – сказал альбинос. – Где деньги?

– В свое время… в свое время.

Бент пробежал маленькими темными глазками густо исписанные листки. Альбинос, нежный, ранимого вида юноша лет восемнадцати-девятнадцати, отошел с обиженным видом. Выхватив соломинку из одного из тюков, сваленных в углу сарая, он сунул ее в рот и принялся жевать.

Бент продолжал просматривать страницы.

– Здесь все как обещано, – недовольно проворчал альбинос. – Полная опись того, что производит завод «Тредегар», – пушки, гильзы для снарядов, ружейные патроны, листовое железо для броненосцев мистера Мэллори. Список длинный, и количество для каждой позиции указано. Мой… э-э… друг, который собрал все эти сведения, был одним из главных помощников Джо Андерсона.

Насторожившись, Бент кашлянул.

– Ты сказал «был»?

– Да, мистер Бэском. – Юноша изящным жестом отвел чудесные белые волосы с плеча засаленной рубашки. – К сожалению, на прошлой неделе его рассчитали. Нашли какие-то нарушения в платежах.

– Какого рода нарушения?

– Что-то связанное с предпочтением одних поставщиков другим. Но на опись это не повлияло – она надежна на сто процентов.

– Не сомневаюсь, – кивнул Бент.

Он сложил бумаги и сунул их в боковой карман своего огромного сюртука. В этом новом костюме из тонкой черной шерсти он напоминал респектабельного коммерсанта; дополняли образ тяжелые ботинки, черная широкополая шляпа и такой же черный шейный платок.

Его ум лихорадочно работал. Это несчастное извращенное существо в своем стремлении угодить выдало очень важные сведения. Однако теперь в качестве информатора юноша стал бесполезен. Бент знал, как следует поступить, и не испытывал ни малейших колебаний. Бейкер предоставил ему широкие полномочия.

– Деньги у меня есть…

Он порылся в другом кармане. Альбинос облизнулся. На ночном почтовом пароходе, идущем по каналу реки Джеймс со скоростью три мили в час, пробили склянки; свозь щели сарая были видны его огни. Сарай стоял в окружении других похожих строений на заросшем травой, заброшенном клочке земли у подножия холма Орегон. Недалеко вниз по течению, на другой стороне канала, но на этой стороне реки, металлургический завод «Тредегар» освещал ночь красным светом, наполняя тишину грохотом машин.

Бент не так давно занимался этой работой, но уже уяснил все ее нюансы, возможно, потому, что она идеально подходила его натуре. Поэтому сейчас, отсчитывая банкноты – Союза, а не Конфедерации, на чем настоял альбинос, – он мысленно проставлял галочки по всем пунктам применительно к данной ситуации.

Бывший информатор представлял собой потенциальную угрозу. Альбинос знал Бента как шпиона Союза. Затаив на него злобу, он мог бы сдать его властям и ничуть бы при этом не обеднел. Или после его отъезда из Ричмонда начал бы болтать лишнее, что сделало бы следующий приезд Бента сюда небезопасным.

– Кстати, о моем приятеле, который собрал для меня эти сведения, – сказал альбинос. – По-хорошему, я бы должен поделиться с ним. Вы же знаете – в такие тяжелые времена лишний доллар не помешает. Да, опять же о моем приятеле – если что, я не принадлежу ему всецело. Это так, на всякий случай.

– Как-нибудь в другой раз, – ответил Бент, хотя соблазн был велик.

Но он должен разделять долг и удовольствие. Кроме того, этот маленький содомит мог быть заразен, как некоторые из тех жалких парней, что предлагали себя у площади Капитолия.

– Думаю, на этом наше дело можно считать законченным. – Он протянул деньги. – Тебе лучше уйти первым, а я погашу фонарь и выйду через несколько минут.

– Хорошо, мистер Бэском. – Альбинос явно был разочарован.

– Скажи, а твой приятель все еще в Ричмонде?

Бент ожидал утвердительного ответа. Это не изменило бы его решения относительно альбиноса, но могло повлиять на продолжительность его пребывания в этом городе.

– Нет, сэр, – неожиданно ответил юноша. – Он поехал на несколько дней домой, в Шарлотсвилл, чтобы немного прийти в себя. Когда Джо Андерсон его уволил, он очень переживал. Он ведь работал на «Тредегаре» десять лет, начинал учеником.

– Да, печально, – пробормотал Бент, старательно изображая сочувствие.

Его сердце уже забилось быстрее от предвкушения того, что должно было сейчас произойти. Альбинос еще раз умоляюще взглянул на него.

– Что ж, тогда… доброй ночи, мистер Бэском.

– Доброй ночи.

Когда альбинос ленивой походкой направился к выходу и уже протянул руку к дверной щеколде, Бент достал из кармана складной нож и неслышно открыл его. Шестидюймовое лезвие блеснуло под висевшим над столом фонарем.

Альбинос услышал быстрый, тяжелый топот ботинок Бента и оглянулся через плечо. Но прежде чем он успел вскрикнуть, Бент обхватил его левой рукой за горло и вонзил нож в спину парня. Лезвие пошло туго, но Бент продолжал нажимать, пока весь нож не исчез в теле.

Для большей уверенности он крутанул нож, потом еще раз. Альбинос пытался оторвать от горла руку, но у него не хватило сил. Его рваные башмаки судорожно шаркали по земляному полу. Наконец худое тело обмякло.

Бент выдернул окровавленный нож. Его слегка затошнило. Он был поражен своим поступком и весьма доволен собой. Последствия его не пугали – раз он так и не встретился с приятелем альбиноса, этот человек не сможет выследить мистера Бэскома или каким-то образом связать его с мистером Дейтоном из Северной Каролины, который ненадолго остановился в одном из дешевых пансионов Ричмонда.

Ухватившись за воротник, он потащил труп к стене, где завалил его тюками сена сверху и с боков. Потом, кое-что вспомнив, отодвинул два тюка и обыскал карманы убитого в поисках денег. Бейкер наверняка будет рад, что их можно использовать дважды.

После этого он вернул тюки на прежнее место, разровнял ногой земляной пол, чтобы уничтожить самые заметные следы борьбы, внимательно осмотрелся вокруг, погасил фонарь и вышел в теплую майскую ночь. На холме мигали огни Ричмонда. Тюремный остров посреди реки тоже был освещен. От завода «Тредегар» в воздух поднимался красный дым. Бент немного прошел вдоль канала, потом свернул налево и зашагал вверх по склону к центру города, который оплакивал легенду.

На следующий день, в среду, тринадцатого мая, Орри, в полной парадной форме, с кушаком и саблей Золингена на боку, вместе с множеством других офицеров Конфедерации шагал в траурной процессии.

За военными двигались сотни служащих и мелких чиновников из легислатуры штата и муниципалитета Ричмонда. Прямо перед Орри шли его начальник Седдон, его друг Бенджамин и другие члены кабинета министров. Впереди, увешанный большими фестонами из черного крепа, медленно ехал экипаж президента и миссис Дэвис. Президентская чета следовала за самыми почетными участниками процессии – усталыми ветеранами, служившими вместе с тем, кого сегодня провожали в последний путь. Некоторые шли на костылях, кого-то несли на носилках товарищи в поношенных мундирах.

Перед ветеранами чеканил шаг официальный военный эскорт – два взвода из дивизии Джорджа Пикетта: один артиллерийский и один кавалерийский. Барабаны медленно выбивали марш для покойного.

А еще дальше впереди один солдат вел в поводу каурого коня – любимого боевого жеребца генерала, с пустым седлом и подвязанными стременами. Перед ним лошади с черными плюмажами везли черный катафалк с телом Томаса Джонатана Джексона, окруженный с четырех углов особой почетной стражей из четырех генералов.

Джексон умер в воскресенье. После ранения у него началась пневмония и заражение крови, и врачам пришлось ампутировать ему левую руку в бесплодной попытке остановить угасание. Весь прошедший день гроб стоял в резиденции губернатора, накрытый флагом Конфедерации, за который Джексон сражался с такой яростью и преданностью. Когда тело готовили к погребению, вдова Джексона не выдержала, и ее пришлось увести.

На всем пути следования процессии Орри видел потрясенные, заплаканные лица мужчин и женщин, военных и штатских. Плакали даже дети. Ничто на его памяти, даже гибель Пелхама, не было для Конфедерации таким же ударом. Вчера, когда Седдон и Орри стояли у гроба, Седдон шепнул, что Ли просто безутешен.

Труднее всего было поверить в то, что Джексона убил не какой-то янки, а солдат своей же армии, чье имя навсегда останется неизвестным. Скорее всего, этот человек даже не знал, что выпустил ту роковую пулю.

Ирония состояла еще и в том, что случилось это сразу после того, как Джексон и Ли снова провели блестящую операцию вместе. Столкнувшись с неожиданно быстрым продвижением Хукера, они договорились еще раз разделить армию пополам, чтобы пешая кавалерия Джексона в стремительном марше обошла федералов с правого фланга. Джексон ударил по немецкому корпусу Ховарда, и, возможно, именно это выбило весь боевой дух из Драчливого Джо. Как бы то ни было, Хукер испугался и в самый важный момент отвел свои части с более выгодной позиции, в конце концов отступив. Джубал Эрли потерял Фредериксберг, но янки проиграли сражение у Чанселорсвилла. Однако победители и проигравшие вполне могли поменяться местами, после того как станет известна настоящая цена гибели Джексона. Орри считал, что эта победа не стоила того.

Когда процессия вышла на площадь Капитолия через западные ворота, Орри увидел свою жену в группе женщин, среди которых была и миссис Стэнард, одна из знатных дам местного общества. Их познакомил Бенджамин, и миссис Стэнард сразу прониклась к Мадлен симпатией, тут же любезно сообщив ей, что недолюбливает сестру Орри миссис Хантун и приглашала ее в свой салон всего один раз.

Увидев Мадлен, Орри немного приободрился. Однако других причин для радости у него не было, даже если бы он мог забыть о сегодняшнем траурном дне. На западе Сэм Грант продолжал осаждать Виксберг. Люди уже в открытую говорили об импичменте Дэвиса. А подчиненные генерала Уиндера по-прежнему бесчинствовали в переполненных тюрьмах, не обращая внимания на участившиеся инспекции и возмущенные доклады Орри и его коллег.

Прошел уже почти месяц, как в Ричмонд приехал Купер. Его контора находилась в здании ремесленного училища, поэтому Орри редко мог заглянуть к нему просто так. Брат очень изменился после трагической гибели сына, весть о которой потрясла Орри и его жену. Купер замкнулся в себе, не принял ни одного радушного приглашения от Мадлен поужинать у них и полностью ушел в работу на министра военно-морских сил Мэллори, которому Орри не доверял, как не доверял никому и ничему из службы конкурентов.

Не так давно Орри и Мадлен принимали у себя гостью из округа Спотсильвейни – элегантную, умную, порой острую на язык вдову, к которой питал сердечную привязанность кузен Чарльз. Вместе с двумя своими неграми Августа Барклай бежала из Фредериксберга, чтобы обосноваться на диване в гостиной до тех пор, пока Хукер не отступит за Рапидан. Она уехала только вчера, не оставшись на церемонию публичного прощания с Джексоном, потому что очень волновалась за свою ферму.

Чарльз был влюблен. Августа о своих чувствах не говорила, но Орри понял, что это взаимно, когда она говорила о его кузене. Что ж, это было личным делом Чарльза, хотя время для любви он выбрал не самое подходящее.

Еще Орри немного покоробило то, что миссис Барклай иногда как бы невзначай щеголяла своей образованностью. Она обожала цитировать афоризмы английских поэтов и, по-видимому, имела неистощимый запас двустиший на все случаи жизни.

Но в целом он неплохо отнесся к этой женщине, как и Мадлен. Августа Барклай была, безусловно, привлекательна и, пока жила у них на Маршалл-стрит, постоянно заботилась о том, чтобы ее свободные негры были хорошо накормлены и устроены на ночлег в палатке, сооруженной из одеял на заднем дворе.

Она также помогала Мадлен на кухне и во всех домашних делах. А перед отъездом трижды повторила, что обязательно отплатит им за их гостеприимство и что они могут приехать к ней в любое время. Орри надеялся, что приглашение было искренним.

Зал палаты конгресса был наполнен нежными ароматами, исходящими от огромных охапок цветов, сложенных вокруг постамента с гробом, и роскошных пирамид из белых лилий, установленных рядом. Орри неохотно присоединился к длинной цепочке из офицеров, медленно продвигавшихся к открытому гробу. Когда подошла его очередь взглянуть на бородатое лицо на атласной подушке, он с трудом заставил себя сделать это и увидел того же милого, немного чудаковатого первокурсника Вест-Пойнта, а не взрослого, сурового человека, известного своей несгибаемой яростью, которым восхищались даже его враги. Стоя возле гроба, Орри наклонил голову и заплакал.

Увидев это, Мадлен как-то пробилась через толпу и взяла его за руку, держа ее крепко, пока он не успокоился.

В тот день Елкана Бент проснулся в час пополудни и с трудом вытащил свое грузное, слоноподобное тело из смятой постели. Прошлой ночью он пошел в бордель и заказал там черную девушку. В пансион он вернулся только на рассвете, когда все спали и некому было спросить у него, собирается ли он пойти на церемонию прощания с генералом Джексоном. Разумеется, он не собирался. У него не было никакого желания удостаивать своим присутствием похороны предателя, хотя, возможно, ради любопытства он и сходит взглянуть на тело, чтобы понять, насколько Джексон изменился с тех пор, как Бент издевался над ним в Вест-Пойнте. Еще тогда этот выскочка отличался некоторыми странностями; например, его чрезвычайно занимало то, как работают его внутренние органы. А уже в армии офицеры часто смеялись над его упорным нежеланием вступать в сражения по воскресеньям. Правда, в остальные шесть дней недели этот чокнутый пресвитерианец бил врага без пощады. Для Союза его смерть, безусловно, стала большой потерей.

Бент намылил щеки, открыл футляр с бритвой и начал приводить себя в приличный вид. Он все еще изумлялся тому, с какой легкостью ему удалось выполнить задание. Конечно, он принял все необходимые меры предосторожности, приехав в Ричмонд с двумя пистолетами и складным ножом, но все остальное оказалось до смешного незатейливым. Когда его останавливали, он просто доставал пропуск, состряпанный одним из умельцев Бейкера. Акцент тоже не причинил хлопот, потому что он находился в той части Юга, где даже протяжная речь хлопковых штатов звучала как иностранная. К тому же в городе было полно янки – правда, в основном проституток и спекулянтов.

Один бармен, обеспокоенный женским нашествием в город, дал Бенту совет:

– Насчет безопасности в Ричмонде можете не волноваться, пока не увидите, что балтиморские шлюхи пытаются купить билеты на поезд. Вот тогда стоит всполошиться.

Для завтрака было уже слишком поздно, а до обеда еще далеко, и в ожидании Бенту пришлось провести неприятный час в обществе мелких чиновников, путешественников и младших офицеров, собравшихся за двумя общими столами в столовой. Хозяйка пансиона предложила Бенту повязку из черного атласа, какими она уже снабдила всех остальных постояльцев. Чувствуя отвращение, он тем не менее поблагодарил ее и надел повязку на левый рукав.

Добытые сведения о заводе «Тредегар» он спрятал в потайной карман за подкладкой сюртука, после чего зашил его наглухо. Выйдя на улицу, Бент не спеша дошел до площади Капитолия, где встал в длинную очередь из мужчин и женщин, чьи горестные стенания по умершему предателю он счел просто омерзительными. Дойдя до гроба, он едва узнал лежавшего в нем человека, однако постарался изобразить на лице грусть и даже промокнул платком один глаз, прежде чем двинуться дальше.

Неожиданно его взгляд привлекла одна пара почти в конце очереди. Мужчина в круглых очках был почти такой же упитанный, как он сам, но, по его мнению, гораздо менее импозантный. А женщина… Что-то в этой темноволосой красотке показалось ему смутно знакомым. Он повернулся к какому-то офицеру, стоявшему рядом:

– Прошу прощения, майор… вы, случайно, не знаете вон ту пару? Мне кажется, женщина – дальняя родственница моей жены.

Офицер ничем не смог ему помочь, но Бента услышал лощеный мужчина с видом высокопоставленного правительственного чиновника.

– А, это Хантуны, – сказал он, – из Южной Каролины. Он служит в министерстве финансов на какой-то мелкой должности.

Бент даже задрожал от волнения:

– Из Южной Каролины, говорите? А девичья фамилия супруги, случайно, не Мэйн? – Вопрос был задан с таким жаром, что его собеседник насторожился.

– Вот этого точно не могу сказать. – Он, конечно, не собирался говорить этому жирному потному типу, мало похожему на южанина, что знаком с братом женщины, полковником Мэйном из военного министерства, и, извинившись, отошел в сторону.

Снова выйдя на площадь, Бент остановился возле огромного памятника Вашингтону, чей день рождения обе воюющие стороны продолжали праздновать, как и раньше. Он прохаживался там, пока пара не вышла из здания и не села в ландо; на козлах сидел пожилой негр. Женщина не обратила на Бента внимания, она вообще не замечала никого вокруг, потому что увлеченно бранила своего мужа. Бента поразило ее высокомерие, но она определенно имела некоторое сходство с Орри Мэйном. Нужно непременно узнать о ней побольше, сказал он себе.

Легкость, с какой он справился со своим первым заданием, окрылила его, придав уверенности, и он решил, что не будет большим риском остаться в столице Конфедерации еще на один день.

Вечером, лежа в постели, Бент продумал план действий. На следующее утро он отправился на почту прямо к открытию. Представившись мистером Беллом из Луисвилла, он убедил служащего не обращать внимания на его акцент, положив на конторку сложенную купюру. Клерк открыл толстую тетрадь и нашел в ней адрес Джеймса Хантуна.

Наняв экипаж, Бент дважды проехал мимо дома на Грейс-стрит. Потом снова вернулся в центр и обошел несколько лавок, пока не нашел подходящее, хоть и чересчур дорогое льняное полотно, которое было бы похоже на бинты, если его разорвать на полосы. Следующие несколько часов он провел в пансионе в мучительном ожидании. Визит он решил нанести ближе к концу дня, до того как закроются правительственные учреждения.

Около четырех часов он снова был на Грейс-стрит, только на этот раз пришел пешком, несколько раз останавливаясь по дороге, чтобы глотнуть из металлической фляжки, которую держал в боковом кармане. В каком-то переулке за два квартала до нужного адреса он соорудил из льняных полос повязку, на которую подвесил левую руку. Через несколько минут тот же негр, которого он видел на козлах ландо, впустил его в холл.

– Да, миссис Хантун дома, но она не ждет гостей.

– Я только что приехал в город. Передай ей, это важно.

– Как зовут-то вас, сэр, еще раз?

– Беллингхэм. Капитан Эразм Беллингхэм, из корпуса генерала Лонгстрита, нахожусь в увольнении. – (Лонгстрит сейчас находился далеко от Ричмонда, поэтому Бент выбрал именно его.) – Мне скоро возвращаться на службу, так что, будь любезен, попроси хозяйку увидеться со мной прямо сейчас.

Гомер проводил Бента в маленькую гостиную и ушел. Бент слишком нервничал, чтобы сидеть. Меря шагами комнату, он жевал черешок гвоздики, обливаясь по́том под белой рубашкой и сюртуком из шерсти альпаки. Наконец, не выдержав напряжения, он уже был готов сбежать, когда в коридоре послышался шорох юбок. В гостиную вошла Эштон Хантун, сердитая и сонная:

– Капитан Беллингхэм?

– Эразм Беллингхэм, из…

– Мой ниггер уже доложил мне.

– Мне неприятно беспокоить вас без договоренности, мэм… – По лицу Эштон было видно, что ей это неприятно в неменьшей степени, однако Бент сделал над собой усилие и изобразил на лице масляную улыбку, хотя сходство этой женщины с ее братом невольно вызывало у него ярость. – Но у меня совсем мало времени. Меня ранило во время осады Суффолка. Сейчас я почти оправился, но, прежде чем вернуться в часть, я хотел кое-что разузнать об одном своем давнем знакомом.

– По вашему акценту не скажешь, что вы южанин, капитан.

Сука! Улыбка Бента стала еще шире.

– Полагаю, не все южане говорят одинаково. Я действительно говорю не как виргинец. – «Осторожнее. Нельзя показать даже каплю враждебности», – предостерег он себя. – По правде говоря, я родился и вырос на восточном побережье Мэриленда, но уехал оттуда, когда Конфедерация объявила о мобилизации.

– Как интересно… – Эштон даже не пыталась скрыть скуку.

Бент объяснил, что когда он служил на юге штата, то случайно узнал, что один из его однокурсников по Вест-Пойнту теперь в Ричмонде.

– Вчера вечером я беседовал с одним джентльменом в моем пансионе, у которого есть друзья в министерстве финансов, и, когда упомянул о своем однокурснике, он заговорил о вас и вашем супруге. Сказал, что вы оба из Южной Каролины, как и тот мой однокурсник, и что ваша девичья фамилия такая же, как у него.

– Так этот ваш однокурсник – Орри Мэйн?

– Да!

У Эштон был такой вид, словно Бент опрокинул на нее плевательницу.

– Это мой старший брат.

– Ваш брат, – повторил Бент. – Удивительно! Я уже много лет не видел его, но точно помню, что он всегда отзывался о вас самым нежнейшим образом.

Эштон промокнула верхнюю губу кружевным платочком:

– Очень сомневаюсь.

– Прошу, скажите, Орри сейчас в Ричмонде?

– Да, и его жена тоже. Но я с ними не вижусь. Не хочу.

– Он, наверное, служит в армии?

– Он подполковник при военном министерстве. – Подхватив юбки, Эштон встала. – Что-нибудь еще? – Ее тон говорил об окончании разговора.

– Только если вы будете так любезны сказать мне, где он живет…

– Они снимают комнаты на Маршалл-стрит, рядом с Белым домом. Я там никогда не была. Всего хорошего, капитан Беллингхэм.

Несмотря на то что его так грубо выставили, Бент все же смог сдержать свою ярость и благополучно откланялся. Уже на улице в его голове промелькнули смутные картины расправы над этой надменной стервой. Он представил себе, как срывает с нее одежду и подвергает разным наказаниям, которые, впрочем, сулят даже определенные порочные наслаждения.

Когда злоба утихла, он повернул в сторону города и пошел быстрым, решительным шагом, так, словно под ногами у него были облака. В первом же переулке он снял фальшивую повязку и отшвырнул ее прочь. Орри Мэйн здесь. Бент подобрался к одному из предметов своей ненависти ближе, чем был тогда, в Техасе, когда Чарльз Мэйн оттолкнул и опозорил его. Нужно немедленно пойти в военное министерство и пристрелить Мэйна прямо за его рабочим столом…

Нет. Его жизнь разрушили не только поспешные действия, но и страстное желание отомстить. К тому же у Бента теперь была новая работа, о которой не стоило забывать. В Вашингтоне его ждал Бейкер. Так что он должен забрать из конюшни свою лошадь и немедленно уехать.

Однако вместо этого Бент решил остаться еще на одну ночь. Он хотел как следует разведать местность, чтобы знать ее к тому времени, когда вернется в Ричмонд с новым заданием, а это наверняка случится. Он хотел точно знать, где искать Орри Мэйна.

Здание военного министерства он нашел без особого труда на следующий день. Примерно полчаса наблюдал за входом, но внутрь заходить не стал. Отыскать квартиру на Маршалл-стрит в фешенебельном районе Корт-Энд оказалось задачей более сложной. Бент предлагал серебряные трехцентовики разным чернокожим мальчишкам, пока наконец не нашелся один, который знал полковника и его жену. Он-то и показал Бенту большой дом, явно разделенный на квартиры для сдачи внаем.

Бент остановился на противоположной стороне улицы и, спасаясь от яркого майского солнца под полами черной шляпы, принялся разглядывать дом. Вдруг из дверей вышла очаровательная женщина с зонтиком в руках и сразу повернула налево.

Его словно ударило молнией. Эту женщину, которая уже скрылась из виду, он узнал в одно мгновение, ведь он так часто смотрел на нее – или на ту, что была очень похожа на нее, – на том холсте, который он украл в Новом Орлеане. Губы этой женщины, линия носа, цвет глаз и волос были не точно такими же, как у особы на портрете. Но сходство было очевидным.

Обливаясь по́том, Бент поднялся по ступеням ее дома и позвонил в дверной колокольчик. Вышла какая-то тощая старуха. Бент сорвал с головы шляпу:

– Прошу прощения, мэм. У меня дело к миссис Уодлингтон, но я с ней не знаком. Мне сказали, что она живет в этом квартале, а я только что прошел мимо леди, которая подходит под данное мне описание. Леди вышла из этой двери, вот я и подумал…

– Это жена полковника Мэйна. А о миссис Уодлингтон я никогда не слышала, хотя всех здесь знаю.

Дверь захлопнулась.

Раскрасневшись от возбуждения, Бент поплелся по улице. Наконец-то удача ему улыбнулась. Сначала работа у Бейкера, а теперь еще и это! Орри Мэйн, высокопоставленный чиновник правительства, женат на черномазой шлюхе – и он может это доказать. Как использовать эту информацию, он пока не решил, но использует непременно.

– Убийство! Таинственное убийство у канала!

Крик мальчишки-газетчика на Брод-стрит прервал его мстительные фантазии. Бент купил газету, на ходу просмотрел ее, и его пылкий восторг тут же охладил приступ паники. Тело его информатора уже было найдено, хотя имя пока не называли.

«Жертва – белый мужчина, из тех, кого обычно называют альбиносами!»

Меньше чем через час Елкана Бент уже уложил свою дорожную сумку, освободил комнату в пансионе, оседлал лошадь и поскакал по дороге на север.

Глава 80

В тот же вечер, беспрерывно чихая, Купер стоял по колено в реке Джеймс.

Он был простужен. Но это не имело значения. Как не имели значения усталость и мрачное настроение его помощников.

– Еще раз, – сказал он. – Вставляйте запал.

– Мистер Мэйн, уже почти стемнело, – возразил старательный, но совершенно бездарный парень по имени Люциус Чикеринг.

Девятнадцатилетний Чикеринг, аристократ из Чарльстона, был зачислен в Военно-морскую академию Конфедерации, которая располагала только старым колесным пароходом «Патрик Генри», стоявшим на речном причале. Чикеринг быстро провалился по основам астрономии, навигации и мореходной практике и был отчислен, как ни сожалел о том лейтенант Паркер. От полного позора юношу спасло только влияние отца, выхлопотавшего ему место в военно-морском министерстве, которое никто не воспринимал всерьез и которое вечно нуждалось в деньгах. Куперу нравился Чикеринг, но он знал, что парень стесняется своей работы.

У Люциуса Чикеринга был огромный нос, верхние зубы выдавались над нижней губой, а веснушек было больше, чем он того заслуживал. Однако его уродство странным образом располагало к нему людей.

Он был абсолютно прав, когда говорил, что уже поздно. Темно-красный закат мрачно отражался в реке. На фоне высоких багровых облаков парили птицы, а баржа ниже по течению превратилась в темное пятно, в котором светился один-единственный фонарь.

– Время еще есть, – сказал Купер, отвечая своему помощнику. – А если вы слишком ленивы, я сам все подготовлю.

Купер не ел с самого рассвета. Весь день они работали здесь, в миле от границы города, мучаясь с этими плавучими торпедами, но ни разу так и не добились успеха, и Купер знал почему. Сама идея изначально была ошибочной.

Деревянный корпус торпеды был разработан в военно-морском министерстве и содержал в себе металлический контейнер с порохом, имеющий специальное отверстие в куполообразной крышке, в которое вставлялся запал ударного типа. От резкого удара запал взрывался, посылая огонь в основной заряд. И корпус, и пороховой контейнер были выкрашены в бурый цвет, чтобы больше походить на плавающие в море обломки дерева. Проблема состояла в том, что движением плавника по реке, а значит, и в бухте нельзя было управлять. Эксперименты показали, что торпеда часто двигалась к своей испытательной цели не тем концом; целью же служили три бочки, заякоренные посередине реки, где с обеих сторон было оставлено достаточно места для прохода барж и небольших паровых шлюпов.

На самом деле далеко не все плавучие торпеды вообще достигали цели. По подсчетам Купера, удачными были всего пять запусков из двадцати, но все эти пять мин так и не взорвались, потому что запал оказывался на противоположной от бочек стороне.

Когда Купер, не дожидаясь помощи, сам начал готовить новое испытание, Чикеринг не выдержал:

– Мистер Мэйн, я заявляю протест! Вы весь день заставляли нас работать, как негров на плантации, а теперь хотите, чтобы мы продолжали, хотя уже совсем темно и ничего не видно.

– Да, хочу, – ответил Купер. – Идет война, мистер Чикеринг. Если вас не устраивает время или условия вашего труда, можете отказаться от своей должности и вернуться обратно в Чарльстон.

Люциус Чикеринг сверкнул на начальника сердитым взглядом. Купер Мэйн раздражал и пугал его. Этот человек, будучи уроженцем пальмового штата, вел себя почти как настоящий янки. Он невозмутимо шагал по грязи и воде, почти насквозь мокрый, словно внешний вид ничего для него не значил. Пока остальные стояли в стороне, Купер аккуратно ввинтил запал в крышку контейнера и снова запустил торпеду по цели, глядя, как она кружится по воде. Пять минут спустя вспышка огня дала знать, что она взорвалась у дальнего берега, промахнувшись мимо цели примерно на двадцать футов.

– Садитесь в лодку и привезите бочки, – сказал Купер одному из помощников. – А вы, – повернулся он к другому, – грузите инструменты в фургон.

Помощник с глухим бормотанием поднял с земли длинную поперечную пилу, издавшую жалобный звук.

Солнце уже зашло, на небе зажглись звезды, и в теплой виргинской ночи слышалось пение лягушек. Купер сначала ворчал и ругался, потом снова чихнул и наконец сказал, обращаясь к Чикерингу:

– Надо сказать Мэллори, что конструкция неправильная, как и те, что были до этого.

– Сэр, при всем уважении… – Спустив пар, Чикеринг уже немного успокоился. – Зачем мы вообще продолжаем эти бессмысленные испытания? Ведь над нами уже все смеются.

– Ну и радуйтесь, Люциус. Насмешки никогда не ранят вас так, как пули.

Чикеринг покраснел, думая, будто Купер намекает на то, что он избежал службы на передовой, но промолчал. Авторитет Мэйна не подлежал сомнению, да и с Мэллори они были близки, как две горошины в одном стручке. И все же многие уже поговаривали, что этот человек неуравновешен. Это было как-то связано с гибелью его сына во время плавания из Нассау в Уилмингтон.

А Купер меж тем, как занудный школьный учитель, уныло продолжал:

– Все эти странные приспособления мы испытываем только по одной причине: мы слабее своего врага. Как часто повторяет министр, мы не превосходим его ни численно, ни оружием, значит надо превосходить умом. А это означает постоянные опыты, и не важно, насколько нелепыми они могут показаться великосветским дамам и джентльменам, с которыми вы общаетесь здесь, в Ричмонде. Дело в том, что Мэллори хочет победить, а не просто договориться об окончании войны. Я тоже хочу победить. Я хочу бить этих проклятых янки на Атлантике и на реках, раз уж мы не можем делать это на суше. А теперь возьмите эту ручную пилу и отнесите ее в фургон.

Он быстро спустился к воде, чтобы помочь человеку, который тащил веревку с привязанными к ней бочками. Вдвоем они выволокли мишени на берег, а потом потащили перевернутую лодку к фургону. С рубашки Купера, и без того мокрой, текла вода, он снова громко чихнул три раза подряд, прежде чем они погрузили лодку и сами забрались в фургон, чтобы наконец отправиться по домам – четверо усталых мужчин в сгущающемся сумраке.

Купер уже сожалел о своих резких словах. Поддаваться чужому влиянию свойственно юности. Вполне понятно, почему Чикеринг был недоволен министерством, постоянно слыша о дурном руководстве, излишних тратах и внимании к идеям, рожденным, как казалось, полными идиотами. И все же этот юноша, как и многие другие, просто не понимал, что нужно просеять гору пустой руды, прежде чем в ней блеснет крупица золота – та самая идея или конструкция, которая все изменит.

Купер просеивал руду с яростной энергией. Мэллори был доволен его работой в Англии и во всем ему доверял. По мнению министра, война на реках была проиграна. Теперь их задачей было спасти ситуацию на Атлантическом побережье. Быстроходные крейсеры Конфедерации, включая тот, который Купер лично помог спустить на воду, захватили или уничтожили огромное количество торговых кораблей северян. Как и было задумано, стоимость страховок возросла почти до немыслимых высот, и в результате несколько сот грузовых кораблей были переведены на имена подставных владельцев в Британии. И все же этот успех не помог Конфедерации достичь главной цели, а именно существенного снижения размера и эффективности блокадной эскадры.

Скорее наоборот: «анаконда» генерала Скотта только еще сильнее сжимала свои кольца. Одной из точек наиболее сильного давления был Чарльстон, на который в апреле совершили нападение мониторы Союза, устроив массированный обстрел. Батареи береговой обороны и в бухте отразили атаку, но все в министерстве ожидали новых обстрелов. И не только потому, что Чарльстон был жизненно важным портом, но и потому, что отсюда началась война и враг больше всего хотел захватить и разрушить именно этот город.

Купер сомневался, что смог бы выжить, если бы не работа. Более того, он верил в свое дело; в этом, как и во многом другом, они с Мэллори были похожи. Оба изначально испытывали отвращение к самой идеи сецессии; в начале войны многие повторяли слова Мэллори о том, что сецессия – это просто другое название революции. Но теперь они, словно коршуны, готовы были яростно преследовать врага.

Министр никому не давал сидеть сложа руки. Проекты рождались один за другим. Новые броненосцы, подводные лодки, плавучие мины всевозможных конструкций… Купер работал с каким-то неистовством, потому что ненавидел врагов всей душой. Но одного из них он ненавидел больше всего, хотя не признался бы в этом никому, даже Орри. Он хотел подготовить достойную схватку. И достойное наказание.

Проблемы министерства только помогали ему. Помогали не сойти с ума. Каждый день он работал до изнеможения, чтобы только не думать о сыне, не вспоминать его мертвое тело на залитых светом луны волнах. Не слышать его криков о помощи, не видеть его сожженного паром лица.

Пока фургон с грохотом катил к освещенным фонарями холмам, он думал, который теперь может быть час. Наверняка будет уже довольно поздно, когда он вернется домой, и Юдифь снова рассердится. Что ж, ну и пусть.

В городе Чикеринг первым выскочил из фургона. Наверное, опаздывал на свидание с какой-нибудь красоткой, решил Купер. Насморк стал еще сильнее, к тому же заболело горло.

– Будьте в конторе к семи, – сказал он помощнику. – Я хочу получить полный письменный отчет до начала рабочего дня.

– Да, сэр, – ответил Чикеринг, и Купер услышал, как он что-то пробормотал себе под нос, исчезая в темноте.

Возница высадил его напротив ремесленного училища на Девятой улице, угрюмо пожелав спокойной ночи. Куперу было плевать на его недовольство, этот олух уж точно не понимал ни отчаянного положения Конфедерации, ни проблем министерства, которые Мэллори изложил в двух словах: «Всегда мало». Всегда мало времени. Всегда мало денег. Всегда мало взаимодействия. Они работали на свой страх и риск, полагаясь только на себя. Это, конечно, вызывало некоторую гордость, но создавало чудовищные трудности.

Купер предположил, что Мэллори все еще у себя в кабинете на втором этаже, и так оно и оказалось. Все остальные уже ушли, кроме одного из трех помощников министра, щеголеватого мистера Тидболла, который как раз запирал свой письменный стол, когда вошел Купер.

– Добрый вечер, – сказал Тидболл, дергая все ящики стола по очереди, после чего передвинул на край стопку бумаг.

Тидболл был редкостным бездельником без всякого воображения, зато с прекрасными организаторскими способностями. Он служил дополнением к двум другим членам триумвирата – коммодору Форресту, старому шумному моряку дальнего плавания, который отлично понимал флотский народ, и Куперу, в чьи задачи входило претворять неисчерпаемые идеи Мэллори в жизнь. Эти двое всегда предпочитали говорить: «Давайте попробуем» вместо: «Это невозможно».

– Он вас ждет, – уходя, сообщил Тидболл, кивнув на дверь внутреннего кабинета.

Когда Купер вошел, министр сидел за столом, изучая какие-то чертежи при свете лампы с абажуром из зеленого стекла. Фитиль то и дело мигал, пахло горящим маслом. Газовые лампы на стенах были погашены, скрывая в тени захламленный кабинет.

– Привет, Купер! – бросил Мэллори.

Пухлый коротышка под пятьдесят, министр родился в Тринидаде, но вырос в Ки-Уэсте; мать его была ирландкой, отец – янки из Коннектикута. У него были вздернутый нос, круглые щеки и яркие голубые глаза, в которых часто загорались живые искорки при появлении очередной гениальной идеи. Куперу он напоминал английского деревенского сквайра.

– Чем порадуете?

Купер чихнул.

– Ничем. Сама конструкция вполне приемлемая. Проблема именно в том, что мы заметили, еще когда изучали чертежи. Торпеда в деревянном корпусе предсказуемо будет делать только одно: дрейфовать. Если не научиться ею управлять, она с равной вероятностью может пробить дыру и в корабле янки, и в форте Самтер. Ей все равно. Скорее всего, она будет просто плавать по Чарльстонской бухте неделями или месяцами, представляя собой потенциальную угрозу. Я все это изложу в рапорте.

– Советуете забыть об этом?

Купер заметил, что министр сегодня выглядит особенно уставшим.

– Безусловно.

– Ну что ж, по крайней мере, с этим теперь ясно. Благодарю, что все-таки провели испытания.

– Генерал Рейнс доказал ценность таких взрывных устройств в наземных операциях, – сказал Купер, садясь на жесткий стул. – Янки могут называть их бесчеловечными, но они работают. И будут работать для нас, если мы найдем правильный способ доставлять их к цели и заставлять взрываться.

– Все верно. Но мы чудовищно мало продвинулись вперед с этим делом.

– Стивен, министерство и так перегружено, Возможно, нам нужна отдельная группа для дальнейших разработок и проведения регулярных испытаний новых образцов.

– Торпедное бюро?

Купер кивнул.

– Капитан Маури был бы идеальной кандидатурой, чтобы возглавить его.

– Блестящая мысль. Думаю, я смогу найти деньги… Вы ужасно выглядите, – добавил Мэллори, когда Купер снова чихнул.

– Обычная простуда.

Мэллори недоверчиво посмотрел на него. На лбу Купера блестели капельки пота.

– Отправляйтесь-ка вы домой, поужинайте и выпейте чего-нибудь горячего. Кстати, об ужине: Анджела по-прежнему мечтает видеть вас с Юдифью у нас. Когда вы наконец к нам придете?

– Мы уже отклонили три приглашения от моего брата, – сказал Купер, ссутулившись на стуле. – Так что сначала я должен выполнить эту обязанность.

– Ценю, ценю. Но вам следует больше думать о себе. Вы не можете работать без отдыха.

– Почему не могу? Мне нужно кое за что рассчитаться.

Мэллори откашлялся.

– Ладно, пусть так. Я хотел еще кое-что вам показать, но это подождет до утра.

Купер разогнул длинное тело и встал:

– Сейчас будет в самый раз.

Он обошел письменный стол и всмотрелся в овал мягкого света. На чертеже было изображено необычное судно с обозначенной длиной в сорок футов. В боковой проекции Куперу оно напомнило обыкновенный паровой котел, но в плане было видно, что корма и нос сужаются к концам, придавая корпусу форму сигары. У судна имелось два невысоких люка, также отмеченные на чертеже.

– Что это – очередная подводная лодка?

– Да, – кивнул Мэллори, показывая на декоративную ленту с надписью «Х. Л. Ханли» в правом нижнем углу. – Так она называется. В сопроводительном письме говорится, что автором, а также спонсором проекта является мистер Ханли, состоятельный торговец сахаром. Первую субмарину его конструкции начинали строить в Новом Орлеане, но она была добровольно потоплена в бухте Мобил, когда пришли федералы. Теперь вот эти джентльмены хотят завершить работу. – Он постучал пальцем по строчке на чертеже с надписью: «Макклинток и Уотсон, морские инженеры». – Они называют ее «рыба-лодка», – продолжал министр. – Считается, что она будет водонепроницаемой и сможет подныривать под вражеские корабли… – он жестом показал, как это будет происходить, – и тащить за собой мину. Минный заряд сработает, когда лодка окажется уже в безопасности по другую сторону от корабля.

– Вот оно что, – выдохнул Купер, – этим она отличается от «Давида».

Министерство уже работало над созданием миноносцев для операций в заливе и на побережье. У маленького минного катера, о котором упомянул Купер, капсула с взрывным зарядом насаживалась на длинный шест, прикрепленный к носовой оконечности судна.

– Да, и еще способом атаки. Она специально сконструирована так, что может нападать под водой.

Хотя конструкция «Давида» и позволяла ему находиться на воде в полупогруженном положении, его шестовые мины таранили корабли противника только на поверхности.

Конечно, идея подводных кораблей была не нова. Еще в самом начале Войны за независимость одна такая лодка была придумана и построена школьным учителем из Коннектикута. Но очень немногие правительственные чиновники, и уж точно не президент, верили, что их можно использовать в настоящее время. Единственными защитниками этой идеи были Мэллори и горстка его неисправимых мечтателей. Брюнель бы его понял, подумал Купер. Он бы всех нас понял.

– Полагаю, только испытания могут показать, какой из проектов лучше, – сказал он.

– Совершенно верно. Мы должны поспособствовать завершению строительства этого судна. Я намерен написать джентльменам в Мобиле теплое ободряющее письмо, а копии всей переписки переправить генералу Борегару в Чарльстон. А теперь все-таки ступайте домой и отдохните.

– Но мне бы хотелось немного разобраться в…

– Утром. Идите домой! И будьте осторожны – наверняка вы уже читали в газетах об убийствах и грабежах, которые участились на улицах в последнее время.

Купер невесело кивнул. Времена действительно были мрачные. Люди пребывали в отчаянии. Он пожелал Мэллори доброй ночи и пошел к Мэйн-стрит, где ему повезло нанять экипаж возле одной из гостиниц. Они поехали в Чёрч-Хилл, где семья снимала маленький домик за цену, втрое превышающую мирные.

Когда Купер вошел, Юдифь опустила на колени книгу, которую читала, и посмотрела на него.

– Выглядишь неважно, – сочувственно и в то же время раздраженно сказала она.

– Мы весь день мокли в реке, и всё напрасно.

– Мина?..

– Никуда не годится. Есть что-нибудь поесть?

– Телячьи потроха. Не поверишь, сколько они стоили! Только, боюсь, уже все остыло. Я ждала тебя гораздо раньше.

– Бога ради, Юдифь… ты же знаешь, сколько у меня работы.

– Даже когда ты строил «Звезду Каролины», ты не задерживался так поздно. По крайней мере, не каждый день. И когда возвращался домой, всегда улыбался, говорил что-нибудь приятное…

– Сейчас недостаточно приятное время для приятных слов, – ответил Купер неожиданно холодно и отстраненно, промокнув текущий нос мокрым рукавом. – Как говорит Стивен, нет ничего смешного в том, что судьба Конфедерации в руках людей с раздутым тщеславием вместо мозгов.

– Стивен… – Юдифь захлопнула книгу, сжав ее так, что побелели пальцы. – Только это я и слышу от тебя постоянно: Стивен, Стивен, если ты не проклинаешь свою сестру.

– А где Мари-Луиза?

– Где ей быть в такой час? В постели. Купер…

– Я не хочу ссориться. – Он отвернулся.

– Но с тобой что-то происходит. У тебя словно не осталось никаких чувств ко мне, к дочери… к чему-либо, кроме твоего проклятого министерства.

Купер оперся рукой о косяк двери гостиной и снова чихнул, слегка наклонив голову. Когда он снова посмотрел на жену, его взгляд испугал Юдифь.

– Да, со мной кое-что произошло, – тихо заговорил Купер. – Мой сын погиб. Погиб из-за этой войны, из-за жадности моей сестры и из-за того, что ты отказалась остаться в Нассау. Так что будь добра, оставь меня в покое, чтобы я мог поесть.

В кухне он немного поел, сидя у холодной плиты, потом отставил тарелку и пошел в спальню. Там он зажег газ, закрыл дверь, разделся и лег в постель, укрывшись двумя одеялами, но так и не смог согреться.

Вскоре пришла Юдифь. Погасив лампу, она легла рядом с мужем. Купер лежал лицом к стене. Она старалась не касаться его. Ему показалось, что он слышал ее плач, но он не повернулся. Уже засыпая, он видел перед собой чертежи «рыбы-лодки».

Раз в неделю Мадлен повторяла свое приглашение на ужин. И к концу мая Юдифи наконец удалось убедить Купера один вечер провести вне стен военно-морского министерства. В четыре часа назначенного дня он прислал домой записку с сообщением, что задержится, и приехал на Маршалл-стрит только в половине девятого.

В просторных комнатах верхнего этажа братья обнялись.

– Как дела, Купер? – От Орри пахло виски; бледное, небритое лицо брата встревожило его.

– Очень много дел в министерстве.

Юдифь нахмурилась.

– Чем вы там сейчас занимаетесь? – спросила Мадлен, ведя их к столу с зажженными свечами.

Она хотела поскорее подать ужин, пока он не был окончательно погублен.

– Наша работа – уничтожать янки.

Орри засмеялся, но тут же понял, что Купер говорит серьезно. Юдифь смотрела в пол, но было видно, как она страдает. Мадлен вопросительно взглянула на мужа, словно спрашивая: «Он что, пьян?»

– Можно я тебе помогу? – пробормотала Юдифь и под этим предлогом торопливо ушла следом за хозяйкой на кухню.

– Ты можешь себе представить зеленый горошек за три с половиной доллара за пек?[41] – сказала Мадлен, поднимая крышку с дымящейся кастрюли.

Ее наигранная веселость быстро угасла. Юдифь оглянулась на дверь кухни и сказала:

– Я должна извиниться за Купера. Он не в себе.

Мадлен опустила крышку и посмотрела на невестку:

– Юдифь, он ведет себя так, словно вот-вот взорвется. На него просто жалко смотреть. Что с ним?

– Он слишком много работает – как в то время, когда всем уже было ясно, что «Звезда Каролины» не будет построена, а он все не хотел верить.

– Ты уверена, что дело только в работе?

Юдифь избегала ее взгляда.

– Нет. Но я не должна ничего говорить. Я обещала ему. Он сам расскажет, когда будет готов.

Вскоре все четверо сидели за накрытым столом. На ужин был зеленый горошек, ломтики жареного картофеля и жилистое седло барашка, которое Мадлен купила на одном из маленьких фермерских рынков на окраине города.

– Орри нальет кларета или воды, если захотите, – сказала Мадлен. – Я отказываюсь подавать ту жуткую смесь из земляных орехов, которую здесь выдают за кофе.

– Теперь вообще продают очень много странного, – поддержала ее Юдифь. – Взять хотя бы чернила из сока ягод лаконоса…

Она умолкла, видя, как Купер протянул брату свой бокал. Орри налил в него кларета до половины, но Купер не отвел руку; слегка кашлянув, Орри наполнил бокал до краев.

– Кое-кто… – Купер выпил разом половину вина, пролив несколько капель на уже и без того грязную рубашку, – кое-кто в этом городе пьет настоящий кофе и пишет настоящими чернилами. Кое-кто может платить за такие вещи. – Он уставился на брата. – Например, наша сестра.

– Неужели это правда? – спросила Мадлен с напускной беспечностью.

Купер посмотрел на нее с мрачным видом. В комнате повисло неприятное напряжение.

– Да, Эштон действительно живет в прекрасном доме, – сказал Орри, – и, когда я вижу ее на улице, она всегда шикарно одета – туалеты из парижского модного дома Уорса или что-то подобное. Ума не приложу, как ей это удается на жалованье Хантуна. Большинство правительственных служащих получают сущие крохи.

Купер судорожно вздохнул. Юдифь сжала руки под столом. Сквозь открытые окна донесся крик продавца воды, потом скрип колес его повозки.

– А я тебе скажу, откуда у них такая роскошь, Орри. Они спекулируют.

Мадлен застыла от изумления. Орри отложил вилку.

– Это серьезное обвинение, – сказал он.

– Я плыл на ее корабле, черт побери!

– Милый, – начала Юдифь, – может, нам лучше…

– Пора им узнать!

– О каком корабле ты говоришь? – спросил Орри. – О том, что ходил через блокаду? На котором вы…

– Да, я говорю об «Уотер Уитч». Эштон и ее муж были его совладельцами и имели солидную долю в прибыли. Именно владельцы велели шкиперу прорываться любой ценой и при любых условиях. Так он и сделал, и я потерял сына.

Он резко отбросил упавшие на лоб волосы, и в потрясенной тишине Мадлен вдруг заметила, что Купер начал седеть.

– Бога ради, Орри, налей наконец мне вина!

Откровенно расстроенный, Орри снова наполнил бокал Купера.

– А кто еще знает об Эштон и Джеймсе? – спросил он.

– Думаю, другие владельцы. Но я никогда не слышал их имен. Единственным человеком, который, похоже, знал всех, был шкипер Баллантайн, но он утонул, как и…

Лицо Купера исказилось. Воспоминания были слишком тяжелыми, чтобы говорить о них вслух. Он допил вино, уставился на огонек стоявшей рядом свечи и вдруг пробормотал, с силой поставив бокал на стол, отчего хрупкая ножка сломалась.

– Я бы убил ее.

Все посмотрели на него.

– Извините, – буркнул Купер и вскочил, отталкивая стул.

Стул с грохотом упал. Купер взмахнул рукой, чтобы не налететь на стену, и вышел в гостиную пошатываясь. Он сумел добраться до кушетки, рухнул на нее и сразу же отключился.

За окнами послышался стук дождя. От внезапного порыва ветра замигали свечи. Юдифь снова извинилась за поведение Купера, но потрясенный Орри сразу уверил ее, что извиняться не за что.

– Хочется верить, что последние слова он произнес не всерьез, – добавил он.

– Конечно нет. Смерть Джуды стала ужасным ударом для нас обоих, но Купера она совершенно изменила, и я даже не знаю, оправится ли он.

Орри вздохнул:

– Он всю жизнь мечтал, что мир изменится к лучшему. Такие идеалисты, как он, страдают тяжелее других. Надеюсь, он не совершит безрассудных поступков, Юдифь. Эштон уже потерпела неудачу в том, к чему она так стремилась, – высшее общество Ричмонда не приняло ее. Думаю, что и наказание за спекуляцию ее тоже настигнет. Если же Купер попытается судить ее сам… – он оглянулся через плечо, посмотрев на жалкую фигуру брата, лежащего на кушетке, – он сделает хуже только себе.

Ветер подул снова, взметнув гардины в гостиной и растрепав седеющие волосы Купера.

– Я пытаюсь объяснить ему это, – сказала Юдифь, – но все напрасно. Он много пьет, как вы уже заметили. Иногда мне страшно, что в таком состоянии он может натворить больших бед.

От этих слов, произнесенных тихим голосом, Орри вдруг почувствовал леденящий ужас. Все трое еще долго сидели молча, прислушиваясь к стуку дождя по крыше.

Свежие номера «Ричмонд инкуайрер» доставляли в Уиндер-билдинг каждую неделю. В одном выпуске, который Джордж прочитал со смешанным чувством любопытства и грусти, было напечатано несколько пространных статей, описывающих похороны Джексона. На внутренней странице приводился список высокопоставленных офицеров, участвовавших в процессии. Среди прочих Джордж увидел и имя своего лучшего друга.

– Смотри-ка – полковник Орри Мэйн, – сказал он Констанции в тот вечер, показывая ей газету. – Он в списке военного министерства.

– Значит, он сейчас в Ричмонде?

– Думаю, да. И чем бы он ни занимался, уверен, это важнее, чем мои разговоры с разными чудиками и чтение мелких букв в контрактах.

– Ты постоянно терзаешься чувством вины, – с ноткой сожаления сказала Констанция.

Он сложил газету.

– Да. Каждый день.

Гомер вошел в столовую и остановился рядом с буфетом, в котором Эштон хранила чудесный голубой веджвудский фарфор. Сервиз привезли на «Уотер Уитч» из Британии во время предпоследнего рейса.

– Мистер Мэйн? – Хантун в изумлении приподнял очки. – Который? Орри?

Как обычно, ответ старого негра был обращен не к нему, а к Эштон:

– Нет, другой.

– Купер? Надо же, Джеймс, я и не подозревала, что он в Ричмонде!

С северо-запада прогремел гром, и по лестнице пробежали струйки голубоватого света. Стоял сырой и теплый июнь; город полнился тревожными слухами о вторжении северян.

– Здесь он, очень даже здесь! – раздался низкий голос из тени за дверью столовой.

В проеме показалась пугающая фигура – да, это был Купер, только постаревший с тех пор, как Эштон видела его последний раз. Просто ужасно постаревший и седой. Щеки его покрывала восковая бледность, а комната сразу наполнилась запахом виски, заглушив аромат цветов, стоявших на столе.

– Он здесь и сгорает от нетерпения увидеть, как его дорогая сестрица и ее супруг наслаждаются новообретенным богатством.

– Купер, милый… – заговорила Эштон, почуяв опасность и пытаясь ее отогнать приторной улыбкой.

Купер не дал ей продолжить:

– Отличный у вас дом! И обстановка прекрасная. Наверное, жалованье в министерстве финансов намного выше, чем в военно-морском. Наверное, оно просто огромное.

Трясясь от страха, Хантун вцепился в подлокотники кресла. Купер резким жестом протянул руку к открытым полкам буфета, и Эштон невольно сжала кулаки, когда он схватил одну из изысканных голубых тарелок.

– Надо же, какая красота! Уж точно ты не здесь их купила. Что, привезли на контрабандном судне? Вместо ружей и патронов для армии?

Купер с силой швырнул тарелку об пол. Осколки белой греческой фигуры, рельефно изображенной в центре тарелки, отскочили в стороны, и один из них отлетел Хантуну в руку. Он что-то возмущенно пробормотал, но никто его не услышал.

Эштон наконец опомнилась:

– Дорогой брат, я в полном недоумении и относительно цели твоего визита, и твоего безобразного поведения. Более того, хотя твой противный характер ничуть не изменился, мне все же странно слышать от тебя подобную патриотическую дребедень. Раньше ты презирал Джеймса, когда он выступал в поддержку сецессии и прав штатов. А теперь стоишь здесь и говоришь как самый ярый сторонник мистера Дэвиса.

Она заставила себя улыбнуться, надеясь спрятать страх. Этого человека она не знала. Он вел себя как безумец, и невозможно было угадать, что он задумал. Краем глаза она заметила, что Гомер подошел к Куперу сзади и встал справа. Хорошо.

Поставив локти на стол, она опустила подбородок на сложенные ладони; улыбка стала насмешливой.

– И когда же ты успел превратиться в такого патриота, могу я поинтересоваться?

– Вскоре после того, как утонул мой сын, – сказал Купер, заглушая шум грозы за окном.

Самообладание Эштон дало трещину.

– Джуда… утонул? – с изумлением воскликнула она. – О Купер, как это…

– Мы были на борту «Уотер Уитч». Рядом с Уилмингтоном. Вышла луна, и блокадная эскадра нас заметила. Я умолял капитана Баллантайна не рисковать и повернуть обратно, но он стоял на своем. Владельцы судна дали ему четкие указания: максимум риска за максимальное вознаграждение.

Руки Эштон упали на стол. Ей вдруг показалось, что в комнате стало очень холодно.

– Остальное тебе известно, Эштон. Мой сын был принесен в жертву твоей…

– Останови его, Гомер! – завизжала Эштон, когда Купер сдвинулся с места.

Хантун начал подниматься из кресла. Купер ударил его сбоку по голове, сбив очки.

Гомер обхватил Купера сзади и закричал, зовя на помощь. Купер локтем двинул его в живот, вырвался из рук негра и заорал сквозь раскаты грома:

– Твоей жажде наживы! Это все твоя проклятая жадность! – Он схватился за буфет и потянул его на себя.

Изящные голубые тарелки, чашки, блюдца и миски заскользили. Эштон снова завизжала, когда драгоценный веджвудский сервиз посыпался на пол и во все стороны полетели греческие головы, руки, ноги… За окном сверкала молния. Буфет упал на обеденный стол, но оказался слишком тяжелым, и ножки с той стороны, где сидел Хантун, подломились. Он громко завопил, когда на него обрушился битый фарфор, подсвечники и ваза с цветами.

Он судорожно отодвигал стул, пока вода из вазы заливала его жилет и брюки. Тем временем подоспели еще двое слуг, и вместе с Гомером они втроем наконец выволокли Купера, который не прекращал кричать и ругаться, из комнаты, дотащили до двери и вытолкали под дождь.

Эштон услышала, как хлопнула дверь, и сказала первое, что пришло в голову:

– А вдруг он начнет всем рассказывать?

– Ну и что? – огрызнулся Хантун, стряхивая цветки с мокрых штанов. – Мы никаких законов не нарушали и к тому же больше этим не занимаемся.

– Ты видел, как он поседел? Мне кажется, он сошел с ума.

– Он, безусловно, опасен, – сказал Хантун. – Мы должны завтра же купить пистолеты на случай… на случай…

Он не договорил. Эштон рассматривала осколки, валявшиеся на полу. Одна чашка уцелела. Эштон хотелось выть от ярости. Снаружи сверкали молнии, гремел гром, сотрясая мокрые окна…

– Да, пистолеты, – согласилась она. – И тебе, и мне.

Глава 81

В семь часов вечера того же июньского дня Бент, как было приказано, явился с донесением к полковнику Бейкеру. Сам Бейкер отсутствовал. Другой сыщик сказал, что полковник уехал в Старую Капитолийскую тюрьму, чтобы провести допрос одного арестованного строптивого репортера.

– Потом он поедет поупражняться в стрельбе. Не пропускает ни дня.

Бент устроился поудобнее и приготовился ждать, а чтобы успокоить нервы, жевал одно из яблок, купленных у уличного торговца. Откусив пару раз, он в очередной раз посмотрел на маленький серебряный значок, приколотый к обратной стороне лацкана. Бейкер выдал ему этот значок с отчеканенной на нем надписью «Национальное сыскное бюро» после возвращения Бента из Ричмонда. Успешно выполненное задание и значок свидетельствовали о том, что теперь он был принят в контору Бейкера официально.

Особенно полковник был доволен тем, что получил обратно деньги, предназначенные для альбиноса. Бент заверил его, что не стал платить информатору, потому что в нем больше не было необходимости, умолчав о подробностях и тем более о том, что попросту убил парня. Впрочем, Бейкер и сам ни о чем не спрашивал.

Несмотря на бесспорное признание, на которое указывал значок, в последние дни Бент чувствовал себя неважно. Он улавливал царившие в городе уныние и страх. Боевой дух Хукера оказался таким же прочным, как содержимое стакана с водой. И хотя с гибелью Джексона Ли потерял могучего союзника, он не только одержал блестящую победу у Чанселорсвилла, но и вселил ужас в сердца многих северян как в армии, так и за ее пределами. Из Виргинии каждый день приходили новые тревожные слухи. Ли снова двинулся вперед, но в какую сторону, никто не знал.

Бент жевал уже третье яблоко, когда подъехал Бейкер, остановив коня у окна, выходившего на Пенсильвания-авеню. Ординарец увел норовистого гнедого жеребца, которого полковник назвал Задирой. Бодро напевая, Бейкер размашистым шагом вошел в контору и протянул Бенту сложенный вдвое лист бумаги с кое-как напечатанным сверху текстом.

– Думаю, вас это позабавит, Дейтон.

Надпись, выведенная изысканными буквами, сообщала, что это меню ресторана «Отель де Виксберг». Открыв листок, Бент понял, в чем состоит шутка. Это было меню для блокадного города.

Суп из хвоста мула

Жаркое: седло мула à l’armee[42]

Закуски: голова мула, тушенная à la Reb[43], вырезка мула, вяленная à la Yankee[44]

Десерты: хлопковый пирог à la ironclad[45].

Напитки: вода из Миссисипи, розлив 1492 года, высшего качества.

Если ужин вас не удовлетворит, подайте жалобу хозяевам —

ДЖЕФФУ ДЭВИСУ И СОВЛАДЕЛЬЦАМ

– Очень смешно, – сказал Бент, потому что Бейкер ждал именно этого. – Откуда это у вас, сэр?

– О’Делл вчера вечером привез из Ричмонда. Кстати, он видел, как крупные части двигались к западу от Фредериксберга. Так что слухи верны – Ли что-то затевает… О! – Просматривая почту, он сунул один конверт в карман. – От Дженни. – Жена Бейкера временно жила у своих родителей в Филадельфии.

Фетти О’Делл, о котором он упомянул, был еще одним агентом.

– Я и не знал, что туда послали кого-то еще, – сказал Бент.

– Да, – кивнул Бейкер, не добавив больше ни слова. Это было вполне в его стиле – только он знал всех тайных агентов и кто из них чем занимается.

Бейкер откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову.

– Этот листок проливает свет на отношение к Джеффу Дэвису, лишь дополняя то, что Фетти уже удалось узнать через третьих лиц. Один ричмондский спекулянт, некий Пауэлл, открыто агитирует против Дэвиса.

Бент смахнул с губ яблочную крошку.

– Но такие вещи происходят уже год или даже больше, разве не так?

– Совершенно верно. Однако на этот раз все немного иначе. Фетти сообщил, что мистер Пауэлл призывает к созданию независимого конфедеративного штата в каком-то пока не обозначенном месте.

– Бог мой… Да, это действительно что-то новое.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы упоминали имя Господа всуе. Это не нравится мне точно так же, как те отвратительные книжонки в желтых обложках, которые я конфисковал и сжег несколько месяцев назад.

– Прошу прощения, полковник, – торопливо проговорил Бент. – Просто новость меня так огорошила… Как, вы сказали, зовут того спекулянта?

– Ламар Пауэлл.

– Ни разу не слышал этого имени, пока был в Ричмонде. И о новой Конфедерации тоже.

– Это могут оказаться просто уличные сплетни. Если они объявят импичмент Дэвису, нам это пойдет на пользу. А еще лучше, если бы они его повесили. Я бы первым зааплодировал. Но пожалуй, это тщетная надежда.

Он открыл нижний ящик стола и достал одну из папок, в которых хранились личные дела. Сверху на папке красивым почерком было написано: «Рэндольф».

Бейкер подвинул папку через стол. Открыв ее, Бент обнаружил несколько страниц, исписанных разным почерком, и несколько газетных вырезок. Статья в одной из вырезок начиналась словами: «От нашего корреспондента в конгрессе мистера Имона Рэндольфа».

Бент закрыл папку и выжидающе посмотрел на Бейкера. Когда полковник наконец заговорил, его тон подразумевал особую доверительность. Настроение Бента поднялось.

– Мистер Рэндольф, как вы поймете, прочитав все эти оскорбительные статейки, вовсе не фанатик тех, на кого работает. И ему не слишком нравится сенатор Уэйд, конгрессмен Стивенс и их суровая программа восстановления в правах наших южных собратьев после войны. В газете мистера Рэндольфа «Цинциннати глоуб» вы всегда найдете серьезные нападки на правительство и поддержку демократов. Более того, только мирное крыло этой партии вызывает у него восхищение. Рэндольф не заходит так далеко, как некоторые в этом лагере, он не поддерживает идею смещения Линкольна насильственными методами, нет, ничего подобного. Но он определенно одобряет невмешательство в систему рабства даже после капитуляции Юга. Мы не можем терпеть распространение подобных взглядов в период кризиса. Определенные круги в правительстве понуждают меня к тому, чтобы… ну, скажем так… – Бейкер погладил роскошную бороду, – немного наказать его. Угомонить на какое-то время, чтобы не только удалить источник раздражения, но и предостеречь и его газету, и другие издания подобного толка, что им следует быть поосторожнее, иначе их настигнет такая же судьба. Ваша работа в Ричмонде впечатлила меня, Дейтон. Поэтому я и выбрал вас, чтобы разобраться с этим делом.

Глава 82

За шатким столом сидели трое вольнонаемных врачей в грязной форме. Их не менее грязные руки были испачканы кровью, как всегда у врачей после осмотра ран.

Один копался в носу, второй, придурковато ухмыляясь, то и дело почесывал пах, третий уже осушил бутылку виски, предназначенную для раненых. Нового раненого как раз ввел дневальный, который вел себя как умственно отсталый.

– Итак, что у нас тут? – заплетающимся языком проговорил врач, что наливался виски; он явно был у них старшим.

– Я сильно пострадал, сэр, – откликнулся рядовой. – Могу я вернуться домой?

– Не так быстро! Сначала мы должны вас обследовать. Джентльмены? Если вас не затруднит…

Врачи подошли к солдату и начали осматривать его, переговариваясь шепотом. Наконец старший выдал заключение:

– Мне жаль, но руку придется ампутировать.

– О… – Пациент побледнел, но через мгновение вдруг широко улыбнулся. – Значит, меня отпустят в отпуск?

– Вообще-то, нет, – сказал врач, постоянно чесавший промежность. – Левую ногу тоже придется отнять.

– О-о-о… – На этот раз раненый громко протяжно застонал, но тут же снова попытался улыбнуться. – А после этого-то меня ведь точно отправят в отставку?

– Ничего подобного, – заявил тот, что ковырял в носу. – Когда поправишься, сможешь править санитарной повозкой.

Взрыв смеха.

– Джентльмены… на консилиум, – громко объявил старший, и все трое отошли в сторону, встав тесным кружком.

– Мы решили, – сообщил наконец старший, – что необходима еще одна, последняя операция. Тебе надо ампутировать голову.

Раненый попытался и в этом увидеть плюсы:

– Ну уж после такого я точно не смогу больше служить.

– Ничего подобного, – возразил старший врач. – У нас так не хватает людей, что твое тело очень пригодится на брустверах, чтобы обмануть врага.

В темноте раздался громовой хохот. Чарльз, сидевший скрестив ноги на истоптанной траве, смеялся так, что у него на глазах выступили слезы. На маленькой сцене, сколоченной из досок и освещенной фонарями и факелами, солдат, игравший раненого, завизжал и бросился бежать, а врачи пустились за ним вдогонку, размахивая пилами и прочими инструментами. Все четверо скрылись за задником сцены, сделанным из одеял.

Аплодисменты, восторженные выкрики и свист означали конец программы, продолжавшейся почти сорок минут. Все выступавшие – певцы, банджист и скрипач, жонглер и чтец, читавший монолог от имени интенданта Нортропа, который объяснял, как полезно для здоровья очередное сокращение рациона, – вышли на поклон.

Потом вышли артисты, игравшие сценку в госпитале, и заслужили еще более громкие аплодисменты. Эту маленькую пьеску написал неизвестный автор из бригады Каменной Стены, она называлась «Медицинская комиссия» и уже стала одним из любимых развлечений в лагере.

Скрытые темнотой зрители поднялись, разделившись на отдельные тени. Чарльз потер затекшую поясницу. Мягкий июньский вечер и огни костров, мигавших в поле рядом с Калпепер-Кортхаусом, навеяли воспоминания о ферме Барклай и Гус.

Эба занимали менее приятные мысли.

– Кто бы мне сапоги почистил… – ворчал он. – Черт, я и не ожидал, когда шел в разведчики, что придется еще с этим заморачиваться.

– Ты ведь знаешь Стюарта, – рассеянно пожал плечами Чарльз.

– Иногда я думаю, что лучше бы мне его не знать. Это как раз тот случай. У меня нет никакого желания красоваться перед дамами на субботнем параде.

Они перешли железнодорожные пути, забрали своих лошадей из временного загона и направились к полю, где поставили свою палатку в лагере Кэлбрайта Батлера. У Раппаханнока происходило крупное передвижение войск; пехотные корпуса Юэлла и Лонгстрита уже подошли к Калпеперу. О целях этих перемещений Чарльз ничего не знал, но в последнее время ходили упорные разговоры о втором вторжении на Север.

Где-то выше по реке наверняка находились янки, и они очень бы хотели знать о дислокации армии Ли. Насколько Чарльз мог судить, ни у кого не вызывало тревоги ни само их присутствие, ни угроза нападения с их стороны. Конница Стюарта, вставшая под Калпепером, никогда не была так многочисленна и насчитывала около десяти тысяч. Часть из них патрулировала переправы через Раппаханнок, но большинству дали время на подготовку большого смотра, который Стюарт собирался устроить в субботу для приглашенных гостей. Из Ричмонда и ближайших городов по железной дороге и в каретах должно было приехать множество дам, и Чарльзу очень бы хотелось пригласить Гус.

Подобные смотры Стюарт проводил довольно часто, но Чарльз считал, что в этот раз, когда бо́льшая часть армии уже была в походе, а солдаты находились далеко не в лучшем состоянии, Красавчик выбрал крайне неудачное время для парадов. В эти дни Чарльз видел много лошадей с распухшими ногами и натертыми спинами; шестнадцать или семнадцать часов в день под седлом было слишком для любого животного. В бригаде Робертсона он видел лошадей, которые нервно жевали гривы и хвосты друг друга, страдая от голода даже в это время года, когда на пастбищах было полно свежей травы. В бригаде Ворчливого Джонса[46], которого за его любовь к неопрятным ковбойским штанам и клетчатым рубахам прозвали Заком Тэйлором Конфедерации, Чарльз не далее как вчера заметил с десяток человек верхом на мулах. Видимо, ничего лучшего найти просто не удалось.

В июньской ночи сладко пахло клевером. Вдоль южного горизонта светились огни. В лагере сейчас кто-то спал, кто-то писал письма, кто-то играл в карты, на которых изображались генералы и политики. Мистер Дэвис, популярный в первый год войны, теперь редко появлялся в новых колодах.

Однако у большинства времени на отдых не было, они спешно занимались починкой мундиров и чисткой сапог, потому что Стюарт приказал всем перед смотром либо найти новую форму, либо привести в порядок старую. И хотя Чарльзу не нравилась сама идея парада, он все же намеревался выглядеть как можно лучше и даже распаковал свою золингенскую саблю. Если Джеб хочет устроить представление, он постарается посодействовать ему в этом как можно лучше.

Бренди-Стейшн получил свое название в честь старой остановки дилижансов, которая прославилась тем, что путникам в здешнем салуне подавали яблочный бренди; яблоки росли во фруктовых садах по соседству. Теперь через станцию проходила железнодорожная линия Ориндж – Александрия. В субботу с самого утра начали прибывать специальные поезда, везущие полные вагоны политиков и нарядно одетых дам, большинство из которых получили приглашения лично от генерала Стюарта и на парад, и на бал в Калпепере тем же вечером.

На открытом лугу рядом с длинным пологим холмом Флитвуд-Хилл, у перекрестка деревенских дорог, кавалерия Стюарта демонстрировала свое искусство перед гостями. Ровные ряды всадников гарцевали с саблями наголо. Конная артиллерия мчалась к заданным позициям, выкатывала пушки, заряжала и стреляла показными залпами. Легкий ветер развевал флаги и доносил звуки оркестра и теплые запахи лета с полей, где цвела кукуруза и уже начинала колоситься пшеница. Чарльз вместе с остальными разведчиками тоже пронесся галопом перед гостями и офицерами, собравшимися вдоль натянутых канатов. Скача мимо них, Чарльз заметил, как черный плюмаж на шляпе Стюарта склонился и дрогнул, когда генерал чуть кивнул своему старому товарищу по Вест-Пойнту.

После долгого и утомительного смотра Чарльз вернулся к своей палатке, предвкушая хорошую еду и длительный отдых. Завтра ему предстояло отправиться на разведку местности возле переправы Келли. Он уже расседлывал Бедового, когда появился посыльный:

– Капитан Мэйн? Генерал Фицхью Ли выражает вам благодарность и приглашает вечером в штабную палатку. Перед балом будет подан ужин, на котором сам генерал, возможно, присутствовать не будет.

– Почему?

– Генерал приболел, сэр. Вы знаете, где расположен его штаб?

– Возле церкви Оак-Шейд.

– Совершенно верно, сэр. Так что мне передать генералу Ли?

– На бал я все равно не собирался… Передайте Фицу… то есть генералу, что я с удовольствием приду.

Ну и горазд же ты врать, подумал Чарльз, когда посыльный ушел. Все знали, что Фиц был любимчиком Стюарта и все равно завидовал Хэмптону, когда тот обошел его в чинах просто потому, что дольше служил. А сторонники Хэмптона, в свою очередь, издевались над Фицем, утверждая, что такой молниеносной карьерой он обязан только своему дяде Бобу Ли. Может, в этом и была доля правды. Две из пяти конных бригад возглавляли люди с фамилией Ли – Фиц и сын генерала, Рони.

Не горя желанием никуда идти, следующие два часа Чарльз усердно чистил мундир. Что ж, думал он уныло, по крайней мере, у него есть дареная сабля, которая хоть как-то украсит его затрапезный вид. Вскоре он сел на Бедового и поскакал по дороге вдоль луга, где над белыми цветками клевера гудели пчелы.

Солнце уже клонилось к горизонту. На севере вершины Флитвуда окутала голубая дымка.

«Вот бы убраться отсюда и поскорее увидеть Гус, – думал Чарльз. – Что-то во всей этой войне уж очень неправильное…»

– Рад, что ты принял приглашение, Бизон. Что-то я неважно себя чувствую в последнее время. Ревматизм, знаешь ли. Мне просто необходима хорошая компания.

В лице Фица действительно была какая-то нездоровая бледность. Несмотря на безупречный мундир, в нем больше не ощущалось его привычной кипучей энергии; и говорил, и двигался он точно во сне.

Он удивился, что его старый друг не собирается насладиться обществом дам на балу в Калпепере.

– У меня теперь есть своя дама сердца, – ответил Чарльз. – Я бы ее пригласил, но не успел написать ей.

– И что, у вас все серьезно? Хочешь зажить семейной жизнью, когда вся эта заваруха закончится?

– Хорошо бы, генерал. Есть такая мысль.

– Давай забудем на один вечер о генералах и капитанах, – сказал Фиц, жестом приглашая Чарльза сесть на походный стул. – Вспомним наши старые прозвища.

– Хорошо, – улыбнулся Чарльз, чувствуя некоторое облегчение.

На западе огненный шар солнца прилег на низкие холмы. В открытой палатке летал приятный теплый ветерок. Один из офицеров Фица присоединился к ним, чтобы выпить виски, который подавал чернокожий слуга. Полковник Том Россер, красивый молодой техасец, должен был окончить Академию в мае шестьдесят первого, но ушел воевать за Юг. Минут пятнадцать все трое кавалеристов непринужденно болтали. Россер дважды упомянул о каком-то кадете июньского выпуска шестьдесят первого года, который выбрал Союз.

– Лейтенант Джордж Кастер, адъютант Плезантона. Раньше я считал его другом, но, полагаю, больше не могу так сказать.

Помня о дружбе и о Хэмптоне, Чарльз покосился на генерала. Зачем Фиц его пригласил? Просто потому, что нуждался в обществе или по другой причине?

– Я слышал, его называют Шальным Кудряшом, – сказал Фиц.

– Почему? – удивился Чарльз.

– Поймете, когда увидите его, – рассмеялся Россер. – Собственно, вы его в один миг узнаете. Волосы вот до сих пор… – Он похлопал себя по плечу. – На шее огромный алый шарф… в общем, похож на спятившего циркового наездника. Впрочем, – задумчиво добавил он, – в храбрости ему не откажешь…

– В честолюбии тоже, насколько я знаю, – заметил Фиц. – На полуострове его называли Любимчиком Плезантона.

Потом, как принято у кавалеристов, офицеры начали обсуждать сильные и слабые стороны противника. Плезантон получил низкие оценки, зато от ранее никому не известного полковника Грирсона из Иллинойса Фиц и Россер находились под большим впечатлением. В конце апреля, чтобы отвлечь внимание от Гранта, по-прежнему держащего осаду Виксберга, Грирсон повел семнадцать сотен конных в дерзкий поход от Ла-Гранжа, Теннесси, в Батон-Руж, по пути взрывая железнодорожные рельсы и убивая и захватывая в плен солдат Конфедерации.

– Шестьсот миль чуть больше чем за две недели, – проворчал Россер. – Надо было пари заключать.

Чем дольше длился вечер, тем Чарльза все больше охватывало уныние. Он почти не говорил, наблюдая за своим другом Фицем с чувством, близким к зависти. Для человека его возраста Фиц действительно добился многого, и не только благодаря семейным связям. У него была репутация хорошего офицера, и он сильно изменился с вест-пойнтовских времен, когда не признавал никаких правил.

Вскоре Россер встал, надевая фуражку.

– Мне пора, – сказал он. – Рад был познакомиться с вами, капитан Мэйн. Слышал о вас много хорошего. Надеюсь, еще увидимся.

Последние его слова казались неким зашифрованным посланием Фицу. Когда генеральский слуга поставил перед ними оловянные тарелки с говядиной и оладьями, Фиц сказал:

– Ты ведь и сам знаешь, что зря теряешь время у старины Хэмптона. Неделю назад у меня от гангрены умер один полковник. Так что его полк – твой, если захочешь.

– Фиц, – запинаясь, ответил захваченный врасплох Чарльз, – это… очень лестно для меня.

– Оставь, пожалуйста. На этой войне и так проблем хватает, да еще мой ревматизм, будь он неладен, чтобы я мог хоть минуту потратить на лесть. Ты отличный кавалерист и прирожденный командир, а служишь у человека, который совсем не тот, каким должен быть… Ладно, ладно. Не кипятись.

– Но я уже два года у генерала Хэмптона. Попал к нему, когда он только набирал свой легион в Колумбии. Я ему всем обязан и не могу его предать.

– Согласен полностью. И тем не менее…

– Он опытный и храбрый офицер.

– Никто и не сомневается в храбрости Хэмптона! Но этот человек уже… ну, немолод, что ли, и порой проявляет некоторую неуверенность.

– Фиц, прошу тебя, больше ни слова. Ты мой друг, но Хэмптон – лучший из офицеров, с кем мне доводилось служить.

– А как же в таком случае ты оцениваешь генерала Стюарта? – спросил Фиц уже более прохладным тоном.

– Я бы все-таки хотел кое-что уточнить. То, что одни называют неуверенностью, другие считают осторожностью… или мудростью. Хэмптон всегда тщательно готовится к каждой атаке. Ему нужна победа, а не громкие заголовки в газетах об огромных потерях.

Фиц надкусил кусок оладьи, насаженный на вилку.

– Эй, Амос! Принеси виски! – Пока слуга разливал спиртное, Фиц с досадой всматривался в своего гостя. – Возможно, твоя преданность достойна похвалы, Чарльз, но я все равно повторю: ты зря теряешь время. – (Больше никаких кадетских прозвищ, встреча выпускников была явно испорчена.) – Почти все офицеры, окончившие Вест-Пойнт вместе с нами, уже полковники или, как минимум, майоры.

Чувствуя себя уязвленным, Чарльз перевел дыхание.

– Как бы там ни было, – сказал он, – два года назад я мог получить высокое звание, но совершил ряд ошибок.

– Я знаю об этих так называемых ошибках. Они вовсе не так серьезны, как тебе кажется. Ворчливый Джонс и Беверли Робертсон тоже подвергались взысканиям, и оба не были избраны на должность полковника, однако новое командование сочло…

– Фиц, – перебил его Чарльз, – разве я не ясно выразился? Меня полностью устраивает то, чем я занимаюсь, и мне не нужно повышение.

В палатке стало тихо; было слышно, как снаружи слуга гремит кастрюлями у походной плиты.

– Мне жаль, что ты именно так все воспринимаешь, Чарльз. Если ты не хочешь идти туда, где принесешь больше пользы, зачем тогда вообще сражаться за Юг?

Легкое презрение в его голосе взбесило Чарльза.

– А я и не сражаюсь за Юг, если это означает рабство и отдельное государство. Я сражаюсь за землю, на которой живу. За мою землю. За мой дом. Именно поэтому большинство людей пошло воевать. Иногда я пытаюсь угадать, понимает ли это мистер Дэвис.

Фиц пожал плечами и принялся быстро есть.

– Прости, что торопил тебя, но я должен был попытаться бросить мяч, – сказал он. – Кстати, от генерала Ли пришло донесение, что он прибудет в понедельник. Стюарт приказал устроить смотр.

– Еще один? Да о чем он думает? После сегодняшнего лошади уже измотаны, люди раздражены. Мы должны следить за движением янки к северу от реки, а не тратить силы и время на пижонство!

Фиц откашлялся.

– Давай сделаем вид, что ты этого не говорил. Спасибо, что пришел, Чарльз, но, боюсь, теперь я вынужден извиниться…

Этот вечер преподал Чарльзу мрачный урок: они с Фицем больше не могли быть друзьями. Их разделяли звания, убеждения и подковерные игры командования.

На следующий день случай у переправы Келли еще больше испортил ему настроение. Совершая разведку за передовыми постами к северо-востоку от Раппаханнока, они с Эбом остановились на небольшой ферме, чтобы напоить лошадей и наполнить свои фляги. Хозяин фермы, тощий старик, заговорил с ними и с озабоченным видом рассказал, что двое его пожилых рабов, муж с женой, позавчера сбежали.

– Просто не могу поверить! Они всегда были такими славными. Улыбчивые, послушные негритосы – все шесть лет, с тех пор как я купил их.

– В Южной Каролине полно таких случаев, – сказал Чарльз. – В народе это уже называют «подшутить над хозяином».

– Не могу понять, – сокрушенно качал головой фермер, глядя сквозь Чарльза. – Я их кормил. Не бил, разве что выпорол раза три-четыре… Подарки дарил на Рождество – печенье там, джем или желе, разные мелочи…

– Поехали, Эб, – устало сказал Чарльз, пока старик продолжал клясть неблагодарных негров.

Чарльз вскочил в седло и почесал левую ногу с внутренней стороны. Чесотка, подхваченная в лагере, усилилась. Ну, по крайней мере, это было лучше, чем сифилис, которым нескольких разведчиков наградили особы, следовавшие за армией и называвшие себя прачками.

Повернув назад к Бренди-Стейшн, Чарльз вспомнил о глупом фермере сначала с тревогой, а потом с отвращением. В последнее время он все чаще и чаще думал о системе рабства, о том, что она всегда собой представляла. В реальности, по крайней мере для порабощенной стороны, она была не чем иным, как ложной маской, под которой скрывались страх и ярость. Маской, носить которую было необходимо, если раб хотел выжить.

Гус поняла бы его чувства по отношению к рабству, хотя он никогда не решился бы открыть их ни Эбу, ни кому-то еще из сослуживцев. Он уже начинал думать, что, в то время как он сражается за свой дом, политики на самом верху сражаются за лозунги, громкие заявления, за некий «повод». Притом дурной.

На смотре в понедельник никаких дам уже не было, отчего это событие стало еще менее приятным. И еще оттого, что какой-то идиот пригласил Джона Худа, а тот привел с собой целую пехотную дивизию. Кавалеристы кипели от злости и огрызались, когда какой-нибудь пехотинец дразнил их уже привычной фразой:

– Эй, мистер, а где ваш мул?

Как и боялся Чарльз, смотр измучил всех, а ведь уже во вторник утром армии предстояло выступать. Прямо с парада, где им удалось мельком увидеть красивого, как всегда, но сильно поседевшего Боба Ли, они с Эбом поскакали в лагерь Хэмптона. В ту ночь Чарльз плохо спал и проснулся внезапно, резко подняв голову, лежавшую на седле, и отбросив одеяло, когда грянул сигнал горна и бой барабанов.

Едва начинало светать. В лагере царила суета. В палатку вбежал Эб; вокруг его ног клубился туман, опустившийся ночью. Он нес котелок с кофе так, что Чарльз понял: разогреть его Эб не успел.

– Ох, чтоб им всем, Чарли! Генерал Стюарт слишком много внимания уделяет дамам и слишком мало – синепузым! Целая кавалерийская дивизия перешла реку на переправе Беверли.

– Чья?

– Говорят, Бьюфорда. С ним пехота и Бог знает кто еще. Они могли и на переправе Келли пройти. Никто ничего не знает.

Горнист заиграл «По коням! Седлать!».

– Их там тысячи, – сказал Эб, роняя котелок. – Выходят из тумана, застают пикеты врасплох. Нам приказано выступать вместе с Батлером и прикрывать арьергард.

Защелкали хлысты. Фургоны штаба Стюарта, как большие корабли, поплыли в море мягкого серого тумана на краю лагеря, направляясь в Калпепер для безопасности. Черт бы их побрал, подумал Чарльз. Поспать не дали. Но такого не случилось бы, будь командиром Хэмптон. Чарльз схватил револьвер и одеяло, вскинул на другое плечо седло и со всех ног помчался за Эбом Вулнером.

Эб явно проснулся не в духе. Сначала он наорал на каких-то симулянтов, которые, как крысы, бежали к врачам с притворными жалобами, как часто бывает перед началом обстрела. Потом разразился целым потоком ругательств, увидев в зарослях травы пару отличных ботинок. Босой человек, как неподкованная лошадь, не может сражаться, и никто его в бой не пошлет, поэтому какая-то гнида, по выражению Эба, нарочно сбросила ботинки, видя, что день не предвещает ничего хорошего.

Туман рассеивался. После стремительной скачки Чарльз и Эб вскоре отделились от отряда, который Батлер выслал прикрывать Флитвуд с юга, где штаб Стюарта, стоявший на возвышении, стал явной мишенью для вражеской артиллерии, палившей с юго-востока. В небольшой сосновой роще перед Стивенсбергом Чарльз внезапно сдержал коня. За деревьями, по пыльной дороге вдоль пшеничного поля, в их сторону двигалось с полдюжины северян. Больше всего Чарльза насторожило то, что эти солдаты не были обвешены лишним грузом, как большинство янки. У этих было только оружие, и ничего больше.

– Давай их обойдем, Эб, – сказал Чарльз. – Мы быстрее доберемся до Стивенсберга.

Эб угрюмо, если не враждебно, взглянул на него:

– Давай лучше грохнем парочку янки. Тогда уж точно попадем в Стивенсберг.

– Послушай, нас ведь отправили только на разведку…

– Да что с тобой происходит, Чарли? Растерял всю храбрость из-за той красотки?

– Ах ты, сукин сын…

Но Эб уже пустил лошадь галопом из-за сосен, на ходу стреляя из двуствольного карабина.

Любой южанин, пойманный с таким оружием, должен быть повешен, утверждали янки. Но те двое, которых Эб вышиб из седла, уже не могли на него донести. Чувствуя, как пересохло во рту, Чарльз сжал колени, трогая коня с места.

Мимо свистели пули. Как только Чарльз оказался на расстоянии выстрела, он тоже выпалил из обоих стволов. Это увеличило счет до четырех. Уцелевшие двое повернули вправо и нырнули в пшеницу. Эб погнал коня к Стивенсбергу, даже не оглянувшись. Чарльз просто ненавидел друга за то, что тот сказал правду.

В тот день в солнечных холмах Флитвуда кавалерия Джеба Стюарта начала совершенно новую войну. Их противники владели саблями и управлялись с лошадьми с такой же ловкостью, как любой южный парень, воспитанный, чтобы охотиться и попадать копьем в висящее на веревке кольцо. Янки согнали Стюарта с холма, и к тому времени, когда Чарльз и Эб вернулись из Стивенсберга, все, кто мог, уже отчаянно сражались, чтобы отбить позицию. Хэмптон вернулся с переправы Беверли, где предпринял безуспешную попытку остановить Бьюфорда. Еще две конные дивизии федералов взяли переправу Келли, что было вовсе не удивительно, если там командовал бездарный Робертсон.

Стивенсберг тоже принес несчастье. Рядом с ним был сначала ранен саблей, а потом застрелен Фрэнк Хэмптон. Кэлбрайт Батлер удерживал свои позиции против наступавших янки, но дорогой ценой – в этом бою осколком снаряда ему оторвало правую ногу. Солдаты прославленного Четвертого Виргинского полка, злые, растерянные, застигнутые врасплох, спешно отступили к основным силам южан, и Чарльз с Эбом на время присоединились к ним.

На холме Флитвуд-Хилл эскадроны опомнились.

– Рубите их, ребята! – закричал Стюарт.

Горнисты заиграли «Рысью!», потом «В галоп!» и наконец «В атаку!». Кавалерия ринулась вверх по склону, и солнечный свет быстро потускнел в тучах дыма и пыли.

Хотя Чарльз не видел Эба, он знал, что друг скачет где-то рядом. После случая в сосновой роще они почти не разговаривали, обмениваясь только самыми необходимыми словами. Чарльз понимал, что Эб бросил такое обвинение просто из-за усталости и напряжения. Но это ничего не меняло.

Как всегда, когда слышал ружейные выстрелы, Бедовый несся галопом, настороженно вскинув голову. Чарльз просто физически ощущал, как он нервничает, чувствуя волнение седока.

Подобно мифическому кентавру, конь и всадник стали единым целым, что у старых кавалеристов считалось само собой разумеющимся, когда они долгое время ездили на одной и той же лошади. Вскинув саблю, Чарльз издал воинственный клич, и его голос влился в сотни голосов тех, кто скакал рядом.

Они буквально взлетели на Флитвуд-Хилл. Артиллеристы катили пушки. Звенели сабли, палили пистолеты. Лошади и люди перемешались. Никакого строя уже не было и в помине. Чарльз сражался с яростью, какой прежде никогда не испытывал, и не только потому, что хотел оправдать себя в глазах Эба, но и потому, что это был уже совсем другой противник.

В его бороде собирались капли крови. Он сменил саблю на карабин, карабин на револьвер, потом снова выхватил саблю, потому что перезаряжать просто не было времени.

Увидев, как какой-то солдат в сером мундире упал с коня, он протянул ему руку, чтобы помочь встать, но тот вдруг ткнул в него шомполом и наверняка проткнул бы ему голову, если бы Чарльз не отпрянул и не всадил саблю ему в грудь. В тот день густая пыль выкрасила многие синие мундиры в серый цвет, и можно было умереть, ошибившись хоть на секунду.

Как и в большинстве сражений, битва за вершину холма очень скоро разделилась на множество небольших жестоких схваток. Сначала южане отвоевали высоты, потом потеряли их, снова ринулись в атаку. Скача вверх во второй раз, Чарльз едва не врезался в группу солдат Союза. Он как раз вовремя вскинул саблю, чтобы парировать удар офицера с бешеными глазами, развевавшимися длинными волосами и красным шарфом на шее.

С саблей наголо янки продолжал напирать; их лошади с диким ржанием толкали друг друга.

– К вашим услугам, бунтовщик! – закричал лейтенант.

– На хрена ты мне сдался! – рявкнул Чарльз в лицо янки, пользуясь коротким преимуществом, и проткнул бы наглеца насквозь, если бы лошадь под тем не споткнулась.

«Как спятивший цирковой наездник», – вдруг вспомнил он, когда на мгновение встретился с лейтенантом взглядом.

Лошадь упала; янки исчез. Но вряд ли эти двое могли когда-нибудь забыть друг друга.

– Эй, Чарли, оглянись! – прокричал Эб сквозь оглушительный грохот пушек, звон сабель, крики и стоны раненых.

В облаках пыли Чарльз едва разглядел Эба, махавшего рукой куда-то назад. Он развернулся и увидел сержанта-янки с огромным пистолетом.

Эб бросился к янки и, как дубинкой, рубанул его по руке пустым револьвером. Сержант отскочил и выпустил пулю ему прямо в грудь с расстояния в пару футов.

– Эб!.. – закричал Чарльз.

Все было кончено. Пуля оказалась смертельной. Эб соскальзывал с седла, глаза его были открыты, но они уже ничего не видели. Сержант исчез среди дерущихся. Стиснув зубы, Чарльз отбил удар какого-то синепузого, который направил свою лошадь прямо на Бедового. Кавалерист взмахнул саблей во второй раз. Раздался громкий лязг металла, посыпались искры.

Федерал сдерживал свою ретивую лошадь. Это был рыжий парень двадцати лет от силы, с глупой ухмылкой под большими рыжими усами.

«Растерял всю свою храбрость? – Так думал погибший Эб. – А сам спас меня, несмотря на это…»

– Вот теперь я тебя достал! – заорал рыжий.

Выругавшись, Чарльз ловко ушел от удара сабли и тут же вонзил свою в горло парня. Когда он выдернул ее, то никаких сожалений не испытывал. Эб был прав: Августа действительно сделала его мягче и слабее. Понадобился этот кровавый июньский день, чтобы открыть для себя правду.

Снова направляя коня к вершине Флитвуда, Чарльз вдруг заметил, что рядом с Бедовым бежит лошадь без всадника. Это был Ураган, конь Эба, он продолжал идти на звук выстрелов. Картечью ему выбило один глаз и ранило в голову, но, как и любой другой смелый, обученный для войны конь, он не заржал и не закричал от боли. Он лишь замедлил бег, но по-прежнему стремился вперед, пока крутой склон и кровоточащая рана не ослабили его и он не опустился на колени, не в силах идти дальше.

Чарльз размахивал саблей как безумец, орудуя ею с такой скоростью, что до него никто не мог дотянуться. Потом один янки все-таки рискнул. Это был неловкий увалень с угольно-черными волосами, жирной кожей и голубыми, как у черных ирландцев[47], глазами. У него были капральские шевроны, а язык, на котором он ругался, Чарльз принял за гэльский. Чарльз сражался с ним почти четыре минуты, блокируя удар за ударом, ранил его в левое плечо, снова парировал, наконец вонзил саблю в живот, выдернул ее и снова ударил.

Лошади толкали и кусали друг друга. Ирландец пошатнулся. Чарльз ударил его в третий раз. «Что удерживает его в седле? – думал Чарльз. – Почему он не падает?»

Почему вообще эти несчастные дураки больше не вываливаются из седла, как раньше? Кто научил их так держаться на лошади и сражаться с такой яростью?

– Ах ты, чертов предатель! – воскликнул трижды раненный ирландец, говоря точно так же, как один кадет из штата Мэн, которого Чарльз знал в Вест-Пойнте.

Неужели янки теперь делают кавалеристов еще и из ловцов лобстеров? Помоги южанам Бог, если они научились творить такие чудеса.

После четвертого удара капрал свесился с седла головой к земле, застряв ногой в правом стремени, и тут же орудийный лафет, который провозили мимо, вмял его голову в коричневую глинистую землю. Этот человек был настоящий дьявол; Чарльза еще долго била нервная дрожь.

В результате южане все-таки удержали холм, однако разведка боем союзных сил тоже прошла успешно. Северяне достигли своей цели – армия генерала Ли была обнаружена.

Добились они и еще одной, незапланированной цели. После этого сражения доныне нерушимая уверенность кавалерии южан в своей непобедимости была поколеблена раз и навсегда. Чарльз понял это, когда бился с ирландцем, говорящим как уроженец Новой Англии.

Еще до темноты Плезантон дал приказ к общему отступлению. Когда солнце почти село, а ветер очистил Флитвуд от дыма и пыли, на измятую, красную от крови траву слетелись тучи блестящих синих мух. В сумеречном небе парили грифы. Чарльз проезжал мимо следов атак и контратак, которые уже не мог в своей памяти ни посчитать, ни разделить. Он просто смотрел по сторонам, пока не нашел тело Эба на сотню ярдов ниже того места, где он умер. Птицы-падальщики уже успели добраться до его лица. Чарльз отогнал их, но одна улетела, унося в клюве кусок розовой плоти. Чарльз выхватил кольт и застрелил птицу.

Он похоронил Эба в каком-то лесочке к югу от железной дороги, с помощью позаимствованной окопной лопаты. Копая могилу, он старался найти хоть какое-то утешение в воспоминаниях о хороших временах, через которые они с Эбом прошли вместе. Только ничего не вспомнил.

Он опустил тело в вырытую яму, потом присел на корточки, не решаясь завершить начатое. Когда прошло около минуты, он расстегнул рубашку, снял с шеи самодельный кожаный мешочек, в котором лежала книга с пулей внутри. Эта книга не защитила его – она лишила его мужества. Он бросил ее в могилу и начал засыпать яму землей.

Хэмптона он видел много раз за время сражения; генерал размахивал своей огромной саблей, похожей на меч крестоносца, и скакал впереди своих людей, как всегда делали хорошие кавалерийские командиры. Вечером Чарльз снова его увидел. Потеря брата разом сделала его похожим на старика.

Чарльз слышал, что ногу Кэлбрайта Батлера, скорее всего, спасти не удастся, – так говорили врачи. Столько всего произошло в тот день на Флитвуде, столько полегло людей, столько маленьких подвигов было совершено, даже если не все из них оказались замеченными. Сам Чарльз простился со своим единственным близким другом и вновь обрел то, что потерял.

Тщательно вычистив Бедового и накормив его, он погладил коня по шее.

– Мы снова прошли через это, старина.

Серый лишь слегка встряхнул головой; он был так же измучен, как и Чарльз.

Бренди-Стейшн прославила союзную кавалерию и пошатнула репутацию Стюарта. А еще пусть и запоздало, но с безжалостной очевидностью подтвердила его сомнения относительно Гус. Такая привязанность была совершенно недопустима во время войны. Она только мучила и его, и ее.

За сражение у Флитвуд-Хилла Чарльз был отмечен. Он получил благодарность в приказе генерала Хэмптона и звание майора. То, что он получил неофициально, должно было стать отныне его главным правилом жизни. Прежде всего ему следует думать о своем долге. Да, он любил Гус, его чувства к ней не изменились, но мысли о свадьбе и их будущей жизни не должны замутнять его разум. Они мешали сосредоточиться, делали его более уязвимым и менее годным к службе.

Гус должна понять, что он чувствует. Это будет честно с его стороны. Но как и когда они смогут поговорить обо всем, он не знал и слишком устал, чтобы думать об этом сейчас.

Глава 83

– Собирай вещи, – сказал Стэнли.

Мокрая и раздраженная от жары в тот понедельник, пятнадцатого июня, Изабель взвилась:

– Да как ты смеешь врываться ко мне посреди дня и отдавать приказы?!

Стэнли вытер лицо, но пот тут же залил его снова.

– Хорошо, оставайся, а я забираю мальчиков и еду в Лихай-Стейшн на четырехчасовом балтиморском поезде. Я заплатил за билеты втрое выше обычной цены, и то мне просто повезло, что я их купил.

Муж никогда не говорил с ней так резко, и Изабель, встревожившись, сбавила тон:

– Почему вдруг такая спешность, Стэнли?

– Потому что газетчики только и кричат на каждом углу: «Вашингтон в опасности!» Говорят, Ли уже в Хейгерстауне… или в Пенсильвании и что бунтовщики могут окружить город уже к утру. Я решил взять отпуск. Если не хочешь ехать, дело твое.

Слухи о передвижении войск в Виргинии ходили уже давно, но пока в них не было ничего определенного. Могла ли она доверять словам Стэнли, или это была просто паника? Изабель почувствовала, что от него пахнет спиртным. В последнее время он прикладывался к бутылке все чаще и чаще.

– Как тебя отпустили на работе? – спросила она.

– Сказал министру, что сестра дома тяжело заболела.

– И он не подумал, что это… случилось как-то уж слишком вовремя?

– Наверняка подумал. Но в министерстве сейчас просто сумасшедший дом. Никто ничего не делает. А у Стэнтона есть очень веская причина делать мне приятное. Я передаю его указания Бейкеру и знаю все о его грязных делах.

– И все-таки ты можешь испортить себе карьеру, если…

– Прекрати! – заорал он. – Пусть я лучше буду живым трусом, чем мертвым патриотом! Уже сотни погибли! Если едешь со мной, собирай вещи, если нет – молчи.

Ее поразило, насколько сильно, и не всегда в лучшую сторону, изменился Стэнли за последние месяцы. История с отставкой Кэмерона, его растущее влияние среди радикалов и новообретенное богатство придали Стэнли уверенности, которой он никогда не обладал прежде. Иногда он вел себя так, словно тяготился всем этим. Несколько недель назад, проглотив четыре бокала ромового пунша за полтора часа, он вдруг воскликнул, что не заслужил такого успеха, и зарыдал у нее на плече, как ребенок.

Но ей не стоит быть с ним слишком строгой. В конце концов, она ведь сама создала этого нового человека, и ей нравились некоторые перемены, произошедшие с ним, – богатство, власть, независимость от его мерзкого братца. Если она хотела управлять мужем, ей надлежало изменить свою манеру общения с ним, искать более тонкие уловки.

Злобно уставившись на жену, Стэнли стоял в дверном проеме, и тогда она, напустив на себя притворную кротость и опустив глаза долу, проговорила:

– Прости, Стэнли. Ты принял очень разумное решение. Я буду готова через час.

Тем же вечером с наступлением темноты в Мраморный переулок въехала карета с зашторенными окнами. Кучер остановил лошадей перед одним из аккуратных домов, стоявших в узком проезде между Пенсильвания- и Миссури-авеню. Несмотря на жару, все окна были занавешены, хотя и оставлены открытыми, и из дома доносились веселые голоса мужчин и женщин, кто-то играл на арфе «Старики дома». Заведение, известное как «Частный женский пансион миссис Деворе», не опустело, несмотря на панику в городе.

Елкана Бент, похожий на гору топленого сала в своем белом льняном костюме, с трудом спустился с облучка, где сидел рядом с кучером. Из кареты выпрыгнули еще двое служащих сыскного бюро. Бент жестом показал одному из них на проход к задней двери дома. Второй поднялся за Бентом на каменное крыльцо.

Агенты уже обсудили, где лучше всего напасть на жертву, и решили, что не стоит хватать известного журналиста на улице средь бела дня. Пансион, где он жил, тоже рассматривался, но Бент, отвечавший за операцию, решил отдать предпочтение борделю. Журналист неизбежно начнет протестовать, и его присутствие в таком месте можно будет использовать против него.

Бент позвонил в колокольчик. За матовым стеклом появилась тень женщины с высокой прической.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказала элегантная миссис Деворе, открывая дверь. – Прошу вас, входите.

Бент и его спутник с улыбкой последовали за немолодой женщиной в ярко освещенную газовыми лампами гостиную, набитую разодетыми шлюхами и подвыпившими армейскими и флотскими офицерами, а заодно и штатской публикой.

Один тощий мужчина из штатских подошел к Бенту. У него были усы и козлиная бородка в стиле французского императора.

– Привет, Дейтон!

– Привет, Брандт. Где?..

Бородатый посмотрел на потолок:

– Комната номер четыре. Он сегодня снял двоих. Разноцветных.

Сердце Бента бешено заколотилось – от волнения и от ощущения, близкого к сексуальному возбуждению. Миссис Деворе подошла к арфистке и, стоя рядом с ней, вдруг заметила выпуклость на правом бедре Бента; у входной двери она это проглядела.

– Ты тут присмотри за всеми, Брандт. Никто не должен уйти отсюда, пока я его не возьму.

Брандт кивнул.

– Пошли, – бросил Бент второму агенту.

Они направились к лестнице. В глазах миссис Деворе мелькнула тревога.

– Джентльмены, куда это вы…

– Тихо! – прикрикнул на нее Бент, отворачивая лацкан и показывая ей значок. – Мы из Национального сыскного бюро. Нам нужен один из ваших гостей. Не вмешивайтесь. – Чтобы ей стало понятнее, шедший следом за ним агент достал пистолет.

Неуклюже поднимаясь по лестнице, Бент тоже вытащил свой револьвер – новенький «Ле Ма» калибра 0,40, привезенный из Бельгии. Им в основном пользовались бунтовщики, и это было мощное оружие.

В коридоре второго этажа слабо горели лампы на стенах, оклеенных темно-фиолетовыми обоями. Сильный запах духов не мог полностью заглушить вонь от дезинфекции. Ботинки Бента увесисто топали по ковру, когда он проходил мимо закрытых дверей; за одной из них раздавались ритмичные женские стоны. Он почувствовал, что дрожит.

Возле комнаты номер четыре агенты встали по обе стороны двери. Бент левой рукой повернул ручку и быстро шагнул внутрь:

– Имон Рэндольф?

В кровати под балдахином лежал обнаженный мужчина средних лет со слабовольным лицом; верхом на нем сидела хорошенькая молодая негритянка, вторая женщина, белая, постарше, нависала над его головой, ее груди качались в нескольких дюймах над его носом.

– Какого черта? Вы кто такие? – воскликнул мужчина, когда шлюхи шарахнулись в стороны.

Бент снова показал свой значок:

– Национальное сыскное бюро. У меня ордер на ваше задержание, подписанный полковником Лафайетом Бейкером.

– Ну надо же, – садясь в кровати, сказал Рэндольф с воинственным видом. – Значит, от меня решили избавиться, как от Денниса Махони?

Махони был журналистом из Дубьюка, с такими же взглядами, как у Рэндольфа; в прошлом году его на три месяца упрятали в Старую Капитолийскую тюрьму.

– Что-то вроде этого, – согласился Бент. – Обвинение в нелояльности.

Белая шлюха, не сводя с них глаз, ощупью искала свой халат. Негритянка, не настолько испуганная, стояла у открытого окна.

– Ну разумеется! – выпалил Рэндольф высоким голосом, сразу вызвавшим у Бента отвращение.

Скошенный подбородок и выпуклые глаза репортера создавали ложное впечатление слабости, но, когда он почти весело спустил ноги с кровати, на его лице не было и тени страха.

– Дамы, прошу меня извинить. Я должен одеться и составить компанию этим головорезам. А вы можете идти.

Бросив взгляд на негритянку, Бент угрожающе взмахнул револьвером:

– Стойте! Вы все едете с нами.

– О Боже… – вздохнула белая женщина, закрывая глаза ладонью.

Черная девушка набросила шелковый пеньюар цвета слоновой кости и сгорбилась, став похожей на загнанного зверька.

– Он вас пугает, девушки, – сказал Рэндольф. – Уходите.

– Это плохой совет, – возразил Бент. – Обратите внимание вот на это оружие. Это то, что называют картечным револьвером. Мне стоит только чуть передвинуть курок, и нижний ствол выстрелит. Полагаю, вы догадываетесь, что будет, если я выберу целью чье-нибудь лицо?

– Вы не станете стрелять, – заявил Рэндольф, болтая босыми ногами. – Вы все в вашем преступном правительстве мерзавцы и трусы. Что до ордера на задержание, который у вас якобы есть, бросьте его в тот же костер, в котором вы с Бейкером и Стэнтоном сжигаете ваши копии поправок к законам. А теперь отойдите в сторону и дайте мне надеть…

– Встань у двери! – рыкнул Бент своему помощнику.

Потом шагнул вперед и с размаху ударил журналиста по лицу рукояткой револьвера. Захваченный врасплох, Рэндольф принял удар правой стороной лица. Кожа лопнула; кровь хлынула потоком, заливая волосы на его груди.

Белая женщина нарочито громко зарыдала. В коридоре послышался топот, кто-то ругался, кто-то испуганно спрашивал, что происходит. Бент ткнул дуло револьвера в голый живот Рэндольфа, потом снова ударил его по голове и еще дважды – по шее. Выпучив глаза, Рэндольф упал на кровать, заливая кровью простыни, кашляя и прижимая руки к животу.

Второй агент схватил Бента за рукав:

– Эй, притормози, Дейтон! Зачем нам его убивать?

Бент резко оттолкнул его руку:

– Заткнись! Я тут главный. А что до тебя, подстрекатель вонючий… – Он прижал револьвер к голове Рэндольфа. – Тебя с радостью примут в Старой Капитолийской тюрьме. Там для таких, как ты, есть одна специальная камера… Держи ее!

Агент бросился к негритянке, но она уже перекинула ногу через подоконник и в следующее мгновение исчезла. Бент слышал, как она громко вскрикнула, спрыгнув на землю.

В дверь заколотили. Второй агент высунулся в окно:

– Сбежала!

– Да и черт с ней! Дешевка черномазая, – сказал Бент и снова с силой ткнул Рэндольфа револьвером, на этот раз в плечо. – Одевайся, живо!

Через пять минут они волокли с трудом стоявшего на ногах журналиста вниз по лестнице. А потом, уже на улице, замотали его в одеяло и швырнули на пол кареты.

– Ты уж слишком сильно его бил, – покачал головой второй агент.

– Я тебе сказал: заткнись! – рявкнул Бент, тяжело дыша; он чувствовал себя так, словно только что переспал с женщиной. – Я делаю свое дело. Остальное полковника Бейкера не волнует.

Брандт залез в карету и сел рядом с ними. Агент Харкнесс занял место рядом с кучером.

– Девка исчезла, Дейтон, – бросил он через плечо.

Бент лишь фыркнул, понемногу успокаиваясь. На полу пленник издавал скулящие звуки. Бент слегка забеспокоился – может, он действительно перестарался? Да нет, все нормально, не о чем волноваться. На допросах у Бейкера случались вещи и похуже. Так что его простят. Он просто выполнял свою работу.

– Поехали, а то придется объясняться со столичной полицией! – крикнул он.

Кучер натянул поводья; карета дернулась вперед.

Возьмем рабов на американских плантациях. Допускаю, что их жестоко эксплуатируют, допускаю, что им это не совсем нравится, допускаю, что, в общем, им приходится туго; но зато для меня рабы населяют пейзаж, для меня они придают ему поэтичность, и, может быть, это – одна из отраднейших целей их существования. Если так – прекрасно, и я не удивлюсь, если так оно и есть[48].

Бретт с недоумением перечитала тираду мистера Гарольда Скимпола в романе «Холодный дом». Ведь автор книги, которую она сейчас читала, приезжал в Америку. Но если он бывал на Юге и не увидел в рабах ничего, кроме украшения пейзажа, этот отрывок явно показывал, насколько он заблуждался. Диккенс считался либеральным мыслителем и наверняка понимал, что на самом деле негры в этой стране были всего лишь винтиками в дряхлеющей, устаревшей машине рабства. Но может быть, слова легкомысленного и малоприятного Скимпола не выражали мнения самого автора? Бретт надеялась, что это так.

Устав от чтения и немного растерявшись от собственной реакции на мистера Скимпола, Бретт положила книгу на томик «Повести о жизни американского раба» Фредерика Дугласа. Эту книгу ей дал Сципион Браун. Написанная в жанре «записок беглого раба», она была издана уже лет восемнадцать назад, но Бретт никогда о ней не слышала, да и вообще не видела ничего подобного в Южной Каролине. Она читала Диккенса и Дугласа по очереди, и «Повесть» вызывала в ней не только смутное чувство вины, но и симпатию к рассказчику и гнев из-за его страданий.

Бретт лежала на кровати в одной легкой сорочке. Комнату наполняли душные желтые сумерки; было уже двадцать девятое июня. Она очень устала за день, помогая миссис Чорне скрести полы. Возвращаясь в Бельведер, Бретт намеренно постаралась избежать встречи со Стэнли и Изабель, а также с их несносными сыновьями, которые играли в шары на лужайке между двумя домами.

Она все еще думала о том, почему принимала так близко к сердцу эти две книги, чего наверняка не случилось бы раньше. Это был еще один результат их частых и долгих разговоров с Брауном. Раньше она обижалась, когда Браун постоянно твердил ей об освобождении негров, но теперь она начинала понимать, почему он это делал. Почему должен был это делать. А еще чувствовала, насколько сильны происходящие с ней перемены.

В дверь постучала горничная и сообщила, что ужин будет подан через полчаса. Бретт неохотно встала, ополоснула водой лицо и голые руки. Желтое солнце клонилось к горизонту, постепенно наливаясь красным цветом.

Бретт ненавидела закаты. Закат предвещал скорую ночь, а по ночам ее мучили страх за мужа и желание быть с ним. В последние две недели, после неожиданного и до сих пор не объясненного приезда семьи Стэнли, страхи Бретт еще больше усилились из-за военной угрозы штату. Все больше государственных служащих и обычных граждан собирали документы и ценные вещи и уезжали из Гаррисберга – поездом, в каретах и даже пешком. В прошлую пятницу губернатор Кёртэйн объявил о трехмесячном призыве шестидесяти тысяч мужчин для защиты Пенсильвании. В субботу вторжение подтвердилось. Перепуганные власти сдали Йорк генералу Джубалу Эрли, а части генерала Ли были замечены даже возле Чамберсберга. Вся южная граница была охвачена паническими слухами, которые проникали в каждый уголок штата.

Одевшись, через несколько минут Бретт вышла на веранду. Раскаленный воздух был совершенно неподвижен.

– Бретт, привет! Есть важные новости!

Хриплый голос принадлежал Стэнли. С важным видом он стоял на крыльце своего дома и размахивал какой-то газетой. Бретт хотелось нагрубить ему, но она не могла себе это позволить. Скоро должен был прозвонить колокольчик к ужину, и она надеялась, что разговор закончится раньше.

В пламенеющем свете низкого солнца она пошла к соседнему дому; ее длинная тень тянулась по лужайке с медной травой.

– Что случилось? – подойдя к крыльцу, спросила она.

От Стэнли исходил сильный запах джина, взгляд был мутным и безжизненным. Где-то наверху громко ссорились близнецы. Покачиваясь из стороны в сторону, Стэнли вытянул вперед руку с номером «Леджер юнион».

– В газету пришла телеграмма из Вашингтона. В субботу… – заплетающимся языком проговорил Стэнли, – Линкольн отправил в отставку генерала Хукера. Теперь армией командует генерал Ми…[49]

– Кто?

– Ми… Эм-и-д. Ми…

Совсем пьян, подумала Бретт. Она уже слышала о его новом пристрастии.

– Боюсь, я не знаю никого из этих людей и что они собой представляют.

– Генерал Ми – это серьезно. Если кто-то и может остановить вторжение бунтовщиков, так это он. – Нервный взгляд в сторону юга. – Господи, скорее бы все это закончилось…

Он бросил газету, пнул ее ногой, потеряв равновесие от резкого движения, и не свалился вниз только потому, что ухватился за столбик крыльца. Бретт вдруг стало жаль его.

– Думаю, у меня гораздо больше причин желать этого, чем у тебя, – сказала она.

Стэнли моргнул, потом потянул рубашку, прилипшую к телу.

– Ну да, ты хочешь, чтобы Билли вернулся домой. Я тоже. Но преданность семье – не единственная причина, почему я хочу, чтобы эта проклятая война закончилась. Есть и другие – политические. Ну, ничего личного, конечно, – (кривая усмешка), – но мы, республиканцы, собираемся навсегда изменить прежний Дикси.

Бретт обмахнулась носовым платком, отгоняя запах джина, но все же не сдержала любопытства:

– Неужели? И как именно?

Стэнли прижал палец к губам, давая понять, что это секрет, а потом прошептал:

– Да очень просто. Республиканская партия притворится другом для всех этих освобожденных ниггеров там, на Юге. Глупых, невежественных ниггеров. Если мы дадим им право участвовать в выборах, они проголосуют так, как мы скажем. Никто и моргнуть не успеет, как с голосами черномазых наша партия получит большинство.

Широким, почти яростным жестом он попытался щелкнуть пальцами, но опять покачнулся. Бретт поймала его за руку и помогла устоять на месте, пока он наконец не опустил свой тяжелый зад в плетеное кресло-качалку, которое осело и жалобно скрипнуло под его весом.

– Стэнли, ты описал весьма хладнокровный замысел. Ты ведь это не всерьез?

Загадочная улыбка Стэнли стала еще шире.

– Неужели я стану врать своей собственной родственнице? Этот план уже давно разработан. Одной… закрытой группой. – Он округлил глаза. – Но лучше нам об этом больше не говорить.

– Ты уже сказал достаточно, – разозлилась Бретт. – Ты собираешься эксплуатировать тех самых людей, от которых якобы выступаешь…

– Я-ко-бы, – по слогам повторил Стэнли, словно смакуя каждый звук. – Якобы. Замечательное слово! – хихикнул он. – Черномазые ничего не поймут, да и зачем им понимать, что мы их используем?

– Это крайне непорядочно.

– Нет, это просто политика. Я…

– Извини меня! – резко перебила его Бретт, потеряв терпение. – Мне пора ужинать.

Стэнли хотел сказать что-то еще, но тут из верхнего окна донесся звук, похожий на козлиное блеяние. Кто-то кого-то ударил, и один из близнецов завизжал:

– Не трогай мои вещи, ты, вороватое дерьмо!

Полная отвращения к пьяным заявлениям Стэнли, Бретт быстро вернулась в Бельведер. Хотя она считала старшего брата Билли глупым и продажным, она боялась, что описанный им план может сработать. Вполне закономерно, что большинство негров, за малым исключением хорошо образованных, вроде Сципиона Брауна, доверятся республиканцам. И если им дадут право голоса, они действительно могут проголосовать за того, кого предложат им их благодетели. Бретт не слишком нравился президент янки, но она все-таки не могла представить, что он участвует в такой подлой схеме.

Кипя от злости, она ужинала в одиночестве. Мод, одна из служанок, набралась храбрости и спросила:

– Все говорят о каком-то большом сражении. Они и сюда придут?

– Не знаю, – ответила Бретт. – Никому до сих пор не известно, где сейчас находятся обе армии.

После ужина она решила прогуляться по холмам в надежде, что там попрохладнее. В темноте вспыхивали красные огни завода Хазардов. Где же сейчас Билли? – думала она. Уже почти три недели от него не было ни строчки. Он сражался за то, во что верил, а Стэнли трусливо отсиживался в Лихай-Стейшн, наливаясь джином и хвастаясь своими политическими планами.

Она поднялась выше, через заросли горного лавра, которые становились гуще ближе к вершине. Но и здесь не было ни малейшего ветерка, зеленые листья оставались неподвижными, и в мглистой ночи звезды отливали красным светом.

Случайно она набрела на то место, где на один из склонов упал метеорит. Они с Билли обнаружили дымящийся кратер всего за час до его отъезда в Вашингтон весной шестьдесят первого года. Этот кратер как будто служил предостережением, и то, о чем он предупреждал, должно было случиться. При слабом свете заводских печей Бретт увидела, что кратер уже не такой глубокий, как тогда. На дно осыпалась земля, скрыв обломок, который Билли назвал звездным железом.

Вокруг кратера разрослись лавры, добравшись до самого его края. Но внутри его их не было. Бретт с удивлением наклонилась, чтобы взять горсть земли из стенки кратера. На ощупь земля была песчаной и рассыпчатой и издавала странный кислый запах.

Может, она была отравлена, как и вся страна? Отравлена ненавистью, смертями, наказанием, которого заслуживала эта земля, где одни люди держали других в цепях так много лет.

«Ну и ну, да тебя бы кнутами загнали в Эшли, если бы узнали, какие мысли скрываются в твоей голове…» – подумала она. Но сама она не стыдилась своих мыслей – только удивлялась им. Она действительно очень изменилась и теперь предпочитала дружбу и уважение Сципиона Брауна обществу Стэнли Хазарда.

Рассеянно сорвав веточку лавра, она вспомнила, как Билли сравнивал это растение с их любовью. Он говорил, что и лавр, и их любовь переживут эти ужасные времена. Вот только переживут ли?

Где в эту ночь ее муж? Где обе армии? Может ли оказаться так, что Гаррисберг будет гореть, а они так ничего и не узнают в своей тихой долине? Вздрагивая под красными звездами, она вглядывалась в темноту на юго-востоке и представляла себе, как две невидимые армии вслушиваются в эту душную ночь, чтобы уловить присутствие друг друга.

Расстроенная и напуганная, она бросила ветку и быстро пошла вниз по склону мимо ядовитого кратера. И не смогла заснуть до самого рассвета.

Глава 84

Ли исчез где-то на вражеской территории. Город, правительство и вся Конфедерация затаили дыхание в надежде на добрые вести.

С западного театра военных действий никаких новостей не было, сообщил Орри Мадлен. В Теннесси активизировался Роузкранс; Грант с каждым часом все крепче сжимал кольцо вокруг Виксберга. Рабочие дни Орри проходили в постоянной череде совещаний, составлении докладных записок и бесконечной ругани с Уиндером и его надзирателями по поводу растущего числа смертей среди военнопленных.

Вечерами они с Мадлен читали друг другу вслух. Иногда они позволяли себе погрустить о том, что никак не могут зачать ребенка.

– Возможно, Джастин был прав, когда во всем винил меня, – сказала как-то Мадлен.

Они читали редкие письма Филемона Мика и отвечали на них. Еще раз приезжала Августа Барклай; она очень тревожилась о кузене Чарльзе, чем до глубины души растрогала их. Хотя она и пыталась уверить их, что потратила целый день на дорогу до столицы, чтобы купить муслина на платье, на самом деле ей хотелось узнать что-нибудь о Чарльзе. Уже два месяца она не получала от него писем и боялась, что его ранили или убили в сражении у Бренди-Стейшн.

Орри заверил ее, что постоянно просматривает списки раненых и погибших и что имени майора Чарльза Мэйна в них не было. О его повышении Августа тоже ничего не знала и особой радости от этого известия не проявила.

Она приняла их приглашение на ужин. За едой они обменивались догадками о том, где может быть Чарльз. Орри знал только, что кавалерия Хэмптона отправилась вместе с Ли в Пенсильванию, но больше ничего. После десяти Августа стала прощаться. Она собиралась ехать всю ночь по пустынным дорогам под охраной одного только Боса. Перед отъездом она еще раз поблагодарила Мэйнов за то, что они приютили ее на время сражения у Чанселорсвилла, и сказала, что хочет отплатить им за доброту при первой же возможности. Женщины обнялись; они уже очень нравились друг другу.

Когда Августа уехала, Мадлен сказала:

– Что-то не так у них с Чарльзом, только не пойму, что именно.

Орри согласился с женой. Он тоже заметил легкую грусть в глазах гостьи.

А еще его очень тревожило состояние Купера. Время от времени Орри встречал брата возле площади Капитолия, и каждый раз Купер разговаривал сухо и отклонял его приглашение на ужин, ссылаясь на занятость.

– Он стал совсем чужим, – говорил Орри жене. – Вдобавок, мне кажется, он повредился в уме.

Несколько месяцев назад Орри узнал, что «Ойстер-Хаус» Бошама на Мэйн-стрит стал почтовым ящиком для нелегальной почты на Север, и в конце июня написал длинное письмо Джорджу, из предосторожности адресовав его на завод Хазардов в Лихай-Стейшн. Он спрашивал, как дела у Констанции, Билли и Бретт, рассказывал о своей женитьбе и упомянул о службе Чарльза в конной разведке. Также он коротко и с некоторой горечью описал свою работу на Седдона и постоянные стычки с Уиндером из-за содержания заключенных в тюрьме. Душным вечером, надев гражданский костюм, который привез из Монт-Роял, он вошел в зал «Ойстер-Хауса» и с волнением протянул бармену конверт с восковой печатью вместе с сорока долларами в купюрах Конфедерации. У него не было никакой уверенности в том, что письмо не уйдет дальше ближайшей корзины для мусора. И все же Орри так скучал по старому другу, что даже от написания письма ему стало легче. Июньская жара не спадала. Как и томительное ожидание.

– Что-то я беспокоюсь, – сказала Эштон в тот самый вечер, когда Орри отправил свое письмо.

– О чем? – спросил Пауэлл.

Он сидел за столом в одних трусах и просматривал документы на маленькую ферму, которую приобрел вместе с компаньонами. Находилась она на берегу Джеймса, неподалеку от города, возле Уилтонс-Блафф. Пауэлл не объяснил, чем была выгодна эта покупка, но Эштон знала, что она как-то связана с его планом устранения Дэвиса.

Задетая его небрежным тоном, Эштон ответила довольно резко:

– Из-за мужа!

Он услышал раздражение в ее голосе и отложил документы.

– То есть?

– Он каждое утро расспрашивает меня о планах на день. Когда я вчера поехала в центр за покупками, у меня возникло неприятное ощущение, что за мной следят… и, представь себе, из холла «Мейерс энд Дженки» я увидела на другой стороне улицы Джеймса! Он прятался за телегой водовоза и пытался напустить на себя равнодушный вид.

В комнату ворвался горячий ветер из сада, зашелестев бумагами на столе. Где-то вдалеке сверкнула молния. Пауэлл взял со стола свой четырехствольный пистолет Шарпса и положил его на стопку документов, слегка побарабанив по нему пальцами.

– А сегодня он тебя о чем-нибудь спрашивал?

Эштон покачала головой:

– Он был еще на службе, когда я уехала.

– Но тебе кажется, что он знает.

– Подозревает. Мне не хочется этого говорить, Ламар, но я чувствую, что должна. Возможно, нам лучше на какое-то время перестать встречаться.

Глаза Пауэлла стали ледяными.

– Должен ли я понимать это так, что мне придется скучать, дорогая?

Эштон подбежала к нему, наклонилась через спинку стула и прижала ладони к его крепкой груди:

– О Боже мой, нет, милый! Нет! Но с Джеймсом творится что-то неладное. Он… словно не в себе. И как бы ты ни был осторожен, он может подстеречь тебя однажды вечером и что-то сделать…

Она начала медленно поглаживать его тело у талии, наклонившись ниже и прижимаясь грудью к его затылку.

– Я просто не вынесу, если с тобой что-нибудь случится…

Пауэлл направил ее руку ниже и пробормотал:

– Ну… возможно, ты и права.

Он позволил ей продолжать еще пару мгновений, а потом резко отвел ее руку и молча кивнул на соседний стул.

– Моя личная безопасность волнует меня меньше всего, – сказал он, когда Эштон послушно села. – Но близится великий день, и мне не хотелось бы, чтобы чье-то безмозглое и вполне предотвратимое насилие помешало ему. По правде говоря, я тоже немного тревожусь из-за твоего мужа. – Он сложил вместе кончики пальцев и посмотрел на Эштон поверх них. – И на прошлой неделе я вдруг понял, как сделать его совершенно безопасным для нас. Чем дольше я думал, тем больше убеждался, что это решение правильное.

– И что ты собираешься сделать – добиться его увольнения и отослать домой?

Пауэлл игнорировал сарказм:

– Я предлагаю включить его в нашу группу.

– Включить его?! – Эштон вскочила. – Это самое глупое, если не сказать опасное…

– Помолчи и дай мне закончить.

Его холодный тон остудил ее пыл. Когда она снова села, он продолжил:

– Разумеется, именно так оно и звучит – на первый взгляд. Но если ты задумаешься, то сможешь найти логичные и убедительные доводы в пользу такого решения.

– Прости, но что-то у меня не получается, – пробормотала Эштон, хотя и негромко.

– В любом деле подобного рода всегда необходимо некоторое количество… ну, назовем их солдатами. Это люди, предназначенные для выполнения самых опасных стадий плана. В нашем случае ими могут стать только наиболее надежные люди. Они должны открыто выступать против такой мерзости, как свобода для черномазых, потому что только это будет означать их абсолютную преданность. Наши солдаты должны ненавидеть Дэвиса и его круг, состоящий из вест-пойнтовских пижонов и чиновников-евреев, и полностью разделять нашу цель создания новой Конфедерации. Если не учитывать последний аспект, о котором твой муж пока ничего не знает, думаю, по всем остальным статьям он подходит идеально.

– Что ж, если так, то, возможно, и подходит.

Коварная улыбка Пауэлла стала шире.

– И наконец, не лучше ли будет иметь его под присмотром, чтобы всегда знать, чем он занят? Если привлечь твоего мужа к активной работе, нам с тобой будет гораздо легче встречаться. Вряд ли он настолько умен, чтобы заподозрить подвох.

– С этим я согласна… особенно теперь, когда его так бесят вечные промахи президента.

– Вот видишь? Так что идея не такая уж безумная. – Немного помолчав, Пауэлл продолжил: – Но предположим, что, несмотря на все предосторожности, он о нас узнает. Станет неуравновешенным, а значит, и утратит доверие… – Он положил руку на пистолет. – Ну, с этим тоже можно будет справиться.

Взгляд Эштон скользнул от его лица к пистолету и обратно. Испуганная и счастливая одновременно, она порывисто обняла своего любовника за шею, поцеловала его и страстно прошептала:

– О мой дорогой Ламар! Какой же ты умный!

– Значит, ты не возражаешь против моего плана?

– Нет!

– Ни в какой его части?

Через плечо Пауэлла Эштон видела пистолет, поблескивавший на стопке бумаг.

– Нет… нет! Все, что ты задумал, прекрасно, если только я всегда смогу быть рядом с тобой.

Теснее прижавшись к нему, она почувствовала его возбуждение и сама задрожала от сильного желания. Но этот человек пленил ее не только как мужчина. Она восхищалась его силой, его честолюбием, той властью, которую в итоге они могли разделить.

– Всегда, – повторил Пауэлл, подхватывая ее на руки словно пушинку. – Однако, чтобы гарантировать это, мы должны прийти к соглашению, что Джеймс Хантун, эсквайр, – расходный материал.

Ее страстный поцелуй послужил ему ответом.

Во второй половине дня в среду, первого июля, Стэнли вышел из вагона первого класса балтиморского поезда. Даже после изрядного количества выпитого бурбона он все еще не мог прийти в себя после того, что случилось с ним за последние двадцать четыре часа.

Слухи о предстоящем сражении достигли Лихай-Стейшн. Они с Изабель уже собирали вещи, чтобы уехать в свой летний дом в Ньюпорте, когда пришла гневная телеграмма от Стэнтона. Всю прошлую ночь и весь день Стэнли провел в поезде в окружении толпы, не говорившей ни о чем другом, кроме сражения, которое должно было вот-вот начаться, если уже не началось, в окрестностях торгового города Чамберсберг. Измученный и основательно пьяный, в половине седьмого Стэнли вошел в приемную министра, где выдержал десятиминутный разнос Стэнтона, а потом взял экипаж и отправился на север от Капитолийского холма.

Старое кирпичное здание на углу Первой и Эй-стрит было окружено убогими лавчонками и бараками. После того как британцы в августе 1814 года сожгли старый капитолий, конгресс и сенаторы временно заседали здесь, и здесь даже умер Кэлхун, а начиная с 1861 года здание отдали под тюрьму для самой разной публики. Здесь сидели женщины, шпионившие в пользу Конфедерации, мошенники и проститутки, журналисты, чересчур драчливые офицеры, вроде Джадсона Килпатрика и Джорджа Кастера.

Стэнли успел написать о своем приходе. У столбика рядом с входом на Первой улице был привязан гнедой Бейкера. Сам полковник ждал снаружи. Он был зол, но заметно нервничал. Рядом топтался начальник тюрьмы Вуд.

– Где он? – резко спросил Стэнли, обращаясь к Вуду.

– Камера номер шестнадцать. Там мы держим всех редакторов и журналистов.

– Вы убрали оттуда остальных? Важно, чтобы меня никто не узнал. Газетчики сразу поймут… – (Его заверили, что все сделано как надо.) – Это ваша ошибка, Бейкер, и вы это знаете.

– Я не виноват, – возразил Бейкер, когда Стэнли пошел вверх по темной вонючей лестнице, освещенной мигающим светом газовых фонарей, развешенных на стенах далеко друг от друга.

– Министр думает иначе. Если мы не сумеем это уладить, вы можете потерять вашу драгоценную игрушку – те четыре кавалерийских взвода, которые Линкольн передал вам по вашему настоянию.

Они поднимались все выше, мимо камер с заключенными и теми, кто еще находился под следствием. Камера номер шестнадцать оказалась длинным пустым помещением с единственным газовым фонарем над дверью и одним грязным окном в дальнем конце. На потолке и по углам висели гирлянды паутины. Те части стены, которые можно было рассмотреть, покрывали странные пятна, остальное скрывали двухъярусные кровати с грудами замызганных одеял и всякого барахла.

На полу были разбросаны упаковочные коробки, пустые бутылки, предметы мужской одежды. Кроме кроватей, обстановка состояла из двух грязных сосновых столов и скамеек рядом с ними. О качестве тюремной пищи можно было судить по надписи на стене, нацарапанной углем:

ЗДЕСЬ КОРМЯТ МУЛАМИ

– Нижняя койка, слева, – прошептал Вуд.

По скрипучему полу они подошли к маленькому человеку, почти карлику, который храпел, отвернувшись к стене. Видимая часть его лица была сплошь синей, глаз превратился в заплывшую желтую щелку.

– Боже мой!.. – выдохнул Стэнли.

Рэндольф пошевелился, но не проснулся. Стэнли оттолкнул Бейкера в сторону и вышел из камеры.

– Короче говоря, что мы имеем, – сказал он уже в кабинете Вуда, громко хлопнув дверью. – Черная шлюха сбежала, когда Рэндольфа забирали из борделя миссис Деворе. Шлюха дала телеграмму в Цинциннати. Владельцы газеты Рэндольфа – демократы, но они достаточно влиятельны в Огайо, чтобы добиться реакции от администрации республиканцев, я говорю конкретно о мистере Стэнтоне. Мне плевать, приплетете ли вы сюда закон о свободе личности или нет, но утром Рэндольф должен быть освобожден.

– Ладно, – вздохнул Бейкер, – все ясно.

– Черта с два вам ясно! Кто его так избил?

– Человек, которого вы мне прислали. Дейтон.

– Избавьтесь от него.

Бейкер погладил бороду и пожал плечами:

– Да запросто.

– И от свидетельниц тоже.

– С этим не так просто.

– Почему? Одна у вас под замком…

– Белая проститутка, – согласился Вуд. – Но она была не одна.

– Узнайте имя черномазой у миссис Деворе, – приказал Стэнли Бейкеру. – Найдите ее и выставьте обеих женщин из Вашингтона. Пригрозите им, заплатите, делайте что хотите, но я хочу, чтобы они оказались за пятьсот или за тысячу миль отсюда. Скажите им, чтобы взяли себе другие имена, если им дороги их шкуры. – Бейкер хотел было что-то возразить, но Стэнли взорвался: – Сделайте это, полковник, или вы нигде и ничем больше не будете командовать!

Неразборчиво бормоча что-то, Бейкер отвернулся. Вуд почесал подбородок:

– Да, но остается еще и сам Рэндольф. Ему-то никто не укоротит язык, вы же знаете.

Бешеный взгляд Стэнли разом объяснил начальнику тюрьмы, что сейчас не время для шуток.

– За Рэндольфа отвечает лично мистер Стэнтон. Министр как раз сейчас встречается с сенатором Уэйдом, и можно ожидать, что кто-то из уважаемых конгрессменов в скором времени свяжется с издателями Рэндольфа. Их рекомендация будет очень простой – помалкивать ради их же пользы, если не хотят вечно получать неприятности. Думаю, они предпочтут первое. К тому же, даже если Рэндольф заговорит, кто подтвердит его дикие обвинения? Не его газета. И уж точно никто отсюда… – Он мрачно посмотрел на начальника тюрьмы и шефа сыскного бюро. – Женщины ничего не расскажут, – продолжал Стэнли. – Дейтон тоже. О крайностях правительства сейчас ходит так много ничем не подтвержденных слухов. Еще один погоды не сделает.

– Завтра же поговорю с Дейтоном, – пообещал Бейкер.

– Сегодня, – ответил Стэнли.

Он спустился вниз и вышел на площадь, где из только что подъехавшего фургона выводили офицеров Союза, очевидно арестованных за дисциплинарные проступки. Из тюремных окон доносились вульгарные крики:

– А вот и свежачок! Новеньких привезли!

– Мне очень жаль, – сказал Лафайет Бейкер все еще сонному Елкане Бенту.

Была уже половина двенадцатого. Бента разбудил и привез в контору агент О’Делл, который признался, что сам ничего не знает о причинах такого срочного вызова.

Бейкер откашлялся.

– Но факты остаются фактами, Дейтон. Вы изуродовали Рэндольфа, жестоко избили его.

Бент вцепился в подлокотники кресла, напряженно наклоняясь вперед:

– Он сопротивлялся аресту!

– Даже если так, совершенно очевидно, что вы применили гораздо больше силы, чем того требовалось.

Бент ударил кулаком по столу:

– А что вы с Вудом делаете, когда допрашиваете кого-нибудь? Я бывал в тюрьме. Я слышал крики…

– Довольно! – произнес Бейкер угрожающим тоном.

– Вам нужен козел отпущения…

– Мне это ни к чему, Дейтон. Вы способный агент, и если бы я мог вас оставить, я бы это сделал, поверьте. – Бент грязно выругался; Бейкер порозовел, но продолжал ровным тоном: – Но я выполняю приказы военного министерства. Это распоряжение лично министра. Рэндольфу необходимо предложить некоторое возмещение за случившееся, и мне жаль…

– То есть я – та кость, которую нужно бросить волкам! – истошно закричал Бент.

Кто-то постучал в дверь, спрашивая, что случилось.

– Все в порядке, Фетти, – откликнулся Бейкер, потом продолжил уже намного тише: – Я понимаю ваши чувства, но вы должны смириться ради своей же пользы.

– Черта с два я соглашусь! Я не позволю ни вам, ни Стэнтону, ни кому-либо еще выбросить меня в помойную яму…

– Ну хватит! – Бейкер встал и ткнул в его сторону пальцем. – У вас двадцать четыре часа, чтобы убраться из Вашингтона. И никаких возражений.

Бент с трудом поднял свое грузное тело со стула:

– Значит, так теперь правительство обращается с преданными людьми? Так оно платит за верную службу?

Бейкер внезапно снова сел. Его руки, как два хлопотливых белых паука, начали перебирать папки с делами на столе.

– Двадцать четыре часа, Дейтон, – повторил он, не поднимая глаз. – Или вы будете помещены под арест.

– На каком основании? По чьему приказу?

– Сбавьте тон! – побагровев от ярости, произнес Бейкер. – Имон Рэндольф был жестоко избит. С вами может случиться нечто гораздо более худшее, если начнете поднимать шум. Вы исчезнете в тюрьме, и ваша борода поседеет раньше, чем вы снова увидите дневной свет. А теперь убирайтесь отсюда, и чтобы завтра к этому времени вас уже не было в Вашингтоне! О’Делл! – (Дверь распахнулась, и агент вошел в кабинет, держа правую руку за лацканом сюртука.) – Проводите его!

Моргая и задыхаясь, Бент в одно мгновение почувствовал себя беспомощным.

– Но… – только пробормотал он.

– Дейтон! – произнес Фетти О’Делл и шагнул в сторону, освобождая дверной проем.

Пошатываясь, Бент вышел из кабинета.

За несколько часов до этого элегантная двуколка быстро катила по дороге вдоль края Голливудского кладбища, к западу от Ричмонда. Далеко в домах светились огни. Тени от нависших ветвей скользили по лицам Джеймса Хантуна и человека, который сидел на козлах двуколки, – Ламара Пауэлла.

– Поверить не могу в то, что вы рассказали, Пауэлл.

– Именно поэтому я заехал за вами и увез сюда, – ответил Пауэлл. – Я давно хотел привлечь вас в наши ряды, но не мог рисковать, приглашая вас в такое место, где нас могли подслушать.

Хантун вытащил из кармана платок, чтобы вытереть влагу, внезапно появившуюся на стеклах очков.

– Да, я понимаю.

Пауэлл тряхнул поводьями, чтобы быстрее проехать прямой отрезок дороги. Мимо проносились памятники, обелиски, огромные кресты и горестно склоненные каменные ангелы, полускрытые зеленью, растущей вдоль аллеи.

– Знаю, наше… э-э… сотрудничество началось не слишком удачно, Джеймс. Но ведь в конечном счете «Уотер Уитч» принес вам неплохую прибыль.

– Это верно. К сожалению, чтобы получить ее, моя жена меня обманула.

– Мне очень жаль. Ваша супруга, безусловно, очаровательная особа, но я очень мало о ней знаю, поэтому с моей стороны было довольно поспешно и к тому же невежливо судить об обстановке в вашей семье.

Не сводя глаз с дороги, он почувствовал на себе подозрительный взгляд Хантуна. Потом рядом раздался глубокий вздох, и Пауэлл понял, что мысли его спутника вернулись к тому, о чем они говорили раньше. Он решил пустить пробный шар:

– Вас, вероятно, ужаснул мой рассказ?

– Да… – И уже более твердо: – Да, а как же иначе? Преднамеренное убийство – это не просто преступление. Это акт отчаяния.

– Для кого-то, но не для моей группы. Мы предпринимаем тщательно спланированный и абсолютно необходимый шаг, чтобы достичь желаемого результата – создания новой Конфедерации на юго-западе. Должным образом организованной, должным образом управляемой… свободной и независимой от головотяпства, которым страдает эта Конфедерация. Конечно, в ней будет свое правительство. И вы сможете занять в нем важную роль. Весьма важную. У вас определенно есть талант. Я навел справки о вашей работе в министерстве финансов.

– Вы правда узнавали? – как ребенок, которого похвалили, спросил Хантун.

– Думаете, иначе я стал бы с вами говорить? Вы принадлежите к числу тех весьма способных и знающих людей, которых Дэвис использует не по назначению, заставляя их выполнять всю черную работу. Разумеется, намеренно. Так он старается унизить нас, выходцев из хлопковых штатов, чтобы угодить проклятым виргинцам. Что до вас, то я вас вижу на важном посту в нашем министерстве финансов, если вам это подходит. Если же нет, мы, без сомнения, подберем вам какую-нибудь другую, не менее солидную должность. Скорее всего, на уровне кабинета министров.

Слушая, как ветер в вышине шелестит ветвями деревьев, Хантун пытался понять, можно ли верить словам этого человека. Да, перспектива, безусловно, была заманчивой. Именно о такой карьере он мечтал когда-то, но Дэвис не признал его достоинств.

«Уровень кабинета министров». Эштон наверняка будет довольна. После такого взлета она уж точно перестанет унижать его как публично – Хантун нервно облизнул пересохшие губы, – так и в постели. Но ведь это было очень опасно. А Пауэлл так легко говорил об убийстве… Продолжая колебаться, Хантун сказал:

– Прежде чем принять решение, я бы хотел узнать подробности вашего плана.

– Подробности без согласия с вашей стороны? Боюсь, это невозможно, Джеймс.

– Тогда мне нужно время подумать. Риск…

– Риск огромен, не стану отрицать, – перебил его Пауэлл. – Но храбрые люди с воображением способны встретить его лицом к лицу. Вы произнесли весьма точное слово «отчаяние». Но оно применимо скорее к ним, чем к нам. Конфедерация Дэвиса и его своры уже потеряна, и они это понимают. Народ тоже начинает это понимать. Единственное правительство, которое может преуспеть, – это новое правительство. Наше! Так что мой вопрос самый простой: вы с нами или нет?

В голове Хантуна чередой промелькнули воспоминания: восторженные глаза Эштон, когда она приняла его предложение; счастливые рукоплещущие толпы, которых он убеждал в выгоде сецессии, стоя на трибуне оратора – пусть даже это был обычный пенек, как в его родном штате. Хантун истосковался и по тому, и по другому, ведь все исчезло, когда он перебрался в этот проклятый город…

– Что скажете, Джеймс?

– Я… я склонен согласиться. Но все-таки должен немного подумать, прежде чем принять окончательное решение.

– Само собой. Только не очень долго, – проворчал Пауэлл. – Подготовка уже идет полным ходом.

Он снова тряхнул поводьями; стук копыт стал чаще. Ветер раздул волосы Пауэлла, когда он повернул двуколку обратно к городу. На лице его появилась довольная улыбка. Рыбка надежно проглотила наживку.

Когда Лафайет Бейкер уволил его, хрупкое самообладание Елканы Бента сломалось, как сухая веточка. Он сел в седло и отправился прямиком к дому Джаспера Диллса, по пути проехав мимо редакции «Стар», где шумная толпа при свете факелов читала сводки, вывешенные на улице. Армии уже заняли или только готовились занять позиции возле ничем не примечательного торгового городка в Пенсильвании.

Так же как когда-то у дома Старквезера, Бент заколотил в дверь Диллса. И колотил до тех пор, пока у него не заболел кулак и пока на пороге не появился суровый слуга, сообщивший:

– Мистер Диллс уехал из города на несколько дней.

– Трус! – пробормотал Бент, когда дверь захлопнулась.

Как и многие другие, адвокат сбежал при первой же угрозе вторжения врага в город. Бент понимал, что теперь, когда единственный источник помощи исчез, остаться в Вашингтоне он не осмелится. И тут ему в голову пришла неожиданная мысль. А зачем ему вообще оставаться на Севере? Он ненавидел эту армию за то, что она не признала его военных талантов, лишив его таким образом карьеры, которой он, безусловно, заслуживал. Он ненавидел этого президента за его благосклонность к неграм. А больше всего он ненавидел это правительство, которое использовало его, когда это было выгодно, а потом отшвырнуло за ненадобностью.

Сопя и проклиная всех, кто строил против него козни, Бент порылся в дорожном сундуке и нашел пропуск, который сохранил после поездки в Ричмонд. Помятый и засаленный, он тем не менее еще мог бы послужить его цели. Хотя только слепой не заметил бы исправленной даты, а ни средств, ни связей сделать надежные документы у него не было.

Может, стоило воспользоваться тайными каналами бюро? Нет. Бейкер мог об этом узнать и догадаться о его местонахождении. Он должен перейти через Потомак без документов и не пользуясь ни одним из мостов. Способы были. Даже за короткое время работы в бюро он многое узнал.

С прилипшими ко лбу мокрыми волосами и вылезшей из-за пояса рубашкой он быстро швырял вещи в дорожную сумку и маленький сундучок. Последней он упаковал картину из Нового Орлеана. Все время, пока он собирался, он чувствовал, что прежняя ненависть снова душит его.

Обернувшись, Бент посмотрелся в старое пятнистое зеркало. Каким же он стал уродливым… просто зарос жиром. Он схватил фарфоровый кувшин для воды и с криком швырнул его в зеркало, расколотив и то и другое. Через несколько мгновений домовладелица уже стучала в дверь.

– Мистер Дейтон, что вы там делаете?

Чтобы уйти, ему пришлось отпереть дверь и оттолкнуть старую женщину. Она упала, но Бент не обратил на это внимания. Он спустился по лестнице, держа сундучок в одной руке, сумку – в другой, а хозяйка сзади что-то ныла насчет оплаты. Какой-то сонный постоялец в ночном колпаке уставился на Бента, когда тот проходил мимо.

Уже занимался душный рассвет, когда он покатил в нанятой двуколке в сторону юга. Чтобы миновать линию укреплений, ему пришлось пригрозить караульным, показав серебряный значок на лацкане. Конечно, он блефовал, но все сработало удачно, и вскоре он выехал на дорогу, ведущую к округу Принс-Джорджес и далее – к округу Чарльз. Его целью был Порт-Тобакко в Чарльзе, где часть перевозчиков была известна своей симпатией к Конфедерации, особенно если ее подкрепляли наличными.

Бент почти не видел окрестностей, по которым ехала двуколка. Его ум лихорадочно обдумывал то решение, которое его вынуждали принять, домысливая для себя все новые и новые оправдания. Возможно, южные лидеры не так уж плохи, как он всегда думал. Они ненавидели черномазых так же, как он, что говорило в их пользу. А во время пребывания в Ричмонде Бент обнаружил, что может слиться с местным населением, не вызывая подозрений. Там, в Конфедерации, непременно должно найтись место для него; на Севере такого места больше не было.

И все же у него хватало здравомыслия, чтобы понимать, чем обернется его дезертирство. Сформированное там правительство, а точнее говоря, армия, скорее всего, не возьмет его на службу. На самом деле он сам не хотел просить их об этом. Хотя он был далеко не первым, кто решил сменить сторону в этой войне, они все равно не будут ему доверять, а значит, дадут какой-нибудь незначительный пост, если вообще дадут. Во-вторых, он никогда не откроет ни своего настоящего имени, ни своего прошлого. Это повлекло бы за собой множество вопросов, требующих объяснения.

Нет, ему придется искать другой способ выжить. Когда воздух стал жарче, а дорожная пыль – гуще, в голову вдруг пришел один такой способ. Бейкер упоминал о некоем человеке, участвующем в заговоре против Дэвиса с целью создания второй Конфедерации. Как же его зовут? После нескольких напряженных минут имя наконец всплыло в памяти. Ламар Пауэлл. По словам Бейкера, это могли быть всего лишь слухи, однако пара вопросов вреда не принесет.

В сонном городке Порт-Тобакко старый лодочник, у которого половина лица была неподвижна после перенесенного удара, сказал Бенту:

– Да, я могу тайно перевезти вас в Виргинию за такую сумму. Когда собираетесь вернуться?

– Надеюсь, никогда.

– Тогда позвольте угостить вас стаканчиком, отметим это событие, – сказал старик, усмехнувшись половиной рта. – Отправимся в путь, как только сядет солнце.

Глава 85

– За ними! – во все горло закричал Чарльз и пустил Бедового по узкой сельской тропинке. Держа карабин в левой руке, он быстро приближался к четверым встревоженным янки, которые выехали из рощи в полумиле от них. – Надо поймать одного! – крикнул Чарльз своему товарищу, скакавшему на два корпуса сзади.

Это был новобранец из очередного пополнения – восемнадцатилетний крестьянский парень, веселый и добродушный, который весил примерно двести тридцать фунтов. Как он сам говорил, у него было только два желания: «любить много южных девушек и рубить головы янки».

Звали его Джим Пиклз. В разведку его определили только потому, что сочли слишком грузным и неизящным для регулярной службы, вероятно решив, что он со своим весом будет постоянно ломать спины лошадям. Его прикрепили к старшему по званию разведчику, настоявшему на том, чтобы он называл его Чарли, а не майор Мэйн, как раз перед тем, как кавалерия Стюарта начала свой рейд из Виргинии на север, отделившись от основной армии, которую Лонгстрит вел на вражескую территорию.

Три бригады – Хэмптона, Фица Ли и та, которой после ранения Руни Ли командовал полковник Чамберс, – перешли Потомак в ночь на двадцать седьмое июня. Они двигались почти строго на север, вдоль восточной стороны горного хребта, подчиняясь довольно неопределенному приказу генерала Ли. Предполагалось, что по усмотрению Стюарта они обойдут армию Союза, где бы она ни находилась, по пути добывая сведения и провизию. Добыть последнее им уже отчасти удалось, вместе со ста двадцатью пятью захваченными повозками, а вот с первым все обстояло гораздо хуже. Они продвигались вперед, ничего не зная о расположении главных сил федералов.

Чарльз слышал недовольные разговоры на эту тему; поговаривали, что Джебу просто захотелось выкинуть какой-нибудь эффектный трюк, вроде кампании на полуострове, которая прославила Джорджа Макклеллана, заставив толпу почитателей устилать цветами их дорогу по возвращении в Ричмонд. Репутация Стюарта была изрядно подмочена в Бренди-Стейшн, когда он так увлекся смотрами, что не заметил наступления северян. Может быть, он думал, что стремительный выход в тыл северной армии смоет позорное пятно.

Тридцатого июня они вошли в Пенсильванию. Надеясь встретить армию генерала Ли, вместо этого в Хановере они наткнулись на янки и после короткой яростной стычки уже наконец смогли прочесть в местных газетах первые надежные сведения о вторжении в штат Ли и Лонгстрита.

Вскоре начала повторяться все та же история. Нехватка продовольствия. Недостаток сна или полное его отсутствие. Форсированные марши, когда люди засыпали в седле или просто падали на землю. А Чарльза снова терзали мысли о Гус. Он отчаянно хотел увидеть ее, но все время спрашивал себя, разумно ли это.

Они миновали Довер и Карлайл, а потом всю ночь ехали еще двадцать с лишним миль в сторону Геттисберга, где армия не по своей воле вынуждена была вступить в нежелательное сражение. Говорили, что случилось это из-за того, что Ли так и не получил сведений от Стюарта о точном местоположении противника.

Теперь было уже второе июля. Примерно в пяти милях к югу от того места, где Чарльз и Джим Пиклз наткнулись на четверых янки, грохотали пушки, в небо поднимался сизый дым. За рощей, из которой появились всадники в синих мундирах, висело огромное облако пыли. Изучив примитивную карту, Чарльз решил, что какая-то крупная кавалерийская часть движется в сторону Хейгерстауна, но решил убедиться, что это действительно так. Он рассудил, что Хэмптону тоже захочется это узнать, поэтому и намеревался взять в плен одного из янки.

Несясь галопом за четверкой всадников, он чувствовал, как понемногу отступает усталость. Прошлой ночью он совсем не спал, а утром, когда вся кавалерия отдыхала, произошло событие, которое заставило изрядно поволноваться. Генерал Хэмптон, отправившись в одиночку изучить местность, неожиданно столкнулся с солдатом из Шестого Мичиганского. Карабин рядового дал осечку, и Хэмптон, как галантный южанин-дуэлянт, дал ему время перезарядить оружие. Но пока тот возился с зарядом, сзади подкрался второй янки, лейтенант, и нанес Хэмптону подлый удар саблей по голове. Потом рядовой выстрелил и задел генерала. Галантность перестала быть полезной привычкой.

Несмотря на то что шляпа и густые волосы отчасти защитили Хэмптона, он все же получил четырехдюймовую рану на голове и с трудом ушел от погони. Рану на голове, а также легкую царапину на груди перевязали, и к полудню генерал уже был готов вести своих людей в бой и хотел знать, как и Стюарт, что происходит к северу от места главного сражения.

Поэтому Чарльз и выехал вместе с Пиклзом в эту сторону и, хотя в последние дни ему казалось, что он не одолеет и мили, не свалившись с седла, проехал эту милю и даже больше и теперь снова был бодр и полон решимости поймать одного из синепузых.

Около минуты янки просто скакали по дороге, а потом начали стрелять. Чарльз услышал, как слева от него, в кукурузном поле, просвистела пуля. Он широко открыл рот и издал один из тех громких воинственных кличей, которыми конфедераты в бою до смерти пугали северян. Его длинная борода, в которой уже поблескивали белые волоски, развевалась на ветру. Тело было покрыто таким толстым слоем грязи и засохшего пота, что он сам себе казался каким-то болотным жителем.

Пиклз не отставал; от веса седока его чалая уже покрывалась пеной. Не переставая вопить во все горло, Чарльз несся галопом. Пуля зацепила поля его шляпы, а потом янки решили пойти в контратаку, обнажив сабли и выхватив револьверы.

– Давай! – крикнул Чарльз, когда расстояние стало подходящим.

Он поднял карабин, пальнул из обоих стволов и тут же повернул Бедового к одному из солдат, немного попридержав коня. Пиклз выстрелил. Двоих они, похоже, уложили, двое уцелевших тут же пришпорили коней, развернулись и вскоре скрылись в роще.

– Надеюсь, один еще жив! – крикнул Чарльз Джиму.

Лошадь одного из упавших ускакала прочь, но вторая не отходила от лежавшего на дороге всадника, тыча носом ему в лицо. Солдат не шевелился. Чарльз пустил Бедового шагом.

Вскоре он уже увидел мух, подлетавших к открытому рту солдата на дороге. Да, этот уже точно ничего не скажет. Второго янки нигде не было видно.

Вдруг слева, за высокой травой, послышался какой-то шум, а потом стон. Поглядывая на облака пыли, клубившиеся примерно в двух милях на северо-западе, Чарльз спрыгнул с коня и медленно пошел к обочине. Обливаясь по́том, он осторожно вытянул шею и увидел бородатого парня, который сидел на дне канавы; револьвер был все еще у него в кобуре. Левое бедро солдата заливала кровь.

Не сводя глаз с янки, Чарльз левой рукой положил карабин на землю, а правой вытащил кольт и взвел курок. Солдат, тяжело дыша, со страхом и мукой наблюдал, как Чарльз спускается в канаву. Пиклз, как усердный ученик, внимательно смотрел на них.

– Из какой ты части? – спросил Чарльз.

– Из Третьей дивизии… генерала… Килпатрика…

– Где ваше расположение?

Янки колебался. Чарльз прижал ствол револьвера к его вспотевшему лбу:

– Стоите где, спрашиваю?

– На левом фланге Ли… ну, где-то там.

Чарльз быстро выпрямился и всмотрелся в вершины деревьев, сгибавшиеся под горячим ветром. С юга по-прежнему доносились звуки канонады. Еще раз взглянув на раненого, он начал выбираться из канавы. Уже на дороге, наклонившись за карабином, он на мгновение упустил кавалериста из вида и тут же услышал крик Джима:

– Эй, Чарли! Берегись!

Резко развернувшись на месте, Чарльз скорее почувствовал, чем увидел движение руки раненого. И выстрелил. Пуля попала кавалеристу в бок. И только тогда Чарльз понял, что янки тянулся левой рукой к ране на бедре, а не к кобуре, висевшей справа.

– Ладно, Джим. Поехали к Хэмптону. Ту пыль подняла дивизия Килпатрика, он хочет обойти нас с фланга.

Когда они повернули и поехали на восток по пустынной дороге, Пиклз расплылся в широкой ухмылке:

– Ну, Чарли, ты даешь… – А потом с ледяным равнодушием добавил: – Жаль, конечно, парня, он ведь только до раны дотянуться хотел.

– Иногда рука действует быстрее мозгов, – пожав плечами, откликнулся Чарльз. – Если бы я медлил, он бы мог и до кобуры дотянуться. Так что лучше ошибка, чем могила.

Молодой человек хихикнул:

– Ты просто нечто! Вы все, парни из разведки, настоящие машины для убийства.

– В том-то и суть. Каждый убитый на их стороне означает меньше убитых на нашей.

Джим Пиклз вздрогнул, и явно не от восхищения. На юге у Геттисберга продолжали грохотать пушки.

Впереди и сзади чернела кромешная тьма. Дождь стекал с полей шляпы Чарльза. Впрочем, она промокла насквозь уже много часов назад.

Эта ночь была худшей за все время его службы – по многим причинам. Они отступали на юг, к Потомаку, ведя целый обоз конфискованных на фермах повозок, большей частью безрессорных, с подвешенным слабеньким фонарем на каждой. Вереница растянулась на несколько миль.

Люди Хэмптона занимали почетную позицию в арьергарде. Чарльзу она казалась больше похожей на службу у границ ада. К тому же по иронии судьбы сегодня было четвертое июля.

Накануне Хэмптона ранило в третий раз – осколком шрапнели, в жаркой схватке с мичиганской и пенсильванской кавалерией после неудачной попытки обойти Мида и атаковать его с тыла. В определенных кругах уже открыто винили Стюарта в поражении возле Геттисберга. Недоброжелатели Джеба продолжали твердить, что его затянувшийся рейд вдали от Ли оставил армию без глаз и ушей.

Потери Второго Южнокаролинского составили примерно сто человек. Чарльз слышал, что Кэлбрайта Батлера уволили из армии по инвалидности и теперь всю оставшуюся жизнь он будет ковылять на деревянной ноге. Он снова вспомнил об этом, слушая, как из переполненных тряских повозок доносятся крики и стоны раненых, становясь еще громче каждый раз, когда колеса подпрыгивали на ухабах и камнях. Эти голоса наполняли дождливую темноту:

– Дайте мне умереть! Дайте мне умереть…

– Боже правый, выпустите меня отсюда! Будьте милосердны! Убейте меня!

– Умоляю, неужели никто не подойдет? Запишите имя моей жены, напишите ей!..

Голос прозвучал из ближайшей повозки. Чувствуя, как Бедовый поскальзывается и спотыкается на размокшей дороге, Чарльз попытался заставить себя не слышать ничего. Но все продолжалось: шум дождя, скрип колес, крики мужчин, плакавших, как дети… У него просто разрывалось сердце.

Подъехал Джим Пиклз:

– Мы стоим. Похоже, впереди кто-то завяз.

– Неужели никто так и не подойдет? Я больше не выдержу… Мэри должна знать…

Кипя от злости и едва сдерживаясь, чтобы не вытащить кольт и не вышибить крикуну мозги, Чарльз перекинул левую ногу через седло и спрыгнул на землю, наступив в жидкую грязь по щиколотки.

– Подержи его, – сунул он поводья Бедового Пиклзу в руку.

Потом взобрался на заднее колесо санитарной повозки и залез под скользкий вонючий брезент. Вдруг вспомнилось Рождество 1861 года. «Сегодня дождь, а завтра снег, нам не страшны любые непогоды».

Как же он устал. Устал от этого всеобщего безумия, когда нужно было убивать людей на другой стороне, чтобы спасти кого-то на своей. Почему в Академии им ни намеком не говорили о том, что такое может случиться?

Чьи-то руки хватали его за штаны; это были робкие, легкие прикосновения испуганных детей. Дождь колотил по брезентовому верху повозки.

– Где тут человек, которому нужно написать жене? – громко, чтобы его расслышали, но уже спокойно крикнул он. – Если он откликнется, я помогу.

Орри смотрел из окна гостиной на крыши и фасады домов вдоль Маршалл-стрит, алые в свете закатного солнца. Уже несколько дней город окутывала странная тишина, причин которой большинство жителей еще не понимало. Но он понимал.

– Эти идиоты в министерстве еще пытаются говорить об успехе генерала Ли… дескать, он сделал то, что должен был, – вывел армию с вражеской территории. – (Мадлен, серьезная и притихшая, молча слушала его, ожидая продолжения.) – На самом деле Ли просто отступает. И его потери составили почти треть.

– Боже мой! – прошептала Мадлен. – И когда это станет известно?

– Ты имеешь в виду, когда об этом напишут газеты? Думаю, через день-другой. – Орри потер висок, внезапно почувствовав головную боль. – Говорят, Пикетт атаковал позиции северян на Кладбищенском холме прямо средь бела дня, без какого-либо прикрытия. Людей косило, как стебли пшеницы. Бедный Джордж… Зачем мы вообще все это начали?..

Мадлен подошла к нему, обвила руками, прижалась щекой к плечу. Ей бы тоже хотелось знать ответ на этот вопрос. Так они и стояли, обнявшись, пока алый цвет неба постепенно не угас, растворившись в ночной темноте.

В какой-то убогой пивной недалеко от реки Бент заказал большую кружку пива, которое оказалось теплым и водянистым. Он с отвращением поставил кружку на стол, когда в дверь вбежал седой человек с заплаканным лицом:

– Пембертон сдался! Четвертого июля! Только что вышел экстренный выпуск «Инкуайрера». Грант взял его измором. Янки захватили Виксберг, а может, и всю эту долбаную реку. Мы даже свою собственную землю удержать не смогли.

Бент добавил свой сочувственный возглас к другим голосам, зазвучавшим за стойкой из красного дерева. Откуда-то донесся звон церковных колоколов. Неужели он пробрался в Ричмонд именно тогда, когда все полетело к чертям? Что ж, тем было больше причин найти того типа, Пауэлла.

Мистер Джаспер Диллс страдал от головной боли даже сильнее, чем Орри Мэйн. Она началась в субботу, в День независимости, когда в город пришло известие о блистательной победе возле Геттисберга. Вашингтон уже давно ждал хороших новостей, и она подоспела как раз вовремя, чтобы праздник стал по-настоящему праздником.

В то утро Диллс вернулся из своего загородного дома на берегу Чесапикского залива, куда он благоразумно уехал, когда пошли слухи о возможном вторжении бунтовщиков. Уже вскоре после приезда он чувствовал себя до крайности раздраженным от постоянных взрывов петард, которыми развлекались дети под его окнами.

Вдобавок ко всему по улицам слонялся всякий сброд, горланящий патриотические песни, а в Президентском парке ликующие толпы очень громко выражали свой восторг прямо перед Белым домом, по мере того как новости становились все лучше и лучше. Ли разбит; Виксберг взят; Грант, Шерман и Мид – герои.

Радостные известия не могли компенсировать ни тот вред, который наносил весь этот шум здоровью адвоката Диллса, ни те вполне предсказуемые события, что последовали за праздником. Как и все генералы до него, Мид проявил колебание и трусость. Он не стал преследовать Ли, упустив тем самым шанс разбить главную армию конфедератов. Иллюминация в окнах домов и общественных зданий погасла. От костров, горевших на перекрестках, остался лишь ядовитый дым.

Все так же мучаясь головной болью, Диллс обдумывал две неприятные новости, между которыми он в итоге нашел связь. Во-первых, дворецкий доложил ему, что приходил Бент и колотил в парадную дверь как сумасшедший. Во-вторых, Диллс получил резкое письмо от Стэнли Хазарда, в котором сообщалось, что рекомендованный им человек чуть не стал причиной настоящей катастрофы, избив до полусмерти журналиста-демократа, хотя в этом не было никакой необходимости.

Стэнтон потребовал, чтобы кто-то ответил за это. Эзру Дейтона уволили и приказали убраться из Вашингтона, а мистера Диллса любезно просили больше никому и никогда не давать рекомендаций на особую службу.

Два дня и две ночи специально нанятые фирмой Диллса люди обшаривали Вашингтон. Да, Бент действительно исчез, и никто не знал, где он. Мучаясь от пульсирующей боли в висках, Диллс сидел в своем кабинете за столом, заваленном срочными делами, и думал только о том жалованье, которого лишится, если потеряет след сына Старквезера. Что же ему делать? И можно ли еще что-то сделать?

– День был просто ужасным, – пожаловался Стэнли за ужином во вторник после Дня независимости. – Министр в бешенстве из-за бездействия Мида и из-за этой истории с Рэндольфом, в которой он винит меня.

– Я думала, ты сумел это уладить.

– Отчасти. Рэндольф не будет публиковать это. То есть его газета в Цинциннати не будет. Но Рэндольф снова ходит по улицам, и его синяки говорят сами за себя. К тому же сегодня днем плохих новостей еще прибавилось. Лоретта!

Он показал на свой пустой бокал. Изабель коснулась носовым платком верхней губы.

– Ты уже четыре выпил, Стэнли.

– Да, и хочу еще. Лоретта!

Горничная наполнила его бокал красным бордо, и Стэнли жадно проглотил сразу треть. Чтобы не видеть этого, Изабель прикрыла глаза ладонью. С ее мужем происходили очень странные перемены. Круг обязанностей на его работе и огромные суммы, копившиеся на их банковских счетах, похоже, становились для него непосильной ношей.

– А что еще не так? – спросила она.

– Кто-то из людей Бейкера побывал в Порт-Тобакко и узнал там, что мистер Дейтон, тот самый, который избил Рэндольфа, по-видимому, перебежал к врагам, после того как был изгнан из Вашингтона. Один Бог знает, какие сведения он мог прихватить с собой. Вся эта история легла позорным пятном на министерство. Никто публично не признает, что это мы управляем Бейкером, но все это знают. Вдобавок ко всему… – Он допил вино и снова махнул горничной; перед тем как наполнить бокал, та с тревогой взглянула на хозяйку. – Вдобавок ко всему с завтрашнего дня официально вступает в силу Указ о воинской повинности. Люди в ярости. Мы уже получили сообщения о протестах, о случаях насилия…

– Здесь?

– В основном в Нью-Йорке.

– Ну, милый, это же так далеко от нас… и ты всегда можешь положиться на свою удачу. Тебя вполне могли бы призвать – ты ведь еще достаточно молод, – если бы ты не служил в военном министерстве или был недостаточно богат для того, чтобы оплатить себе замену.

Стэнли отпил вина все с тем же угрюмым видом. Изабель отослала Лоретту из столовой и обошла длинный сверкающий стол. Встав за спиной мужа, она удержала его руку, когда Стэнли снова потянулся к бокалу, потом опустила длинный подбородок на его макушку и с необычной для нее нежностью погладила его пальцы.

– Несмотря на все твои проблемы, ты все равно удачлив, Стэнли. Мы должны быть благодарны за то, что конгресс включил в новый указ этот весьма мудрый пункт. Как говорится, войну развязывают богачи, но сражаются на ней бедные люди.

Слова жены не утешили Стэнли. Он мысленно перебирал в памяти все те перемены, которые случились в его жизни за последние пару лет. Прежде всего в нем развилось неудержимое пристрастие к крепким напиткам, а это может погубить карьеру любого мужчины. С другой стороны, если ты богат, можно не бояться потерять работу. Ему просто нужно чуть поменьше пить и продолжать продавать обувь тем жалким глупцам, которые умирают за лозунги по обе стороны фронта.

– Констанция? – (Лежа в постели рядом с Джорджем в эту душную ночь после Геттисберга, она что-то пробормотала, давая понять, что слушает.) – Что мне делать?

Она ждала и боялась этого вопроса уже много месяцев. Напряжение в голосе мужа слышалось еще за ужином, когда он поругался с их упрямым сыном. Уильям снова пропустил дневной урок танцев и убежал играть в бейсбол с какими-то парнями из Джорджтауна. И хотя Джордж и сам ставил эту игру выше кадрилей, в целях воспитания он должен был выбранить Уильяма. Это привело к ссоре, которая закончилась криками отца и угрюмым видом юного бунтаря.

– Ты говоришь о министерстве? – спросила она, хотя в этом едва ли была необходимость.

– Да. Не могу больше терпеть всю эту глупость и демагогию. Все эти деньги, которые делаются на смертях и страданиях. Слава Богу, я никак не связан с контрактами Стэнли. Я бы вбил их ему в глотку, чтобы он задохнулся.

У Констанции заболела левая грудь. В последнее время она часто испытывала боли – в ногах, в верхней части тела, в голове. Она считала, что причина тут самая простая – ее постоянные тревоги. Она тревожилась за детей, за своего отца в далекой Калифорнии и прибавляла в весе на фунт-другой каждый месяц. Но больше всего она тревожилась за Джорджа. Каждый вечер он приносил домой все свои проблемы и не мог забыть о них ни на минуту.

Труднее всего стало выносить упрямство Рипли. По меньшей мере раз в неделю Джордж приводил какие-нибудь новые примеры. Не так давно генерал Роузкранс, прослышав, что на складе артиллерийского управления есть скорострельные пулеметы Аджера, попросил прислать их для западного округа. Сначала Рипли не отправил вообще ни одного – ему по-прежнему не нравилась их конструкция. Позже, под давлением, он все же послал десяток, после чего Роузкранс написал Линкольну восторженный доклад. Президент велел Рипли вернуться к вопросу покупки таких пулеметов, однако тот и не подумал этого делать.

Констанция знала все преступления Рипли наизусть. Он продолжал отказываться от магазинных винтовок и казнозарядок, покупая их только для небольших снайперских отрядов. Пытался отменить уже заключенные контракты и писал «Не требуется» на всех предложениях от производителей.

– А между тем, – только вчера рассказал ей Джордж в бешенстве, – меньше чем через сорок восемь часов после того, как перебили парней бедняги Джорджа Пикетта, я прочел текст допроса одного пленного бунтовщика, который участвовал в сражении за Литл-Раунд-Топ. Так вот, по его словам, за двадцать минут с казнозарядными винтовками каждый из снайперов Бредана сделал по сто выстрелов. Бунтовщик сказал, что его командир думал, будто они с двумя полками столкнулись.

– А сколько их было на самом деле?

Джордж засмеялся:

– У Бредана одна сотня бойцов. И этот старый сукин сын все равно пишет «Отказать» или «Вынести на рассмотрение» на каждой просьбе об улучшении стрелкового вооружения.

В жалобах Джорджа не было ничего нового. Другое дело, что они стали звучать гораздо чаще и яростнее. Констанция заметила это с месяц назад, перед сдачей Виксберга, когда на его стол лег гневный доклад о плохом качестве снарядов Паррота. Изучив все документы, Джордж обнаружил, что эти снаряды были частью партии с завода боеприпасов в Буффало, образцы которой он забраковал после личной проверки. Все снаряды были испещрены дырами из-за дефектных отливок. Констанция хорошо помнила, как был взбешен Джордж, когда вернулся домой в тот вечер.

– Эти мерзавцы пытались замазать дыры мастикой под цвет металла!

На следующий день – новое потрясение.

– Рипли отменил мой отказ. Он одобрил партию. Кажется, этот заводчик – какой-то дальний родственник его жены. Боже, как бы мне хотелось подсунуть один из тех снарядов ему под зад! Это была бы самая большая услуга, которую кто-нибудь когда-либо оказывал Союзу.

Все это и было в том горьком вопросе, который она услышала сейчас, и уже точно знала, какой вопрос сама должна задать ему:

– А что бы ты сам хотел, Джордж?

– Ты предпочитаешь ответ идеалиста или реалиста?

– Если их два, то пусть будет первый.

– Мне бы хотелось работать на Линкольна.

– Серьезно? Ты так сильно им восхищаешься?

– Да. С того вечера, когда мы встретились в арсенале, я чувствовал, что должен узнать его лучше. Он заходит в наши кабинеты по нескольку раз в неделю, задает вопросы, торопит со сроками, поощряет хорошие идеи – вопреки, а может, благодаря нашей министерской неповоротливости. Да, я признаю, он груб и неотесан, но слава Богу, что выборы выигрывают или проигрывают не из-за способности кандидата хорошо выглядеть и вести себя прилично, иначе его бы точно никуда не избрали. Он не притворщик, и многие считают, что это ему вредит, – он никогда не скрывает своих сомнений или дурного настроения. Несколько месяцев назад Уорд Леймон сказал мне, что Линкольн боится не дожить до того дня, когда снова увидит Спрингфилд. Но этот человек обладает качествами, которых чертовски не хватает в этом городе. Честность. Идеализм. Сила. Видит Бог, Констанция, если подумать о том, какую ношу забот, от государственных до семейных, он несет на своих плечах, можно только восхититься его силой. Да, мне бы хотелось с ним работать, но, боюсь, для меня там места нет.

– Ты узнавал?

– Незаметно. Я тебе не говорил, потому что чувствовал: ничего не выйдет.

– Тогда каков ответ реалиста?

– Я хотел бы служить на военных железных дорогах, если Герман Хаупт не передумал. Это хорошая альтернатива, и я приму ее с удовольствием.

Он произнес это с таким жаром, что Констанция поняла: Джордж уже все обдумал. Стараясь говорить как можно спокойнее, она сказала:

– Но это полевая служба. Вблизи от линий фронта…

– Да, иногда. Но главное – я точно знаю, что смогу делать эту работу хорошо и смогу гордиться ею.

В наступившей тишине слышался грохот ночных повозок. Почувствовав напряжение жены, Джордж повернулся на бок – они спали без одежды, как делали это нередко, – и погладил ее грудь, нежную, упругую и такую восхитительно знакомую.

– Ты хочешь, чтобы я так поступил?

– Джордж, ты ведь знаешь… – Констанция слегка откашлялась, – за время нашего брака мы ни разу не задавали друг другу подобных вопросов…

– И все же я хочу знать, что ты…

– Делай то, что должен.

Она поцеловала его, прижав ладонь к его щеке, и быстро моргнула несколько раз, чтобы он не почувствовал, как из ее глаз брызнули слезы от внезапно пронзившего ее страха.

– Итак, Герман… возьмете нового человека?

Джордж спросил об этом в конце следующего дня, когда они с генералом сидели в баре отеля «Уиллард».

Хаупт выглядел измученным. Ему приходилось постоянно ездить в Пенсильванию, чтобы привести в порядок железную дорогу от Геттисберга.

– Вы и сами знаете ответ. Вот только отпустит ли вас министр?

– Ему придется. Я даже в миле от этого человека работать не смогу. – Джордж взял с тарелки устрицу и проглотил ее. – Полагаю, вы уже слышали о скандале с Рэндольфом…

– А кто не слышал? Думаю, ему запретили писать об этом, но он находит добровольных слушателей и повторяет эту историю при каждой возможности.

– И правильно делает. Это просто позор!

– Ну, если оставить в стороне эти философские рассуждения, я бы вас поторопил. Думаю, Стэнтон хочет получить мою голову. Мне он не нравится точно так же, как и вам, и ему это известно. Я отказываюсь мириться с его предубеждениями и высокомерием… – Хаупт с кислой улыбкой проглотил остатки своего виски. – Мне и своих хватает.

Они разделили оставшихся устриц. Дожевав последнюю, Джордж почувствовал изжогу – еще один, наряду с седыми волосами и ноющими по утрам суставами, признак ускользающего времени.

Хаупт спросил, как он рассчитывает добиться перевода.

– Если я просто сделаю на вас запрос, это не сработает, – сказал он.

– Знаю. Утром я встречаюсь с генерал-аншефом.

– С Халлеком? С этим мастером интриг? Я и не знал, что вы с ним знакомы.

– Мы дважды встречались в неофициальной обстановке. Он учился в Академии…

– Да, выпуск тридцать девятого года. Через четыре года после меня. Вест-Пойнт своих не забывает… вы на это рассчитываете?

– Верно, – кивнул Джордж. – Теперь я немного знаю, как делаются дела в этом городе, Герман.

Генри Халлек, уделивший Джорджу десять минут своего времени, выглядел как человек, составленный из полусфер: круглые плечи, выпуклый лоб, выпученные глаза… Он был больше ученым, чем военным, – несколько лет назад перевел одну из книг Жомини – и очень талантливым руководителем. Как всегда заложив руки за спину, он стоял у окна в своем безукоризненном, застегнутом на все пуговицы мундире.

– Когда я увидел ваше имя в списке назначенных встреч, – сказал Халлек, – я запросил ваше личное дело, майор. Оно достойно внимания. Вы действительно хотите уйти из артиллерийского управления?

– Да, генерал. Мне необходимо чувствовать себя более полезным. Кабинетная работа такого ощущения не приносит. Я выдохся.

– Подозреваю, вы имели в виду, что это Рипли выдохся, – с редким для него юмором откликнулся Халлек. – Но ведь он ваш непосредственный начальник. Вы должны обратиться с просьбой о переводе к нему.

Понимая, что рискует, Джордж тем не менее покачал головой:

– При всем уважении, сэр, я не могу этого сделать. Генерал Рипли почти наверняка мне откажет. Но если мне будет позволено обратиться напрямую к генерал-адъютанту…

– Нет, это недопустимо.

Джордж понял, что проиграл. Однако Халлек продолжил:

– Тем не менее я хорошо понимаю и сочувствую вашему затруднительному положению. Я знаю, что вы приехали в Вашингтон по просьбе Кэмерона и что вами двигало только обостренное чувство долга и патриотизм. Я приветствую ваше желание оказаться в гуще событий. Если у вас все получится, уверен, вы будете блестяще выполнять свою работу.

Снова дав ему надежду этими словами, генерал наклонил свою крупную лысеющую голову вперед, пока Джорджу вдруг не показалось, что она как бы плывет перед ним, и, понизив голос, как любой настоящий вашингтонец, который задумывал хитрый ход или собирался оказать услугу, продолжал:

– Направьте вашу просьбу о переводе генерал-адъютанту по неофициальным каналам, но обязательно отошлите копию генералу Рипли. А я тем временем замолвлю словечко в вашу пользу – так же неофициально, сами понимаете. Если все удастся, будьте готовы сразиться с министром Стэнтоном. – Он протянул руку. – Желаю удачи.

Джордж уже подготовил бумаги, о которых упомянул Халлек, и не откладывая отправил их по назначению. Вызов из министерства пришел раньше, чем он думал.

В коридорах военного министерства, куда его вызвали к половине третьего в понедельник, явственно чувствовались мрачные настроения. Мид был обвинен в бездействии за то, что позволил генералу Ли уйти за Потомак. Указ о воинской повинности привел к растущим беспорядкам в Нью-Йорке. О президенте говорили, что он перешел от состояния повышенной активности к состоянию очередной депрессии.

– Вы хотите работать у Хаупта? Дорогой мой майор! – сказал ему Стэнтон кислым тоном. – А вы знаете, что он официально так и не принял звание бригадного генерала, когда его повысили в прошлом сентябре? Кто поручится за то, как долго он еще будет возглавлять военные железные дороги?

В голосе этого бородатого, похожего на Будду человека Джордж услышал недовольство и предостережение.

– Как бы то ни было, сэр, – ответил он, – я прошу о переводе. Я приехал в Вашингтон по просьбе министра Кэмерона и пытался честно делать свою работу, хотя никогда не чувствовал себя ни достаточно компетентным для нее, ни полезным. Я хочу, чтобы моя должность имела более непосредственное отношение к войне.

Стэнтон поправил дужку очков, и отразившийся в них свет сделал глаза невидимыми. Возможно, Стэнтон знал, как именно нужно держать голову, чтобы добиться такого неприятного эффекта.

– А вы не передумаете, если я скажу, что генерал Рипли может вскоре уйти в отставку? – Министр неискренне улыбнулся. – В конце концов, ему уже шестьдесят девять.

«И он слишком часто бесит вас?»

– Нет, сэр, это не повлияет на мою просьбу.

– Позвольте быть с вами откровенным, майор Хазард. С той минуты, как вы сюда вошли, я замечаю некоторую враждебность в вашем тоне… Нет, пожалуйста, избавьте меня от возражений. – (Джордж покраснел; он не подозревал, что его чувства так очевидны.) – Ваша решимость уйти от нас видна даже по тому, каким способом вы добиваетесь перевода. Генерал Халлек лично говорил со мной на выходных. – Стэнтон снял очки. – Мне кажется, вам не нравится все это министерство в целом. Я прав?

– Сэр… – Джордж прекрасно понимал, что лучше промолчать, сдаться и поскорее покончить со всем этим, но его характер и его совесть не могли довольствоваться таким исходом. – При всем моем уважении к вам, господин министр… да, вы правы. С некоторыми методами работы министерства я не согласен.

Стэнтон снова надел очки.

– Могу я попросить вас об уточнении, сэр? – спросил он с ледяной учтивостью.

– Дело в Имоне Рэндольфе…

– Я ничего об этом не знаю! – громко перебил его Стэнтон.

– Насколько я понимаю, этого человека избил один из служащих вашего сыскного бюро – исключительно за критику политики правительства, хотя мне всегда казалось, что на это имеет право любой гражданин.

– Только не в военное время. – Кривая улыбка Стэнтона стала еще холоднее. Он наклонился вперед, и свет снова вспыхнул на стеклах его очков, превратив их в сверкающие диски. – Позвольте добавить еще кое-что, майор. Если вы когда-либо лелеяли надежды о военной карьере, вы только что сами разрушили их. Вы зашли слишком далеко.

– Мне жаль, – ответил Джордж, хотя не испытывал никакого сожаления. – Это дело моей совести, к тому же всем хорошо известно, что Лафайет Бейкер работает на вас.

Злобная кривая улыбка словно застыла на лице министра.

– Мой дорогой майор, даже если вы проверите каждый клочок бумаги в мусорной корзине в этом здании, не говоря уже об официальной переписке, вы не найдете ничего, что подтвердило бы такое заявление. А теперь будьте любезны покинуть мой кабинет. Я буду счастлив одобрить вашу просьбу. Вы и этот безумец Хаупт сделаны из одного теста.

– Сэр…

Стэнтон хлопнул по столу:

– Убирайтесь!

Джордж услышал, как за его спиной распахнулась дверь. Кто-то ворвался в кабинет.

– Ваш брат как раз уходит, – сказал министр; Джордж обернулся и увидел Стэнли, белого от испуга. – Будьте добры, позаботьтесь, чтобы он не задерживался.

Стэнли схватил Джорджа за рукав:

– Идем!

– Стэнли… – угрожающе понизил голос Джордж, – я однажды уже врезал тебе, так что убери руку, или я сделаю это снова.

Моргая и обливаясь по́том, Стэнли повиновался.

«Какой же я осел, – думал Джордж. – Самоуверенный, упрямый осел». И все же он почувствовал гордость и огромное облегчение, когда на прощание сказал то, чего не мог не сказать:

– Если это правительство хочет выиграть войну, избивая или сажая в тюрьму каждого несогласного, кто высказывает хоть малейшее слово критики, то помоги нам Бог. Мы заслуживаем поражения.

Очень и очень медленно Стэнтон погладил свою бороду, но по его лицу было видно, что он в ярости.

– Майор Хазард, – тихо сказал он, – я предлагаю вам удалиться немедленно, если вы не хотите предстать перед судом за подстрекательство к бунту.

Когда дверь кабинета закрылась за ними, Стэнли зашептал:

– Ты хоть понимаешь, кого оскорбил?

– Того, кто этого заслуживает.

– Но ты сознаешь, как это повредит твоей карьере?

– Моя так называемая карьера – это просто фарс. Они могут хоть завтра уволить меня из армии. Я с радостью вернусь в Лихай-Стейшн и буду отливать пушки.

– Ты мог хотя бы подумать обо мне, Джордж…

– Я думаю, – возразил Джордж, все еще злясь. – Надеюсь, Стэнтон тебя прижмет за такого мятежного родственника, и ты сможешь отправиться в Массачусетс, чтобы продавать армейские ботинки – обеим сторонам, насколько я понимаю.

– Ах ты, лжец проклятый… – начал было Стэнли, пытаясь одновременно ударить Джорджа, но тот был сильнее и без труда блокировал удар, оттолкнув в сторону кулак брата, потом нахлобучил шляпу и быстрым шагом вышел из здания.

Хаупта он на месте не застал, оставив ему записку:

Поговорил с министром С. Погубил свою армейскую карьеру. Собираюсь напиться, чтобы отпраздновать это. Перевод должен состояться. Дж. Х.

Глава 86

Технический поезд с двумя платформами тащился на юго-запад, в сторону Манассаса. Был пасмурный, душный день; пахло дождем.

Ветви сосен, стоявших вдоль полотна дороги, тянулись к платформам, задевая лицо Билли. Свесив ноги, он сидел на краю одной из них; рядом лежал карабин. Под рубашкой была спрятана маленькая тетрадь, в которой он вел свой постоянный дневник. Его пыльные брюки частично скрывали надпись на боку платформы, сделанную белыми буквами: «ВЖД США № 19».

Ритмичный стук колес медленно ползущего поезда навевал разные мысли. Он думал о Бретт, мечтая оказаться с ней рядом хотя бы на одну ночь; о Лайдже, чья смерть стала такой потерей; о тревожной телеграмме из Нью-Йорка, о которой он услышал перед отъездом. Весь город буквально бурлил, по улицам ходили демонстрации протестующих против воинской повинности, и даже со дня на день ожидали бунта, когда появятся первые списки призывников.

Инженеры тоже участвовали в Геттисбергском сражении, но об этом едва ли стоило упоминать. Они навели обычные понтонные мосты через Потомак, а потом отсиживали зад, как какие-нибудь штабные, пока основная армия сражалась. Теперь они снова были в Виргинии, и Билли с шестью помощниками отправился вдоль линии Ориндж – Александрия, чтобы осмотреть новые рельсы, проложенные рядом с эстакадой Булл-Рана. Недавно партизаны в шестой или седьмой раз взорвали ее.

Светловолосый капрал лежал на спине, напевая «Тихий вечер на Потомаке». Другой парень подыгрывал ему на губной гармошке, прислонившись к лакированному ящику, в котором лежало два теодолита. Еще один солдат сидел, положив ноги на сложенный треножник.

Поезд выехал из-за деревьев на открытую местность, и над головами расслабленных солдат поплыл черный дым. Однако копоть и зола недолго оставались самой большой неприятностью – уже вскоре они услышали выстрелы. Первая пуля звякнула о колокол локомотива. Потом последовал залп.

– Да что происходит-то? – закричал светловолосый капрал, падая на живот и хватаясь за карабин.

Билли распластался рядом. Он услышал врагов раньше, чем увидел их. Они выскочили из-за тормозного вагона – восемь длиннобородых оборванцев на тощих лошаденках. По четверо с каждой стороны поезда.

Хотя поезд шел по территории, контролируемой Союзом, контроль был лишь формальным. Прямо сейчас поезд шел через так называемую Конфедерацию Мосби, как хвастливо называли эту местность бунтовщики. Может, это люди Серого Призрака[50], подумал Билли, вскидывая карабин. Он выстрелил – и промахнулся.

Пуля врезалась в край платформы, туда, где за мгновение до того свисали ноги Билли. Длинная трещина пересекла буквы «ВЖД США». Оборванцы издали громкий завывающий вопль – знаменитый воинственный клич бунтовщиков.

– Джонсон, пригнись! – крикнул Билли, увидев, что капрал опрометчиво вскочил на ноги и попытался прицелиться, когда платформа покачнулась.

Главарь банды мчался со стороны Билли; это был худой как щепка мужичок в старомодном черном костюме; он то и дело пригибался, чтобы не налететь на ветки, а потом метким выстрелом сбил Джонсона с ног.

Для большей устойчивости Билли встал на одно колено. Из паровоза показался кочегар. Взобравшись на тендер, он держался за него одной рукой, другой стреляя из кольта. Билли почувствовал, как поезд дернулся, когда машинист дал полный пар. На другой стороне платформы один из рядовых подстрелил всадника, скачущего за поездом, и бунтовщики сразу перестали ухмыляться и завывать.

Поезд набирал ход. С потемневшего неба по платформе застучал дождь. Партизаны скакали сбоку, снова подбираясь все ближе. Билли повернулся, чтобы выстрелить, и в эту секунду кто-то схватил его за запястье и потащил вниз.

Оторопев от испуга, Билли попытался вырваться, но крепкая рука мужика в черном костюме продолжала тянуть его с платформы, пока он не упал на землю, ударившись плечом о насыпь. Перед глазами, словно в тумане, поплыл фонарь и белые цифры на тормозном вагоне.

Его карабин лежал рядом на рельсах. Справа от путей неспешно ехали двое партизан. Уходивший поезд замедлил ход – машинист не знал, как помочь тем, кто упал на землю. После того как конфедераты сделали несколько выстрелов, поезд снова пошел быстрее.

Стоя на четвереньках, Билли попытался дотянуться до карабина.

– Только тронешь – пристрелю, – произнес веселый голос.

Билли поднял голову и увидел тощего в черном костюме. В его правой руке был огромный драгунский пистолет.

– Двое, считая этого капитана! – закричал тощий, придерживая бившую копытом лошадь. – А тот как, жив?

– Нет, готов, – откликнулся кто-то с другой стороны рельсов.

Билли поморщился; у Джонсона дома, в Олбани, вот-вот должен был родиться второй ребенок.

Под моросящим дождем партизаны выпустили еще несколько пуль вслед поезду, который уже казался не больше игрушки. Что за ужасное утро, подумал Билли, лежа на земле в окружении всадников.

– Точно готов? – спросил тощий у парня, который привез Джонсона; тело светловолосого добровольца свисало с крупа лошади, как тряпичная кукла.

– Мертвее мертвого.

– Ценное что-нибудь нашел?

– Разве что золотые зубы у него вырвать, больше ни хрена.

– Зараза! – выругался тощий. – Похоже, это наша единственная добыча. Эй, янки, вставай! Назови свое имя и часть, чтобы мы могли правильно заполнить похоронку.

Билли просто не мог поверить, что этот человек говорит всерьез. Не мог поверить, что это вообще случилось – стремительная атака, неожиданный плен. С другой стороны, это и был тот урок войны, о которых часто забывают. Пуля, проскочившая мимо или угодившая в тебя, всегда случайна.

С мокрыми от дождя волосами Билли встал справа от рельсов, по-прежнему гадая, верны ли его худшие опасения насчет этих людей.

– Имя и часть, – повторил тощий уже с раздражением.

– Капитан Уильям Хазард, Инженерный батальон Потомакской армии. А кто вы?

Ухмылки, веселое перешептывание и наконец чей-то грубый голос:

– Залез в самое сердце округа Фэрфакс и еще спрашивает, кто мы такие!

Уродливый толстяк, обладатель грубого голоса, объехал всех так, чтобы Билли его видел.

– Рейнджерский кавалерийский полк майора Джона С. Мосби, уполномоченный конгрессом Конфедерации для независимых действий. Вот кто мы такие, ты, кусок северного дерьма! – Он с силой ударил Билли по голове прикладом дробовика.

Билли в ярости схватился за ствол. Тощий наклонился с седла и дернул его за волосы; Билли вскрикнул и отпустил дробовик. Глядя на их замызганные обноски и чувствуя вонь их немытых тел, он понял, что толстяк не врал. Одно время Джон Мосби вел разведку для Стюарта, но потом произвел себя в командиры партизан. Он действовал по ночам: ломал рельсы, взрывал дороги, поджигал склады, нападал на пикеты, нагоняя больше страха еще и тем, что ни его самого, ни его головорезов почти никогда никто не видел. Серые Призраки.

Обычные правила войны на них не распространялись, с тяжелым чувством вспомнил Билли то, что слышал о них. Тощий еще раз сильно дернул его за волосы и поднял свой пистолет:

– Руки за голову, парень.

– Что?

– Я сказал: положи обе руки за голову! Хочу покончить с этим побыстрее.

– С чем покончить?

Издевательский смех.

– Ну и тупица! – радостно прокричал тот, что смеялся громче остальных.

– Казнить вас по законам военного времени, капитан Хазард, вот с чем! – произнес тощий с нескрываемым сарказмом в каждом слове. – А теперь, если до тебя наконец дошло, может, позволишь мне продолжить, а то нам пора отправляться по более важным делам?

Не веря своим ушам, Билли уставился на темную фигуру в седле. Сосны стонали под порывами ветра, который мчал по небу черные клубящиеся тучи. Почему же поезд не вернулся за ним? Должно быть, они подумали, что он тоже убит, как и Джонсон…

– Руки за голову! – резко повторил тощий. – И отвернись от меня, чтобы я видел твою спину!

– По законам… – Билли изо всех сил старался говорить спокойно, чтобы не показать свой страх, – по законам военного времени я вправе ожидать, чтобы со мной обращались как с пленным, и…

– Ради Бога, кончай с ним уже! – рявкнул один из бандитов, и Билли понял, что все кончено.

«Ладно, пусть так, – подумал он. – Все, что я могу сделать, – это уйти достойно, не унизившись перед ними».

– Повторяю в последний раз, янки, – явно разозленный, прорычал тощий, – делай что велено. Руки за голову!

Билли положил левую ладонь на затылок, правую поверх нее. Ему было стыдно закрывать глаза, но он решил, что так будет легче. Дождь с ровным шумом поливал сосны, и вдруг с севера, со стороны железнодорожного полотна, сквозь фырканье лошадей, скрип седел и звяканье упряжи, Билли услышал другой звук. Он не мог определить природу этого звука, как будто сейчас это могло иметь какое-то значение.

Тощий отсалютовал ему драгунским пистолетом:

– Ну, пока, капитан-инженер! Сэр.

– Ну ты и хохмач! Просто шут гороховый!

Парень с грубым голосом захохотал, а Билли внутренне сжался, ожидая пули.

В то же самое время плешивый мужчина средних лет с лицом херувима бросился на заграждение. Те, что последовали за ним, требуя крови, были не солдатами, а штатскими, почти треть из них – женщины.

Вместо ружей в руках у них были бутылки, кирпичи, палки, ножки стульев, добытые в богатых домах, а сам лысый херувим сжимал широкий черный ремень с большой медной пряжкой, который сорвал с пожарного, сбитого с ног другими мятежниками. Используя пряжку как кистень, он уже распорол щеку одному из полицейских майора Опдайка.

Черный дым клубился над крышами Манхэттена. Засыпанные осколками стекла улицы стали похожи на серебристые реки. Заграждения – перевернутые телеги, кареты и повозки – стояли поперек Бродвея от края до края, сразу за Сорок третьей улицей. Как и большинство главных артерий этого города с населением в восемьсот тысяч, Бродвей удерживали с утра, но вскоре после полудня его уже захватили мятежники. На Третьей авеню от Парк-роу до Сто третьей встали все конки. Вокруг ратуши и главного полицейского управления на Малберри-стрит установили пушку. Толпа, бросавшаяся сейчас на заграждения, только что сожгла сиротский приют для цветных детей на Пятой авеню, и лишь за несколько секунд до поджога самопровозглашенные вожаки мятежников все-таки решили вывести детей на улицу.

Салем Джонс был не первым, кто полез через повозки, чтобы напасть на дюжину полицейских, но далеко не последним. В конце концов полицейские дрогнули перед разъяренной толпой и побежали. Джонс швырнул им вслед кирпич, который ударил одного из офицеров по затылку. Когда полицейский упал, Джонс вылез из-за перевернутой телеги, на минуту-другую ставшей для него укрытием, и выхватил из его руки крепкую дубинку из дерева акации. У него не было хорошей дубинки с тех пор, когда он служил управляющим в Монт-Роял. Джонс снова почувствовал себя полноценным человеком.

Несколько мятежников забежали в какой-то ресторан и вытащили оттуда двух чернокожих официантов. Толпа снова взревела. Двое полицейских еще пытались стрелять от следующего перекрестка, но сдержать ее было уже невозможно. Откуда-то появились веревки. Кто-то вскарабкался на телеграфные столбы, и уже через пару минут оба официанта висели на перекладинах, медленно вращаясь в клубах дыма.

Это зрелище вызвало улыбку на круглом лице Джонса. В Нью-Йорк его занесло всего десять дней назад, как заносило до этого во множество других мест, после того как проклятый Орри Мэйн выгнал его. В Макервилле[51] он нашел какую-то лачугу, где мог ночевать бесплатно, а в грязных салунах Второй авеню слушал разговоры обозленных мужчин, вышвырнутых с работы после недавней забастовки докеров. Один из них, самый языкастый, который днем работал грузчиком в порту, а ночью – сутенером у трех проституток, особенно рьяно изливал свое недовольство перед разными толпами слушателей, среди которых был и Салем Джонс.

Они ведь всего только и хотели, чтобы в доках повысили зарплату до двадцати пяти центов в час при девятичасовом рабочем дне. Неужели они многого требовали? «Нет!» – хором ответили ему мрачные мужчины, колотя по столам оловянными кружками. А что сделали их боссы? Уволили белых и привезли целый вагон черномазых. Разве это справедливо? «Нет!»

А уже в следующий понедельник новый закон начал призывать этих самых белых на фронт, чтобы сделать из них пушечное мясо, и у этих простых работяг не было трехсот долларов, чтобы откупиться или нанять себе замену. «Теперь мы пойдем воевать за долбаных ниггеров, а они останутся здесь, заберут нашу работу, влезут в наши дома и будут приставать к нашим женщинам! Неужели мы позволим, чтобы нас забирали в армию, а черномазые на этом зарабатывали?» – «НЕТ! НЕТ! НЕТ!»

Наслушавшись всех этих криков в салунах, Джонс сразу понял, что последует дальше и что безмозглая полиция не сможет это остановить, и решил поучаствовать в заварушке.

Докер, распаливший толпу в пивной, был одним из организаторов гигантской демонстрации, начавшейся с утра. С плакатами и флагами, на которых было написано: «НЕТ ПРИЗЫВУ!», около десяти тысяч протестующих прошли по Шестой авеню к Центральному парку. Там ораторы начали подстрекать толпу уже к менее сдержанным формам протеста. Один из выступавших, отметил Джонс, говорил с заметным южным акцентом. Агент, засланный для подстрекательства к бунту?

После митинга огромная толпа разделилась. Сначала Джонс пошел с теми, кто швырял в окна богатых особняков на Лексингтон-стрит стеклянные банки с вонючей зажигательной смесью. Потом присоединился к банде, которая ворвалась в контору, где предположительно находились списки мужчин, подлежащих призыву в армию. Там они ничего не нашли, зато поломали мебель; чиновники благоразумно скрылись.

После этого Джонс увидел толпу у приюта для цветных детей, который уже пылал. С Бродвея Джонс видел вспышки огня и в других частях города.

Особых проявлений гнева вокруг себя Джонс почти не заметил. После штурма заграждений и самосуда над официантами толпу охватил скорее спортивный азарт. Участники шествия наливались спиртным из самых разнообразных бутылок. Какой-то пьяный мужчина схватил за руку неопрятную и не менее пьяную женщину и втащил ее в дверь разгромленного ломбарда; расстегнув штаны, он продемонстрировал всем желающим, включая и ту женщину, свое мужское достоинство, готовое к действию, чем вызвал оглушительный свист и аплодисменты. Вскоре он уже упал на пьянчужку и принялся за дело. Зрители еще немного постояли рядом, но потом заскучали и отправились на поиски новых забав.

Джонс никогда не испытывал особой тяги к спиртному и не нуждался в алкоголе, чтобы взбодрить себя. Он бежал вместе с толпой по Бродвею, потом к Ист-Ривер. Большая группа ворвалась в чайную, перевернула столы и стулья, расколотила о стены чашки и чайники, жутко напугав посетителей. На выходе Джонс разбил окно витрины украденной дубинкой.

Около реки, под черными облаками дыма, поднимавшимися к белесому небу, они наткнулись на стадо коров. Протолкавшись через мычащих пеструшек, они увидели двух пастухов – чернокожих мальчишек лет четырнадцати-пятнадцати, которые, сжавшись от страха, сидели на маленькой полянке у самого берега. Джонс схватил одного и швырнул в реку. Другие бросили в воду второго.

– Помогите, помогите! Мы не умеем плавать…

Ответом на мольбу были смех и камни, полетевшие в детей. Джонс тоже метнул один и наклонился за вторым, представляя, что бросает камень в этого спесивца Орри Мэйна, который, найдя так называемые неточности в счетах Монт-Роял, просто выгнал его, отблагодарив так за верную службу. Джонс родился в Новой Англии и всегда сочувствовал Югу, потому что ненавидел цветных, но снобы, жившие на берегах Эшли, и особенно Мэйны, дали ему другую цель для ненависти.

Он бросил второй камень и с удовольствием увидел, как тот ударил жадно хватавшего воздух пастушонка прямо в лоб. Через минуту мальчишка скрылся под водой, а вскоре за ним последовал и второй. Толпа вокруг радостно улюлюкала, сожалея, что развлечение оказалось слишком коротким.

Через час он уже сидел в другом салуне в Макервилле и слушал страстную речь другого нечесаного оратора.

– Мы еще не были там, куда действительно стоит пойти, – в Восьмой округ! На Салливан, Кларксон и Топмсон-стрит, где можно вздернуть черномазых на деревьях прямо рядом с их лачугами.

Налившись бесплатным пивом, коим расщедрился владелец заведения, показывая таким образом свое личное отношение к призыву, Джонс заткнул дубинку за пояс и присоединился к демонстрантам, которые, распевая во всю глотку «Землю Дикси», решительно двинулись на запад города.

Шагая под руки с незнакомцами по обе стороны от него, Джонс решил, что ему самому новый закон даже нравится, хотя, разумеется, говорить об этом вслух не стал. А нравился потому, что в нескольких штатах уже начали платить солидные вознаграждения тем, кто сам приходил на призывной пункт, заполняя тем самым выделенные штату квоты призыва. Хотя сам Джонс был уже староват для службы, он бы не возражал заработать лишние пару монет, даже если для этого пришлось бы покрасить оставшийся на голове венчик седых волос и приврать насчет даты рождения. Стоило подумать всерьез, после того как закончится вся эта вечеринка.

Вскоре толпа, которая разрослась уже почти до полутора сотен человек, наткнулась на взвод солдат. У многих из них белели повязки на голове или руках – из-за чрезвычайной ситуации властям пришлось обратиться за помощью к Инвалидному корпусу. Без труда растолкав бедолаг, толпа зашагала дальше по битым стеклам. Очень быстро темнело. Над крышами висел густой дым, в небе вспыхивали красные сполохи далеких пожаров; каждую четверть часа звонили пожарные колокола. Наконец толпа влилась на Кларксон-стрит, тесно заставленную убогими домами с комнатушками, сдаваемыми внаем, и лачугами, сооруженными из упаковочных ящиков.

– Где они! Где черномазые? – орали люди.

Но нигде не было видно ни души, только две маленькие девочки играли рядом с гигантской кучей мусора, в которой копошились жирные крысы. Джонс стал заглядывать в хижины. Разбитые стекла, пустые окна – и нигде никого.

Несколько человек из толпы скрылись за ящиками и начали обшаривать ближайшие окрестности. Но большинству не терпелось развлечься, и они направились к мусорной куче. Девочки и крысы уже исчезли. Вдруг Джонс заметил чью-то голову в окне второго этажа:

– Вон там один!

Голова скрылась. Джон возглавил группу из десятка человек, они ринулись в провонявшее здание, пинками открывая двери, пока не нашли молодую чернокожую пару и младенца, лежавшего на тюфяке. Белая женщина с улыбкой взяла ребенка, подошла к открытому окну и, перегнувшись через подоконник, бросила его вниз.

Мать закричала. Джонс со всей силы ударил ее дубинкой по голове. Уже снаружи в красных отблесках горящего города они доволокли мужа и жену до чахлого дерева у мусорной свалки и быстро подвесили обоих за запястья. Какая-то белая женщина из толпы с визгом бросилась к ним с мясницким ножом, но ее удержал один из мужчин:

– Не надо этим. Я нашел керосин.

Он облил керосином обоих негров, пролив капли на утоптанную землю. Джонс содрогнулся, снова с наслаждением представляя Орри Мэйна на месте черного парня. Муж умолял толпу пощадить его ослабевшую, истекающую кровью жену, но это вызвало только еще более громкие вопли, смех и грязные шутки. Кто-то чиркнул спичкой, бросил ее вперед, отпрыгнул…

С ревом взвился огонь. Джонс смотрел, как горят их жертвы, и по его ангельскому лицу расплывалась довольная улыбка.

Всадники. Это их услышал Билли, когда стоял с закрытыми глазами, ожидая смерти. Они неслись между соснами вдоль железнодорожного полотна. Не убирая ладоней с затылка, Билли открыл глаза.

Шестеро мужчин, двое из них в форме, окружили партизан. Один из них, перед которым тощий и его подельники сразу вытянулись в струнку, был в сером плаще с красным подбоем; из-под шляпы со страусиным пером выбивались очень светлые волосы. На вид офицеру было около тридцати. Его гладко выбритое лицо казалось суровым, но не злым. И его недовольство было скорее направлено на тощего, чем на Билли.

– Что здесь происходит? – строго спросил он.

– Сэр, мы сдернули этого янки с технического поезда, который тут недавно проходил, и собирались… – Тощий умолк, нервно сглотнул и бросил взгляд на своих дружков.

– Казнить пленного? – подсказал офицер и легонько похлопал нетерпеливо бьющую копытами лошадь.

– Да, сэр… – пробормотал тощий, покраснев.

– Это противоречит законам цивилизованной войны, и вы это знаете. Пусть северные газеты пишут о нас, что им вздумается, но мы не убийцы. Вы будете за это наказаны.

Испуганный не на шутку, тощий торопливо опустил пистолет. Билли облегченно выдохнул, сердце забилось ровнее.

– Опустите руки, – сказал ему офицер; он повиновался. – Будьте любезны сообщить ваше имя и часть.

– Капитан Уильям Хазард, Инженерный батальон Потомакской армии.

– Что ж, капитан, теперь вы пленник рейнджеров.

– Вы?.. – Билли судорожно вздохнул.

Рука в перчатке коснулась полей шляпы.

– Майор Джон Мосби – к вашим услугам. – Майор сдержал улыбку. – Значит, сдернули с поезда? Что ж, по крайней мере, вы целы и невредимы. Я договорюсь о том, чтобы вас отправили в Ричмонд, в тюрьму для офицеров-северян.

Неожиданное спасение опьянило Билли, и, преисполненный чувства благодарности, он даже не сразу подумал о том, что это всего лишь отсрочка неминуемого приговора. Конечно, тюрьма была лучше смерти, но не намного. Случаи освобождения под расписку с обещанием не участвовать в боевых действиях становились все реже, с тех пор как эта война перестала быть легкой прогулкой.

Странно, что он сразу не узнал Мосби, – его плюмаж был самым известным в Конфедерации после плюмажа Стюарта.

– Присмотри, чтобы его накормили и хорошо с ним обращались, – повернулся Мосби к человеку в сержантском мундире. – Нам пора ехать.

– Майор?..

Мосби с раздражением посмотрел на Билли:

– Что еще?

– Перед тем как меня схватили, один из моих товарищей был убит. Он лежит там, в траве. Могу я попросить, чтобы его похоронили по-христиански?

– Да, разумеется. – Майор бросил жесткий взгляд на тощего. – За это вы тоже ответите. Позаботьтесь, чтобы все было сделано как положено.

Тощий принял приказ без возражений и даже бровью не повел, когда отряд во главе с Мосби двинулся дальше через лес, оставив с ними сержанта. Но когда тот возился с подпругой, чтобы дать лошади немного отдохнуть, тощий наклонился к Билли и прошептал:

– Тебя отправят в тюрьму Либби. Когда ты увидишь, что там делают с пленными янки, ты сам пожалеешь, что я не нажал на курок. Сам запросишь смерти. Только подожди.

Глава 87

Август принес в Ричмонд невыносимую жару и духоту, когда пыльная листва и неподвижный воздух ждали спасительной грозы, которая грохотала северо-западнее Потомака, но, похоже, не собиралась двигаться дальше, а еще растущее уныние, последовавшее за двумя новостями: контроль над Миссисипи был потерян, а Геттисберг оказался вовсе не ложным триумфом северян, как поначалу пыталось изобразить верховное командование. Другим тревожным сигналом стала нелегальная валюта. Еще недавно, до разгрома в Пенсильвании, зеленый доллар янки, который ходил в обращении уже тысячами, стоил два доллара Конфедерации. Теперь цена возросла до четырех.

Виксберг наводнили тысячи новых пленных, которых размещали в уже и без того переполненных лагерях и на складах, отданных под тюрьмы. После Геттисберга битком набитые госпитали были вынуждены принимать тысячи новых раненых. Хантуна все это задевало лишь косвенно, когда он заполнял бумаги на службе, которая его больше не интересовала. Получив от Меммингера скучное задание, он готовил списки практически бесчисленных контор, причастных к печати и распространению запрещенных мелких купюр.

У Конфедерации не было денег, чтобы чеканить свои серебряные монеты, поэтому министерство финансов дало штатам, крупным городам и даже отдельным железнодорожным компаниям право выпускать собственные бумажные деньги номиналом от пяти до пятидесяти центов для размена. Но идею подхватили сотни других предпринимателей, и теперь Конфедерацию захлестнул поток мелких купюр, которые плодились быстрее, чем библейская саранча.

Хантун составлял список за списком – лавки бакалейщиков и зеленщиков, частные пансионы, мелкие железнодорожные компании. Этим утром он переписывал имена, предоставленные информаторами министерства финансов во Флориде и в Миссисипи. Изнемогая от постылой работы, он сидел, склонившись над столом, и пот с его лба падал на исписанные листы, словно слезы.

Его больше не волновало то, чем занимается это правительство. Другое дело идея создания новой Конфедерации – она завораживала его по-настоящему. Ночи напролет он лежал без сна, думая о ней, а днем, сидя за рабочим столом, продолжал мечтать, пока не получил нагоняй от начальства. Наконец однажды в жаркий полдень он, к изумлению коллег, внезапно схватил шляпу и выбежал из конторы с безумным выражением на лице.

Он уже осторожно навел справки в салунах. Большинство владельцев баров были хорошо знакомы с Пауэллом, и вскоре Хантун знал его адрес. Эштон он об этом спрашивать не хотел, боясь убедиться в ее осведомленности.

У него появились кое-какие дополнительные вопросы к Пауэллу. Ему были нужны подробности, и в то же время он опасался вызвать раздражение. Вот почему Хантун был вынужден ждать, но в тот знойный полдень его нетерпение достигло предела, выгнав его из конторы и заставив сесть в первый попавшийся экипаж.

– Чёрч-Хилл! – крикнул он кучеру и для верности даже постучал по крыше кареты палкой. – Угол Двадцать четвертой и Франклин.

Над кирпичной стеной неподвижно свисали пыльные листья. Чувствуя сильное волнение, Хантун поднялся по ступеням крыльца и постучал в дверь. Через минуту постучал еще раз. Наконец дверь открылась.

– Пауэлл, я решил…

– Какого черта вы здесь делаете? – спросил Пауэлл, резким движением затягивая пояс на изумрудном бархатном халате; треугольник голой кожи между лацканами блестел от пота.

Колокола на церкви Святого Иоанна отбили полчаса. Хантуна вдруг затошнило, ему показалось, что это похоронный звон по новым возможностям…

– Я не хотел помешать…

– Однако помешали. Я чрезвычайно занят.

Хантун испуганно моргнул:

– О, прошу, примите мои извинения. Я приехал только потому, что вы хотели знать мое решение. Я принял его сегодня утром. – Быстрый взгляд вдоль улицы; потом ему показалось, что за дверью в доме стоит еще кто-то.

– Отлично, сообщите его мне.

– Я… я хочу присоединиться к вам, если вы не передумали.

Лицо Пауэлла смягчилось.

– Конечно нет. Это прекрасная новость.

– Мы можем поговорить о деталях, о том, где и когда…

– Не сейчас. Но я с вами свяжусь. – Видя разочарование на лице Хантуна, Пауэлл улыбнулся. – Очень скоро. С удовольствием поговорил бы с вами сегодня, но, к сожалению, у меня много неотложных дел, которые требуют моего внимания. Я очень рад, что вы с нами, Джеймс. Нам нужен храбрый и дальновидный человек в новом министерстве финансов. Обещаю, через день-другой вы получите от меня весточку. – И Пауэлл закрыл дверь.

Хантун остался на жаре, обливаясь по́том в плотном сюртуке, который обтягивал его полное тело. Он чувствовал себя как оплеванный. Конечно, он пришел без приглашения, а южане считают это неучтивостью. Он не имел права сердиться, но очень хотел бы понять, какие такие дела заставили Пауэлла облачиться в халат посреди дня. Подозрения его были настолько болезненными, что он не стал на них сосредоточиваться.

Однако уже очень скоро, бредя по улице в поисках экипажа, который отвез бы его обратно на площадь Капитолия, Хантун додумался до того, что превратил Пауэлла в пострадавшую сторону, а себя – в его обидчика. Этот удивительный переворот в его мозгу произошел лишь потому, что ему ужасно хотелось по-настоящему ощутить себя частью планов Ламара Пауэлла.

А еще больше ему хотелось поскорее рассказать жене о своем храбром решении.

– Чуть не попались. – Уже в холле Пауэлл сбросил тяжелый бархатный халат и, держа одним пальцем за петельку, перекинул его через плечо.

За многие годы сегодня он был ближе всего к тому, чтобы обманутый муж застал его со своей женой, и собственные ощущения ему очень и очень не понравились. Когда Хантун спустился с крыльца и поплелся по дорожке от дома, Эштон, совершенно нагая, отняла руку ото рта и наконец разразилась громким смехом, который с трудом сдерживала, прячась за дверью во время их разговора.

– Ты нас едва не выдала!

– Но… я должна была услышать, Ламар! – Теперь Эштон хохотала так, что на глазах выступили слезы. – Это было… так изысканно: мой муж по одну сторону двери… а мой возлюбленный – по другую… – Эштон держалась за бока; ее грудь тряслась от смеха.

– Я не слышал, как ты подкралась, когда открывал дверь. А потом увидел тебя рядом – и меня чуть удар не хватил! – Он взял Эштон левой рукой за подбородок и повернул лицом к себе – быстро и грубо. – Больше никогда так не поступай!

Смех утих.

– Нет-нет… прости… не буду. Но я так обрадовалась, когда он ответил согласием! Он несколько дней об этом думал, а мне ни слова не говорил. Но я видела, что у него на уме. – Она вывернулась из руки Пауэлла. – Ты ведь доволен, да? Теперь, когда он согласился, мы можем за ним присматривать.

– Но мы ведь не хотим, чтобы он передумал? Так что ты должна развеять любые сомнения, какие у него остались. Заставь его гордиться своим решением, вознагради его за это. – Он снова сжал подбородок Эштон; дрогнувшие уголки ее губ дали ему знать, что ей больно. – Ты поняла, моя дорогая?

– Да. Да. Я сделаю все, что ты скажешь.

– Как всегда. – Он отпустил ее, и на подбородке остались бледные следы от его пальцев. – Вот за это я тебя и люблю. – И Пауэлл с отеческой улыбкой чмокнул ее в щеку.

В тот вечер, отпустив слуг и закрыв двери столовой, Хантун откашлялся, словно собирался сказать что-то важное. Кроме легкой царапины на обоях, в комнате не осталось следов визита Купера. Стол обрел новые ножки; в починенной горке красовался новый веджвудский сервиз.

– Джеймс, в чем дело? – спросила Эштон, чувствуя, что улыбается не слишком искренне. – Ты как будто взволнован…

– И не без основания. Недавно я беседовал наедине с мистером Ламаром Пауэллом… – Он отодвинул в сторону супницу с дымящимся рыбным супом и вскочил. – О, просто не могу утерпеть… – Хантун быстро прошел к тому краю стола, где сидела Эштон. – Он посвятил меня в свой потрясающий план, дорогая, сделал мне предложение, и я принял его, потому что это мой патриотический долг, мое моральное право, а еще потому, что, как мне кажется, оно сулит нам немалую выгоду.

– Милый, – промурлыкала Эштон, стараясь поубедительнее изобразить правильную смесь удивления и сдержанности, – ему что, нужны деньги на новый корабль?

– О Боже, нет! Ничего такого примитивного! Я тебе все расскажу, но ты должна подготовиться. Постарайся быть непредвзятой, думать… ну, дерзко, что ли. Нешаблонно. Милая… мистер Пауэлл и другие люди, с которыми я пока не знаком, хотят создать… – Хантун схватил жену за руку и наклонился ближе к ней, – новый конфедеративный штат!

– Что?

– Прошу, только не повышай голос. Ты прекрасно меня расслышала. Новую Конфедерацию. Позволь рассказать о ней.

Внутренне хихикая, Эштон нахмурилась, когда Хантун подтащил из угла кресло и сел рядом с ней. Он гладил ее по руке, объяснял, убеждал, откровенничал, а Эштон хлопала ресницами, усердно изображала изумление, прижимала ладонь к груди, а в нужные моменты судорожно вздыхала. По ее собственной оценке, все это от начала до конца напоминало отличный спектакль, а когда он наконец произнес слово «убийство», она сыграла просто гениально, стремительно поднеся ладонь к открытому рту.

Хантуну понадобилось полчаса, чтобы все изложить. Рыбный суп превратился в желе к тому времени, когда он спросил:

– А теперь скажи мне – я действовал правильно? Я ничего от тебя не скрыл, даже свое сильное желание присоединиться к команде Пауэлла. Я хочу быть его новым министром финансов и верю, что это возможно. Юго-запад далеко от нашего родного штата, но подумай о вознаграждении, когда мы создадим новое правительство. Мы завоюем внимание и уважение всего мира!

– Я тоже об этом подумала. Милый, это потрясающая идея… просто грандиозная…

– Но ты на меня не сердишься?

– Джеймс… Джеймс! – Эштон принялась покрывать скромными поцелуями его дряблое лицо. – Конечно нет! Я потрясена твоей дальновидностью, горжусь твоей храбростью и просто счастлива, что ты проявил такой ум и инициативу! Я всегда знала, что в тебе есть эти качества, как знала и то, что ты попусту тратишь время на своей работе. Я безумно рада, что ты не растерял там своих амбиций.

– Главная причина моих амбиций – это ты, Эштон. Я хочу, чтобы ты стала одной из самых влиятельных женщин в новой Конфедерации.

– О милый… – Собравшись с духом, Эштон обхватила ладонями лицо мужа и крепко его поцеловала.

Хантун испустил стон, когда она уронила руку на его правое бедро.

– Я так горжусь тобой, милый!

Кто-то осторожно постучал в дверь – из кухни интересовались, почему так долго не требуют перемены блюд. Эштон поправила платье, заглянула в телячьи глаза Хантуна – она знала, что именно ей неизбежно придется выдержать этой ночью, – и крикнула:

– Входи, Делия!

Хантун вернулся на свое место. Но едва они доели безвкусный сорбет в маленьких креманках, как он уже снова был рядом с женой, дергал ее за платье и умолял поскорее подняться в спальню. Эштон сделала вид, что горит таким же желанием, и кротко подала ему руку, чтобы он вел ее.

Раздевшись, Эштон принялась колдовать над его телом, пока не добилась просто небывалой эрекции, – что ж, по крайней мере, это было что-то новенькое, и ей не терпелось поскорее рассказать об этом Ламару.

Севернее Ричмонда находился один постоялый двор, «Желтая таверна», чьи выцветшие стены и дали название деревушке. Примерно в полумиле от нее, на краю пустынного проселка, ведущего на запад от Телеграфной дороги, начиналась большая роща, смутно освещенная луной, подернутой жарким маревом. Но под деревьями, где разговаривали два человека, было так темно, что они не видели даже друг друга.

– Должен сказать вам ради нашего общего блага, – тихо сказал один из них, – что вы часто бываете излишне откровенны. Говорят, даже этот противный Лафайет Бейкер уже прослышал о нас.

– Что ж, пусть так. Люди из моего штата не делают тайны из своих убеждений. Губернатор Браун не молчит, и я тоже.

– Но вы привлекаете к себе внимание. А следовательно, можете привлечь внимание и ко всем нам.

– О, сейчас так много сплетен о заговорах, что еще одна едва ли заслужит доверие. Кроме того, я не вижу другого способа набрать мужественных и храбрых людей. Мне остается только забрасывать наживку и ждать. С вами же это сработало?

– Да, верно, – последовал неохотный ответ.

– Нам что, грозит опасность прямо сейчас?

– Не думаю. Дэвис услышал какой-то разговор и отправил генералу письмо с требованием разобраться. Я вызвался заняться этим добровольно, прикрывшись патриотическими фразами о ненависти к предателям и прочей чепухе.

– Очень мудро. И как вы сможете помешать расследованию?

– Затянуть его, – уточнил второй собеседник. – У нас теперь не так много времени, как раньше.

– Мы будем действовать быстрее. Уже через несколько месяцев Джефф Дэвис будет мертв.

– Но если нет, то мертвы будем все мы.

– Мы будем наслаждаться солнцем и воздухом свободы на юго-западе. А пока я очень благодарен вам за предостережение.

– Понимаю, что путь сюда не близкий, но это самое безопасное место, какое я смог найти. Я подумал, что вы захотите знать о расследовании.

– Именно так. Весьма признателен. Я с вами свяжусь.

Они пожали друг другу руки, попрощались и развернули лошадей в противоположные стороны. Бледный свет луны упал на лицо Ламара Пауэлла, когда он выехал с одного края рощи, и лицо агента военной полиции Исраэля Куинси, который выехал с другой.

Глава 88

«ЛИББИ И СЫН»

Судовой поставщик и бакалейщик

Когда Билли под дулом мушкета вылезал из повозки, он сразу увидел эту вывеску, которая говорила о том, что когда-то в этом строении был склад, а не тюрьма. Из той же повозки и еще двух, ехавших следом, вышло около тридцати офицеров. Как и остальные, Билли был измучен, голоден и испуган.

По дороге к тюрьме Либби повозки долго ехали мимо зданий разного назначения и пустых участков земли. Когда они уже подъезжали, первым, что увидел Билли, были караульные в форме, расставленные вокруг кирпичного здания через равные промежутки.

В утреннем свете тюрьма выглядела суровой и неприглядной. Повозки остановились с той стороны, где здание имело четыре этажа. На другом конце, в верхней части наклонной улицы, этажей было три. Говорили, что здесь над одной из дверей нацарапана надпись, известная всей армии Севера: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

– Стройся! В колонну по одному! – крикнул скучающий сержант, подталкивая одних кулаком, а других – дулом мушкета.

Большинство пленных принимали свое положение с тихой решимостью. Пока они ехали в Ричмонд в грязном завшивленном вагоне, кто-то даже пытался бодро шутить. Но когда поезд добрался до вражеской столицы, шутки прекратились. Все держались спокойно, и только у одного тучного капитана артиллерии, который был на пару лет старше Билли, он заметил слезы на глазах, когда они выстраивались в колонну.

– Смотрите туда! – крикнул офицер, показывая на баржу, отходившую от причала недалеко от тюрьмы.

Вся палуба была заполнена людьми в грязных синих мундирах. На шесте над рубкой болтался кусок белой ткани. Баржа разворачивалась вниз по течению.

– Корабль-парламентер, – сообщил офицер, проследив за взглядом пленных. – Везет груз из таких же парней вот из этого домика. Для обмена. Только не все переживут дорогу. А теперь – вперед!

Когда они заходили в дверь, Билли попытался найти на стенах знаменитую надпись, но не увидел ее. Впрочем, в тюрьме Либби было несколько входов. Они начали подниматься по скрипучим ступеням. Несколько человек сразу закашлялись из-за жуткой вони – пахло рыбой, табаком и чем-то едким.

– Что за черт, чем это воняет?

– Смола горит, – последовал насмешливый ответ. – От вас, янки, такой гнилью несет, что приходится регулярно тут все окуривать.

Шагая следом за остальными, Билли пытался думать о жене, вспоминал, что у него достаточно причин, чтобы цепляться за надежду. Наконец они зашли в огромную комнату без мебели, с высокими узкими окнами, скудно пропускавшими дневной свет. Здесь какой-то рядовой допросил каждого пленного, записывая в тетрадь имя, звание и часть. После этого он передал их капралу, который стоял у окна в расслабленной позе, заложив руки за спину. Взглянув на него, Билли почему-то вздрогнул.

– Стройся… по восемь человек в ряд, начиная отсюда!

Капрал был цветущим розовощеким парнем со светлыми локонами и сверкающими, как октябрьское небо, глазами. Когда пленные выстроились в шеренги – Билли оказался во второй, – капрал встал перед ними:

– Джентльмены, я – капрал Клайд Весси, мне поручено приветствовать вас в тюрьме Либби, о гостеприимстве которой вы, без сомнения, наслышаны. Сейчас вы разденетесь догола, чтобы мы с рядовым Мёрчем смогли проверить вашу одежду и забрать деньги, а также все недозволенные предметы, которые могут оказаться у вас при себе.

Снятые рубашки и брюки падали на пол; грязные руки расстегивали пуговицы пропотевшего исподнего. Никто не возмущался – еще в поезде охранники предупредили всех об обыске и о том, что оставят им или нет деньги и личные вещи, часто зависит от настроения тех, кто его проводит. Выражение глаз капрала Весси и его тон надежд не вселяли.

– Открой рот! – рявкнул Весси майору в переднем ряду.

Тот не пошевелился. Тогда капрал с силой ударил его по лицу тыльной стороной ладони. Толстый капитан артиллерии, стоявший через два человека, вскрикнул от испуга.

– Открой! – повторил Весси.

Разъяренный майор подчинился. Весси бесцеремонно запустил пальцы ему в рот и вытащил маленький, покрытый слюной бумажный рулончик, который был спрятан за щекой. Капрал развернул десятидолларовую банкноту, вытер ее об рубашку, спрятал в карман и пошел дальше вдоль шеренги.

Дойдя до артиллериста, Весси усмехнулся, безошибочно почуяв слабость. После обычной проверки рта и подмышек он отступил на шаг назад:

– Повернитесь и раздвиньте ягодицы.

– Ч-что? Послушайте… Это же неприлично и не…

– Вы не можете знать о том, – перебил его капрал со сладкой улыбочкой, – что прилично, а что неприлично в тюрьме Либби. Это решает только начальник тюрьмы – лейтенант Тёрнер, которому мы имеем честь служить. – Он вскинул руку, схватил капитана за ухо и резко повернул его; артиллерист завизжал, как девчонка. – Повернитесь, возьмитесь руками за свой зад и раздвиньте ягодицы, как было приказано, – продолжая улыбаться, сказал Весси.

Несколько человек обменялись возмущенными взглядами; Билли был одним из них. Красный как рак, артиллерист повернулся лицом к стоящим во втором ряду и положил руки на ягодицы. Билли вспомнил, что рассказывали о начальнике здешней тюрьмы, – он был сторонником строгой дисциплины, учился в Академии, но ушел оттуда по собственной воле в первый год учебы перед самым падением форта Самтер.

Весси заставил капитана стоять в позорной позе пятнадцать секунд… двадцать… тридцать… Бедняга уже начал дрожать от напряжения. Тюремщик протянул руку и ударил его сбоку по лицу. Капитан упал вперед. Мужчины из второго ряда поддержали его. И тогда он заплакал. Билли сдвинулся на полшага вперед.

– Я бы на вашем месте не вмешивался, – тут же сказал ему Весси. – Позже это вам дорого обойдется.

Билли помедлил, но все же вернулся на свое место. Обыск продолжился. Когда капрал двинулся вдоль второго ряда, у Билли пересохло во рту. Когда подошла его очередь, Весси наклонился и обшарил одежду, сваленную у его босых ног.

– Что это? – явно довольный, спросил капрал, доставая тетрадь.

– Мой дневник, – ответил Билли. – Личный.

Весси выпрямился и медленно помахал тетрадью перед его носом:

– В Либби нет ничего личного, пока мы так не решим. Это книга. Регулярное посещение церкви научило меня не доверять книгам, особенно романам, и всем, кто их читает. Это мой долг христианина – не просто содержать вас в плену, но и направлять вас на истинный путь. «Я соберу вас у язычников» – так сказал пророк Иезекииль[52]. А вы, янки, как раз они и есть – язычники. И вот прекрасный пример. Так что дальше пойдете без ваших безбожных книг.

«Да он сумасшедший», – со страхом подумал Билли.

– Мёрч! Держи!

Капрал бросил тетрадь второму солдату, а после того, как тот поймал ее и сунул в карман, одарил Билли мимолетной улыбкой и подошел к следующему.

Обыск продолжался. У Билли начали болеть ноги. Наконец Весси закончил и вернулся на свое место перед первой шеренгой, снова сложив руки за спиной. «Наконец-то мы сможем уйти отсюда и сесть», – подумал Билли.

– А теперь, джентльмены, я считаю своим долгом и честью дать вам небольшое нравственное наставление, – проговорил Весси, расставляя ноги пошире для большей устойчивости.

Один из пленных офицеров выругался. Капрал сверкнул на него злобным взглядом. Артиллерист продолжал тихо всхлипывать.

– Наставление касается вашего положения в этой тюрьме. Как я уже сказал человеку, который прятал тетрадь, мы считаем вас не просто врагами – мы считаем вас язычниками. Вы… – Внезапно он шагнул вперед, схватил артиллериста за волосы и резко дернул. – Слушать, когда я говорю!

Рыхлая белая грудь капитана задрожала, когда он попытался сдержать рыдания. Громко дыша открытым ртом, Весси отступил назад; его гладкое розовое лицо застыло от ярости.

– Запомните все. Вы больше не офицеры. Вы больше не джентльмены. Ваше положение здесь – это положение ниггеров. Нет, пожалуй, чересчур щедро. Вы ниже ниггеров, и вы быстро научитесь это понимать, потому что отныне каждый ваш вздох и каждая минута вашей жизни, даже во сне, будет в моей власти. А теперь… – последовала долгая пауза, протяжный вздох и, наконец, улыбка! – покажите, как вы поняли то, что я сказал. Опуститесь на колени.

– Какого черта… – не выдержал Билли.

– Ах ты, гребаная южная обезьяна – выкрикнул кто-то за его спиной.

– Мёрч? – Весси махнул рукой.

Рядовой ударил пленного прикладом по затылку. Офицер пошатнулся. Второй удар сбил его с ног. Весси опять улыбнулся.

– Я сказал: на колени, – тихо проговорил он. – Черномазые язычники. На колени!

Артиллерийский капитан, задыхаясь, упал на колени первым. Кто-то обругал его. Весси ринулся к третьему ряду и ударил того, кто не сдержал язык, потом схватил его за плечо и с силой пригнул к полу. Пленные обменивались встревоженными взглядами; никто из этих измученных людей не хотел связываться с сумасшедшим. Медленно, один за другим, они начали вставать на колени. Не подчинилось только трое офицеров. Весси внимательно оглядел всю троицу и шагнул к тому, кто стоял ближе, – к Билли.

– На колени! – снова мурлыкнул он, широко улыбнулся и уставился на Билли блестящими октябрьскими глазами.

– Я требую, – с бешено колотящимся сердцем ответил Билли, – чтобы с пленными обращались в соответствии с правилами ведения войны. Вашему начальнику они наверняка известны, а вот вам – нет.

Он увидел, как к его лицу устремилась рука, и попытался отклониться, но от усталости двигался слишком медленно. Пощечина оказалась гораздо сильнее, чем он ожидал. Он покачнулся, едва не упав.

– Я ведь уже объяснял вам, – сказал капрал. – Здесь нет других правил, кроме моих собственных. На колени! – Он впился ухоженными ногтями в голое плечо Билли.

– Боже… – выдохнул Билли, и на его глазах выступили слезы.

Ногти Весси проткнули его кожу насквозь, а когда он нажал еще сильнее, выступила кровь.

– Теперь ты еще и богохульствуешь! На колени!

Как ни хотел Билли устоять, он почувствовал, что ноги его подводят. В голове застучало, как в неисправном механизме. Он стиснул зубы, сопротивляясь давлению руки капрала.

Неожиданно Весси толкнул его, и, потеряв равновесие, Билли упал вперед, ударившись коленями об пол; ладони скользнули по доскам, и длинная заноза вонзилась в правую руку. Он поднял голову и увидел, что капрал отвернулся.

– Мёрч?

– Да, сэр?

– Как его зовут?

– Хазард. Уильям Хазард. Инженер.

– Спасибо. Хочу запомнить, – прошипел Весси сквозь сжатые добела губы.

Потом перевел взгляд на двух других непокорных офицеров, после чего сначала один, а следом второй опустились на колени.

– Хорошо, – кивнул Весси.

Билли с трудом сел на корточки. По рукам текла кровь из ран, оставленных ногтями капрала. Он увидел, как воспаленные глаза снова остановились на нем, словно запоминая.

К пяти часам ветер усилился и с почерневшего неба грянул обложной дождь, неистовый ливень; гром грохотал, как массированный орудийный обстрел. Орри как раз шел через ротонду Капитолия, когда разразилась гроза, и в здании стало совсем темно, потому что газовые лампы еще не зажгли. В полутьме он натолкнулся на какого-то офицера и в изумлении отступил на шаг назад:

– Джордж? Я не знал, что ты в Ричмонде.

– Да, – ответил его старый друг Пикетт каким-то странным, отстраненным тоном. – Длинные волосы Пикетта были растрепаны, под глазами залегли тени. – На какое-то время, – добавил он. – По служебным делам… Рад вас видеть. Надо как-нибудь встретиться.

Последние слова он произнес уже через плечо, быстро уходя в темноту. От сильных раскатов грома мраморный пол вибрировал.

«Он меня не узнал, – подумал Орри. – Что это с ним?»

На самом деле он знал причину. Об этом уже говорили все. После настоящей бойни на Кладбищенском холме, куда он повел свою дивизию, прежде веселый и беспечный Пикетт превратился в сломленного, испуганного человека. Орри неподвижно стоял в центре ротонды, думая об этом. Все здание содрогалось, как будто сама природа хотела разорвать его на части.

В тот же день в Вашингтоне Джордж получил замусоленный конверт, отправленный с помощью трехцентовой марки, наклеенной в Лихай-Стейшн. Но откуда он пришел туда, было неясно. Странно. Джордж разрезал конверт, развернул письмо, взглянул на подпись – и охнул.

Орри не просто был теперь в Ричмонде – он был там вместе с Мадлен; они наконец-то поженились. Джордж в изумлении качал головой, читая письмо, явно отправленное в Пенсильванию каким-то нелегальным путем. Судьба удивительным образом вела двух друзей сходными тропами. Как и Джордж, Орри с трудом выносил бо́льшую часть своих обязанностей в военном министерстве.

Несмотря на общий невеселый тон послания, оно вызвало у Джорджа улыбку, пока он читал его. Сначала один, потом – вслух для Констанции, потом снова несколько раз наедине с собой, пока наконец бережно не отложил письмо к самым памятным вещам.

Никто из сидевших в баре отеля не смеялся; слышались только негромкие разговоры. Да и с чего было веселиться? Даже погода этому не способствовала. Жара отступила, но ее сменила гроза такой силы, что казалось, она могла сровнять с землей весь Ричмонд.

Стараясь не обращать внимания на недовольное бормотание вокруг, Ламар Пауэлл составлял набросок письма своему мастеру на мексиканский рудник. Устроившись за столиком в дальнем углу, подальше от посторонних глаз, он уведомлял мастера о том, что в ближайшие двенадцать месяцев приедет сам, чтобы возглавить работы.

После того как он наконец был доволен результатом, Пауэлл принялся размышлять о том, как отправить письмо за пределы Конфедерации. Он не доверял нелегальным почтовым курьерам, действовавшим между Ричмондом и Вашингтоном; многие из них были обычными мошенниками и часто просто топили пачки писем в ближайшем болоте или ручье и исчезали со своими жалкими барышами. И все же это был самый быстрый и самый прямой способ переправлять корреспонденцию через расположение противника. Возможно, для надежности ему следовало нанять курьера, а копию послать обходным путем. На Бермуды, через Уилмингтон. Так он сможет…

С запозданием на долю секунды Пауэлл услышал скрип мокрых ботинок. Он быстро сложил исписанный лист бумаги и посмотрел на человека, чья тень упала на столик. Перед ним стоял очень толстый, высокий мужчина в несвежем костюме, который своими непомерными размерами больше напоминал палатку. У него были темные волосы, хитрые глаза и лицо заговорщика.

– Я имею честь говорить с мистером Ламаром Пауэллом? – Толстяк облизнул губы.

Пауэлл пожалел, что не взял свой четырехзарядный «шарпс». Что, если эта гора жира – один из тех шпионов Уиндера, которые выискивают недовольных политикой президента?

– Что вам нужно? – не слишком вежливо спросил он.

Слегка смущенный резкостью, незнакомец неловко откашлялся.

– Мне вас указали как мистера Пауэлла. Я ищу вас уже несколько дней. Меня интересуют… э-э… кое-какие ваши планы. Могу я сесть и объяснить?.. О, прошу прощения… я капитан Беллингхэм.

В тот же вечер Бент праздновал победу, напившись до бесчувствия в своем пансионе. Мистер Ламар Пауэлл оказался ушлым типом. Он ни словом не подтвердил своего участия в каком-либо заговоре против правительства и ничем не намекнул, что такой заговор вообще существует. Но его глаза, жесты и недомолвки не оставили Бенту никаких сомнений. Пауэлл, безусловно, был замешан, а значит, нуждался в надежных людях, коим точно мог стать человек, который родился в Мэриленде, сочувствовал Югу, служил у генерала Лонгстрита и недавно получил ранение.

Однако одной этой лжи было недостаточно. Чтобы Пауэлл ему поверил, от него требовалось со всей искренностью выдать за свои некие весомые убеждения. Это было рискованно, но необходимо. Он сказал, как ему больно видеть то, что происходит на Юге, когда война, по сути, проиграна, а великие идеи испоганены Королем Джеффом Первым. Что мечтает увидеть свержение диктатора – если не голосованием, то любыми другими средствами.

Пауэлл выслушал его, а потом пошел на небольшую уступку. Весьма уклончиво он сказал, что обдумает слова капитана еще раз и, возможно, свяжется с ним по указанному адресу, если, конечно, для этого будут веские причины. Он не утверждал, что это случится обязательно, однако его поведение говорило именно об этом.

Далее Пауэлл потребовал объяснить, где и от кого капитан услышал о нем. Бент отказался отвечать. Такое неповиновение было рискованным, и все же он не мог допустить, чтобы Пауэлл посчитал его слабым. Подобная уступчивость могла помешать ему попасть в ближний круг этого человека. Поэтому Бент упорно настаивал на том, что не может раскрывать своих источников.

Оставив Пауэлла в баре отеля, Бент напился в своем пансионе и приготовился ждать. Неделю, месяц – сколько понадобится. А пока у него был еще один маленький план, раз уж он оказался в одном городе с Орри Мэйном. Мэйн об этом ничего не знал, так что у него было преимущество.

На следующий день, в половине седьмого, Эштон вышла из дома на Грейс-стрит. Вечер был прохладным, с северо-запада продолжали наползать отвратительные черные тучи. Дурная погода установилась надолго, но после невыносимой жары дышать стало легче.

Натягивая перчатки, Эштон быстро спустилась по ступеням высокого парадного крыльца. Она думала только о предстоящей встрече с Пауэллом, поэтому не заметила человека, скрытого тенью одной из больших кирпичных колонн у основания крыльца, и вздрогнула, когда он резко шагнул ей наперерез:

– Миссис Хантун?

– Как вы смеете меня пугать… о…

Она схватилась за шляпку, которую едва не унесло ветром, и тут узнала его. Грузная фигура в темном суконном костюме, жирное лицо под широкополой шляпой. Они уже виделись однажды, но Эштон забыла его имя. Под мышкой он держал длинный кожаный футляр в виде трубки.

– Простите, я не хотел вас пугать, – заговорил он, бросая взгляд на дом. – Нет ли тут поблизости места, где мы могли бы поговорить наедине?

– Напомните ваше имя.

– Капитан Эразм Беллингхэм.

– Да, верно… Из корпуса генерала Лонгстрита.

– Боюсь, теперь из Инвалидного корпуса, – ответил Бент, напустив на себя мировую скорбь. – Меня комиссовали.

– Когда вы явились ко мне в первый раз, вы говорили, что вы – друг моего брата.

– Мне очень жаль, если у вас осталось такое впечатление. Я не друг, а просто знакомый. Но тогда вы дали понять, что питаете к полковнику Мэйну не слишком теплые чувства – назовем это так. Поэтому я и вернулся сегодня, сразу, как только смог, после того как выписался из госпиталя Чимборасо.

– Капитан, я кое-куда спешу и уже опаздываю, так что переходите к делу.

Толстые как сосиски пальцы постучали по футляру.

– У меня тут одна картина, и я просто хотел показать ее вам. Я не пытаюсь ее продать, миссис Хантун, ничего подобного. Но думаю, вам она покажется чрезвычайно интересной.

В тот же вечер Чарльз приехал на ферму Барклай. Он позвал с собой Джима Пиклза, по дороге сказав ему, что у него роман с вдовой Барклай. Джим радостно завопил и начал размахивать шляпой, на которой теперь красовалось индюшачье перо, – Пиклз подражал Стюарту, только вот страусиного плюмажа раздобыть не смог. Хотя Джим счел его признание хорошей новостью, сам Чарльз в глубине души по-прежнему сомневался в собственном здравомыслии, несмотря на то что чувства его не изменились.

При встрече Гус тепло обняла его и поцеловала, а потом ушла распорядиться, чтобы к ужину зарезали двух кур.

– Да ты везунчик, Чарли! – Джим ткнул его локтем. – Она просто красотка.

Чарльз молча попыхивал трубкой из кукурузного початка, грея босые ноги перед кухонным очагом. Дождь был сильным и холодным, и они с Джимом промокли насквозь.

За ужином сначала все весело болтали, но разговора о войне было не избежать. Со дня на день ожидалась новая осада Чарльстона. На западе Роузкранс теснил Брэгга. На прошлой неделе, после двадцатипятидневного рейда через Кентукки и Индиану, храбреца Моргана захватили в плен у Салайнвилла, в Огайо. Ничего приятного и утешительного во всем этом не было.

Августа сказала, что была в ужасе от недавних бунтов в Нью-Йорке, в которых погибло множество как белых, так и черных. Прежде чем подоспела армия Мида из Пенсильвании, чтобы усмирить беспорядки, мятежники уничтожили собственности больше чем на два миллиона долларов. Однако ее слова вызвали спор.

– Этому как раз лучше порадоваться, Гус. Нам нужна любая помощь, – возразил Чарльз.

– Как ты можешь так говорить? Это уже не война, а резня! Там резали женщин, детей забивали камнями…

– Согласен, это отвратительно. Но мы больше не можем проявлять мягкость. Даже когда мы выигрываем, мы проигрываем. В каждом сражении обе стороны теряют людей, лошадей, оружие. Янки могут себе это позволить – у них много всего. А мы – не можем. И если они найдут наконец хорошего командующего, нам конец.

– Ты говоришь так кровожадно, – содрогнулась Августа.

– А ты – как судья. – Чарльз уже терял терпение.

На ее лицо вернулась прежняя, слегка вызывающая улыбка.

– Мы с мистером Поупом гадаем о причине твоего дурного настроения.

– Мое настроение не имеет отношения…

Но Августа уже начала цитировать, перебив его:

– «Быть может, несчастлив в любви… – она чуть помедлила, – а может, еще не обедал?».

Обгладывая куриное крылышко, Джим спросил:

– А кто этот мистер Поуп? Местный фермер?

– Поэт, которого обожает миссис Барклай, тупица!

– Чарльз, это грубо! – заметила Августа.

– Да, – вздохнул он. – Прости, Джим.

– Да ладно, забыли, – ответил Джим, не поднимая глаз.

– Мне все-таки хотелось бы узнать, почему ты так раздражен, Чарльз, – сказала Августа.

– Да потому, что мы проигрываем, черт побери! – Он с такой силой стукнул трубкой по очагу, что она треснула.

Позже они уладили ссору – причем инициативу взяла на себя Августа – и дважды занимались любовью с полуночи до рассвета. Но неприятный осадок остался.

На следующий день облака развеялись, и мужчины пустились в обратный путь к лагерю под Рапиданом, куда пехота отступила под защитой кавалерии. В конных частях скоро ожидалась новая реорганизация, но Чарльзу было наплевать.

Приближался вечер. Небо, окрашенное в густо-оранжевый цвет, казалось унылым. Осенним. Чарльз вдруг заметил, что перо на шляпе Джима, еще несколько минут наклоненное назад, теперь повернуто к дороге перед ними.

– Что-то не так, Чарли? – спросил Джим, заметив его удивленный взгляд.

– Ветер переменился.

Так и было – с северо-запада подул холодный резкий ветер. Слишком холодный для лета. Джим ждал, что Чарльз скажет что-то еще, но не дождался. Он почесал колючую бороду. Странный он все-таки, Чарли. Храбрый как черт, вот только какой-то очень несчастный в последние дни.

Под порывами резкого северного ветра, прижимавшего к земле траву и заставлявшего трещать деревья, они скакали дальше сквозь оранжевый вечер.

Часть пятая

Сводки потерь

Я не могу описать эти перемены и не знаю, когда они начались, но точно знаю, что стал другим, и теперь смотрю на труп человека примерно с такими же чувствами, как если бы смотрел на труп лошади или кабана.

Солдат Конфедерации, 1862 год

Глава 89

Теплая зима слегка смягчила истерзанный вид Виргинии, но не стерла всех следов войны. Слишком много полей стояли голыми. Слишком много деревьев лишились ветвей. Слишком много дорог были изрыты ямами от лошадиных копыт и пушечных колес. Слишком много фермерских домов с выбитыми стеклами и следами от пуль на стенах стояли пустыми, став похожими на свежие могильные холмики под первым легким снегом.

Растаявший снег, наполняя канавы, создавал причудливые картины. То в безмятежной воде, словно на подносе со средневекового пира, вдруг появлялась лошадиная голова. Промерзшая земля рождала странные урожаи: гильзы снарядов, треснувшие оси и колеса без спиц, брошенную одежду, изорванную до такой степени, что носить ее было уже невозможно, разбитые коричневые бутылки, обрывки бумаги…

Сеновалы были пусты. Стойла в хлевах были пусты. Кладовые были пусты. Как и стулья, на которых раньше сидели дядюшки и братья, отцы и сыновья.

Три года от земли требовали слишком многого, и это сказалось. Поля и долины, ручьи и пруды, холмы и горные вершины выдыхали легкий туман в бледном света солнца. Это было дыхание больной земли.

В кавалерии Северовиргинской армии Чарльз стал чем-то вроде легенды. Но если его храбрость и забота о других вызывали восхищение, то вот полное равнодушие к чинам – скорее удивление. За его спиной даже поговаривали, что из-за этой войны он слегка повредился в уме.

Он приобрел странные привычки. Много часов проводил со своим серым, тщательно чистил его, расчесывал гриву, а иногда и подолгу разговаривал с ним. Всю зиму при каждой возможности ехал повидать какую-то девушку под Фредериксбергом, но всегда возвращался в мрачном молчании. Постоянно объезжал лагеря в поисках книг Бидла[53] в желтых обложках, чтобы купить или взять на время новый роман. Джим Пиклз заметил, что все эти книги об одном и том же – о западных прериях и живущих в них охотниках.

– Ты долго жил в той части страны? – как-то январским вечером спросил Джим, снимая с костра котелок.

Они приготовили ужин сами, потушив в небольшом количестве воды обрезки говядины с топленым салом и покрошив туда сухой кукурузный хлеб недельной давности. Это блюдо солдаты очень любили, оно было гораздо вкуснее, чем привычный рацион из конины с бобами.

– Достаточно долго, чтобы полюбить ее. – Чарльз подцепил своим ножом кусок мяса и поднес его ко рту.

У Джима из столовых приборов был только прутик; ничего другого им не давали, и даже тарелки пришлось сделать из трофейной оловянной фляги, которую они забрали у убитого янки.

Проглотив еще кусок, Чарльз добавил:

– Я бы хоть завтра туда вернулся, если бы не война.

– А как же мисс Августа? – удивленно спросил Джим.

– Ну да, и это тоже… – пробормотал Чарльз и надолго замолчал, глядя на огонь.

Вдруг из темноты послышался голос кого-то из разведчиков:

– Чарли? Кажется, твой серый отвязался.

Он вскочил, уронив еду, и помчался через голый подлесок в ту сторону, куда указал солдат. Там Чарльз действительно нашел Бедового, который нервно жевал кусок серой ткани. С привязи он сорвался.

Чарльз сердито вырвал попону из зубов коня. Серый тихонько заржал, оскалил зубы и ткнулся носом в ладонь Чарльза.

– Черт побери, мальчик, да что с тобой?

Разумеется, Чарльз все знал. Фураж для лошадей давно закончился, и несчастные животные просто сходили с ума от голода.

Когда Чарльз привел Бедового к настилу из досок и соломы, который он, как обычно, для него сделал, громко объявив всем, что застрелит любого, кто попытается этот настил растащить, он увидел в свете соседнего костра, что ребра коня торчат, как железнодорожные шпалы.

Чарльз снова выругался. Уже много недель он видел, что Бедовый теряет вес. На вид сейчас он весил фунтов на тридцать-сорок меньше, чем тогда, когда был куплен, и это наполняло сердце Чарльза болью и яростью. Но такова была судьба всех лошадей в кавалерии. Многие умирали. Да и как иначе, если их просто нечем было кормить? Почти каждый день Хэмптон отправлял отряды на поиски фуража, но они редко что-нибудь находили. Обе воюющие стороны вычистили штат подчистую.

Подумав о Хэмптоне, Чарльз снова с грустью вспомнил их недавний разговор. После последней реорганизации его командир был повышен до генерал-майора и возглавил дивизию. Фиц Ли также получил повышение и дивизию. Как-то вечером Хэмптон пригласил Чарльза в свою палатку поужинать тушеной говядиной, к которой ни один из них так не притронулся.

В неярком свете фонарей Уэйд Хэмптон все еще выглядел подтянутым и крепким, что было удивительно, учитывая серьезность ранений, от которых он едва оправился. Его густая борода отросла даже больше, чем у Чарльза; нафабренные усы были лихо закручены кверху. Однако, несмотря на бравый вид командира, Чарльз все же заметил морщины, которых не было, когда Хэмптон еще только собирал свой легион. А еще генерала, словно мантия, окутывала некая новая торжественная серьезность.

Они немного посплетничали. О непопулярности Брэгга, которого за неудачи на западе вознаградили должностью военного советника при президенте. О требовании некоторых газет заменить мистера Дэвиса на какого-нибудь военного диктатора, при этом упоминался генерал Ли. О том, что Джон Худ будто бы заискивает перед Дэвисом, часто отправляясь вместе с ним на верховые прогулки в Ричмонде.

Однако Чарльз чувствовал, что все это лишь подготовка к более серьезному разговору. Так и оказалось.

– Хочу сказать вам то, что вы, насколько мне известно, уже слышали от многих, включая вашего друга Фица.

Насторожившись, Чарльз ждал. Хэмптон покачал остатки виски в оловянной кружке, пока его чернокожий ординарец убирал помятые оловянные тарелки и погнутые вилки.

– Вам следует командовать бригадой, Чарльз, не меньше. У вас есть опыт. Способности…

– Но нет желания, сэр. – Почему бы не сказать правду? Он просто измучился, держа ее в себе, а если и мог кому-то довериться в расчете на понимание, так только этому человеку. – Меня уже тошнит от этой войны.

Никаких признаков неодобрения на лице Хэмптона не появилось; он лишь коротко вздохнул:

– Никто не хочет мира больше, чем я. Да я не променял бы радость от него даже на всю славу Бонапарта. – (В свете фонаря Чарльз видел его печальные глаза.) – Но мы не должны себя обманывать, как это делают некоторые. Вице-президент Стивенс и многие другие в правительстве думают, что мир – это просто прекращение войны. Но это не так. Мы зашли уже слишком далеко. Слишком много пролито крови. Борьба продолжится и после, только будет другой, не такой, как сейчас.

Такая мысль Чарльзу в голову не приходила. Обдумав слова генерала несколько секунд, он решил, что это правда, какой бы горькой она ни была. Поэтому в ответ лишь пожал плечами и отшутился, сказав то, что пока слышал только Пиклз:

– Тогда, может быть, я отправлюсь в Техас, найду себе какую-нибудь лачугу и клочок земли.

– Очень надеюсь, что вы так не поступите. Югу понадобятся сильные, здравомыслящие люди, чтобы защищать его интересы. Мы не должны пренебрегать талантами, данными нам в этой жизни.

Это было сказано тихо, но все же задело Чарльза, на что генерал и рассчитывал. Получив отказ и ответив так, как считал нужным, он позволил себе расслабиться. Хэмптон вытянул ноги и улыбнулся той самой улыбкой, которая завоевала ему так много друзей; даже Стюарт при виде ее начинал оттаивать.

– Однако, я так полагаю, мира нам не видать еще долго, – снова заговорил Хэмптон. – И я действительно верю, что мы победим.

Чарльз сохранил непроницаемое лицо – подобная ложь требовалась от старших офицеров. Только очень немногие позволяли себе говорить правду. Незадолго до этого Чарльз и Том Россер, который был моложе его, но уже получил чин бригадного генерала, обсуждали эту войну за бутылкой виски. После лишнего стаканчика задиристый техасец расслабился и заявил, что теперь он видит для Юга только одну реальную стратегию – удержать Атланту и удержать Ричмонд, и чертовски надеется, что Джордж Макклеллан выйдет на осенние выборы и сметет Старину Эйба. Тогда можно будет начинать переговоры о достойном мире.

Однако Хэмптон продолжал разговоры о победе.

– Говорите, уедете на Запад, когда все закончится? – погладив окладистую бороду, задумчиво произнес он. – А что же думает о ваших планах та молодая леди из Фредериксберга? Я слышал, ваше увлечение довольно серьезное.

Его немного насмешливый тон почему-то сильно задел Чарльза.

– Ну что вы, сэр, – сказал он. – В такие времени я и о лошади-то толком позаботиться не могу. Куда мне еще брать на себя заботу о женщине.

Вскоре они попрощались, пожелав друг другу спокойной ночи. Хэмптон тепло пожал руку Чарльзу, ответил на его салют и снова предложил подумать о командовании бригадой. Чарльз обещал, но сказал это только из вежливости.

Выдыхая клубы пара, он побрел в темноте проведать Бедового. Несмотря на шутливый тон, он действительно сказал генералу то, что думал о своих отношениях с Августой. После Бренди-Стейшн и гибели Эба он не переставал мучительно думать об этом и наконец принял решение. Да, он любил Гус – так, как никого и никогда не любил. Но ради них обоих он должен был прекратить эту связь.

Чарльз был не единственным в их семье, в ком нарастало ощущение неизбежного краха Конфедерации. Купер тоже в этом не сомневался, хотя никогда не высказывался вслух, даже в разговорах с женой.

Теперь семья Купера жила в Чарльстоне, куда его прошлой осенью направил министр Мэллори. Люциус Чикеринг составил компанию своему начальнику.

Чарльстон больше не был тем очаровательным портовым городом с мягким светом фонарей, улыбчивыми жителями и колокольным звоном церквей, который так покорил Купера, когда отец сослал его туда.

Город так и не залечил раны после большого пожара шестьдесят первого года, он был истощен морской блокадой и осадой, враги грозили ему с моря и с суши. Этот уютный старый город вызывал у Севера ненависть, как никакой другой. К тому же янки снова хотели взять форт Самтер или даже уничтожить его, преследуя скорее символичные цели, чем военные.

Купер обнаружил, что портового комплекса их старой семейной фирмы больше не существует. Все строения «Каролинской морской компании» реквизировали военные, расширив склады и доведя просевшие и сгнившие причалы до негодного состояния, поскольку из-за блокады Чарльстон больше не мог снабжаться с моря. Их прохладный дом на Традд-стрит уцелел при пожаре, но Куперу и Люциусу пришлось вооружиться, чтобы выгнать из него с полдюжины незаконных белых поселенцев. Потом понадобились кисти, краска и дезинфекция, чтобы привести дом в более или менее приличное состояние, хотя уже через неделю после приезда Юдифь думала, что все эти усилия того не стоили. Ее муж проводил все дни и добрую часть каждой ночи в своей конторе или у генерала Борегара, готовясь к испытанию подводного судна «Ханли».

Сильнее всего на жизнь в Чарльстоне влияла федеральная блокада. Город был окружен двойным кольцом: во внутреннем заграждении стояли броненосцы, во внешнем – легкие деревянные корабли. Как и в других городах, здесь блокада тоже выполняла свои жестокие задачи, и не только потому, что отрезала Юг от источников снабжения важными товарами. Из-за того что янки постоянно держали под контролем Атлантику от Чесапикского залива до Флориды, приходилось рассредоточивать войска вдоль всего побережья, чтобы прикрывать места возможного нападения. «Анаконда» Скотта перестала быть теорией, вызывавшей насмешки. Ее кольца сжимали Юг, лишая его дыхания.

Еще одной причиной для постоянной тревоги в нынешнем Чарльстоне было непрекращающееся давление янки, которые всеми силами старались ослабить или захватить город. С самого приезда Купер снова и снова слышал одну ужасную историю. Прошлой весной Дюпон попытался взять Чарльстон атакой с моря, но неудачно. После этого Север перешел к смешанной стратегии. В начале июля федералы под командованием бригадного генерала Куинси Гилмора захватили плацдарм на острове Моррис и начали возводить среди дюн свои батареи. Восемнадцатого июля около шести тысяч пехотинцев Союза ринулись вперед и штурмовали форт Вагнер на мысе Каммингс, чьи орудия были направлены на вход в бухту.

К вечеру янки были отброшены назад к их позициям, и ярость северян только усилилась, потому что во главе контратаки шел Пятьдесят четвертый Массачусетский добровольческий полк под командованием полковника Шоу, полностью состоящий из цветных. Черные лица, появившиеся на бастионах, которые удерживали белые солдаты, заставили весь город вспомнить имена Ната Тёрнера и Денмарка Весси.

Неудача с фортом Вагнер взбесила северян, но не оказала особого влияния на осаду города. Федеральная артиллерия продолжала строить батареи; целыми днями под палящим солнцем и по ночам при свете сигнальных огней на платформах среди песка устанавливались осадные мортиры и новые казнозарядные пушки.

Больше всего страху на Чарльстон нагоняла восьмидюймовая двадцатифунтовая нарезная пушка Паррота, которую называли Болотным ангелом. При дальности стрельбы до восьми тысяч ярдов это гигантское чудовище могло посылать зажигательные снаряды до самого Чарльстона. Купер слышал о Болотном ангеле еще в Ричмонде и уже тогда подумал, какой было бы горькой иронией, если бы завод Хазардов имел какое-нибудь отношение к его созданию.

После нескольких дней тренировочной стрельбы в середине августа все пушки открыли огонь. С тех пор батареи северян провели уже три мощных обстрела, каждый из которых длился несколько дней. Самтер превратился в груду камней, хотя гарнизон из пятисот человек, вооруженных тридцатью восемью орудиями, продолжал держать оборону. Что до Болотного ангела, то он едва ли успел принести значительные разрушения, потому что был поврежден почти сразу же после того, как выпустил свои первые снаряды.

Город выдержал бомбардировки и даже не слишком пострадал. Над Самтером по-прежнему развевались флаги штата и Конфедерации. Но враг и не думал сдаваться или уходить; янки просто отошли за Джеймс-Айленд, где когда-то была верфь Купера. Чтобы поддержать дух города, в прошлом ноябре Чарльстон посетил Дэвис, когда возвращался в Ричмонд с запада. Толпы горожан на улицах приветствовали президента громкими воодушевленными возгласами. Купер предпочел этого не замечать. Сейчас могли помочь только дела, а не пустая патриотическая болтовня. И его делом стал «Ханли».

«Рыба-лодка» была доставлена по железной дороге из Мобила еще прошлым летом, и с тех пор судно преследовала одна беда за другой. Первый раз она затонула почти возле самого причала, когда возвращалась после испытаний; волна от проходившего мимо большого корабля захлестнула открытый люк, и судно залило водой. На борту находилась вся команда из восьми человек, включая шкипера, лейтенанта Пэйна. Выжить удалось только ему.

Когда начались подводные испытания, уже с новой командой, погибло еще пять человек. После катастрофы Борегар отказался от использования «Ханли», однако вскоре передумал, после того как Мэллори заново укрепил его веру в сам замысел, молил о терпении и пообещал прислать двух самых надежных своих помощников для руководства испытаниями.

А между тем пятого октября минный катер «Давид» записал на свой счет атаку на «Нью-Айронсайдс», большой батарейный броненосец Союза. «Давид» ударил по кораблю миной на шесте, которая успешно взорвалась в шести футах ниже ватерлинии, и хотя шестифунтового заряда было явно недостаточно, чтобы потопить большой корабль, полученные повреждения вынудили команду вернуться в Порт-Роял для ремонта.

Потом приехали Купер и Люциус. Они напомнили Борегару, что у «Ханли» есть одно преимущество перед «Давидом» – бесшумность. Из официальных донесений следовало, что шум двигателя «Давида» заранее предупредил экипаж «Нью-Айронсайдса» об опасности, еще до того, как взорвалась мина. Борегар заявил, что у него просто не было времени изучать донесения, иначе он бы сам пришел к такому же выводу. Купер подозревал, что маленький креол лжет, однако довольствовался обещанием генерала оказывать поддержку и содействие. А это было необходимо, как вскоре понял Купер. «Ханли» уже прозвали Плавучим гробом.

Сам изобретатель, мистер Ханли, добрался до Чарльстона через несколько дней, чтобы участвовать в следующих испытаниях, намеченных на пятнадцатое октября. Он погиб вместе со всей командой, которую привел с собой из Мобила.

– Она опустилась на девять саженей и вонзилась носом в землю со всего размаха, под углом примерно в тридцать пять градусов, – сказал Купер в тот вечер, когда вся семья сидела за ужином; сам он к еде не притронулся.

– Папа, а сколько это – девять саженей? – спросила дочь.

– Пятьдесят четыре фута.

– Брр… Там же темно и никого нет, кроме акул!

«И Плавучего гроба», – подумал он.

– Вы его уже подняли? – спросила Юдифь.

– И подняли, и вскрыли. Тела были скорчены в ужасных позах.

– Мари-Луиза, – сказала Юдифь, – тебе пора к себе.

– Но, мама, я хочу еще послушать о…

– Марш!

Когда дочь вышла из комнаты, Юдифь на мгновение прижала к губам салфетку.

– Послушай, Купер, неужели было так необходимо описывать все подробности при ней?

– А почему я должен приукрашивать правду? Она уже совсем большая, почти девушка. Случилось несчастье, которого не должно было случиться. – Он хлопнул кулаком по столу. – Не должно! Мы тщательно осмотрели все тела. И тело Ханли тоже. У него почернело лицо, правая рука была поднята над головой. Он лежал рядом с передним люком и явно пытался его открыть перед смертью. Двое других сжимали в руках свечи. Они были внизу, рядом с болтами, которыми к днищу крепится дополнительный металлический балласт для остойчивости. Они хотели открутить болты, чтобы лодка смогла всплыть, но не успели. Мы долго не могли понять, что же там все-таки случилось, пока не обнаружили, что кингстон на носовой балластной цистерне все еще открыт.

– И о чем это тебе говорит? – Ее тон и лицо говорили о том, что она едва ли хочет это знать.

– Как именно потонула лодка! Еще один матрос лежал возле насоса, он откачивал воду из цистерн. Но потом началась паника. Наверное, у них кончился воздух и свечи погасли. В таком тесном пространстве это вполне могло случиться. Они пытались всплыть, неужели ты не понимаешь? Но кингстон был открыт, а Ханли забыл приказать закрыть его! Или тот, кто отвечал за цистерны, не сумел это сделать. Поэтому они и погибли. Если бы они действовали правильно, лодка поплыла бы под водой. В самой конструкции никаких ошибок нет. Лодка вполне боеспособна и может убивать янки, надо только провести новые испытания и как следует обучить команду.

Юдифь бросила на него странный взгляд – печальный и в то же время отчужденный:

– Честно говоря, я устала слышать о твоих крестовых походах ради уничтожения человеческих жизней.

Купер вспыхнул:

– Джуда ничего для тебя не значит?

– Джуда погиб по вине людей с нашей стороны. Включая твою сестру.

Купер резко отодвинулся от стола:

– Избавь меня от твоего мягкотелого пацифизма. Я возвращаюсь на работу.

– Сейчас? Снова? Ты и так там целыми…

– Ты говоришь так, словно я в бордель собрался или в казино! – Теперь Купер уже кричал. – Я иду делать свою работу, которая имеет жизненно важное значение. Борегар не примет, повторяю: не примет «Ханли» на вооружение, пока мы не докажем, что она годна для мореплавания и способна нести шестовую мину достаточно большого заряда, чтобы потопить броненосец, а не просто повредить его. Шест должен выдерживать не меньше девяноста фунтов пороха. Мы заново произведем оценку материалов и конструкции. – Он нарочито медленно встал со стула, поклонился. – А теперь, когда я, к твоему удовлетворению, в очередной раз объяснил свое поведение и то, что мною движет, если у тебя нет других банальных вопросов, надеюсь, ты позволишь мне уйти?

– О, Купер…

Он развернулся и вышел из комнаты.

Когда хлопнула входная дверь, Юдифь не сдвинулась с места. Вспышка мужа напомнила ей его поведение в те дни, когда он пытался достроить «Звезду Каролины». Но даже тогда, когда он работал в состоянии постоянного нервного истощения, он всегда был вежлив и нежен с ней. Он был тем человеком, за которого она вышла замуж. Теперь же она жила рядом с незнакомцем, одержимым жаждой мщения.

Так думала Юдифь в прошлом октябре, сразу после трагических испытаний лодки. С приближением праздников ничего не изменилось, если только ухудшение не стоило считать переменой. Ухудшение на Традд-стрит, ухудшение в Чарльстоне.

Город продолжал содрогаться от артиллерийской канонады. Посуду приходилось собирать с пола и снова ставить на полки, откуда она то и дело падала. Иногда пушки Паррота стреляли всю ночь, и Юдифь часто просыпалась, когда стены спальни озарялись зловещим красным светом. Ей хотелось повернуться к мужу, обнять его, но Купера почти никогда не было рядом. Он не задерживался в постели дольше чем на пару часов.

Купер стал груб и немногословен. Перед Рождеством Юдифь предложила съездить в Монт-Роял, чтобы узнать, как там дела.

– Зачем? – ответил он. – Враг ведь здесь. А там пусть все хоть сгниет!

Как-то он привел на ужин Люциуса Чикеринга – не из гостеприимства, а только для дополнительного разговора о делах. За столом двенадцатилетняя Мари-Луиза с восторгом таращилась на молодого человека и даже несколько раз томно вздохнула. Когда они с матерью оставили мужчин наедине, чтобы те выпили бренди, Люциус сказал:

– Похоже, ваша очаровательная дочь в меня влюбилась.

– Я сейчас не в том настроении, чтобы тратить время на дешевые остроты.

«Вы всегда не в том настроении», – подумал Люциус, а потом с неожиданной смелостью сказал, неловко откашлявшись:

– Послушайте, мистер Мэйн… Я понимаю, что всего лишь ваш помощник. Я моложе вас, не так опытен. И все же мне кажется, что немного легкомыслия не помешает даже на войне. По правде говоря, оно, наоборот, помогает.

– На вашей войне – возможно. Но не на моей. Допивайте бренди, и вернемся к работе.

Теперь уже наступил январь. Шаткая вера Борегара в будущее «Ханли» поддерживалась мольбами Купера и энтузиазмом нового капитана и команды. Лейтенант Джордж Диксон к флоту никакого отношения не имел и был назначен на эту должность после службы в Двадцать первом Алабамском добровольческом полку. Команду набрали с корабля «Индиан Чиф», и каждому рассказали историю «Ханли». На этом настоял генерал Борегар.

Купер не сомневался в том, что подводная лодка может эффективно действовать против блокадной эскадры. Кроме того, что было намного важнее, при правильном использовании она могла бы вселять страх, несоразмеримый с ее скромными габаритами. Так считал Мэллори. Новизна и неожиданность могли стать средством достижения побед на море – или же заключения почетного мира для страны, которая пока не могла похвастаться своими военными успехами.

Каждое утро Купер и Люциус садились в шлюпку и на веслах отправлялись в долгий путь мимо разбитого форта Самтер на виду у «Кэтскилла», «Наханта» и остальных мониторов в узкий залив за островом Салливана, где была пришвартована «рыба-лодка». Поездка была тяжелой, но все-таки легче, чем для капитана Диксона с командой, которым приходилось проходить по семь миль пешком от их барака, просто чтобы начать рабочий день.

Скрипучие мостки, проложенные от песочного пляжа, поблескивали под зимним солнцем. Два человека из военно-морского министерства и мистер Александер, брюзгливый английский механик, который помогал строить лодку, день за днем наблюдали, как «Ханли» ненадолго погружается под воду без каких-либо сбоев.

Наконец в конце января наступил тот долгожданный день, когда Диксон объявил:

– Мы готовы, мистер Мэйн. Генерал Борегар разрешит атаку?

Ветер трепал редеющие волосы Купера. Его лицо, и так обычно бледное, приобрело цвет замерзшего озера.

– Сомневаюсь. Не сейчас. Пока вы каждый раз оставались под водой только по нескольку минут. Мы должны показать, что вы можете погружаться на более длительное время.

– Ладно, сэр, а насколько длительное? – спросил Александер.

– Пока не кончится воздух. Пока у команды не иссякнет терпение. Мы должны найти этот предел, Диксон. Вообще-то, я хочу, чтобы вы выбрали одного человека и оставили его на берегу при следующем испытании. Его заменю я… Старина Бори вчера дал разрешение. Я сам попросил об этом, чтобы окончательно развеять его сомнения. Я должен доказать, что военно-морское министерство доверяет этому судну и что все смерти были результатом ошибок команды, а не плохой конструкции.

– Но, мистер Мэйн, – возразил Люциус, – для вас это может быть очень опасно…

Он замолчал, вдруг сообразив, что стоит перед другими людьми, которые подвергнутся той же опасности, и покраснел, отведя глаза под убийственным взглядом своего начальника. А вот реакция Диксона удивила Купера.

– Мистер Чикеринг прав, сэр. Вы женатый человек, у вас семья. Разве ваша жена согласилась бы…

– Мне нужно только разрешение генерала Борегара – не ее. На что бы то ни было. Запомните это, будьте любезны. Я хочу, чтобы «Ханли» топил корабли янки и их моряков, и как можно скорее. Поэтому я буду участвовать в пробном погружении. Мы проведем его завтра вечером.

Его ссутуленные плечи, сжатые губы, яростный взгляд сделали дальнейший спор невозможным. С берега грохнули пушки Паррота – начался дневной обстрел. С десяток крупных черноголовых чаек в испуге взлетели над пляжем.

Глава 90

К концу шестого месяца пребывания в тюрьме Либби Билли весил на двадцать восемь фунтов меньше, чем в тот день, когда вошел сюда. Его борода свисала теперь до середины груди. Лицо посерело и осунулось. Но он научился выживать.

В еду нужно было сначала потыкать пальцем, чтобы выудить жуков. Потом понюхать миску. Лучше было умереть от голода, чем проглотить протухшие помои, которыми кормили заключенных. Дурная пища могла привести к расстройству желудка и заставить то и дело бегать в один из вонючих деревянных клозетов, которые надзиратели гордо именовали туалетными комнатами. От нескончаемого поноса можно было умереть.

В письмах, которые разрешалось писать, нельзя было ни намеком выражать недовольство или жаловаться на тюрьму и ее начальство. Для экономии бумаги каждое письмо должно было составлять не больше шести строчек, из чего Билли заключил, что дела бунтовщиков совсем плохи. Никто не мог рассчитывать, что его письмо наверняка попадет на Север. Как подозревал Билли, часть из них или даже все просто сжигали или топили в Джеймсе.

Спать приходилось вполглаза, на случай если заключенные из других камер вдруг решат отправиться в грабительский налет в поисках наживы. Спать вполглаза было нетрудно. В каждом из больших помещений тюрьмы содержалось от трехсот до пятисот заключенных; она была набита битком, потому что обмен пленными замедлился почти до нуля. Помещение Билли на верхнем этаже было так переполнено, что все спали валетом. Без одеял. Теперь, когда наступила зима, спать вполглаза стало еще легче.

Нужно было держаться подальше от окон. Не важно, как сильно тебе хотелось глотнуть хоть немного свежего воздуха вместо вони от дезинфекции. Охранники снаружи, а иногда и кто-то из горожан время от времени стреляли по заключенным, показавшимся у окон. Никто из стрелков никогда не получал замечания от тюремного начальства.

Иногда можно было нарушить тоскливую скуку, взяв яблоко, или газету, или маленькое домашнее овсяное печенье из корзинки Безумной Бетси, а потом и поболтать с ней о разных пустяках. Безумная Бетси была крошечной женщиной лет сорока, с печальными голубыми глазами. На самом деле ее звали мисс Ван Лью. Мальчишки, болтавшиеся перед зданием тюрьмы, кричали ей вслед: «Ведьма!», иногда бросали в нее камнями, но это не мешало ей появляться снова и снова, а власти разрешали ей посещать Либби, потому что она всю жизнь прожила в Чёрч-Хилле и своими маленькими подарками помогала усмирять заключенных.

Еще нужно было всеми способами отвлекаться от мрачных мыслей о своем положении. Играть в шашки, обмениваться байками об армейской жизни, учить французский язык или постигать нотную грамоту в одном из тайных классов, организованных самими заключенными. Если у тебя появлялся лишний клочок бумаги, писать заметку для «Либби кроникл» и отдавать ее редактору, который дважды в неделю зачитывал ее перед огромной толпой, набивавшейся в одно из самых больших помещений тюрьмы.

А самое главное, если тебя звали Билли Хазард, нужно было всячески избегать встреч с капралом Клайдом Весси.

Первые несколько недель это удавалось. Весси постоянно находился на первом этаже, продолжая принимать новых пленных и уточнять списки уже поступивших. Но однажды ночью, уже после Рождества, когда, дрожа от холода, Билли лежал бок о бок со своими беспокойными товарищами и пытался заснуть, Весси вдруг появился наверху, подобно призраку.

– Вот ты где, Хазард, – с улыбкой произнес он, поднимая фонарь, который сжимал в руке. – Я как раз собирался найти тебя и сообщить, что меня перевели наверх на ночные дежурства. За них платят вдвое больше, и я наконец смогу уделять тебе то внимание, которого ты заслуживаешь.

Билли кашлянул в кулак – он немного простыл, – после чего ответил:

– Прекрасная новость. Я ценю каждое бесценное мгновение вашего присутствия.

Продолжая сладко улыбаться, Весси перевел взгляд на руку, которой, приподнявшись, Билли слегка опирался о пол, а потом вдруг быстро прошел вперед и пнул по ней тяжелым ботинком:

– Я не потерплю твоих надменных выходок во время своих дежурств. – Он с силой наступил на руку. – Это понятно, сэр?

Билли стиснул зубы, зажмурился. В уголках глаз выступили слезы, а из-под подбитой гвоздями подошвы капрала потекла тонкая струйка крови.

– Ты сукин сын, – прошептал Билли.

К счастью, Весси уже снова заговорил и не расслышал его.

– Что такое? Неужели я вижу, как храбрый янки плачет? Блестяще! Просто блестяще!

Он крутанул ботинком еще два раза, и Билли не смог сдержать приглушенный стон. Когда капрал поднял ногу, он увидел глубокие порезы; в свете фонаря блеснула кровь.

– Ну, мне пора продолжать обход, – весело сказал тюремщик. – Но теперь я смогу часто тебя навещать. Мы будем проводить регулярные уроки смирения, пока ты окончательно не усвоишь своего положения. Ты ниже самого последнего ниггера, Хазард. Спокойной ночи. – И он ушел, напевая какой-то псалом.

Билли несколько раз моргнул, чтобы смахнуть слезы, потом оторвал кусок от своей изношенной рубахи и перевязал рану. Потом дважды чихнул. Никто из лежащих рядом с ним не шевелился, но Билли знал, что они не спят. Он не винил их за то, что они не заступились за него. Он и сам был не уверен, что стал бы терять собственный шанс на выживание ради какого-то другого пленного, настолько невезучего, чтобы навлечь на себя гнев надзирателя.

К началу января рука Билли воспалилась, а простуда усилилась. Весси разыскивал его по меньшей мере один раз за ночь, оскорблял, приказывал маршировать вверх-вниз по тюремной лестнице или заставлял стоять на цыпочках в углу, а сам сидел рядом на табурете, держа штык мушкета в полудюйме от его дрожащей от напряжения спины.

– Ну же, признай, – с улыбкой уговаривал Билли капрал. – Теперь-то ты уже должен осознать свою неполноценность. Свою варварскую природу. Неправильный ход мыслей. Признай, что восхищаешься президентом Дэвисом и считаешь генерала Ли величайшим воином христианского мира.

Ноги Билли дрожали. Он стоял так уже второй час, и казалось, пальцы вот-вот сломаются.

– Да пошел ты!.. – буркнул он.

Весси тут же штыком разорвал рубашку на его спине, оцарапав кожу. К счастью, рана потом не загноилась, как это случилось с рукой, которая уже пожелтела и покрылась темными струпьями.

– Мы еще продолжим, – пообещал Весси, когда наверх поднялся дежурный сержант, искавший его по каким-то срочным делам, – уж ты не сомневайся, язычник!

Вскоре произошло событие, которое заставило Билли нарушить свой обычный нейтралитет. На верхний этаж, где освободилось место, после того как один капитан умер во сне, привели восемь новичков. Один из новеньких, бледный молодой человек с вьющимися волосами и высоким лбом, примостился рядом с Билли. Звали его Тимоти Уонн. Его призвали с первого курса Гарварда, а когда трое офицеров в его части один за другим были убиты, он получил звание второго лейтенанта.

На вторую ночь пребывания Уонна в тюрьме крысятники из другой камеры устроили очередной налет. Билли, как обычно, спал чутко и сразу проснулся, увидев, как трое бородатых мужчин тащат его соседа к общей умывальне. Четвертый солдат, расстегивая на Уонне пояс, ворчал:

– Тощий, как цыпленок. Но ничего, сойдет.

Билли знал, что такие вещи здесь происходят, хотя его самого судьба пока хранила, да и свидетелем он никогда не был. Но он не мог позволить, чтобы так надругались над офицером, да еще таким юным, совсем мальчишкой. Он вытер мокрый нос, с трудом встал и начал пробираться между дремавшими людьми, пока наконец не дошел до четверки мучителей, которые волокли до смерти перепуганного Уонна.

– Эй, отпустите его! – сказал Билли. – Можете заниматься этим там, у себя, но не здесь.

Седоволосый мужик, который держал в руке ремень парня, угрожающе нахмурился.

– А малыш что, твой собственный? – спросил он. – Подружка твоя, что ли?

Билли протянул руку, чтобы ухватить Уонна за плечо и вырвать у мерзавцев, которые тащили беднягу волоком, словно кусок мяса. Седой отступил на шаг и вдруг резко хлестнул Билли ремнем по щеке.

Как ни был слаб Билли – в последние сутки его терзала лихорадка, – но гнев придал ему сил. Он вырвал ремень из руки седого и, крепко схватив за оба конца, набросил ему на шею и потянул. Мужик начал задыхаться. Билли потянул сильнее.

Трое остальных насильников отпустили Уонна, и он упал на пол.

– Вернись на свое место, – сказал ему Билли, когда один из троих бросился на него.

В коридоре мелькнул свет от фонаря.

– Почему шумим? Что здесь происходит?

В камеру вошел Весси, в одной руке он держал фонарь, другой сжимал револьвер.

Билли отпустил один конец ремня. Седой шагнул в сторону, потирая горло:

– Этот чертов псих напал на меня! Стал меня душить… Я просто болтал с друзьями, а он заявил, что мы ему спать мешаем.

– Что ж, сэр, ваше обвинение меня не удивляет, – заметил Весси, сочувственно кивнув. – Этот офицер – грубый и жестокий человек. Постоянно создает проблемы. Я им займусь. А вы вернитесь на свои места.

– Да, сэр, – пробормотали двое из налетчиков и тут же испарились.

– Ну и что мне с тобой делать, Хазард? – сказал Весси, умудрившись одновременно с этим улыбнуться и сокрушенно вздохнуть. – Похоже, мои уроки не смогли выбить из тебя бунтарский дух. Может, урок на свежем воздухе поможет?

– Мне нужно обуться, если вы собираетесь…

– Марш! – рявкнул Весси, дергая его за воротник.

Билли заметил, что несколько человек подняли головы, но тут же снова опустили, и подумал, с чего он сам вдруг решил проявить такую глупость и помочь Тиму. Молодой лейтенантик начал было вставать, но Билли остановил его кивком головы и пошел впереди капрала к лестнице.

Уже на улице Весси передал фонарь стоявшему у двери охраннику, столкнул Билли со ступенек и велел опуститься на колени. Сначала он связал ему руки за спиной, потом лодыжки и стал натягивать веревки, пока изогнутые плечи Билли не свело от адской боли. Через несколько секунд все мышцы у него отчаянно болели.

Начался легкий дождь. Капрал запихнул в рот Билли вонючий кляп и привязал его еще одним куском веревки, обмотав ее вокруг головы. Все это время он самозабвенно напевал: «Великого друга найдем мы в Иисусе».

Когда он закончил, дождь уже лил вовсю. Холодный, леденящий. Билли чихнул. Капрал бегом вернулся к двери и, перед тем как зайти внутрь, сказал:

– Я вернусь, как только найду свой плащ, Хазард. Согласен, погода премерзкая, но я ведь должен проверить, как ты выдержишь испытание. Если нам не удается сломить твой дух, то, может быть, повезет сломать позвоночник?

В тот же вечер за много миль от Либби, в Чарльстоне, Юдифь сказала:

– Я перестала тебя понимать, Купер.

Купер, сидевший на другом конце обеденного стола, нахмурился. Он был в свободной шелковой рубахе; напряженная поза и сгорбленные плечи стали уже привычной картиной за последнее время. Тарелку с нетронутой едой он отставил в сторону.

– Если это еще одна твоя жалоба на то, что я не исполняю супружеский долг…

– Нет, черт тебя возьми! – Ее глаза сверкнули от гнева, но она взяла себя в руки. – Я знаю, ты слишком устаешь… хотя было бы неплохо, если бы ты хоть изредка вспоминал, что я твоя жена. Но я говорю совсем не о том.

Ветер, влетевший из огороженного стеной сада, качнул огоньки свечей, приподнял гардины на открытых французских окнах.

– Значит, дело в испытаниях, – внезапно сказал Купер. – А Люциус, чтоб его, пьет слишком много кларета.

– Не вини беднягу Люциуса. Ты сам его пригласил. Сам подливал ему вина. И ему, и себе.

Купер что-то недовольно проворчал. В гостиной Мари-Луиза начала играть на фортепьяно «Синий флаг Бонни». По настоянию матери она увела их гостя в другую комнату после того, как он сболтнул что-то об испытании, назначенном на понедельник следующей недели. Купер держал это в тайне от жены, надеясь избежать ее утомительных слез и нравоучений, которые потребовали бы от него лишних сил.

– Тогда что значат твои слова? – сердито взглянув на нее, спросил Купер.

– По-моему, все предельно ясно. Неужели так трудно догадаться? Ты не тот человек, за которого я вышла замуж. Даже не тот, с кем я уезжала в Англию.

На мгновение лицо Купера исказилось от злости. Он сложил вместе ладони, а локти прижал к столу с такой силой, что стол скрипнул.

– А я тебе напомню, что этот мир – больше не тот мир, в котором произошли упомянутые тобой события. Конфедерация в отчаянном положении, и требуются отчаянные меры, чтобы спасти ее. Участие в этом испытании – мой священный долг. Долг – ясно? Если тебе не хватает ума, чтобы понять это, или храбрости, чтобы это выдержать, то и ты – не та женщина, на которой я женился.

– «Ура! Ура! За Юга права! Ура!..» – распевала в гостиной их дочь вместе с гостем. – «За флаг голубой с единой звездой!»

Юдифь смахнула со лба прядь волос.

– О, как же ты ошибаешься, – сказала она с горькой усмешкой. – Сейчас меня расстраивает вовсе не то, что ты подвергаешь опасности свою жизнь, хотя, видит Бог, об этом я думаю постоянно, с тех пор как мы сюда приехали. Меня удручает твое бездушие, с которым ты продвигаешь эту дьявольскую лодку, требуя все новых и новых испытаний. Я не хочу, чтобы ты заставлял семерых ни в чем не повинных людей снова погружаться под воду в этом железном гробу только потому, что ты считаешь это необходимым. Было время, когда ты всей душой ненавидел эту войну, а теперь ты стал… каким-то варваром, которого я просто не узнаю.

– Все сказала? – ледяным тоном спросил Купер.

– Нет, не все. Отмени испытание. Не рискуй человеческими жизнями, чтобы добиться своей извращенной цели.

– Значит, моя цель – извращенная, так?

– Да! – Юдифь хлопнула ладонью по столу.

– По-твоему, патриотизм – это извращение? А защита моего родного штата – тоже извращение? Или, может быть, спасение этого города, который янки хотят сжечь и сровнять с землей, оставив только груду камней? Ведь именно этого они хотят, и ты сама это знаешь! – Купер уже кричал.

– А мне плевать… плевать! – Юдифь вскочила, рыдая; патриотический гимн в гостиной прервался на полуслове. – Ты не единственный спаситель Конфедерации, хотя и ведешь себя именно так! Ладно, продолжай, убей себя ради святого дела, если тебе так хочется. Но отвратительно и аморально приносить в жертву чужие жизни, чтобы утолить свой гнев! Прежний Купер понял бы это. Тот Купер, которого я любила… которого я так любила…

Она замолчала, не в силах продолжать. Снаружи, в саду, листья пальм постукивали на ветру. Купер медленно поднялся со стула и произнес с отрешенным лицом:

– Испытание пройдет, как намечено.

– Не сомневаюсь. Что ж, впредь можешь общаться сам с собой.

– Что это значит?

– Это значит, что сегодня я в последний раз сидела с тобой за одним столом. Это значит, что спать ты будешь в другой комнате, и не смей приходить в мою.

Они долго смотрели друг на друга. Потом Купер ушел.

Юдифь вдруг почувствовала огромную усталость. Из гостиной донеслись голоса. Первым был голос ее мужа, он прозвучал резко:

– Люциус, бери пальто. Сегодня еще много можно успеть сделать.

Потом она услышала жалобный голос Мари-Луизы:

– Папочка, а мама говорила, что мы соберемся все вместе и будем петь…

– Помолчи!

Юдифь опустила голову, прижала ладони к лицу и тихо заплакала.

Глава 91

После того мучительного наказания, когда Билли, связанный, простоял на коленях до утра под дождем, он долго не мог нормально ходить, чувствуя боль во всем теле при каждом шаге. Бо́льшую часть времени он просто лежал на полу, сжавшись в комок, обхватив руками распухшие колени в тщетной попытке согреться, или забывался тяжелым сном, что-то бормоча, словно в бреду. И каждый раз в его снах Весси снова приходил к нему, чтобы оскорбить, ткнуть мушкетом или занести ботинок над его рукой, на которой теперь уже навсегда останутся следы от гвоздей на подошве.

Весси, деревенский парень из округа Гучленд, внезапно ставший очень важной фигурой, получив неограниченную власть над заключенными, напомнил Билли того старшекурсника из Вест-Пойнта, о котором пару раз упоминал Джордж. Того жирного парня из Огайо, который безжалостно издевался над его братом и Орри Мэйном, а заодно и над всеми остальными новичками. Билли никогда не был склонен к философским рассуждениям, но тот жирный кадет и Клайд Весси убедили его в том, что в мире действительно существуют люди, начисто лишенные каких бы то ни было положительных качеств.

К счастью, Тим Уонн относился к другой категории.

Парень из Массачусетса был не слишком крепок, зато сообразителен. Под руководством Билли он быстро научился всем правилам выживания. Поскольку Билли пострадал ради его спасения, Тим стал его преданным другом и готов был поделиться всем, что имел. И так случилось, что у него было то, чего не было у Билли, – зеленые доллары. Около двадцати. Деньги лежали в его кармане, когда он попал в плен, и два доллара убедили охранника, который производил обыск, оставить ему остальные.

С деньгами от более сговорчивых надзирателей можно было получить предметы тюремной роскоши. Тим то и дело настаивал, чтобы Билли позволил ему купить какой-нибудь подарок. Он говорил, что это и так слишком маленькая плата за его храбрость, повлекшую то страшное наказание, да еще затяжную простуду, от которой Билли ослабел и мучился постоянными головокружениями.

Билли долго отмахивался от его предложений, пока одно из желаний не стало слишком сильным.

– Ладно, Тим… купи немного писчей бумаги. И карандаш. Чтобы я мог начать новые записи.

Тим за десять минут договорился о заказе, который был выполнен к девяти часам вечера.

– Это же обои! – возмутился Тим. – Как можно писать на этих дурацких голубых цветочках?

– Не знаю, – ответил надзиратель, продававший всякую всячину. – Но если хочешь что-то написать, придется писать на этом, другого не будет. У самого Джеффа Дэвиса сейчас нет нормальной бумаги.

Так Билли возобновил свои записи.

12 янв., Либби. Клянусь выжить здесь. Моя следующ., самая ближайш. цель – послать письмо моей дорогой жене.

Он хотел добавить, что ему предложили присоединиться к побегу, который замышлялся с недавних пор, но нельзя было доверять это бумаге, на случай если листки вдруг найдут. Кроме того, и бумаги было слишком мало – три листика в квадратный фут каждый обошлись Тиму в три доллара, так что нужно было экономить каждый клочок свободного места.

В свои ночные дежурства Весси продолжал издеваться над любимым заключенным. Но Билли терпел все – тычки мушкетом, пинки ботинком, грязные замечания насчет его дружбы с парнем из Гарварда, думая только о письме к Бретт.

Не слушая его возражений, Тим заказал для него конверт для письма. То, что принес надзиратель, оказалось куском жирной оберточной бумаги мясника, сложенным наподобие конверта и склеенным мучным клейстером. Билли старательно вывел на нем адрес и вложил внутрь маленький кусочек обоев с коротким нежным посланием: он прекрасно себя чувствует, любит ее и просит не волноваться.

Днем конверт, оставленный незапечатанным для цензора, был передан надзирателю. Однако уже вечером Весси принес его обратно.

– Боюсь, цензор отказался отправить это письмо, – сказал он.

С улыбкой он разжал правую руку. Обрывки конверта и его содержимого посыпались на пол.

Шатаясь от слабости и задыхаясь от вони грязной одежды, которую заставляли снимать каждое утро, чтобы проверить, нет ли у них вшей, Билли, превозмогая боль, с трудом поднялся с пола, распрямил опухшие ноги и встал перед капралом лицом к лицу.

– В письме не было ничего незаконного, – проговорил он.

– Это ведь решать цензору. А цензор – мой закадычный дружок, и несколько недель назад я его попросил присмотреть за любым письмом, какое ты можешь написать. Боюсь, ни одно из них не будет одобрено для отсылки. Твоей дорогой женушке придется страдать и горевать… – он ухмыльнулся и подмигнул, – думая, что ты сдох и лежишь где-нибудь в языческой могилке.

– Но правила…

Капрал вскинул руку и схватил Билли за длинные спутанные волосы.

– Я ведь говорил тебе… говорил, – прошептал он, – здесь есть только мои правила. Надеюсь, горе твоей женушки станет нестерпимым. Ей ведь так хочется, чтобы ее кто-нибудь приласкал, утешил. Желание будет все сильнее, все настойчивее, все болезненнее… – Он наклонился ближе; лицо стало огромным, ярко-синие глаза светились злобой. – И уже очень скоро она начнет предаваться блуду, чтобы утолить его. Может, согрешит с каким-нибудь белым бродягой. А может, предпочтет черномазого самца.

Билли дрожал, пытаясь вырваться, чтобы не видеть маячившего перед ним лица, не слышать этого гнусного шепота.

– Ты только представь этого чернявенького пройдоху. Чем он хуже тебя? Они ведь такие же, как вы, разве нет? Вот и ваш Старина Эйб так считает. Подумай, как он взбирается на белое тело твоей жены и вбивает в ее нежную норку свою черную плоть – так яростно, что она кричит от восторга. Думай об этом, когда пишешь ей свои письма, которые никогда не покинут этих стен, слышишь, ты, варвар, безбожник…

Билли закричал и ударил его наотмашь. Когда трое других надзирателей с фонарями примчались на помощь, он уже сбил капрала с ног и колотил по голове двумя кулаками. Один из тюремщиков схватил Билли за рубашку, второй дважды пнул в пах. Закашлявшись, он отлетел в сторону и сжался в комок.

– Ну, ты за это заплатишь, янки, – сказал третий надзиратель.

Глава 92

Хотя на западе свет неба еще не погас, Купер видел лишь темноту и зимние звезды над Атлантикой. Увидит ли он все это снова? Свою дочь? Юдифь? Но стоило возникнуть этим вопросам, как Купер отмахнулся от них, как от бессмысленной сентиментальности.

Люциус Чикеринг пришел на причал вместе с механиком Александером. Молодой человек пожал Куперу руку:

– Желаю удачи, сэр. Будем ждать вашего возвращения.

Коротко кивнув, Купер взглянул на небольшую группу солдат, которые услыхали об испытании и пришли посмотреть. Вместе с ними стояли и несколько человек из деревни Маунт-Плезант. Один смотрел на Купера с выражением, которое можно было истолковать только как жалость.

Александер залез внутрь через передний люк. Как только Борегар дал добро на испытание, механик сразу вызвался участвовать, заявив, что это его право, раз он строил лодку.

Шагнув с причала на корпус судна, Купер наклонился над люком:

– Могу я спуститься, Джордж?

– Можете, мистер Мэйн, – ответил лейтенант Диксон в своей обычной медлительной манере.

Купер перекинул ногу через порог люка, в крышку которого были встроены маленькие круглые окошки, и спустился в темное нутро лодки. Остальные члены команды уже начали задраивать задний люк, с лязганьем закручивая его наглухо. Купер протиснулся мимо Диксона, стоявшего возле приборов – ртутного глубиномера и компаса для ориентации лодки под водой. В нише между ними горела свеча в плошке, которая должна была показывать наличие воздуха внутри и давать какой-никакой свет.

Обойдя капитана сбоку и согнувшись в три погибели, Купер примостился сзади на длинную, приваренную к борту железную скамью рядом с шестью матросами, которые должны были вращать коленчатый вал, присоединенный к гребному винту. При таком механическом управлении лодка могла развивать скорость до четырех узлов.

– Мистер Мэйн, – сказал Диксон, – будьте так любезны, объясните команде процедуру испытания. – Говоря это, капитан проверил штурвал и рычаг управления горизонтальными рулями.

– Все просто, – сказал Купер; от неудобной позы у него уже ныла спина. – Сегодня мы не будем полагаться только на свечу, чтобы понять, как долго судно сможет оставаться под водой. Сегодня мы будем полагаться на вас, джентльмены. Мы не будем всплывать час… полтора… – (послышался взволнованный ропот), – а возможно, и дольше. Мы не поднимемся на поверхность, пока кто-нибудь не скажет, что больше не может обходиться без свежего воздуха. Каждый должен найти для себя этот предел, не переоценивать свои силы, но и не спешить сдаваться при малейших затруднениях.

При этих словах кто-то из команды позволил себе пренебрежительные замечания, после чего капитану следовало бы вмешаться. Однако Диксон по-прежнему смотрел на приборы; Купер не мог видеть, что он хмурится.

– Когда первый человек скажет: «Поднимаемся!» – это будет сигналом к тому, чтобы откачать цистерны и всплыть на поверхность. Есть вопросы?

– Я только надеюсь, что подняться мы сможем, – с нервным смешком произнес один из мужчин. – А то народ уже говорит, эту рыбину надо было назвать не «Ханли», а «Иона».

– Довольно болтовни, – сказал Диксон, поднимаясь по небольшому трапу и высовываясь из переднего люка.

Купер со своего места видел лишь маленький кусочек открытого люка, в котором темнел овал неба с бледными звездами.

– Отдать носовые и кормовые! – скомандовал капитан.

Купер услышал топот ног снаружи и сразу почувствовал, как лодка поплыла. Диксон спустился вниз и обратился к штурману:

– Мистер Фокс, воздухозаборник открыт?

– Открыт, сэр.

– Стойте возле ручки переключателя. Средний вперед!

– Средний вперед… ручка переключателя, – повторил штурман.

Матросы начали с кряхтением вращать вал.

Работать было неудобно, однако Диксон хорошо натренировал людей, добиваясь от них слаженности и точности движений. Свеча мигала. Вода билась о корпус лодки снаружи.

Капитан снова поднялся по трапу и оттуда отдавал команды штурману, взявшему штурвал. Отойдя от причала, они тут же сменили направление и набрали скорость. По лицу Купера стекал пот. Он чувствовал себя заживо похороненным и хотел оказаться где угодно, но только не здесь. Ему стоило огромных усилий подавлять нараставшую панику.

Все еще высовываясь из люка, Диксон последний раз внимательно огляделся по сторонам и наконец спустился, задраив крышку.

– Готовимся к погружению, – сказал он.

Сердце Купера колотилось так быстро, что заболело в груди. Он вдруг почувствовал бесконечное уважение ко всем этим людям, которые добровольно вызвались участвовать в испытаниях, а еще мучительную боль от потери тех, кто погиб при первых погружениях. Правда, длилось это недолго – вскоре он уже выбранил себя за то, что распустил нюни в такой решительный момент.

– Закрыть воздухозаборник!

– Воздухозаборник закрыт! – откликнулся штурман.

– Открыть забортный клапан кормовой цистерны!

Купер услышал бульканье и шум воды. Корпус лодки покачнулся. Купер схватился за подпорку, вмонтированную в корпус над его головой, когда корма «Ханли» нырнула вниз. Он подумал о Юдифи, о Мари-Луизе. Да и как можно было удержаться от таких мыслей, находясь на судне, которое все уже называют Плавучим гробом?

С мягким стуком лодка опустилась на дно. Матросы в изнеможении откинулись на стенку корпуса, кто-то облокотился о коленчатый вал. Один парень решил пошутить, сказав, что самая трудная часть пути позади. Никто не засмеялся.

Диксон всматривался в ртутную трубку глубиномера. У Купера вдруг начались ужасные видения. Кто-то стягивал на его голове железный обруч, кто-то запирал его в темный чулан, на двери которого не было ручки изнутри…

Александер похлопал по своему жилету:

– Джентльмены, у кого есть часы? Я, похоже, от волнения свои забыл.

– У меня есть.

Купер с некоторым трудом достал плоские золотые часы, которые всегда носил с собой, и откинул крышку:

– Десять минут восьмого.

Огонек свечи горел ровно, воск стекал ровно, создавая вокруг нее цепи крохотных гор.

Через двадцать минут огонь свечи заметно потускнел.

– Воздух уже паршивый, – пробормотал кто-то.

– Ну, желающие могут уйти, – откликнулся другой матрос.

Раздался почти искренний смех. У Купера начало жечь глаза. Диксон спокойно поглаживал бакенбарды двумя пальцами.

– Сколько уже? – внезапно спросил Александер.

Купер встал. То ли глаза почти ничего не видели, то ли наполовину сгоревшая свеча стала светить еще хуже. Ему пришлось поднести часы к лицу, чтобы рассмотреть циферблат.

– Мы внизу тридцать три минуты.

Он так и держал теперь часы открытыми на ладони. Как же громко они тикали… Чем быстрее тускнел свет, тем больше его разум играл с ним злые шутки. Интервалы между тиканьями вдруг становились все длиннее; до следующего Куперу приходилось ждать чуть ли не полчаса, а когда оно наконец звучало, звук тянулся невыносимо долго.

Александер начал тихо напевать какую-то песенку о тележках с кабачками, нарочно утрируя акцент кокни. Диксон сердито велел ему замолчать. Купер с тоской вспомнил о Ливерпуле, о Традд-стрит, даже о палубе «Уотер Уитч» и, конечно, о своем бедном мальчике, тело которого лежало сейчас где-то на дне Атлантики. Почувствовав влагу на щеках, он отвернулся, чтобы никто не заметил его слез.

Свеча погасла.

Кто-то судорожно вздохнул. Кто-то выругался. Диксон чиркнул спичкой о металлическую пластину, но она не загорелась, только зашипела и завоняла.

– Сколько уже, мистер Мэйн? – послышался голос Александера.

– За пару минут до того, как погасла свеча, было почти сорок пять.

– Но дышать еще можно, – сказал Диксон; чье-то ворчание оспорило это утверждение.

Ничего не видя, Купер не мог судить о ходе времени. Вокруг не осталось ничего – только чудовищное давление в висках и свистопляска в голове. Предательский разум твердил ему, что он задыхается, что слышит, как трещит железная обшивка, что все идет не как надо. Он прошел уже все стадии – дурноту, сонливость, чрезмерную уверенность и осознание скорой гибели.

Он сорвал шейный платок, расстегнул пуговицы воротника. Он задыхался, он умирал…

– Поднимаемся!

Тут же раздались смех, шумные голоса. На мгновение, вытирая потную шею, Купер почти убедил себя, что человеком, который выкрикнул эти слова, был он.

– Мистер Александер, – очень спокойно произнес Диксон, – встаньте к кормовому насосу, если нетрудно. Я буду на носовом. Мистер Фокс, мистер Биллингс, откручивайте балласт.

Купер прислонился затылком к стенке корпуса, мечтая о глотке свежего воздуха. Он слышал скрип и шипение насосов, звон гайки, упавшей на палубу… Этот звук повторился несколько раз.

– Балласт снят, сэр.

– Нос поднимается, – задыхаясь, произнес Диксон, работая рукояткой насоса. – Скоро всплывем.

Теперь уже все почувствовали, как нос лодки задирается кверху. Мужчины смеялись и свистели, но недолго.

– Что не так, Александер? – воскликнул кто-то. – Почему корма висит?

– Капитан Диксон? – Маленький англичанин явно был испуган. – Цистерна не осушается. Что-то с насосом.

– Всё, помрем, – тут же пробормотал матрос рядом с Купером.

– Что с насосом? – спросил капитан.

– Похоже, засорен. Водоросли, наверное, мать их.

– Если не исправим его, всплыть не сможем. – Диксон обращался к Александеру, но тот же нервный матрос уже кричал:

– Мы задохнемся! О Боже, Боже… я не хочу вот так умирать! – Его голос поднялся почти до визга. – Мы умрем! – уже рыдал он. – Я знаю, мы все…

Купер повернулся и протянул руку в темноте. Часы упали; он услышал, как разбилось стекло в то мгновение, когда он стиснул ладонь мужчины, впавшего в истерику. Другой рукой Купер дважды ударил его по лицу:

– Прекрати! Этим не поможешь.

– Пошел ты, отпусти… мы все… мы…

– Я сказал – прекрати!

Купер ударил в третий раз – так сильно, что голова матроса ударилась о стенку корпуса. Когда он разжал руку, мужчина продолжал плакать, зажав рот ладонями. Но хотя бы не кричал.

– Спасибо, мистер Мэйн, – сказал Диксон.

– Сэр? – спросил Александер. – Я хочу разобрать насос. Думаю, смогу и в темноте – я хорошо знаю конструкцию. Может быть, так удастся найти место засора.

– Если вы это сделаете, внутрь хлынет вода.

– Тогда предложите что-нибудь другое!

– Извините, – откликнулся Диксон уже мягче. – У меня идей нет. Делайте то, что считаете нужным, мистер Александер.

И вот кошмар продолжился, куда более страшный, чем прежде. Куперу уже казалось, что он не может дышать. Совсем. Но он каким-то образом дышал: это были судорожные неглубокие вдохи, каждый из которых причинял боль. А может быть, боль тоже была воображаемой? В полной тишине, казавшейся почти осязаемой, люди прислушивались к скрипу и звяканью металлических деталей, которые откручивал и снимал англичанин, и с тревогой гадали, что означает каждый звук.

Купер пошарил на полу в поисках упавших часов и, едва нащупав их, тут же услышал бульканье воды.

– Боже, спаси нас! – громко закричал кто-то.

Вода хлынула из насоса, растекаясь по палубе.

– Еще минута! – крикнул Александер. – Вот так… сюда… У меня тут куча водорослей, сэр! Думаю, все из-за них. Теперь надо снова собрать насос, хотя вода давит…

Вода продолжала втекать внутрь. Купер поднял левую ногу и слегка топнул ею. Раздался всплеск. Матрос, которого он бил по щекам, снова застонал. Купер отвел руку назад, нащупал его плечо и с силой встряхнул. Стон прекратился.

Куперу вдруг стало стыдно, что он был так жесток с беднягой. Ведь парень прав – они все скоро умрут. Теперь он и сам знал это. Он снова попытался наполнить легкие тяжелым воздухом и, уже не сомневаясь в исходе, сел поудобнее, чтобы ждать конца.

Он начал быстро вспоминать свою жизнь, стараясь пропускать неприятные моменты и подольше задерживаться на счастливых. Словно наяву, он снова увидел Юдифь Стаффорд на палубе прибрежного парохода, идущего в Чарльстон. Как же это было давно… Он даже сочинил маленькую прощальную речь о том, как благодарен ей за то, что она вышла за него замуж…

– Готово! – крикнул Александер.

Купер машинально повернул голову в сторону кормы, хотя ничего, конечно, не увидел. Зато услышал скрип насоса.

– Работает! – снова закричал англичанин.

– Ура! – воскликнул обычно сдержанный Диксон.

Команда зааплодировала. Слезы брызнули из глаз Купера, когда он пытался вздохнуть. Ему показалось, что корма поднимается, и голос Диксона это подтвердил:

– Всплываем!

Через несколько минут лодка выплыла на лунный свет.

Словно двое безумцев, пытавшихся вырваться из сумасшедшего дома, Диксон и Александер начали яростно открывать носовой и кормовой люки. Внезапно Купер увидел блеск звезд, глотнул сладкого холодного воздуха. А матросы уже споро крутили рукоятку вала, как будто ничего не случилось.

Диксон поднялся по трапу и высунул голову в открытый люк, всматриваясь поверх комингса:

– На причале остался только один человек. Не вижу, кто это.

Наконец лодка медленно подошла к пирсу, где Люциус Чикеринг, не переставая прыгать и приплясывать, хлопал в ладоши и размахивал руками, как ветряная мельница. Диксон велел ему прекратить дурачиться и помочь пришвартовать судно.

– Я не дурачусь – я радуюсь! – воскликнул Люциус, пока Диксон шел к корме с канатом в руке. – Солдаты и все местные разошлись через сорок минут. Они решили, что вы погибли, но я сказал себе; да, пусть это и безумие, но я останусь и буду верить, что вы вернетесь, и мы докажем всем, что они ошибались. Боже милостивый, лейтенант, вы испытали мою веру! Вы хоть знаете, который теперь час?

– Сколько мы были под водой? – спросил Александер, который вылез из лодки следом за Купером.

Купер поднес часы к уху. Надо же! Они продолжали идти! Он повернул циферблат к лунному свету, стряхнул мелкие осколки стекла и сначала решил, что плохо рассмотрел стрелки. Но все было верно.

– Без четверти десять. Мы пробыли под водой два часа тридцать пять минут!

– Я же говорил, я же говорил! – кричал Люциус, хватая Купера за плечи и разворачивая к себе. – Это просто невероятно! Вы были правы! Все получилось!

Александер что-то пробормотал; Диксон на него шикнул.

– Эта лодка теперь в любое время подкрадется к янки и потопит их! – продолжал восторгаться Люциус. – О… – вдруг поутих он. – Я совсем забыл, мистер Мэйн. Один из солдат собирался отправиться в штаб генерала Борегара и сообщить, что «Ханли» снова затонул. И что все погибли… Боюсь, ваша жена уже об этом узнала.

– О Боже… – охнул Купер. – Лейтенант Диксон, мои поздравления. Я вынужден проститься. – Последние слова он договорил уже на бегу.

– Подождите меня, мистер Мэйн! – надевая цилиндр, закричал Чикеринг.

Когда Купер добрался до Традд-стрит после своего невероятного приключения, Юдифь зарыдала от облегчения, хотя Люциус Чикеринг ошибся – она еще ничего не слышала.

Юдифь долго и крепко обнимала мужа. Но все равно предпочла в ту ночь спать одна.

Глава 93

– Господин начальник тюрьмы! – сказал Весси. – Этот янки набросился на меня, как бешеный зверь. Он сделал это без всякой видимой причины, просто проявляя свой злобный нрав. И ваш долг – уж простите мне мою дерзость – ваш долг офицера и ваш христианский долг джентльмена предоставить мне право самому наказать его.

Лейтенант Тёрнер ответил не сразу.

– Я бы дал согласие, – с сомнением сказал он, – но, боюсь, не могу допустить этого в стенах Либби. По двум причинам. Во-первых, у нас уже и так полно хлопот с филадельфийскими адвокатами. А во-вторых, за нами все еще слишком пристально следит тот тип, что работает на Седдона.

– Вы о том одноруком полковнике?

– Да, о Мэйне. Такая, знаете, самозваная совесть наших тюрем. Вы сами видели – он везде сует свой нос. – (Капрал кивнул.) – Правда, недавно он пропустил свой визит. Я слышал, подхватил сильный грипп и лежал в постели. Но теперь уже поправился и может объявиться здесь со дня на день.

Весси заметно помрачнел, но потом вдруг заметил, что по лицу начальника тюрьмы расплывается улыбка.

– Конечно, – сказал Тёрнер, – если вы найдете способ… э-э… преподать урок дисциплины вне стен этого здания, я могу получить временный указ об освобождении, который позже вы просто уничтожите.

Капрал наклонился вперед, улыбаясь еще шире, чем Тёрнер.

– Если же вам понадобятся помощники… – добавил начальник, – я хочу сказать, если будут свидетели, они должны быть абсолютно надежными.

– С этим проблем не возникнет, сэр.

– Разумеется, любые следы должны выглядеть как последствия несчастного случая.

– Это я гарантирую.

– Тогда я подготовлю пропуск. Но прежде чем я вам его передам, я хотел бы знать все подробности вашего плана.

– Да, сэр. Спасибо, сэр! – воскликнул Весси, лихо щелкнув каблуками и приложив пальцы к козырьку. – Очень скоро у вас будут все сведения, обещаю. Еще раз спасибо, сэр.

– Рад вам помочь. – Тёрнер все так же улыбался. – Вы отличный солдат, Весси. Хотелось бы мне иметь побольше таких.

Этот разговор состоялся тридцатого января. Уже первого февраля Весси снова пришел к начальнику. Видя его нетерпение, Тёрнер спросил:

– Ну? Что придумали?

– Мой кузен служит в артиллерийской части в Энрико. Он одолжит для меня орудийный передок. Передок и дорога поухабистее – вот и все, что нужно. Кузен сам предложил эту идею. Говорит, янки постоянно используют этот способ для наказания серьезных нарушителей. А что хорошо для них – хорошо и для нас.

Он говорил почти минуту, и в конце Тёрнер уже громко хохотал:

– Замечательно! Пропуск будет готов через час. Будет лучше, если вы заберете заключенного ночью – так меньше людей проснется. Скажем, что его отправляют в канцелярию генерала Уиндера для срочного допроса.

– Отлично, сэр. – Весси не мог сдержать ликование. – Скажу вам откровенно: мы соберем небольшую компанию – мой кузен и несколько его приятелей. Все надежные люди, могу поклясться!

– Вся ответственность будет лежать на вас, – с искренней улыбкой ответил Тёрнер. – Хотелось бы и мне присоединиться. Ладно, постарайтесь там за меня.

– Да, сэр. Непременно постараемся.

– Значит, это и есть канцелярия генерала Уиндера?

Сказав это, Билли сплюнул, но слюна попала на спицы колеса из-за неловкого наклона головы.

– Заткни свою пасть, янки! – рыкнул кузен Клайда Весси.

Он дернул Билли сзади за волосы и снова толкнул к колесу. Лошади отпрянули и нервно всхрапнули. Занималось ясное ветреное утро, довольно теплое для февраля. С двух сторон пустынной, изрытой ухабами дороги, вьющейся вдоль гряды пологих холмов, тихо потрескивали голые деревья.

Билли был распластан на запасном колесе, установленном на задней части повозки, под углом примерно сорок пять градусов. Его голая спина покрылась мурашками, втулка колеса больно впивалась в живот. Обычно для перевозки орудий использовали шестерых лошадей, но такая просьба могла вызвать подозрение, поэтому в дышло было впряжено только две. Сейчас ни орудия, ни зарядных ящиков в повозке не было, поэтому двоих вполне хватало.

Весси тщательно проверил узлы на веревках, которыми запястья и лодыжки пленного были привязаны к ободу колеса, потом повернулся к четверым солдатам, стоявшим рядом:

– Надо чуть повернуть, парни, чтобы стояло под девяносто градусов. Я слышал, так поездка получается даже интереснее.

Ухмыльнувшись, все четверо налегли плечами на колесо. Когда оно встало на место, Весси попросил еще веревок и надежно закрепил его в новом положении. Теперь голова Билли смотрела на три часа, а ноги – на девять.

– Кроуфорд! – Кузен Весси шагнул вперед. – Тебе выпала честь быть форейтором.

Придурковатого вида парень охотно вскочил на ближайшую лошадь. Весси, с порозовевшими от зимнего солнца щеками, шагнул в сторону, чтобы пленный мог его видеть.

– Джентльмены, готовы начать? – (Солдаты закивали, усмехаясь.) – Может, нам спеть псалом для начала? Или, пожалуй, лучше помолиться о душе того, кто отбывает или сразу в преисподнюю, куда попадают все славные янки, или пока что в страну калек – мы еще точно не знаем. – Следуя примеру кузена, он схватил Билли за волосы и резко потянул его голову на себя, пока не увидел гримасу боли на его лице; тогда он наклонился почти вплотную и прошипел: – Зато одно я знаю точно, красавчик. Эту поездку ты никогда не забудешь.

Билли облизнул потрескавшиеся губы и плюнул. На этот раз он не промахнулся. Капрал еще раз ударил его головой о колесо, потом подошел к лошадям:

– Две мили туда, две обратно, Кроуфорд.

Он взмахнул фуражкой и хлестнул лошадь, дополнительно напугав ее протяжным воплем бунтовщиков, который тут же заглушил грохот набиравшей скорость повозки.

Сжав всю волю в кулак, Билли старался удержаться как мог, но его тело то и дело отрывалось от колеса и снова падало на него, когда телега подпрыгивала на глубоких ухабах. Из-за того что он был привязан горизонтально, он не мог ориентироваться; левый глаз видел небо, а правый – дорогу, летевшую внизу.

Кузен Весси подстегивал лошадей:

– Вперед, клячи, делайте свое дело!

Лицо Билли ударилось о спицу. Щека лопнула изнутри. Рот начал наполняться кровью. На виске, который постоянно бился о колесо, уже появился огромный синяк. Этот мерзавец Весси точно знал, насколько свободно нужно привязать свою жертву.

Когда лошади замедлили бег, чтобы развернуться, Билли получил короткую передышку. Но тело его было уже настолько избито, что, когда все началось снова, боль стала вдвойне сильнее. В голове нестерпимо гудело; казалось, что не меньше половины костей сломано. Он почувствовал, что выдержка ему изменяет, и стал представлять себе лицо Бретт. Это помогло.

Обратно они ехали невыносимо долго. Билли плыл под редкими зимними облаками, глядя, как они растут, разлетаются в стороны, исчезают… Из уголка его рта текла кровь; боль отдавалась по всему телу. Наконец повозка остановилась.

– Ну, кузен, что скажешь? – спросил Кроуфорд, почесываясь.

Весси прошелся взад-вперед – так, чтобы жертва его видела.

– А знаешь, – сказал он, – думаю, он очень доволен собой. Что-то я не замечаю в этом язычнике никаких признаков раскаяния. Давай-ка его перевернем, привяжем спиной к втулке. И на этот раз, Кроуфорд, доедешь до крытого моста и только потом развернешься. Так получится на милю больше в каждую сторону.

И все началось сначала. Кроуфорд гнал лошадей так, словно рвался в бой. Втулка нещадно колотила Билли по спине; его позвоночник то складывался пополам, то снова распрямлялся. Ветер подхватывал кровь, стекающую из его рта, и она улетала прочь красными точками. Наконец, стыдясь того, что не в силах больше терпеть, Билли закричал.

И провалился в черноту.

Так уж случилось, что шестидесятилетний доктор, заядлый выпивоха и уроженец Виргинии, презирал молодого начальника тюрьмы Либби. В конце следующего дня он ворвался в кабинет Тёрнера и сообщил, что заключенные с третьего этажа принесли ему одного человека, некоего Хазарда, жесточайшим образом избитого. Человека, который не может ни стоять на ногах, ни связно говорить, и вообще неизвестно, выживет ли.

– Спина у него не сломана, но вовсе не благодаря тем, кто его искалечил.

– Вы только поставьте этого янки на ноги, а я найду человека или людей, которые это сделали, и призову их к ответу, – пообещал Тёрнер дрожащим голосом. – Как бы то ни было, доктор Арнольд, мы ведь вполне можем счесть это несчастным случаем. Ну, поскользнулся, упал с лестницы… Некоторые заключенные довольно слабы, тут уж я ничего не могу поделать. Именно, сэр, могу поспорить, что он действительно упал.

– Если вы в это верите, то вы еще глупее, чем я думал. Даже если бы он выпал из корзины воздушного шара, он все равно не расшибся бы так сильно. – Врач оперся ладонями о письменный стол и придвинул к начальнику тюрьмы свой большой красный нос. – Лучше бы вам запомнить кое-что, молодой человек. Может, мы и воюем, но мы не на службе у главы испанской инквизиции. В этом здании заперты американцы, а честь южанина все еще хоть что-то да значит. Найдите виновных, или я лично пойду к президенту Дэвису. А потом с удовольствием посмотрю, как вас вышибут с этого места.

Возможно, слова доктора и возымели бы свое действие, если бы не суматоха, начавшаяся из-за крупного побега.

Это случилось девятого февраля. Один полковник из Пенсильвании по фамилии Роуз спустился в тюремный дымоход и обнаружил в подвале заброшенное помещение. И вот там он и другие пленные в течение нескольких дней по очереди копали тоннель под стеной старого склада. Всего им удалось прорыть шестьдесят футов, после чего сто девять заключенных вырвались на свободу и бежали.

В Либби поднялась паника, Тёрнеру грозили большие неприятности. Специально назначенные инспекторы из военной полиции внезапно появлялись в самое неожиданное время дня и ночи, шпионя за заключенными и проверяя, исполняется ли приказ генерала Уиндера об удвоении количества охранников и надзирателей. Тёрнер тем временем отчаянно строчил донесения, чтобы перевести стрелки на кого-нибудь другого и самому избежать наказания. Все это время Билли лежал в маленькой больничной палате, слишком страдая от боли, чтобы помнить, что его тоже приглашали участвовать в побеге.

Тим Уонн навещал его не меньше двух раз в день, донимая доктора Арнольда вопросами. Один вопрос он задавал чаще других:

– Кто это сделал, доктор?

– Не знаю. Пытался узнать, но все охранники здесь – одной подлой породы. Покрывают друг друга.

В глубине души Тим догадывался, кто мог быть зачинщиком.

– Кто-то вывел его среди ночи, – сказал он. – Я спал… даже не проснулся.

Побледнев от стыда, он посмотрел на распухшее, обескровленное лицо на тонкой серой подушке. Даже во сне Билли постоянно морщился от боли.

– А остальные тоже ничего не видели?

– Говорят, не видели. Поздно было уже. Темно. А те, кто его уводил, наверное, действовали тихо.

– Будь мы все прокляты за то, что делаем во имя патриотизма. Уж эти мерзавцы постарались. И его не просто били кулаками, тут что-то намного хуже, хотя я пока не могу понять, что именно.

– А Билли не сможет сам рассказать? Назвать имена или хотя бы описать тех, кто над ним издевался?

Билли дернулся, выгнул спину, тихо вскрикнул. Из левой ноздри потекла кровь. Доктор наклонился, чтобы вытереть ее, бросив на Тима суровый взгляд:

– Если выживет.

Солнце садилось. Над водой медленно кружили чайки. Холодный воздух был неподвижен, хотя на севере уже собирались плотные гряды облаков. Последние лучи солнца касались крыш и колоколен, отражались в окнах домов на набережной Бэттери. Зябко кутаясь в пальто и накинув капюшон, Купер смотрел, как над водой поднимается туман.

Джордж Диксон закончил осмотр гавани и сложил латунную подзорную трубу.

– Туман нам на руку, – сказал он. – К тому же нам поможет отлив, когда будем возвращаться. Пока что это наш лучший шанс. Думаю, все получится. – Он развернулся на месте и позвал штурмана: – Мистер Фокс, подготовьте, пожалуйста, шестовую мину. Я бы хотел сняться с якоря как можно скорее. Вопросы есть?

– Никак нет, капитан! У матросов нет вопросов! – весело откликнулся бывший солдат из Алабамы.

Удивительно, как быстро и основательно все эти сухопутные люди освоили морскую науку. Выжив в подводном испытании, они теперь с гордостью держались как бывалые моряки.

– Какой из кораблей будет вашей целью? – спросил Купер.

– Думаю, с этим лучше определиться, когда выйдем за пределы гавани.

– Я собираюсь доплыть на веслах до Самтера и буду оттуда наблюдать, – сказал Купер и протянул ему руку. – Удачи, Джордж. Надеюсь, к полуночи вы вернетесь.

– Непременно, – ответил молодой капитан с короткой улыбкой. – Я горжусь тем, что буду командовать этим кораблем. И вам следует гордиться. Если у нас все получится, эта ночь войдет в историю.

– У вас получится, – заверил Люциус, топтавшийся за спиной начальника.

– Ну что ж… до встречи, – бросил Диксон и пошел по причалу уверенной походкой моряка, который впервые зашел на палубу еще юнгой. – Эй, ребята, поосторожнее с порохом! Он нужен, чтобы потопить янки, а не нас самих!

По спине Купера пробежал холодок – но вовсе не потому, что с заходом солнца быстро холодало. Ради этого момента стоило выдержать все – его страх, тревогу, споры с Борегаром, даже холодность жены, которая просто не понимала его самого и важности этой работы.

Люциус первым зашел в шлюпку. В сгущавшемся тумане они налегли на весла и направились к разбомбленному форту. На полпути Люциус махнул рукой в сторону пирса.

– Отчаливают, – сказал он.

Купер неловко обернулся – и как раз вовремя, чтобы увидеть красновато-оранжевый отсвет на железном корпусе лодки. В следующее мгновение темные облака сомкнулись, и небольшая выпуклость на поверхности воды исчезла.

С обращенной к морю стороны форта Самтер они смотрели, как туман быстро скрывает корабли блокадной эскадры. Скоро в мглистой тьме можно было увидеть только несколько сигнальных огней. Вечер был тихим и холодным. От волнения Купер не мог стоять спокойно и постоянно смотрел на часы. Когда он в очередной раз взглянул на циферблат – было восемь сорок восемь, – в тумане над морем вдруг раздался шум.

Купер задержал дыхание.

– Что это за корабль?

– «Хаусотоник», – ответил ему майор из гарнизона форта, пришедший наблюдать вместе с ними.

Он передал Куперу свою подзорную трубу, и Купер глянул в нее как раз тогда, когда стена пламени подбросила к небу обломки бревен и такелажа.

Рев взрыва прокатился над заливом.

– Удар с правого борта! – воскликнул Купер. – Думаю, перед самой грот-мачтой. Вижу людей на ней и на бизань-мачте… о… он накренился! – Он почти бросил подзорную трубу Чикерингу.

– Наблюдайте, пока возможно, Люциус. Он тонет.

На других кораблях вражеской эскадры зажглись фонари. Послышались крики, вой сирены. С ближайшего к тонущему «Хаусотонику» уже спустили спасательные шлюпки, а солдаты из гарнизона Самтера с радостными криками уже выскакивали из казарм, с восторгом спрашивая, какой из батарей Конфедерации удалось подбить шлюп северян.

– Никакой, – ответил Купер. – Его потопила наша подводная лодка «Ханли».

– Вы о том Плавучем гробе с острова Салливан?

– Она больше не заслуживает такого названия. Лейтенант Диксон и вся команда будут награждены как герои.

Однако лодка все не возвращалась. В одиннадцать вечера Купер и Люциус вернулись с Самтера на причал и продолжали ждать всю ночь, дрожа от холода. В шесть утра Купер наконец сказал:

– Давайте вернемся в Чарльстон.

Измученный и растерянный, он медленно добрел до своего дома на Традд-стрит. Никто в городе ничего не знал о затонувшем «Хаусотонике», люди просто слышали, что на одном из кораблей блокадной эскадры произошел взрыв. Подводная лодка бесследно исчезла.

Вскоре Купер узнал от захваченного в плен экипажа сторожевого катера Союза, что «Хаусотоник» действительно был потоплен, о чем официально известили генерала Борегара. К его разочарованию, из команды погибло только пять человек благодаря быстро подоспевшей помощи.

– На два меньше, чем было на борту «Ханли», – сказал он Люциусу.

В следующие несколько дней Купер наливался виски и джином, надеясь хоть ненадолго забыться сном. Но сон не приходил. Каждую ночь он бродил по дому или сидел в белом плетеном кресле с высокой спинкой, уставившись в окно, на сад, мокнущий под зимним дождем. Но сада он не видел. Он видел своего тонущего сына. Видел храброе лицо Диксона, перед тем как «Ханли» отошла от причала. Но что самое странное – он видел темноту, окружавшую его во время последнего испытания лодки. Видел ее, чувствовал и болезненно ощущал то, что должны были ощущать перед смертью Диксон и вся команда. Сквозь эти видения он слышал звон колоколов с колокольни церкви Святого Михаила, хотя, казалось, они били не в привычное время каждые четверть часа, но он решил, что просто в доме часы идут неправильно.

Как-то ночью Юдифь, теперь почти такая же измученная, как ее муж, пришла в комнату, где Купер, как обычно, сидел в белом плетеном кресле.

– Купер, – сказала она, сжимая в руке зажженную лампу, – так больше не может продолжаться… Ты постоянно сидишь здесь… совсем не отдыхаешь…

– А зачем мне ложиться в постель? Спать я все равно не могу. Та ночь, семнадцатого февраля, стала настоящей вехой в военно-морском деле. Мне бы утешиться этой мыслью, только вот не получается.

– Потому что ты… – Она не смогла договорить.

– Я знаю, что ты собиралась сказать. Что я отвечаю за это великое событие. Я так этого хотел, что убил семь человек.

Юдифь отвернулась, не в силах выдержать его злобный взгляд. Но Купер был прав, и она прошептала скорее для себя, чем для него:

– Ты должен был оставить ее ржаветь. Но ты этого не сделал, и я, как бы меня ни расстраивала гибель этих несчастных ребят, рада, что она сгинула. Да простит меня Господь. Возможно, хоть это наконец-то излечит тебя от того безумия, которое мучит тебя и…

– Какой своеобразный выбор слов… безумие! – Купер резко вскинул голову. – Я выполнял свой долг как мог – вот и все. Я делал свою работу. И буду делать ее и впредь, с таким же усердием.

– Тогда ничего не изменилось. А я надеялась…

– Да что могло измениться?

Юдифь немного повысила голос:

– Ты можешь хотя бы позволить мне договорить?

– Зачем? Я снова задаю тот же вопрос, Юдифь. Что могло измениться?

– Ты настолько переполнен этой ужасной яростью…

– И теперь сильнее прежнего. За жизнь бедняги Диксона необходимо отплатить и за жизнь каждого парня, утонувшего вместе с ним. – Губы Купера побелели. – Пусть они заплатят в десять раз дороже!

Рука Юдифи, державшая лампу, задрожала.

– Купер, когда ты наконец поймешь? Юг не может победить в этой войне! Это невозможно!

– Я отказываюсь обсуждать эту…

– Выслушай наконец! Эта… одержимость убийством… она губит тебя! Она губит нас!

Купер молча отвернулся.

– Купер!

Ни движения. Ни звука. Ничего.

Юдифь покачала головой и ушла, оставив Купера смотреть в залитый дождем сад; гнев отпечатал на его лице глубокие складки, которые становились уже постоянными.

Проходя по верхней площадке лестницы, Тим Уонн заметил площадкой ниже чью-то неподвижную фигуру. Всмотревшись получше, он не поверил своим глазам:

– Билли?

Истощенный человек поднял голову, и Тим увидел новые белые пряди в давно не стриженных волосах.

– Билли!.. – С радостным криком лейтенант бросился вниз по ступеням к другу, который стоял, опираясь на костыль. – Ты встал!

– Да, могу даже вернуться в нашу роскошную квартиру. Правда, ребра еще болят и на ногах нетвердо стою, а ты так кричишь, что запросто можешь меня сдуть. Хожу тоже с трудом – вот с первого этажа поднимался минут десять.

– Почему же тебе никто не помог?

– Боюсь, Тёрнер не считает нужным нянчиться со своими гостями. Но ты можешь помочь, если хочешь.

Тим обхватил его за талию, а Билли закинул руку на плечо лейтенанта. Так они добрались до своей камеры, где Билли встретили возгласы удивления и радости. Даже один из дневных надзирателей сказал, что рад его возвращению.

Какой-то лейтенант, не подумав, хлопнул Билли по спине. Билли судорожно взмахнул костылем, чтобы не упасть.

– О Хазард… извини! – испугался лейтенант.

– Да все нормально. – На лице Билли разом выступил пот. – Мне нужно сесть. Кто-нибудь мне поможет?..

Тим подал ему руку; остальные столпились вокруг.

– Сейчас что, все еще февраль? – спросил Билли. – Я там, внизу, совсем счет времени потерял.

– Первое марта, – ответил кто-то. – Снаружи удвоили охрану. Севернее Ричмонда стоит наша кавалерия – практически на пороге города. Три или четыре тысячи бойцов. Бунтовщики боятся, что они освободят нас и разнесут город.

– Ты что-нибудь знаешь о побеге? – спросил еще кто-то.

Билли покачал головой и тут же услышал подробный рассказ.

Более сорока заключенных были снова пойманы; но остальные, как все думали, сейчас пробирались к позициям федералов или уже их пересекли. Еще он узнал, что Весси был разжалован в рядовые и переведен на менее приятную службу – в охрану у главного входа.

Все стали наперебой расспрашивать, как его лечили в тюремной больничке и что с ним на самом деле случилось. На оба вопроса он лишь отмалчивался или качал головой. Потом он сказал, что ему нужно в уборную; Тим и еще один солдат тут же подали ему руки.

– Это ведь Весси сделал, да? – спросил Тим, когда Билли встал на ноги. – Он тебя покалечил, поэтому его и выгнали в охранники? Так ведь?

Теперь молчание стало для Билли уже вопросом гордости.

– Не важно, – ответил он. – Я знаю, кто это сделал, и посчитаюсь с ним, если повезет.

Бледный и измученный, он тяжело опирался на костыль, и, глядя на него, было трудно всерьез поверить в такую угрозу. Тим и второй солдат переглянулись.

Тим сохранил его импровизированный дневник, и в ту же ночь, под грохот пушек, сотрясавших тюрьму, Билли записал в нем огрызком карандаша:

1 марта. Два примечательных события. Первое – я выжил, хотя доктор Арнольд, старый пьяница, думал, что я умру. И второе – тот бунтовщик, который поставил себе целью искалечить меня, преподал мне урок столь масштабный, что я даже не сразу осмыслил его. Находясь здесь, где ты вынужден подчиняться любому приказу, каким бы нелепым и унизительным он ни был, я наконец понял, что чувствуют чернокожие рабы. На какое-то время я сам оказался в шкуре человека в кандалах и навсегда это запомнил.

Глава 94

Стэнли неожиданно обнаружил, что с каждым днем ему становится все труднее принимать перемены, случившиеся в его жизни, и справляться с ними. Пеннифорд продолжал присылать ежемесячные отчеты об огромных доходах компании «Обувь Лэшбрука». Стэнли с недоверием читал эти просто нереальные цифры, которые не укладывались у него в голове. Никакой человек не заслуживал подобного богатства. Во всяком случае, он точно не заслуживал. Стремительные события общественной жизни тоже не поддавались его пониманию. Усталость от войны уже заразила весь Север, и президент ускорил этот процесс своей прокламацией об амнистии и восстановлении, о которой было объявлено еще в прошлом декабре. Линкольн предлагал помиловать всех бунтовщиков, кроме высших чиновников правительства и бывших офицеров армии и флота, которые переметнулись к врагу.

Такой план казался недостаточно суровым, чтобы удовлетворить Уэйда и Стивенса с их сторонниками, а значит, не нравился и Стэнли. Да и чего можно было еще ожидать от этого любителя черномазых, наполовину спятившего от вечной бессонницы и депрессии? Вместо того чтобы думать о том, как сурово наказать предателей после окончания войны, Линкольн нес всякие банальности и благочестивые речи, больше подходящие для могильных надписей или чего-нибудь подобного. В прошлом ноябре в Геттисберге он так увлекся своей проповедью, что едва не усыпил толпу слушателей.

Твердая позиция Линкольна по отношению к неграм, а также его неспособность довести эту войну до успешного окончания не прибавляла ему популярности. Столица бурлила слухами о заговорах с целью похищения или даже убийства президента. Каждый новый слух появлялся примерно раз в неделю.

Более того, влиятельные республиканцы полагали, что президент причиняет большой вред партии, настаивая на новом призыве полумиллиона человек с первого февраля. А Стэнтону еще и сообщили по секрету, что в середине марта могут дополнительно призвать еще двести тысяч. Людей крошили, как колбасный фарш в мясницкой лавке, просто потому, что генералы не умели побеждать. Да, в Чикамоге корпус Томаса держался до последнего, генерала даже прозвали Скалой, но само сражение было чудовищным, окончилось поражением федералов, и потерь было бы еще больше, если бы армию Брэгга в ноябре не отозвали от Чаттануги в Джорджию. Теперь, впав в почти безумное отчаяние, конгресс снова восстановил звание генерал-лейтенанта и присвоил его выбранному Линкольном человеку – этому пропойце Гранту с его мечтой о безоговорочной капитуляции. Став главнокомандующим, он собирался вскоре начать наступление на восточном театре военных действий; Халлек был понижен до начальника штаба.

Однако Стэнли чувствовал, что все эти попытки уже не смогут спасти президента. Линкольн наверняка проиграет осенние выборы, и горевать по этому поводу не стоило. Правда, часть республиканцев, которых он вел к поражению, пугала Стэнли и его друзей.

Стэнли все сильнее хотелось сбежать из Вашингтона. Он, правда, все еще получал удовольствие от власти, пришедшей к нему вместе с должностью. Но взгляды и планы тех, к кому он вынужден был примкнуть, чтобы спастись от чистки после изгнания Кэмерона, настораживали его. В январе сенат предложил внести в конституцию поправку, отменяющую рабство, – по мнению Стэнли, радикальный и слишком поспешный шаг. Слишком много черных уже получили свободу и отбились от рук. Повсюду в городе можно было встретить чернокожих солдат и бывших рабов, свободно расхаживающих по улицам с выражением собственной значимости на лицах.

Как-то утром Стэнли вызвали к министру почти сразу после того, как он пришел на работу. Его шейный платок был повязан кое-как, волосы растрепались, глаза смотрели диковато. Стэнтон это заметил.

– Какой черт вас покусал? – спросил он, поглаживая надушенную бороду.

Перед тем как выйти из дому, Стэнли глотнул немного виски, и это развязало ему язык.

– Мне пришлось кое-что пережить, когда я шел сюда, – сказал он. – Это было так… невероятно, так… отвратительно… даже не могу подобрать подходящее слово, чтобы описать, как это меня потрясло. На улице я столкнулся с семью свободными неграми, и они вынудили меня сойти на мостовую! Они не уступили мне дорогу, не дав возможности пройти по тротуару! – Расхрабрившись от виски, он даже не заметил, как нахмурился министр. – Я понимаю, сэр, долгое время они были угнетены. Но теперь они позволяют себе слишком много. Они ведут себя с дерзостью белых людей!

Стэнтон вгляделся в своего помощника сквозь маленькие круглые очки, и яростный гнев на его лице сменился выражением терпеливого участия.

– Вам придется к этому привыкнуть, Стэнли, – сказал он, как учитель, вразумляющий непонятливого ученика. – Нравится вам это или нет, но впредь все будет именно так. Как писал святой Павел в Послании к коринфянам: «ибо вострубит… и мы изменимся».

Только не я, думал Стэнли, когда, обсудив все дела с министром, выходил из его кабинета. Не я, мистер Стэнтон!

И все же он знал, что плывет против течения. Когда сидящие рядом сотрудники временно разошлись по делам, он отпер нижний ящик стола и достал оттуда бутылку бурбона. Первую бутылку он положил туда в первый день нового года, теперь там лежала уже третья.

Он быстро огляделся по сторонам. Никто не смотрел в его сторону. Солнце сверкнуло на бутылке, когда он наклонил ее. На часах, громко тикавших на стене, не было еще и десяти утра.

«Пропал без вести» – эта страшная новость обрушилась на семью Хазард в конце прошлого года. В середине февраля Джорджу наконец удалось узнать что-то определенное о судьбе Билли, и он с чувством облегчения и тревоги отправил телеграмму в Лихай-Стейшн: «Твой муж в списках заключенных тюрьмы Либби, в Ричмонде».

Бретт мгновенно собрала вещи и первым же поездом отправилась в Вашингтон. Когда она добралась до дома в Джорджтауне – осунувшаяся и измученная долгими месяцами ожидания, – ее первым вопросом было:

– Что мы можем сделать?

– Официально – почти ничего, – ответил Джордж. – Обмен пленными приостановлен. У той и другой стороны слишком много претензий. Каждая постоянно получает донесения о том, что другая морит пленных голодом и истязает. Военное министерство в бешенстве из-за того, что бунтовщики не желают следовать протоколу, когда ловят военных из негритянских подразделений. С ними поступают как с пойманными беглыми рабами. Белых офицеров, которые командуют чернокожими солдатами, подвергают порке, вешают. В общем, все очень плохо.

– Да уж, – потерянно ответила Бретт, – хорошего мало.

– Ты разве не слышала, что я сказал «официально»? – возразил Джордж. – У меня есть и другое предложение.

Констанция подошла к его креслу сзади и, чуть наклонившись, стала нежно растирать ему плечи. В последние дни Джордж плохо спал, беспокоясь за брата и из-за своего перевода в железнодорожное ведомство. Вопрос так до сих пор и не был решен.

Бретт ждала. Джордж слегка откашлялся.

– Я очень надеюсь, что нам поможет Орри, ведь он занимает достаточно важный пост в военном министерстве в Ричмонде. За Либби, Белль-Айл и прочие… – он чуть не сказал «гадючники», – подобные места отвечает Уиндер. Но над Уиндером стоит Седдон, а Орри работает на него.

– Ты думаешь, Орри мог бы устроить освобождение Билли? – с жаром воскликнула Констанция.

– Он работает в правительстве и наверняка давал клятву верности. Я бы не стал просить его нарушать ее. Но только потому, что он мой лучший друг, а это намного важнее. Я никогда бы не стал подвергать его опасности и просить вмешиваться в такое дело напрямую.

Бретт стукнула себя кулаком по колену:

– Билли – твой родной брат!

– А Орри – твой. Будь так добра, позволь мне закончить, ладно? – Джордж мягко отвел руки Констанции, встал и вышел из-за стола, за которым они завтракали. – Я попрошу Орри узнать все, что можно, о положении Билли и о том, где именно в Либби он содержится.

– И как ты это сделаешь? – с недоверием спросила Констанция.

Джордж посмотрел на нее:

– Поступлю так же, как он в прошлом году, когда написал мне. Нарушу закон.

Два дня спустя, вечером, надев гражданскую одежду и темное пальто, он сел на лошадь и поехал на юг через мартовский снегопад. После восьми он добрался до Порт-Тобакко и отдал ожидавшему его хитрому беззубому мужичку двадцать долларов золотом и письмо для Орри с предостережением:

– Ты должен вручить это полковнику Мэйну, не привлекая внимания ни к нему, ни к тому, что передаешь.

– Не волнуйтесь вы так, майор Хазард. Все будет сделано как надо. Я доставляю тайную почту во все учреждения на Капитолийском холме. Вы бы удивились, узнав, как много таких писем. – И, подмигнув с видом опытного барыги, он выскользнул из задней двери таверны во вьюжную темноту.

Грант приехал в Вашингтон первого числа. Его жесткая рука уже ощущалась в армии. Весной должна была начаться грандиозная кампания, возможно последняя в этой войне. То, что теперь пленных все реже освобождали под расписку не участвовать в боевых действиях, было хуже для Юга, чем для Севера.

Джорджу, Бретт и Констанции оставалось только ждать. Джордж ничего не сказал Стэнли о своем незаконном письме. Когда пришла новость о том, что Билли прошлой осенью попал в плен, Стэнли лишь выразил безразличное сожаление.

В эти дни Джордж редко видел своего старшего брата. Благодаря войне Стэнли приобрел баснословное богатство и большое влияние в радикальном крыле республиканцев. А еще война изменила его самым непостижимым образом, превратив в человека, почти постоянно находившегося под воздействием спиртного. Стэнли наверняка бы уволили как обычного пьяницу, не будь он так богат. Вместо этого большинство его терпело, а кто-то просто старался избегать. Джордж был среди последних.

Точно так же Джордж поставил крест на Вирджилии. Он послал ей письмо в госпиталь в Аква-Крик, сообщая о несчастье с младшим братом. Она не ответила. Боясь, что во всем виновата почта, Джордж написал снова. После этого он решил, что молчание сестры было намеренным.

С приближением весны у Джорджа наконец стало одной тревогой меньше. Он получил приказ первого числа явиться на службу в Строительный корпус военных железных дорог.

– Я буду работать с Маккаллумом, а не с Германом, но это хотя бы живая работа. Больше никаких контрактов, никаких безумных изобретателей… никакого Уиндер-билдинга! – Они уже лежали в постели, и он крепко обнимал Констанцию. – Да не думай ты об этом! – быстро добавил он, почувствовав, как вздрогнула жена. – Никакая опасность мне не грозит.

– Безусловно, грозит, – возразила она, и столь редкая нота, прозвучавшая в ее голосе, сказала ему, что происходит нечто необычное. Он коснулся ее щеки и почувствовал влагу; Констанция сжала его руку. – Но я уложу вещи, послушно вернусь в Лихай-Стейшн и постараюсь не подавать виду. – А потом, весьма удивив его, она прижала его руку к своей груди и прошептала: – Но может быть, я хотя бы смогу заснуть этой ночью, если ты займешься со мной любовью.

Джордж тихо засмеялся и поцеловал ее в шею:

– С огромным удовольствием, милая леди.

– Даже с такой толстушкой?

– На вкус и цвет товарищей нет. По мне так, если ты называешь себя толстушкой, то толстушки прекрасны.

– О Джордж… ты такой льстец! А еще ты бываешь упрямым, вспыльчивым, даже самолюбивым. Но я просто не могу не любить тебя.

– Погоди-ка минуточку… – Он взбил подушку повыше и оперся на нее локтем. – И с каких это пор я стал самолюбивым?

– Ты не хуже меня знаешь, что возраст сказывается на зрении. И каждый вечер я наблюдаю за тем, как ты подносишь «Стар» к самому носу, чуть ли не дырку в газете протыкаешь. Но упорно не желаешь признать, что тебе нужны очки… Джордж, нечего фыркать и мычать, как Стэнли! Это тоже вроде комплимента. Видит Бог, никто из нас не совершенен, но так неуклюже я пытаюсь сказать, что ты мог бы иметь тысячу недостатков вместо одного или двух и я все равно бы тебя любила.

Джордж откашлялся, помолчал немного, снова кашлянул. Когда он наконец успокоился после такого неожиданного признания и обнял ее за талию, она услышала в его голосе улыбку.

– Ладно, – сказал Джордж, – иди ко мне.

– Черт побери, кто разрешил вам приходить сюда? – взорвался Джордж, когда на следующее утро тот же беззубый мужичок появился в Уиндер-билдинге.

Он потащил курьера к лестнице мимо обычной толпы подрядчиков и спасителей Союза, продолжавших считать министерство своим вторым домом.

– Я просто подумал, что вы захотите поскорее это получить. – Мужичок протянул заказчику мятый, замызганный конверт. – Это лежало для вас в Ричмонде с позавчерашнего дня.

– Не так громко! – прошептал Джордж, краснея.

Какой-то бригадный генерал, поднимавшийся в это время по лестнице, бросил подозрительный взгляд на неряшливого посетителя.

– Полагаю, ты принес это сюда, рассчитывая на дополнительную плату, – сказал Джордж.

– Да, сэр, признаться, такая мыслишка приходила мне в голову. А разве вся эта война не для того же? Предприимчивый малый должен сам позаботиться о своем будущем.

– Убирайся! – прошипел Джордж, пихая в ладонь курьера несколько купюр.

– Эй, это же зеленые! Я-то…

– Или это, или ничего.

Схватив письмо Орри, Джордж помчался обратно в свой кабинет.

Он не решился прочитать письмо прямо там. Подождав, когда курьер, по его расчетам, покинет здание, Джордж надел шляпу и побежал в отель «Уиллард». Устроившись за дальним столиком и заказав пива, которого ему совсем не хотелось, он вскрыл конверт.

«Пенёк!» – так оно начиналось. На этот раз – никаких имен, только старые вест-пойнтовские прозвища. Орри умен, как всегда, подумал Джордж, смущаясь навернувшихся на глаза слез. Смахнув их, он продолжил читать.

Человек, о котором ты спрашивал, действительно здесь, в Либби. Я видел его позавчера, хотя только издали, потому что не хотел, чтобы мой интерес привлек к нему лишнее внимание. С грустью вынужден сообщить, что выглядит он неважно. Подозреваю, что его избили; он ходит только с помощью костыля, и я рассмотрел синяки.

Но он жив и цел. Радуйся хотя бы этому. Я попытаюсь найти нашего с тобой общего знакомого, и мы вместе решим, что можно сделать. Все-таки старая дружба должна что-то значить, даже в такие ужасные времена.

Было бы неразумно для нас рисковать и снова пытаться связаться, если только в этом не возникнет крайней необходимости. Не тревожься, если молчание затянется. Все усилия будут приложены.

Моя милая жена присоединяется к самым нежным и добрым моим пожеланиям тебе и твоей семье и молится о том, чтобы мы все пережили эти чудовищные испытания. Иногда я боюсь, что вся страна останется расколотой на долгие годы даже после капитуляции… Если тебя удивит это слово, то знай: я не случайно его написал. Юг проиграл. Голод, разногласия, массовое дезертирство из армии – все подтверждает мою уверенность, хотя меня бы, наверное, повесили, если бы кто-то это прочитал.

Мы можем еще какое-то время держаться, причиняя все больше горя тем, кто напрямую или косвенно вовлечен в этот кошмар, но в целом все уже ясно. Ваша сторона победила. И теперь мы можем только видеть, насколько высока кровавая цена вашей победы. Грустно.

Я искренне надеюсь, что та пропасть, которая всех нас ожидает после капитуляции, не будет так широка, чтобы мы с тобой, а также наши семьи не смогли заново навести мосты.

Потрясенный прочитанным, Джордж залпом проглотил пиво, которого ему совсем не хотелось. В памяти вспыхнули картины той страшной апрельской ночи шестьдесят первого года. Разрушенные дома. Обугленные, раздувшиеся трупы. Руины, которые уже невозможно было восстановить. Страх снова заполз в душу Джорджа, и прошло несколько мгновений, прежде чем он набрался храбрости и дочитал письмо.

Да сохранит Господь тебя и твоих родных! Мы сделаем все, что только возможно, для упомянутой персоны.

Искренне твой, Палка.

– Теперь все будет хорошо! – Бретт прижала письмо к груди. – О Джордж, Орри ведь поможет, правда? Теперь все будет хорошо.

– Только если он найдет Чарльза. Орри предупреждает, что понадобится время.

Лицо Бретт вытянулось.

– Не знаю, как мне дожить до новостей…

– Если Орри может так рисковать, то подождать ты точно сможешь, – сказал Джордж, как строгий отец, бранящий неразумное дитя.

У него было предчувствие, что пройдет очень много времени, прежде чем они что-то узнают. Оставалось только молиться о том, чтобы новости, которых они так ждут, не оказались трагичными.

Глава 95

Джордж поцеловал детей, сначала прочитав им краткую лекцию о том, как они должны себя вести во время его отсутствия, потом обнял Констанцию, которая изо всех сил старалась сдержать слезы. Она протянула ему сухую веточку горного лавра, явно лежавшую в какой-то книге. Еще раз, с благодарностью, поцеловав жену, он спрятал веточку в карман, набросил на плечи плащ, пообещал вскоре написать и ушел, чтобы отправиться в Александрию.

День был пасмурный и теплый. Когда технический поезд тащился к мосту Лонг-Бридж, хлынул ливень. Мост был достаточно широким, чтобы на нем разместились и рельсы, и параллельная дорога для повозок и пешеходов. Караульные рядом с деревянным щитом с надписью «Ведите лошадей в поводу» помахали Джорджу, стоявшему на задней площадке тормозного вагона. Джордж предпочел ехать там, потому что внутри было слишком душно.

Он приложил пальцы к шляпе, отвечая на приветствие, а потом взялся за поручни и наклонился, высунувшись под дождь, чтобы посмотреть на зеленые холмы и крепкие кирпичные дома прибрежного города. Нарциссы, азалии и цветущие яблони украшали унылый день. Это была Виргиния. Это была война. В памяти Джорджа вспыхнули страшные картины Мексики и Манассаса, горящего дома его заводского мастера… И все же он был рад, что снова находится в пути.

Полковника Дэниела Маккаллума, сменившего Хаупта на посту начальника железных дорог, Джордж нашел в дымном и шумном депо спустя почти час поисков. Будучи уроженцем Шотландии, Маккаллум имел прекрасную репутацию в железнодорожном деле. У него была широкая веерообразная борода, какую часто носят старшие офицеры. Джорджа неприятно поразила его угрюмость – полковник явно был не рад его появлению.

– У меня для вас мало времени, – заявил Маккаллум, жестом приглашая Джорджа следовать за ним.

Они вышли из грохочущего депо с огромным куполом, который служил здесь хорошим ориентиром, прошли мимо сложенных штабелями рельсов, частично сделанных на заводе Хазардов, и наконец вошли в одно из временных строений, во множестве разбросанных вокруг. То, как Маккаллум захлопнул за собой дверь, сразу сказало о его настроении.

Усевшись на единственный в помещении стул, он вскрыл почтовый пакет, в котором лежал приказ о переводе Джорджа вместе с прочими сопроводительными документами, и разгладил их шершавой рукой с крупными суставами. Страницы он переворачивал одну за другой – слишком быстро, чтобы успевать прочесть их. Джордж снова почувствовал, что ему здесь не слишком рады.

Он предположил, что такая холодность могла быть вызвана наличием в числе других документов рекомендательного письма Хаупта. В Вашингтоне поговаривали, что Маккаллум строил заговоры против Германа, нарочно заискивая перед Стэнтоном, чтобы настроить его против начальника вновь созданного бюро военных железных дорог с целью самому заполучить это место. Своей цели он добился.

Полковник сложил бумаги обратно в пакет и протянул его Джорджу, резко дернув рукой:

– У вас нет практического опыта ни в ремонте мостов, ни в прокладке рельсов, майор. Насколько я понимаю, ваше главное достоинство – дружба с моим предшественником.

Джордж стиснул пакет в кулаке, едва сдерживаясь, чтобы не залепить пощечину этому надутому индюку. Маккаллум наморщил нос и уставился в маленькое грязное окно. По ближайшему штабелю рельсов колотил весенний дождик.

Наконец полковник соизволил снова обратить внимание на стоящего перед ним человека.

– Генерал Грант хочет, чтобы линия Ориндж – Александрия была отремонтирована и продлена до Калпепера, где находится его базовый лагерь для весеннего наступления. Это трудная задача, потому что партизаны конфедератов не прекращают своих вылазок. Эстакаду у Булл-Рана восстанавливали уже семь раз. У нас нет лишнего времени, чтобы учить новичков.

– Я умею махать киркой, полковник, – сказал Джордж. – Готов работать лопатой или забивать костыли. Для этого не нужна подготовка.

Этот человек раздражал его, потому что даже не пытался скрыть своей неприязни к друзьям Хаупта. Но у Джорджа не было никакого желания оправдываться или доказывать свою компетентность. Он просто хотел работать и готов был терпеть подобное отношение, лишь бы сохранить за собой это место.

Дождь стучал по крыше. Слышались паровозные свистки, звяканье колоколов. Молчание Маккаллума говорило о нарастающей враждебности. И тут Джордж сообразил, что у него найдется парочка козырей.

– Я знаю, что вам нужны командиры в Строительном корпусе. Многие белые офицеры не хотят командовать беглыми неграми. Я готов это делать.

Сжатые губы Маккаллума дернулись.

– Ценное предложение, но, к сожалению, наш табель о рангах такого не допускает. Основное подразделение корпуса – взвод из десяти человек. Двумя такими взводами командует один офицер – первый лейтенант. – Губы дернулись в усмешке. – Для этого вы уж слишком хорошо образованы, юноша…

Джордж сразу чувствовал, когда кто-то при нем насмехался над Академией. Ему снова захотелось врезать старому мерзавцу.

– …слишком квалифицированы, если вы понимаете, о чем я. Вы не думали о службе при штабе генерала Гранта?

Джордж выложил главную карту:

– Я учился в Академии вместе с Сэмом Грантом и прошел с ним всю Мексиканскую кампанию, от Веракруса до Мехико. Может, мне следует обратиться к нему, чтобы уладить наше недоразумение? – Джордж встряхнул пакетом. – Я сам просил о переводе на военные железные дороги, а теперь вижу, что неугоден здесь.

В долю секунды лицо Маккаллума стало серым, как небо за окном.

– Нет, нет… зачем же вмешивать вышестоящих? Непреодолимых проблем не существует. Правила тоже можно чуть-чуть изменить. Мы найдем вам место… – Видя, что Джордж слегка успокоился, полковник окинул его хитрым взглядом. – Если вы действительно готовы командовать цветными…

– Я именно это и сказал, полковник. Готов.

Когда двадцать четыре часа спустя он встретился на месте сбора с двумя своими взводами, решимости у него значительно поубавилось. Он напряженно изучал негров, а те, в свою очередь, изучали его. Но если Джорджем двигали интерес и любопытство, то негры смотрели на него с подозрением. А кое-кто и с откровенной враждебностью.

Физически они различались между собой, как любая другая группа случайно собранных людей, разве что, как сразу отметил Джордж, все они, кроме одного, были выше его ростом.

Хотя для этой встречи Джордж оделся с особой тщательностью, эффект получился полностью противоположным тому, чего он ожидал. На нем были старые вельветовые штаны, заправленные в грязные высокие ботинки, и короткая поношенная куртка из легкой льняной ткани. Кроме значка инженерных войск, небрежно приколотого к воротнику, других знаков различия на нем не было. Серебристый металл значка говорил о том, что он офицер, но и только.

Но даже так он выглядел лучше своих подчиненных, одетых для работы, а не напоказ. Штаны у всех были самыми разнообразными, а вот форменные рабочие рубахи без застежек и манжет – одинаковыми. Когда-то давно, когда производство этих фланелевых рубашек еще не было остановлено, они были белыми. На трех солдатах были ботинки, у которых верх отваливался от подошвы. Может, их делали на фабрике Стэнли?

Прежде чем заговорить, Джордж сложил руки за спиной и, сам того не замечая, приподнялся на цыпочках. Кто-то в строю засмеялся.

– Моя фамилия Хазард, – тут же громко сказал Джордж. – Я только что получил назначение в Строительный корпус. С этого дня вы будете работать на меня.

– Нет, сэр, – сказал тот единственный солдат, который был ниже Джорджа, щуплый молоденький паренек с тонкими как прутики запястьями. – Я только выполняю ваши приказы, но работаю на себя.

Быстрота ответа развеселила Джорджа, но он решил, что не стоит это показывать.

– Позвольте уточнить, верно ли я вас понял, – сказал он. – Вы хотите сказать, что вы свободный человек, поэтому эта служба – ваш собственный выбор?

Парень усмехнулся:

– А вы сообразительны – для белого босса.

Послышался смех. Джордж невольно присоединился к нему. Напряжение тут же спало, и он почувствовал, что с этими людьми он точно сработается.

Глава 96

Бердетта Халлоран в меру сил провела свое собственное расследование. Теперь пора было привлекать власти. Но кому следовало передать все эти сведения?

Вопрос так и остался без ответа из-за последовавших вскоре тревожных событий, когда две кавалерийские части Союза под командованием бригадного генерала Джадсона Килпатрика и полковника Ульриха Дальгрена, сына контр-адмирала Джона Дальгрена, предприняли дерзкие рейды на столицу Конфедерации. Килпатрику оставалось всего две с половиной мили до площади Капитолия, но оборона города под командованием сына Боба Ли, Кастиса, оказалась слишком сильна, и вскоре ему пришлось повернуть на восток, потому что сзади их уже преследовала кавалерия Уэйда Хэмптона.

Дальгрен со своими пятью сотнями бойцов подошел к столице со стороны округа Гучленд. В перестрелке Дальгрен был убит, а в его кармане какой-то тринадцатилетний мальчишка нашел блокнот, в котором рукой самого полковника были изложены цели рейда:

Освободить заключенных. Ричмонд сжечь. Президента Дэвиса – казнить вместе со всеми членами правительства.

Когда содержание блокнота Дальгрена было опубликовано, столица Конфедерации, вначале дрожавшая от страха перед приближением кавалерии, теперь задрожала от ярости. Вашингтонские лжецы тут же объявили записи подделкой.

Во время этих бурных событий в жизни рыжей вдовушки все шло по-прежнему. Бердетта Халлоран продолжала вести собственную ежедневную войну с растущими ценами, всякой шпаной, заполонившей улицы, и все больше крепнущей уверенностью в том, что с наступлением теплых дней армия генерала Гранта ударит по Конфедерации.

Однако больше всего миссис Халлоран занимал вопрос, связанный с ее личными душевными ранами. Как же ей запустить процесс возмездия? Если она прождет слишком долго и Ричмонд окажется в осаде, правительственные чиновники, возможно, будут слишком заняты, чтобы выслушивать просьбы какой-то вдовы. Тогда жертва может ускользнуть.

С кем же ей поговорить?

Она еще не нашла ответа, когда одна из ее подруг похвасталась, что получила приглашение на прием в Белом доме. Подобные приемы стали теперь большой редкостью, и миссис Халлоран выпросила приглашение и для себя. К этому времени она уже отказалась от идеи обратиться к Уиндеру как к самой очевидной фигуре в таком деле.

Причин тому было несколько. Уиндер славился своим дурным характером и пренебрежительным отношением к женщинам. Его штат в основном состоял из безграмотных бывших преступников, и действовал он зачастую настолько грубо, что поток жалоб на его департамент никогда не иссякал. Молва утверждала, что он не продержится на своем посту и трех месяцев, а миссис Халлоран хотелось иметь дело с таким чиновником, который отнесется к ее информации с должным вниманием.

В день приема Белый дом наполнило больше сотни человек. Миссис Халлоран, в своем темно-синем бархатном платье, немного тяжеловатом, зато роскошном на вид, быстро ускользнула от подруги, чтобы осмотреться.

Она взяла чашку травяного чая, не собираясь даже прикасаться к спиртному в этот вечер, ведь ей нужна была ясная голова, и, прихлебывая напиток, разглядывала толпу из правительственных чиновников и старших офицеров с женами. Сборище показалось ей довольно веселым, учитывая все обстоятельства. А потом она увидела Варину Дэвис.

Хотя жене президента не было еще и сорока, выглядела она лет на двадцать старше. Тяжелая ноша супруга легла и на ее плечи. Сам президент, как всегда любезный с гостями, тоже выглядел изможденным. А чему тут удивляться, подумала миссис Халлоран, опомнившись от потрясения при виде первой леди. Дэвиса ругали все. За то, что он цеплялся за Брэгга и отвергал Джо Джонстона. За то, что допустил обесценивание денег и бешеный рост цен. За то, что его правительство во главе со своим лидером терпело неудачу за неудачей в течение трех лет и продолжало их терпеть.

Бердетта Халлоран старалась не поддаваться унынию, думая только о своей главной цели.

Она постояла возле небольшой группы людей, окруживших министра Седдона, который мрачно описывал, как чуть не потерял свое имение в округе Гучленд, когда его пытались поджечь рейдеры Дальгрена. Потом перешла к пухлому душке Бенджамину, собравшему гораздо больше слушателей, чем Седдон.

– Лично я считаю, что Конфедерация вполне может позаимствовать идеи мистера Линкольна и принять его программу освобождения in toto[54].

Изумленные и даже гневные возгласы вокруг ничуть не смутили Бенджамина. Подняв в предостерегающем жесте ухоженную руку с наманикюренными ногтями, он продолжил:

– Да, знаю, предложение, безусловно, радикальное. Но посудите сами – одним росчерком пера мы могли бы решить сразу две задачи: увеличить армию за счет чернокожих солдат и мгновенно пресечь все те морализаторские претензии, которые используют в борьбе против нас черные республиканцы.

– Ниггеры никогда не станут сражаться за людей, которые их поработили, – фыркнул кто-то.

Бенджамин грустно улыбнулся и кивнул:

– Разумеется, это большой изъян в предложенном плане. Но как бы то ни было, президент просил меня не высказывать свое мнение на широкой публике. Ослушаться его я не могу. Так что прошу вас считать этот разговор частной беседой близких друзей. Я всегда стараюсь верой и правдой служить нашему правительству.

Он взял с серебряной чаши устрицу и с удовольствием проглотил ее. «А еще ты изо всех сил стараешься выжить, как говорят», – сказала себе миссис Халлоран, проходя дальше.

В дальнем конце зала она заметила высокого сухопарого офицера, довольно привлекательного для своего типажа. Он притягивал взгляд благодаря пустому левому рукаву, подколотому у плеча.

Миссис Халлоран осторожно подошла ближе. Он говорил об обстановке на фронте в окружении трех человек, среди которых была красивая женщина, похожая на креолку или испанку. Женщина держалась за здоровую руку офицера. Жена?

Офицер заинтересовал Бердетту. Она снова отошла в сторону, навела кое-какие справки и уже вскоре получила ответ:

– Полковник Мэйн, один из помощников мистера Седдона. Чем занимается? Разными вещами. Всего не знаю, но одно из его дел – придерживать пыл этой скотины Уиндера.

Бердетта Халлоран просияла:

– Большое вам спасибо. Ничего, если я пойду поменять эту пустую чашку на бокал белого вина?

Поиски закончились. Она нашла нужного ей человека.

На следующее утро в половине двенадцатого ее проводили к столу Орри в министерстве. Вежливый и на удивление изящный, несмотря на свое увечье, он поставил для посетительницы стул:

– Будьте любезны, садитесь, миссис… Халлоран, я не ошибаюсь?

– Да, полковник. А мы могли бы поговорить более уединенно? У меня очень серьезное дело и очень доверительное.

В темных глазах Орри мелькнуло недоверие. Несмотря на прекрасные манеры, он был напряжен, и уже давно – все последние две недели. Каждое утро он просыпался с надеждой, что именно сегодня он поднимет глаза от своего рабочего стола и увидит, как к нему быстро приближается кузен Чарльз. Как только Орри получил письмо от Джорджа и побывал в Либби, чтобы самому увидеть младшего Хазарда, он сразу написал Чарльзу, прося о срочной встрече.

Конечно, когда янки нанесли удар, Чарльз был, мягко говоря, слишком занят. Но теперь все закончилось. И он хотя бы мог прислать коротенькое письмо. Курьеры между Ричмондом и полевыми штабами носились взад-вперед постоянно. Почему же Чарльз молчит? Неужели он ранен? Если так, то Орри придется все решать самому.

С некоторым усилием он заставил себя сосредоточиться на вопросе миссис Халлоран.

– Подождите, я выясню, свободна ли малая совещательная комната.

Комната была свободна. Орри привел туда женщину и закрыл дверь. Она достала из ридикюля сложенную бумагу, которая оказалась примитивной картой реки Джеймс за чертой города. Миссис Халлоран показала на несколько отметок на карте и на четыре маленьких пририсованных квадратика на берегу реки в районе Уилтонс-Блафф.

– Это строения одной заброшенной фермы, полковник, – сказала она, ткнув пальцем в квадратики. – Но несмотря на то, что она действительно заброшена, по ночам в ней кто-то бывает. Если вы проведете расследование, вы обнаружите, что эта ферма – штаб-квартира группы заговорщиков, во главе которых стоит некий Ламар Хью Август Пауэлл из Джорджии.

Орри постукивал длинными пальцами по блестящему столу. Чего добивается эта привлекательная женщина? Он сразу заметил в ней стальную и в то же время отчаянную решимость. Это было видно по ее позе, глазам, по ее сдержанному тону.

– Пауэлл, – повторил он. – Уверен, я где-то слышал эту фамилию. Спекулянт, не так ли?

– Это лишь прикрытие. Его основное занятие – предательство и государственная измена.

Она быстро рассказала Орри все, что знала. Заговорщики Пауэлла накапливали оружие и хранили его на ферме рядом с Уилтонс-Блафф. Бердетта ногтем очертила на карте треугольник рядом с линией, обозначающей утес:

– Здесь большой сарай, когда-то в нем хранили разные инструменты. С этой стороны – крутой обрыв, длинный, до самой реки. Но к сараю можно легко подобраться через вот это поле на севере. Или, возможно…

– Погодите, прошу вас… Простите, что перебиваю, но прежде, чем мы продолжим, вы должны объяснить мне смысл этого заговора, цель этих людей. Нет ничего незаконного в том, чтобы покупать и хранить оружие, тем более для защиты своей собственности.

– Цель проста, – мрачно сообщила миссис Халлоран, – убийство президента и нескольких важных членов правительства.

Несколько мгновений Орри не произносил ни слова, собираясь с мыслями в своей обычной манере. Когда изумление прошло, он не засмеялся. Да ему и не хотелось.

– Миссис Халлоран, я очень уважаю патриотический порыв, заставивший вас прийти сюда, но можете ли вы представить, сколько подобных сообщений об опасности, грозящей мистеру Дэвису, мы получаем здесь каждую неделю? Одно-два как минимум. А за много недель?..

– Тут я ничего не могу поделать. Но мои сведения точны. Если вы обыщете это здание, то обнаружите винтовки, револьверы, бомбы замедленного действия…

– Бомбы? – насторожился Орри; обычно в подобных сообщениях бомбы не упоминались. – Какого рода? Как их можно использовать?

– На эти вопросы я ответить не могу – просто не знаю. Но уверяю вас, на ферме точно есть какие-то взрывные устройства. Организуйте налет, и вы их найдете. Самих заговорщиков тоже сможете найти. Они встречаются там часто.

– И как скоро они намерены предпринять попытку?

– Этого мне узнать не удалось.

– Хорошо, тогда как вы вообще сумели все это разузнать?

Еще до того, как она заговорила, Орри понял, что ответа он не получит.

– Этого я не могу вам сообщить. Вопрос доверия, видите ли. Я дала слово…

– Но ваше расследование, безусловно, заняло немало времени…

– Несколько месяцев.

– И потребовало решимости.

– Я патриотка, полковник Мэйн.

Почему-то это заявление Орри не убедило. Но он снова промолчал. Чем дольше он слушал эту красивую женщину, тем больше понимал, что она принадлежит к той породе людей, которые тщательно скрывают свои истинные мысли и намерения, ни при каких обстоятельствах не показывая их. Этим она напомнила ему Эштон.

Он слегка откашлялся, прежде чем ответить:

– Я ни в коей мере не подвергаю сомнению ваш рассказ. И все же для пользы дела я хотел бы иметь хоть какое-то представление о том, как именно вы добыли эту информацию.

– Бо́льшую часть я собрала лично. С остальным – к примеру, с ночными наблюдениями за фермой – мне помог один верный человек. Это все, что я могу сказать. Да и зачем вам эти подробности? Что действительно имеет значение, так это их план. Угроза.

– Согласен. Прошу, позвольте задать еще один вопрос.

Как ни странно, но внезапный настороженный взгляд женщины напомнил ему еще об одном человеке, о котором он давно уже не думал: об Елкане Бенте.

– Хорошо.

– Вам не приходило в голову, что со всеми этими сведениями было бы логичнее обратиться к начальнику военной полиции? О… может быть, вы уже…

– Нет. – Она скривилась, словно откусила от куска испорченного мяса. – Я никогда не встречалась с генералом Уиндером, но презираю его, как и многие разумные граждане. У гражданского населения не хватает еды, а он продолжает издавать глупые указы о ценах, которые злят фермеров и только ухудшают наше положение. Я никогда бы не стала иметь дело с человеком, который вредит нашему делу не меньше, чем какой-нибудь вражеский генерал.

Что ж, в этом миссис Халлоран была не одинока. И ее слова прозвучали убедительно. Орри продолжал постукивать пальцами по столу. За закрытой дверью Джонс жаловался на какую-то ошибку в документе.

– У вас есть что-то еще?

– Других фактов нет, полковник. Хочу только еще раз пообещать, что если вы начнете расследование, то увидите, что каждое мое слово – правда. Но если вы не дадите делу ход и по какой бы то ни было причине проигнорируете то, что я вам рассказала, смерть президента ляжет на вашу совесть.

– Тяжелая ноша. – В тоне Орри в первый раз появились нотки неприязни.

– Она теперь ваша, полковник. Хорошего дня.

– Одну минуту… – (Миссис Халлоран уже поднималась со стула, но его строгий голос остановил ее.) – Мы не закончили. Сейчас я отведу вас к одному из наших служащих, и вы сообщите ему свое полное имя, адрес и другие необходимые сведения. В военном министерстве это обязательная процедура.

От ее напряжения не осталось и следа, она чувствовала лишь облегчение и огромную радость. Длинное, изрезанное морщинами лицо Мэйна, его терпеливая манера слушать, а главное – его гнев, когда она намеренно задела его совесть, а также его скрытая, но ощутимая сила – все это окончательно убедило ее в том, что чутье ее не подвело. Это был правильный выбор. Полковник Мэйн оказался именно тем человеком, которого она в нем увидела. Тем человеком, который был ей нужен.

– Спасибо, полковник, – улыбнулась она. – Я готова сотрудничать, если мое имя нигде не будет упомянуто.

– Постараюсь с уважением отнестись к вашей воле, но обещать не могу.

Бердетта заколебалась, подумала о Пауэлле. Потом пробормотала:

– Понимаю. Хорошо, я согласна с вашими условиями. Что вы предпримете для начала?

– Вот этого я сказать не вправе. Но могу заверить вас в одном: ваше сообщение не останется без внимания.

Она увидела, как блеснула сталь в его глазах, и поняла, что спорить и задавать вопросы дальше бессмысленно. Не важно. Она запустила механизм. Пауэллу конец.

– Разумеется, я обещал, что мы примем меры, – объяснял Орри жене тем же вечером. – А что еще я мог сказать женщине, которая изображает искренность? – Мадлен отметила слово «изображает», а Орри продолжал: – Я не сказал ей, что мы предпримем, потому что, черт бы меня побрал, если бы я знал, что тут можно предпринять. Я и теперь не знаю. Но кое в чем я ей не соврал. Сообщения о заговорах поступают регулярно. Но это… Не могу объяснить чем, но оно отличалось от других. И не потому, что эта женщина убедила меня. Думаю, она хочет кому-то отомстить или навредить. Возможно, Пауэллу. Однако меня тревожит один вопрос: зачем бы ей выдумывать такое количество конкретных деталей, если мы можем проверить их за час? Неужели она так глупа? Не похоже. Может, у нее такой способ мести. А может, это действительно правда.

– Пауэлл… – повторила Мадлен. – Этот тот самый Пауэлл – деловой партнер Эштон?

– Да, он.

– А если заговор существует, она тоже может быть в него вовлечена?

Орри думал всего мгновение.

– Нет, едва ли. Эштон уж точно не фанатик идеи раскола. Кроме того, по моему личному убеждению, те, кто пытается изменить историю с помощью убийств, страдают сразу несколькими формами расстройства ума. Первая и самая очевидная – оправдывать убийство, считать его великим подвигом во имя будущего. И другая, уже не такая очевидная – не думать о последствиях лично для себя. Эштон ничего не слышала о самопожертвовании, а если бы услышала, то лишь посмеялась бы. Эштон волнует только сама Эштон. Я еще могу поверить, что Джеймс способен рискнуть и ввязаться в какую-то безумную политическую авантюру, но только не моя сестра.

Мадлен кивнула.

– Но тебя еще что-то беспокоит?

– Да. Отказ той женщины обратиться к Уиндеру. Ее рассказ был идеально преподнесен. Казалось бы, Уиндер – первый человек, к которому следовало пойти в первую очередь. Он бы арестовал Пауэлла, запер его в камеру, а уж потом начал разбираться. Но вместо этого миссис Халлоран идет в военное министерство – наверняка понимая, что мы будем действовать намного более осмотрительно, чем военная полиция, хотя, разумеется, если заведем дело, то уже не отступимся. А Уиндер часто дела бросает. Мне кажется, результат для нее важнее быстрой мести. И она точно знает, где можно достичь этого результата. Это-то меня и тревожит… а еще все эти ее подробности. Мы постоянно слышим то об одном заговоре, то о другом, но редко получаем хоть какие-нибудь факты. А тут нам указывают прямо на гнездо заговорщиков. Она даже карту нарисовала, я ее запер в своем столе. Но больше всего меня беспокоит последняя деталь.

– Какая?

– Бомбы замедленного действия. Я впервые слышал, чтобы они упоминались в связи с задуманным убийством политика. Ножи, пистолеты – да, но не бомбы. Именно эта маленькая деталь в ее рассказе заставила меня напрячься, а вовсе не ее намеки на мою личную вину за то, что в результате нашего бездействия беда все же случится.

– Ты пойдешь к министру?

– Не сейчас. И к Уиндеру тоже не стану обращаться. Но я намерен сам проехаться вдоль реки.

Мадлен прижалась щекой к его правому рукаву:

– Но это может быть опасно.

– А если я этого не сделаю – может случиться несчастье.

Глава 97

– А потом…

Чарльз прервал рассказ, чтобы затянуться сигарой, докуренной почти до конца. Чем больше она уменьшалась, тем сильнее становился запах.

Августа плохо переносила дым, поэтому отодвинулась и повыше натянула на себя легкое одеяло. Огонек сигары погас; бледная грудь Чарльза исчезла в темноте.

Хотя она наверняка не призналась бы в этом даже самой себе, но то, что он ничего не сказал, когда она отодвинулась, даже не взял ее за руку, причинило ей боль. Пусть небольшую, но в последнее время такое случалось все чаще. Это угнетало ее. Теперь она больше не могла защищаться броней слов, как раньше, и без своей привычной стены насмешливости чувствовала себя уязвимой.

– …Хьюго Скотт, Дэн и я спустили в реку несколько бревен, – продолжал Чарльз, – ухватились за них и перебрались на другую сторону. Вода была жутко холодной, а в темноте казалась еще холоднее. – Он говорил тихо, задумчиво, как будто блуждал где-то в своих мыслях, что отчасти так и было.

Почти всю зиму их часть стояла лагерем у разъезда Гамильтон. Это было не очень далеко от фермы, но чаще от этого она его видеть не стала. Бо́льшую часть времени Чарльз проводил на заданиях. Его сегодняшний приезд, как обычно, застал ее врасплох. Он прискакал сразу после наступления темноты, жадно проглотил ужин, который она приготовила на скорую руку, потом схватил ее за руку и повел в постель, утолив другой голод с такой же скоростью и жадностью, какие проявил за столом. От былой обходительности не осталось даже следов, хотя и это было не слишком важно. Война принесла много перемен, изменила она и Чарльза, вышибив из него южные манеры.

Он рассказывал ей о событиях последнего месяца, когда были совершены кавалерийские рейды на Ричмонд.

– Вы перебрались на вражескую сторону, а дальше? – попыталась она вывести его из задумчивости.

– Дальше делали то, что обычно делают разведчики. Ты достаточно давно со мной, чтобы это знать.

– Прости мою забывчивость.

Она мгновенно пожалела о своих словах. Но сожаления были ни к чему. Чарльз сел повыше в постели, откинулся на скрипучее изголовье и отвернулся к открытому окну, глядя на медленно колыхавшиеся занавески. Апрельская ночь пахла землей, которую днем вспахали Вашингтон и Бос. На пастбище за амбаром, где после дождя в низинах собралась вода, квакали лягушки.

– В ту ночь мы не просто переплыли Раппаханнок… – Он засмеялся каким-то своим воспоминаниям, и Августа сразу почувствовала облегчение – она уже давно не слышала его смеха. – Мы отправились дальше, мокрые насквозь, пока не увидели наконец колонну янки. Это точно были люди Килпатрика. Мы прятались, пока не сумели стащить трех их запасных лошадей, когда те проходили мимо. Сели на них и прямо без седел поскакали дальше.

– Прямо с кавалерией Союза?

– Никто ничего не заметил в темноте. А нам так было легче подсчитать людей. Мы даже реку перешли с генералом Киллпатриком и его парнями. Ужасно хотелось подстрелить кого-нибудь из этих сукиных детей, но нужно было доставить сведения в штаб. В общем, на том берегу мы от них оторвались, и снова никто из этих дурней ничего не заметил. Мы скакали как бешеные, поэтому-то Хэмптон и ждал Киллпатрика, когда тот подошел.

Августе хотелось смягчить резкость его тона.

– Да, вот это история, – сказала она, поглаживая его руку.

Он резко встал, прошел к окну и, отдернув занавеску, выбросил окурок в боковой двор. Змейка дыма поднялась в лунном свете.

– Я еще несколько раздобыл… – Чарльз протяжно зевнул. – Приберегу их на утро.

С этими словами он вернулся в постель, натянул на себя одеяло, чмокнул Августу в щеку, отвернулся и через полминуты уже храпел.

Занавески подпрыгивали и снова опускались, словно партнеры в ночной кадрили. Августа зябко поежилась и снова подтянула одеяло, пытаясь согреться. Потом потерла правую щеку, удивленная и рассерженная собственными чувствами.

«Похоже, он решил порвать со мной, только не знаю почему. Думаю, он этого хочет, но никак не наберется храбрости, чтобы сказать…»

Перемены, причины которых она не понимала, теперь отравляли каждую их встречу. Он занимался с ней любовью без прежней нежности, был груб, постоянно торопился, почти не целовал ее и не говорил ласковых слов. Что ей было делать? Она не могла изменить то, что с ним происходило, и не могла перестать любить его.

Она чувствовала растерянность и все чаще говорила себе, что их отношения скоро закончатся. Эти мучительные мысли не давали ей спать по ночам. Сегодняшняя ночь, похоже, тоже обещала стать бессонной.

– О Боже… – выдохнула Августа, продолжая молча плакать.

Когда позже она открыла глаза, то поняла, что все-таки уснула. Замерзая рядом с Чарльзом, она закуталась в одеяло и обозвала себя плаксой.

– О Боже…

И снова слезы. Снова отчаяние.

Августа всегда гордилась своей силой и независимостью. И она не собиралась и дальше терпеть всю эту муку только потому, что позволила себе попасть в ловушку привязанности. Да, она любила Чарльза, но если ценой этой любви было постоянное горе, она отказывалась платить. Эта война так быстро не закончится, а у нее не было сил принуждать Чарльза к чувствам, которых он больше не испытывал.

Он хочет встряски? Сильного лекарства? Что ж, утром он его получит. Снова ощутив себя в безопасности, Августа заснула.

Утром у Чарльза на уме было совсем другое. Вскоре после рассвета он быстро вошел в кухню, засовывая за пояс серую рубашку и поправляя подтяжки. Августа едва успела поздороваться, как он заявил:

– Вчера я хотел кое-что сказать насчет Ричмонда. В любой день…

– Начнутся сражения, – перебила она. – Чарльз, ты считаешь меня идиоткой? По-твоему, я нуждаюсь в постоянных наставлениях от мужчины, уверенного, что только он знает все? Я прекрасно понимаю, что федералы стоят у Калпепера и что вот-вот начнется наступление… разумеется, в эту сторону. Но ты не можешь решить за меня, когда мне следует искать убежища в Ричмонде. – Она стукнула деревянной ложкой по краю плиты. – Я сама решу!

Лицо Чарльза вытянулось. Он придвинул к себе табурет, зажег сигару и сел к столу.

– Да что с тобой? – спросил он.

Августа швырнула ложку на плиту и быстро подошла к нему:

– У меня возникло сильное желание кое-что выяснить. Если я для тебя важна, то и веди себя соответственно. Я устала оттого, что ты вваливаешься сюда, когда тебе вздумается. Наедаешься… получаешь то, что хочешь, и постоянно ворчишь и ругаешься, как последний грубиян.

Чарльз выдернул изо рта тлеющую сигару:

– Вас больше не устраивает мое общество, миссис Барклай?

– Нечего сверкать на меня глазами! Я для тебя теперь только прачка, кухарка и шлюха – в одном лице!

Чарльз вскочил:

– Во время войны у людей нет времени на все эти нежности!

– Только не в моем доме, Чарльз Мэйн! А иначе сюда и приходить незачем! Каждый раз, когда ты здесь, ты ведешь себя так, словно хочешь поскорее уйти. Если это действительно так, скажи, и покончим с этим наконец! Поверь, – («Пожалуйста, не надо!» – кричал ей внутренний голос, но она уже не могла остановиться), – когда ты в таком настроении, счастья от тебя мало.

Во дворе две куры с кудахтаньем убегали от петуха. Бос колол дрова и весело напевал «Год освобождения», заменяя слова простым «ля-ля-ля». Чарльз пристально смотрел на Августу; его глаза над темными кругами, появившимися после возвращения из Пенсильвании прошлым летом, казались огромными. Она вдруг увидела в них почти детский испуг.

Замирая от радости, она не осмелилась улыбнуться. Но гнев ее улетучился. Теперь они могли поговорить. Спокойно, без нервов, чтобы спасти…

Раздался резкий стук. На кухонном крыльце стоял Вашингтон:

– Там всадник…

Снаружи уже слышался топот копыт и звон упряжи. Чарльз схватил кобуру, висевшую на спинке стула, достал из нее шестизарядный кольт и пригнулся, когда мимо бокового окна проплыло круглое лицо какого-то всадника в шляпе. Потом выпрямился, повесил ремень с кобурой на плечо и открыл кухонную дверь.

– Что ты здесь делаешь, Джим? – спросил он.

– Ужасно неудобно тебя беспокоить, Чарльз, но тут письмо привезли. Вчера вечером, около десяти. С добрым утром, миссис Барклай.

Пиклз достал из шляпы измятое письмо и протянул его Чарльзу.

– С добрым утром, Джим. – Августа медленно вытерла о фартук одну ладонь, потом другую; шанс был потерян.

– Тут написано – из министерства. – Джим показал на конверт. – Лично и конфиденциально. Вот ведь завернули, да?

– Выглядит так, словно его закапывали в землю футов на шесть.

– Ага, похоже. Человек, который его принес, сказал, что оно было в целой связке писем и пакетов, которые кто-то переправлял через лес рядом с Этли-Стейшн. Курьера нашли застреленным, но, думаю, не сразу, потому что его мешок был открыт, а вся почта разбросана. Может, солдаты Киллпатрика постарались. В общем, это письмо чуть было не пустило корни там, в лесу, как говорится.

– В Этли-Стейшн генерал Хэмптон и три сотни наших первого марта устроили Киллпатрику засаду, – сказал Чарльз Августе. – Мы так громко орали, что они решили, будто нас все три тысячи, не меньше. – Он уже сломал печать и разворачивал лист; утренний ветер трепал его длинную бороду. – Ты не ошибся, Джим. Написано еще в феврале. Это от моего кузена Орри, полковника.

Чарльз потрясенно дочитал письмо до конца, а потом передал Августе. Оно состояло из одного длинного абзаца, написанного красивым, уверенным почерком со всеми положенными росчерками и завитушками. Когда Августа прочла, Чарльз сказал Джиму:

– Билли Хазард в тюрьме Либби. Полумертвый, если верить Орри.

– Ты говоришь о каком-то янки?

– Это мой старый друг из Вест-Пойнта. Я тебе о нем рассказывал.

– О да, – без особого энтузиазма откликнулся молодой разведчик. – И что собираешься теперь делать?

– Поеду в Ричмонд прямо сейчас, встречусь с Орри. Все, иду собираться. – Возвращаясь в кухню, Чарльз вдруг остановился и повернулся к Джиму. – А ты забудь, что я сейчас сказал. Ты ничего не слышал, понял?

Быстрый стук его каблуков затих в доме. Джим Пиклз спрыгнул с коня, потянулся под солнышком, почесал под мышками, глядя на красных овсянок, порхающих над дубами перед домом.

– Значит, Чарли поедет в Ричмонд, да? Я, вообще-то, так и думал. Ну ладно, сейчас вроде затишье. Не иначе как перед бурей. Генерал Хэмптон пока в Колумбии, пытается собрать три новых полка, так что Батлер и другие старички получат небольшую передышку. Слушайте, миссис Барклай, а можно я вам кое-что покажу?

Августа неохотно отвела взгляд от пустой кухни:

– Конечно, Джим.

Он достал из кармана рубашки маленькую квадратную коробочку из дешевого желтого металла:

– Вот такая красота! Два дня назад получил. Сестры сбросились и купили для меня.

Он открыл коробочку, в которой находился овальный амбротип с портретом неулыбчивой женщины средних лет в черном платье. Ее лицо казалось высеченным из гранита, вот только гранита отсекли маловато.

– Это моя мама! – с гордостью сообщил Джим. – Хорошая фотография, просто отличная. Она одна нас растила, когда папа умер. Мне четыре было, когда он пошел охотиться на оленя с другими парнями и его случайно подстрелили в ногу. Он только две недели и протянул. Мама в последний год-два не очень хорошо себя чувствует. Обо мне тревожится. Я ее люблю больше всех на свете, и мне не стыдно об этом говорить. Я бы ради нее в огонь пошел.

– Это очень похвально, Джим, – сказала Августа, возвращая коробочку.

Появился Чарльз. Он был в шляпе, залатанной куртке и с маленьким полотняным мешком, в котором брал с собой бритву и курево. Нежно сжав руку Августы, он поцеловал ее в щеку:

– Ты все-таки подумай насчет Ричмонда.

Августа, чувствуя отчаяние оттого, что им так не удалось как следует поговорить, не выдержала:

– Я не твой новобранец, чтобы мне приказывать! Я тебе уже говорила, что сама принимаю решения.

Глаза Чарльза вспыхнули.

– Хорошо. Мы поговорим об этом в следующий раз. – Это была не просьба, а предупреждение.

– Если я буду здесь, – ответила Августа, сложив руки на груди.

– Ты сегодня не слишком-то любезна.

– Как и ты. И я поражена твоей нежной заботой о друге-янки. Мне казалось, ты мечтаешь перебить их всех до единого.

– Я еду в Ричмонд, потому что меня просит об этом Орри. Такое объяснение тебя устроит? Все, Джим, поехали!

Августа ворвалась в кухню и захлопнула за собой дверь. Услышав стук копыт сбоку от дома, она даже не отошла от плиты, чтобы посмотреть в окно. Жаркое уже сгорело. Окончательно.

Когда стук почти затих, Августа бросилась к окну, больше не сдерживая слез. Но сколько она ни всматривалась, она уже не увидела ничего, кроме облака пыли там, где дорога на Фредериксберг терялась в зеленеющих лугах.

На полпути к столице Чарльз дал Бедовому отдохнуть у освещенного солнцем ручья. Пока серый пил, Чарльз перечитал письмо Орри. Почему он так бросился отвечать на эту просьбу? Что хорошего это ему даст? Не больше, чем затянувшиеся отношения с Гус. Война изменила очень многое.

Чарльз сел на почти вросший в землю камень рядом с бурлящим ручьем и прочитал письмо в третий раз. Старые воспоминания и эмоции начали понемногу подтачивать суровое чувство долга. Разве Мэйны и Хазарды – ну почти все из них – не поклялись, что узы дружбы и любви друг к другу переживут молотилку этой войны? Ведь Орри писал ему не просто о каком-то янки. Он писал о его лучшем друге. И о муже его кузины Бретт.

Это была одна из цепей. Другая, выкованная в Академии, тоже не могла быть с легкостью разорвана или отброшена. И многие офицеры, ведущие солдат против своих старых товарищей по учебе, давно это поняли.

Чарльз спрятал письмо в карман, стыдясь того, что его первым порывом было не обращать на него внимания. Он сам себе давно уже не нравился – из-за таких вот порывов и по многим другим причинам. Он закурил еще одну сигару и помчался в сторону Ричмонда.

Глава 98

Позже Юдифь поняла, что эта катастрофа была неизбежна. Все ее признаки она наблюдала уже давно.

Купер редко спал больше двух часов за ночь. Часто он вообще не приходил домой, а просто расстилал одеяло на полу в конторе и ложился там. Люциуса он тоже измучил до крайности, и однажды молодой человек все-таки набрался храбрости и тайком спросил у Юдифь, неужели она не может ничего сделать, чтобы хоть немного замедлить безумный бег мужа.

Люциус намекнул, что некоторые из заданий, которые ему дает Купер, не имеют никакого смысла. Ее это не удивило – она уже давно видела, что переутомленный мозг ее мужа часто путает движение с целью.

Она пообещала Люциусу что-нибудь предпринять. И действительно вскоре поговорила с Купером, очень мягко и деликатно, однако лишь вызвала его гнев, после чего он перестал появляться на Традд-стрит целыми днями.

Поскольку теперь он взрывался без всякой очевидной или объяснимой причины, то и предсказать, когда произойдет этот взрыв, чтобы избежать его, было невозможно. Единственное, что могла еще сделать Юдифь, – это стараться поддерживать в доме тишину, когда Купер приходил домой. Мари-Луизе было запрещено играть на пианино или петь, хотя Юдифь пришлось даже поссориться с дочерью из-за этого. Юдифь больше не приглашала гостей и сама отказывалась от приглашений.

Таким образом ей удавалось поддерживать неустойчивое равновесие до середины апреля, когда стало известно, что генерал Борегар оставляет пост командующего объединенным военным округом Северной Каролины и Южной Виргинии. Теперь на него возлагалась ответственность за оборону Ричмонда. Наскоро был организован прощальный прием в Миллс-Хаусе. Купер сообщил об этом жене и сказал, что они должны туда пойти. В день приема Юдифь попыталась отговорить его – ночью он спал меньше часа, но Купер уже схватил серый цилиндр и перчатки в тон, взял свою лучшую прогулочную трость, и Юдифь поняла, что проиграла.

Они вышли через ворота дома на Традд-стрит. Юдифь взяла мужа под руку. А он с озадаченным видом прислушивался к звону колоколов церкви Святого Михаила.

На Митинг-стрит они повернули на север, к отелю. Теплый воздух, золотистый свет газовых фонарей и голубые вечерние тени создавали иллюзию мирного города. Но Юдифь видела, что в душе Купера мира и покоя нет. С тех пор как они вышли из дому, он не произнес ни слова. И хотя она уже привыкла к его безжизненному взгляду и мрачному лицу, она все равно не могла смотреть на мужа без боли.

Они дошли до перекрестка с Брод-стрит и ненадолго остановились у церкви Святого Михаила, возле которой стояли двое солдат. Примерно в половине квартала от них, на другой стороне Митинг-стрит, к ним приближалась группа заключенных – человек восемнадцать-двадцать. Видимо, этих янки взяли в плен у острова Моррис. Вели их три совсем молоденьких солдатика в серых мундирах; все пленные были старше, они смеялись и разговаривали – так, словно даже радовались своему положению.

Свет фонарей сверкнул на штыках конвойных и отразился в глазах Купера. У него ужасно болела голова от громкого звона колоколов. Купер молча наблюдал за тем, как янки, шаркая ногами и посмеиваясь, пошли через Митинг-стрит, направляясь к перекрестку, где стоял он с женой. Сержант в синей форме, с приличным животиком, заметив Юдифь, улыбнулся и сказал что-то пленному рядом с ним.

Купер вдруг вырвался из руки жены и выбежал на мостовую. Юдифь окликнула его, но он уже выдернул сержанта из строя. Молодой конвойный во главе колонны и двое в конце ошеломленно замерли.

– Я видел, как ты смотрел на мою жену! – закричал Купер, тряся перепуганного пленного за плечо. – Не смей на нее пялиться и держи свой грязный язык за зубами!

Все заговорили разом, заглушая друг друга.

– Послушайте, этот человек не совсем… – слышался голос Юдифь.

– Сэр, вы не должны мешать… – опомнился конвойный.

– Эй, полегче, он не сказал ничего такого… – заступился ирландец, шедший рядом с сержантом.

– Мне лучше знать! – Купер уже пронзительно кричал. Он ткнул в сержанта тростью. – Я видел!

– Мистер, у вас что, не все дома? – Сержант быстро попятился, наткнувшись на стоявших сзади людей. – Эй, кто-нибудь, уберите от меня этого полоумного южанина…

– Я видел твое лицо! Ты сказал о ней какую-то гадость!

Куперу теперь уже поневоле приходилось кричать, потому что пленные подняли шум, да еще колокола никак не умолкали.

– Пожалуйста, сэр, прекратите! – безуспешно просил конвойный.

– Я знаю, что ты это сделал, и, видит Бог, ты извинишься!

– И не подумаю! – взбеленился сержант. – Хрен ты от меня получишь, а не извинения, предатель гребаный!

В свете фонаря сверкнула взлетевшая вверх трость. Юдифь закричала, когда Купер ударил сержанта по голове сверху, а потом – в правый висок. Янки вскинул руки, защищаясь от ударов:

– Да остановите вы его!

Купер рванул вниз его руку и ударил еще два раза. Сержант упал на одно колено; голова его тряслась.

Ирландец попытался вмешаться, но Купер ткнул металлическим наконечником трости ему в горло, а потом снова ударил ею сержанта. От удара трость сломалась.

– О Боже… Купер, прекрати!

Юдифь схватила его за рукав и вдруг увидела пену у него на губах. Он грубо оттолкнул жену.

Сжимая в руке обломок трости, он со всего размаху ударил сержанта по голове серебряным набалдашником. На волосах янки проступила кровь. Юдифь снова попробовала удержать руку Купера, но он отдернул ее со звериной яростью, локтем больно ударив ей в грудь. А потом она услышала ругательства, которых за все годы их жизни он ни разу не произносил при ней.

Двое пленных присоединились к перепуганным конвойным, чтобы попытаться остановить новое нападение Купера, но он как-то проскочил мимо них и, держа обломок трости обеими руками, снова замахнулся им для удара. Сержант, стоявший на коленях на мостовой, прижимал ладонь к правому глазу. По его лбу текла кровь, сочась между пальцами.

– Ты убил моего сына! – кричал Купер, нанося новый удар.

Несколько рук наконец вцепились в него, и пока одни пленные держали, другие с трудом расцепили его кулак; трость упала на землю. Сержант всхлипывал от ужаса. Янки вместе с конвойными окружили Купера и потащили его с мостовой на тротуар. Пытаясь вырваться, он толкался, брыкался, кусался и продолжал кричать:

– Отпустите меня… он убил моего мальчика… мой сын мертв… он его убил!

Когда его наконец дотащили до тротуара, восемь колоколов на церковной колокольне начали отбивать очередной час. Звуки гулким эхом отдавались в его голове. Купер лежал на земле; янки нависали над ним, и их лица не предвещали ничего хорошего. Один вдруг пнул его.

– Прошу, пропустите меня! – кричала Юдифь. – Он не в себе!..

На нее никто не обращал внимания. Она увидела, как другой пленный наступил на вытянутую руку Купера. В отчаянии она начала колотить по их синим спинам:

– Я его жена! Пустите меня!

Наконец ее пропустили, и она буквально упала на Купера, повторяя его имя, еще надеясь, что сможет успокоить его. Он мотал головой из стороны в сторону, в углах рта скопилась пена.

– Остановите колокола… они слишком громкие! Мне не вынести…

– Какие колокола?

– На колокольне! – кричал он, глядя куда-то мимо жены. – Там… там…

– Колокола молчат, Купер. – Юдифь принялась трясти его, схватив за плечо, как он сам тряс сержанта. – Со Святого Михаила колокола сняли уже несколько месяцев назад! Их отправили в Колумбию, чтобы они не достались янки!

Рот Купера открылся, и в его широко распахнутых глазах на мгновение словно бы мелькнуло понимание. Он посмотрел на жену, потом снова на колокольню и опять на жену.

– Но я их слышу! – захныкал он, как обиженный ребенок. – Я слышу их, Юдифь…

Схватив ее за руку, он внезапно застыл. Глаза закрылись, тело расслабилось. Голова упала вбок, прижавшись щекой к тротуару.

– Купер?!

Глава 99

Энди подумал, что где-то треснула ветка, пока не услышал рядом свист пули.

Выстрел раздался из зарослей слева от него, со стороны дороги, ведущей от Эшли. Подгоняя мула, он обернулся и попытался рассмотреть стрелявшего. Человек у кустов выпрямился, еще скрытый тенью, потом вскинул мушкет к правому плечу. На нем была синяя форма федералов; мундир спереди был разорван, и сквозь дыры виднелась черная грудь. Зажмурив левый глаз, правым стрелок явно искал свою цель. Когда Энди наконец узнал это опухшее, жирное лицо, его словно ударили.

– Вперед, мул! – закричал он, колотя пятками по бокам животного.

Мул побежал к повороту дороги. Бечевка с пропуском болталась у Энди на шее. Мушкет выстрелил, но прицел был плохим, и пуля только срезала листья пальмы в десяти ярдах у него за спиной. Через несколько мгновений Энди уже благополучно свернул за поворот.

Добравшись до Монт-Роял, он сразу поспешил в контору управляющего. Мик сидел за столом и с озадаченным видом смотрел на пачку счетов, словно гадал, какой из них оплатить для начала, учитывая, что доходы с плантации в последнее время резко сократились, а цены, наоборот, взлетели. С трудом ворочая пересохшим от волнения языком, Энди сообщил ему тревожную новость.

– Он в меня целился, мистер Мик, хотел убить! И у него два мушкета. Он бы не смог выстрелить так быстро во второй раз – пришлось бы перезаряжать.

Водянистые потерянные глаза управляющего оглядели Энди поверх очков. Он чувствовал смертельную усталость. Правительство забирало почти весь урожай меньше чем за половину стоимости; из-за перебоев с поставками вечно не хватало то одного, то другого; рабы убегали по одному или двое зараз. Управлять плантацией в таких невыносимых условиях было очень тяжело; Мик теперь даже выглядел лет на десять старше, чем в тот день, когда приехал сюда: лицо изрезали глубокие морщины, плечи поникли, взгляд потух.

– Ты уверен, что это был Каффи?

– Я бы его ни с кем не спутал. Это точно он. Я слышал, что он связался с самыми непутевыми беглецами, но до сегодняшнего дня не верил. Он был в мундире янки, а еще разжирел, как кабан весной. Похоже, их банда не голодает. – Энди чуть было не улыбнулся, но гнев управляющего заставил его сдержаться.

– Так и есть, – сказал Мик. – Они воры. Как думаешь, кто утащил у нас шесть кур неделю назад? Думаю, нам стоит подготовиться, чтобы как следует встретить их, если они вздумают вернуться. Надо отлить пуль для мушкета и проверить, не отсырел ли порох в тех двух бочонках.

– Все сделаю, – пообещал Энди.

Мик почесал кончик носа.

– Ты ничего не сказал о нитритной соли.

– Не нашел, мистер Мик, – покачал головой Энди. – Я даже на Традд-стрит заехал, думал занять немного у мистера Купера, но там дома никого не было. То есть никто не открыл. Я долго стучал в ворота, громко стучал. Простите, что вернулся с пустыми руками.

– Я знаю, что ты старался. Завтра попробуй съездить к Френсису Ламотту. Мне противно просить об одолжении этого самодовольного засранца, но я слышал, он привез немного из Уилмингтона. – Мик устало махнул рукой. – Спасибо, Энди. Я рад, что ты не пострадал.

Выходя, Энди увидел, что мистер Мик взял Новый Завет, который всегда лежал у него на столе. Управляющий открыл книгу и склонился над страницей; его губы беззвучно шевелились, на лице было написано отчаяние. Уже шагая по дорожке, Энди подумал, что ничего удивительного в этом не было. Напряжение и мрачное уныние уже давно висели над плантацией, как и над всем округом. И в придачу ко всем другим проблемам теперь в лесах скрывалась еще и банда беглых рабов, человек тридцать или пятьдесят. Каффи был среди них.

Его одутловатое лицо над дулом мушкета не выходило из головы Энди, когда он шел к хозяйскому имению в поисках Джейн. Беглые выходили из болот, чтобы украсть еду или убить и ограбить невезучих путников, попавшихся им на пустынной дороге. В прошлом месяце двое белых мужчин с прибрежных плантаций были найдены мертвыми. В январе кто-то видел, как бандиты разводили костры рядом с пустующим домом в Резолюте, в котором раньше жила Мадлен со своим мужем Джастином Ламоттом. А вскоре после этого пожар сровнял это место с землей.

– Добрый вечер, мисс Кларисса, – поздоровался Энди, подойдя к дому.

Мать Орри не ответила. Улыбаясь смущенной улыбкой, она неподвижно сидела на веранде и смотрела на аллею, ведущую к дороге. Потом вдруг подняла правую руку и слегка помахала ею перед лицом, словно отгоняя надоедливого комара. Но этим вечером Энди никаких комаров не заметил.

Сокрушенно покачав головой, он вошел в дом и направился на шум молотка, пока не увидел Джейн. Она помогала слуге забивать рейками окно над нижней лестницей – его недавно разбило в ненастье. Ни стекла, ни хотя бы хороших досок в Чарльстоне было не купить.

При виде Энди Джейн улыбнулась, но по выражению его лица сразу поняла: что-то случилось. Отведя девушку в сторону, он рассказал о происшествии на дороге, хотя и преуменьшил грозившую ему опасность.

– Могу поспорить, Каффи только и ждет, чтобы напакостить здесь. Может быть… – Энди понизил голос, чтобы слуга не услышал, – может, нам стоит уже тайно пожениться да и сбежать отсюда как-нибудь ночью?

– Нет, я обещала мисс Мадлен, что останусь. К тому же я не хочу выходить замуж тайком. Это для рабов. Мы с тобой должны пожениться как свободные люди. – Она крепко сжала руку Энди. – Ждать недолго. Всего год или даже меньше.

Энди ласково посмотрел на нее:

– Что ж, придется потерпеть, ведь я еще не встречал никого, кто бы мне так нравился. Пока не встречал.

Она легонько щелкнула его по лбу, и Энди со смехом отскочил. Он очень надеялся, что смех поможет скрыть его мрачное настроение. Теперь у него не осталось сомнений, что уже очень скоро бандиты явятся на плантацию. Если Каффи с ними, то этого точно не избежать.

В ту ночь он плохо спал, видя перед собой обрюзгшее лицо Каффи. Утром, когда он уже собирался ехать к Френсису Ламотту, Филемон Мик отвел его в сторону и сунул в коричневую руку револьвер:

– Он заряжен. Постарайся, чтобы его не увидел по дороге какой-нибудь белый. Спрячь в кустах, пока будешь у Ламотта. Если тебя с ним поймают, могут и повесить.

– Да и вас могут повесить, мистер Мик, за то, что вы мне его дали.

– Ничего, рискну. Мне совсем не хочется, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Улыбка Энди стала напряженной.

– Не хотите терять ценного ниггера?

– Не хочу терять хорошего человека, – сердито ответил Мик. – А теперь забирай своего мула и убирайся, пока я не дал пинка твоей глупой заднице.

Энди протяжно вздохнул:

– Извините, что я так сказал. Старые времена сказались.

– Я понимаю.

Они пожали друг другу руки.

Насвистывая «Землю Дикси», Энди не спеша ехал по тусклой, заросшей травой дороге – это был самый короткий путь к Френсису Ламотту. А старина Мик не такой уж плохой человек, думал он, когда вдруг заметил впереди нечто темное и бесформенное, похожее на груду брошенной одежды.

– Стой, мул! – прошептал он и настороженно прислушался.

В воздухе раздавался птичий щебет, легкий шорох деревьев, но ничего тревожного Энди не услышал. Он спрыгнул с мула и осторожно пошел вперед, держа в руке револьвер Мика.

На дороге лежал мертвый негр в истрепанной одежде. Карманы его штанов были вывернуты. На лбу зияли две красные дыры, как пара лишних глаз.

Энди содрогнулся, нервно сглотнул и внимательно всмотрелся в кусты по обе стороны тропы. Справа виднелась большая вытоптанная поляна. Он пошел туда, вспугнув с полдюжины ворон, взлетевших чуть дальше над деревьями. Глядя на черных птиц, Энди невольно произнес имя Христа.

Под сырым ветром, на ветке дуба, примерно в девяти футах над землей, покачивалось нечто, явно не похожее на фестоны испанского мха. Энди узнал Френсиса Ламотта, одетого в мундир гвардейцев Эшли – или в то, что от него осталось. Ламотт был подвешен за запястья, крепко связанные веревкой. Сапоги с него кто-то снял, да и носки тоже. Ноги были босыми.

Энди словно смотрел на какую-то мифическую яркую птицу. Изумрудно-зеленая охотничья куртка Ламотта была разорвана во многих местах и теперь напоминала встрепанные перья. И на куртке, и на канареечно-желтых брюках темнели красные пятна, все еще влажные.

Дубовая ветка гнулась и трещала. Истерзанное тело Ламотта медленно повернулось. Энди перестал считать его раны, когда дошел до тридцати.

В тот же апрельский вечер Орри подъезжал к ферме, которую ему так подробно описала миссис Халлоран. Прозрачные облака почти не закрывали луну и звезды, так что ехать через невспаханные поля, как предложила его добровольная осведомительница, было нетрудно.

На Орри был черный костюм из тонкого сукна, который он убрал подальше, когда приехал в столицу. В правом сапоге был спрятан нож боуи, но больше никакого оружия он не взял. Так легче было притвориться заблудившимся путником, если бы что-то пошло не по плану.

Лошадь он привязал к фруктовому дереву на той стороне поля, которая была дальше других от четырех строений, возведенных на отвесном берегу Джеймса. К реке вел длинный спуск. Днем отсюда наверняка открывался изумительный вид.

В темноте старый дом, большой амбар и курятник сливались в единый черный силуэт. Треугольный пролом в крыше амбара говорил о том, что здесь давно ничего не ремонтировали. Но четвертое, стоявшее чуть сбоку строение, которое миссис Халлоран назвала главным у заговорщиков, казалось словно расчерченным желтыми вертикальными линиями из-за пробивавшегося сквозь щели света.

Ночной ветер донес до Орри тихое конское ржание. Он вытер тыльной стороной ладони повлажневшую верхнюю губу и медленно пошел вперед к освещенному дому.

Укрыться поблизости было негде, как и пройти незамеченным – разве что проползти. Когда он миновал уже половину заросшего бурьяном и изрытого дождевыми промоинами поля, ему показалось, что слева, довольно далеко от дома, вспыхнула спичка. Часовой на дороге? Вполне вероятно.

Теперь он уже отчетливо слышал мягкий стук копыт топтавшихся на месте лошадей. Полоса высокой густой травы шириной около десяти ярдов отделяла здание от края поля, куда подобрался Орри, чтобы сосчитать животных: четыре оседланные лошади и пятая, запряженная в легкую двухместную коляску. Судя по всему, революционная армия мистера Ламара Пауэлла была невелика. Однако Орри еще мальчиком читал биографию Юлия Цезаря и знал, что для совершения политического убийства вовсе не нужны полки.

Пока он ехал из Ричмонда через многочисленные посты, где предъявлял свой пропуск наравне с любым другим путником, он уже тысячу раз пожалел, что поддался на эту авантюру, и чувствовал себя одураченным простаком. Теперь же он был рад, что не повернул назад.

Пригибаясь к земле как можно ниже, он стал подбираться к той стене, за которой пробивался свет. При малейшем шорохе травы он морщился, стараясь ступать как можно тише. Когда до стены оставалось несколько шагов, он услышал голоса и на мгновение решил, что ему померещилось. Среди мужских голосов как будто звучал один женский.

От удивления Орри на мгновение потерял осторожность и шагнул слишком быстро, наступив правым ботинком на невидимый сучок, который громко треснул.

– Постойте, Пауэлл. Слышите? Какой-то шум снаружи.

– Наверное, кролик… или крыса. Их тут полно.

– Может, мне посмотреть?

– Нет. В этом нет необходимости. Уилбур сторожит на дороге.

В голосе человека, которого назвали Пауэллом, слышалась железная воля. Настолько быстро, насколько осмелился, Орри преодолел оставшееся до стены расстояние и прижался глазом к щели.

Проклятье… Пауэлл стоял к нему спиной. Орри видел только рыжеватые брюки, темно-коричневый сюртук и седеющие напомаженные волосы на затылке. Слева в поле зрения Орри появились сапоги – кто-то сел, вытянув ноги.

– Наше наиболее важное вооружение прибыло вчера, – сказал Пауэлл, направляясь к дощатым ящикам, стоявшим на усыпанном соломой полу. Дойдя до них, он повернулся.

Ламару Пауэллу было около сорока, и он обладал той внешностью, которая, как предполагал Орри, обычно нравится женщинам. Он стоял в театральной позе, держась красивой, ухоженной рукой за правый лацкан сюртука. Другой рукой он показал на прямоугольный ящик с надписью «УИТВОРТ», стоявший на двух квадратных ящиках поменьше.

– Как вы можете видеть, мы будем вооружены наилучшим образом.

– Эти винтовки чертовски дорогие… – начал кто-то.

Глаза Пауэлла мгновенно вспыхнули злобой. Тот же голос пробормотал:

– Прошу прощения, мэм…

– Да, дорогие, – согласился Пауэлл. – Но это лучшие в мире снайперские винтовки. Калибр ноль сорок пять дюйма. Точность стрельбы просто поразительная. Обеспечивает прицельный огонь с расстояния до полутора тысяч ярдов. И пусть даже лишь немногим из нас удастся поразить цель, – по губам Пауэлла скользнула неприятная улыбка, – каждый должен иметь оружие, способное это сделать.

Даже того немногого, что сказал Пауэлл, хватило, чтобы Орри забеспокоился всерьез. В отличие от многих фанатиков, этот человек явно знал свое дело. Он уж точно не потерпит провала только из-за глупости, решил Орри.

– Не думаю, – продолжал Пауэлл, – что кто-то из вас захочет узнать, сколько раз пришлось нарушить закон и сколько взяток потребовалось дать, чтобы обеспечить эту поставку. Чем меньше вы знаете, тем лучше для вас. Хотя мы и без того все рискуем достаточно скоро оказаться в петле.

– Ламар, я не для того проделал такой долгий и опасный путь, чтобы шутить.

Орри замер от изумления. Этот голос принадлежал Джеймсу Хантуну.

– Я бы предпочел перейти к делу, – сказал Хантун. – Когда и как мы убьем Дэвиса?

А потом Орри решил, что он просто сошел с ума, потому что теперь к Пауэллу обратилась женщина:

– И кому придется умереть вместе с ним? – После этого она шагнула вперед, и Орри увидел рядом с Пауэллом свою сестру Эштон.

Стоя на коленях у стены, он потрясенно встряхнул головой, потом еще раз. Но к сожалению, ужасную правду нельзя было изгнать с такой легкостью. Без сомнения, ее втянул муж. Мадлен предполагала, что такое возможно, но он пропустил это мимо ушей. Надо будет извиниться.

Необходимо было узнать, кто остальные заговорщики. Он сменил положение, чтобы увидеть другие части помещения. У стены, обращенной на реку, между двумя темными прямоугольниками окон, стоял дородный невысокий мужчина. Орри его не знал.

Стремясь увидеть побольше, он положил ладонь на стену и прижался к ней сильнее, всматриваясь в щель. И вдруг дощатая стена скрипнула под его рукой.

– Там кто-то есть, – сказал Хантун.

Пауэлл прошел перед щелью. Орри попятился и чуть не упал, потеряв равновесие, когда Пауэлл крикнул:

– Вынесите наружу фонари!

Вертикальные полосы света стали черными. Орри пригнулся и побежал к полю. Дверь за его спиной распахнулась. Он услышал голоса. Голос Пауэлла был самым громким.

– Уилбур? Идите сюда, вы нам нужны. За нами следят!

У Орри уже болело в груди от бега. На полпути через поле он услышал, как по грязной дороге к ферме проскакала лошадь, потом снова раздались громкие голоса и беспорядочные приказы. Всадник повернул в поле, стреляя из револьвера.

Пуля просвистела в траве в двух футах слева от него. Наступив на ком мокрой земли, он пошатнулся. Напуганная выстрелом, впереди заржала его лошадь. Орри упал на колени и тут же с такой силой оттолкнулся от земли, что свело руку. Когда он добежал до лошади и вскочил в седло, всадник, который гнался за ним, был уже на середине поля.

Подгоняя лошадь, Орри мчался по той же дороге, по которой приехал сюда. Низко нависающие ветки хлестали его по лицу. Всадник за спиной выстрелил снова и снова промахнулся. Наконец Орри вырвался на широкую дорогу, которая извилистой лентой вилась от реки. Ему все-таки удалось оторваться от преследования, и уже вскоре, поднявшись по пологому склону, он увидел в небе свет – это были огни Ричмонда.

Он глубоко дышал всей грудью, подставляя лицо ветру и стараясь не думать о том, что неизбежно должно было последовать после того, что он увидел. Однако хоть он и ушел от опасности, но уйти от собственной совести было намного труднее. И в ту же ночь она настигла его.

Было уже за полночь. Мадлен, в ночной рубашке, сидела на краю кровати, сложив руки на груди, а Орри размашисто вышагивал по спальне, рассыпая по полу комья грязи, отстававшие с сапог.

Когда он рассказал Мадлен обо всем, она сразу спросила:

– Как ее угораздило там оказаться?

– Сначала я решил, что из-за Джеймса, но теперь уже не уверен. Что-то настораживает меня в таком объяснении, только пока не пойму что. В любом случае это едва ли имеет значение в таком деле. Пока я единственный, кому известно о серьезной угрозе жизни президента. И не только президента. – Он схватился рукой за стойку балдахина. – Я должен обо всем рассказать Седдону. И Уиндеру. Начальник военной полиции сможет взять заговорщиков без лишнего шума. Пожалуй, я впервые рад, что Стивенс проиграл свой крестовый поход в конгрессе.

В феврале, несмотря на все старания вице-президента, приостановка закона о хабеас корпус[55] была продлена.

– Всех заговорщиков? – уточнила Мадлен. – Включая твою сестру?

– Она одна из них. Почему она должна претендовать на особое отношение?

– Ты знаешь, Орри, я так же, как и ты, не люблю твою сестру. Но она твоя семья.

– Семья! Да я скорее возьму в родственники вьючного осла! Мадлен, моя сестра пыталась убить Билли Хазарда!

– Я не забыла. Но это не меняет того, что я сказала. Знаю, тебе неприятно это слышать, но ведь это правда. И вот еще что: пока никакое преступление не совершилось.

– Самое большее, что я могу для нее сделать, хотя и не думаю, что она этого заслуживает, – это не упоминать о том, что я ее там видел.

– Ты можешь сделать то же самое для Джеймса.

– Я ему ничем не обязан!

– Он муж Эштон.

Последовало долгое молчание. Потом – протяжный вздох.

– Хорошо. Я не стану говорить о них. Расскажу только о Пауэлле. Но больше ничего для них я делать не стану. Если Пауэлл потянет за собой Хантуна и мою сестру, значит так тому и быть.

– Нас обнаружили… нас всех схватят! Что нам делать, Ламар?

От завываний мужа Эштон просто тошнило. Пауэлл вдруг выбросил вперед руку и встряхнул Хантуна за воротник на глазах у всех:

– Вот чего мы точно делать не будем, так это скулить, как младенцы.

Он оттолкнул Хантуна, увидев, что со стороны поля возвращается часовой.

– Я его упустил.

– Но вы его рассмотрели?

– Нет, увы.

– Черт вас дери…

Пауэлл повернулся к Уилбуру спиной, тот надвинул на глаза фермерскую шляпу и ничего не ответил. Пауэлл задумчиво потер подбородок костяшками пальцев.

– Они будут здесь к утру, ведь так? – неловко откашлявшись, спросил один из заговорщиков.

– Возможно, и нет, – откликнулся Хантун. – Может, это был всего лишь какой-то черномазый, искал что украсть. – Хантун явно старался успокоить самого себя.

– Это был белый. Уж это-то я рассмотрел, – возразил Уилбур.

– Но может быть, он ничего дурного нам и не…

– Вы что, совсем идиот? – сказал Пауэлл. – Он подкрался тайком, наблюдал за нами через щель в стене. Но даже если отбросить все это, неужели вы всерьез полагаете, что я буду сидеть и спокойно ждать, пока выяснится, замышлял он против нас дурное или не замышлял? – Он оттолкнул в сторону униженного Хантуна и быстро отошел в сторону по травянистой полосе земли; осмотрел отвесный берег, поле, другие строения. – Нам необходимо разработать новую тактику в сложившейся ситуации. Если мы всё хорошо обдумаем и будем сохранять присутствие духа, никто не пострадает.

Эштон, до смерти перепуганная, цеплялась за свою веру в ум и храбрость Пауэлла. Но даже она была потрясена, когда, снова вернувшись к остальным, он вдруг произнес с невозмутимой улыбкой:

– Для начала мы должны обратиться за помощью к мистеру Эдгару По. Это мой любимый писатель. Кто из вас читал его рассказ об украденном письме?

– Да это вы настоящий идиот! – взорвался Хантун. – Говорить об этом дешевом писаке в такой момент!

На этот раз Эштон, как ни странно, была согласна с мужем. Ее любовник не сказал ни слова, чтобы объяснить свои странные слова, он просто еще раз оскорбительно оттолкнул Хантуна и со смехом прошел мимо него.

Ранним утром Орри поднялся на высокое крыльцо дома министра Седдона и заколотил дверным молоточком так громко, что наверняка перебудил всех соседей. Уже через несколько минут был срочно вызван раздраженный Уиндер. Битых полчаса он не хотел верить ни единому слову – в конце концов, Орри был не из тех, кому он доверял, – но все-таки сдался под нажимом Седдона. Да, еще до полудня он отправит людей к Уилтонс-Блафф.

– Я немедленно иду к президенту, – заявил министр, уже немного успокоившись после первого потрясения. – Нужно предупредить всех членов кабинета министров. А пока, полковник Мэйн, вам достается честь забросить сеть для поимки самой большой рыбы.

– С удовольствием это сделаю, сэр.

В одиннадцатом часу по Чёрч-Хилл проехал закрытый фургон и повернул на Франклин-стрит. Из него выпрыгнул Орри и повел вооруженных людей к парадному крыльцу дома. Вторая группа вышла за квартал до места и уже спряталась в саду.

Входная дверь открылась сама собой.

– Не заперто… – ничего не понимая, сказал Орри своим людям.

Внутри дома они нашли только мебель, но никакой одежды или личных вещей.

Ламар Пауэлл исчез.

В тот же вечер его ждало новое потрясение, уже в кабинете Уиндера, когда туда вошел какой-то длинноносый человек в траурной черной одежде, чем-то похожий на священника.

– Я ничего не нашел. Никаких признаков присутствия людей. И что самое главное – никаких следов тех ящиков с оружием, о которых вы говорили, полковник. По моему мнению, там уже много месяцев никто не бывал. Соседей я расспросил, они это подтвердили.

Орри вскочил:

– Этого не может быть!

– Вот как? – Длинноносый вызывающе махнул рукой в сторону двери. – Что ж, тогда спросите двух сыщиков, которые ездили туда вместе со мной. Вы слышали мой доклад, и я буду стоять на своем. Если вам не нравится, езжайте туда сами и проверяйте.

– Видит Бог, я так и сделаю, – заявил Орри, а Исраэль Куинси отошел к окну и уставился на закат.

Красный вечерний свет, повисший над рекой, отразился на изумленном лице Орри. Он только что осмотрел заброшенное строение и нашел то же, что и Куинси с коллегами: ничего. На грязном, устланном соломой полу виднелись только отпечатки обуви. Какие-то оставил он сам, какие-то принадлежали сыщикам Уиндера – или все-таки шайке Пауэлла? Во всяком случае, ни одного следа от женской обуви он не нашел.

Он чувствовал себя растерянным и униженным. Едва сдерживая злость, он отошел от края обрыва, снова вернулся к ферме и обыскал дом, но и там нашел лишь пыль и крысиные гнезда. В отчаянии он проверил амбар и курятник. Снова ничего. К тому времени, когда он закончил, совсем стемнело. Он вскочил в седло и погнал лошадь напрямую к главной дороге, через то же поле, по которому проезжал прошлой ночью. Черная земля отлично подходила к его настроению.

Не притронувшись к скудному ужину из риса и кукурузного хлеба, он запальчиво говорил Мадлен:

– Куинси подкуплен. Уиндер тоже, как я понимаю. Миссис Халлоран, сама того не зная, наткнулась на заговор, который ведет на самый верх. Я намерен выяснить, кто за ним стоит.

– Но ведь сейчас президенту ничего не грозит? Он предупрежден…

– Да, но я все равно должен узнать, несмотря на то что Седдон, возможно, именно в эту минуту обсуждает с женой, не тронулся ли я умом. Не пьяница ли я? Не курю ли опиум? Не видел ли я призраков на ферме? Клянусь… – Он обогнул стол и подошел к жене. – Клянусь, это не так!

– Любимый, я верю тебе. Но что ты можешь сделать? Все это выглядит так, будто они сначала завели дело, но в тот же день его и закрыли.

– Да, только я не закрою. Не забывай, мне кое-что известно. Она все еще в Ричмонде – я проверил, прежде чем вернуться домой. И я намерен начать собственное расследование с моей сестры. Сегодня же утром.

Но ему не удалось выполнить обещание. Жизнь так странно устроена, что порой накладывает одну беду на другую в самый неподходящий момент. В половине одиннадцатого вдруг зазвонил дверной колокольчик. Орри сбежал по лестнице – к домовладелице так поздно не приходили.

За дверью, весь покрытый дорожной пылью и окутанный табачным дымом, стоял Чарльз.

– Твое письмо добиралось ко мне кружным путем, но в конце концов я его получил. Я здесь, чтобы помочь Билли.

Глава 100

В тот же вечер в Чарльстон приехал Стивен Мэллори, проделав тяжелое путешествие в грязном холодном вагоне по обветшавшей железной дороге Юга. Его вызвал срочной телеграммой Люциус Чикеринг.

Купер об этом не знал. После того, что произошло на Митинг-стрит, его, не слишком церемонясь, привезли домой служащие местной военной полиции, и с тех пор он лежал в постели – не двигался, не разговаривал, не прикасался к еде, которую приносила Юдифь. Каждый раз повторялось одно и то же: поднос стоял рядом с ним час, а потом его убирали.

Когда, тихонько постучав, вошла Юдифь, Купер чуть повернул голову в сторону двери.

– Милый, к тебе гость, – сказала она. – Твой друг Стивен. Министр.

Купер ничего не ответил. Несмотря на теплую погоду, он лежал под несколькими одеялами. Все казалось размытым в душной, пропахшей по́том комнате. Даже доносившиеся с улицы звуки – птичье пение в саду, топот марширующих по Традд-стрит гвардейцев под бодрые мелодии флейта и барабана – здесь сразу гасли.

– Можно мне побыть с ним наедине минутку, Юдифь? – спросил из-за двери Мэллори.

Юдифь посмотрела на мужа. Глаза у него были круглыми и пустыми. Как и каждый день. Она постаралась скрыть от гостя свою боль.

– Конечно. Если я вам понадоблюсь, вот там, на столе, колокольчик. Видите?

Мэллори кивнул и придвинул к кровати стул. Юдифь с грустью посмотрела на колокольчик, которым Купер ни разу не воспользовался с тех пор, как его привезли домой. Когда Мэллори сел, Юдифь вышла и закрыла дверь.

Министр внимательно всмотрелся в своего помощника. Взгляд Купера был устремлен в потолок.

– Говорят, у вас тут нервы ни к черту, – резко сказал Мэллори. – Это так? – В его голосе совсем не было той приторной сладости, с которой обычно говорят в комнате больного. – (Купер оценил это и в знак благодарности кивнул один раз, но по-прежнему не шевелился и молчал.) – Послушайте, Купер! Если вы вообще меня слышите, будьте так любезны, посмотрите мне в глаза! Я не для того проделал весь этот ужасный путь от Ричмонда, чтобы беседовать с трупом!

Купер медленно повернул голову в сторону гостя; его тонкие седеющие волосы разметались по подушке. Но глаза оставались пустыми.

– Вы там устроили настоящий скандал, – не сдавался Мэллори. – Именно скандал, по-другому не скажешь. Враги и так уже считают нас варварами, и, к сожалению, не без оснований. Но для правительственного чиновника вести себя как помешанный тюремный надзиратель, да еще на публике… – Мэллори покачал головой. – Возможно, среди южан найдутся те, кто одобрил бы ваше поведение, но их немного. Не стану притворяться, Купер. Вы навредили нашему делу и серьезно навредили самому себе.

Эти слова наконец вызвали какой-то отклик – веки Купера быстро дернулись, губы сжались. Мэллори был так же бледен, как лежащий в постели человек.

– Я не мог спать в этом дрянном поезде, поэтому просто сидел и пытался найти какой-нибудь вежливый способ попросить вас о немедленной отставке. Но не нашел. Так что…

– Они убили моего сына.

От этих внезапных слов Мэллори дернулся, как марионетка:

– Что, простите? Те пленные, на которых вы напали и стали избивать? Чушь!

Руки Купера, лежащие на стеганом одеяле, беспокойно шевелились, как беспомощные белые паучки, потерявшие свою паутину. Он снова моргнул и хрипло выговорил:

– Перекупщики. Они убили моего сына. Война его убила.

– Не могу отрицать, смерть вашего сына горестна и трагична. Но в такие времена, если оставить в стороне юный возраст Джуды, в этом нет ничего необычного.

Купер поднял голову; пустые глаза наполнились гневом. Мэллори мягко уложил его обратно в постель.

– Я хотел сказать, это трагедия только для вашей семьи, – сказал Мэллори, снова мягко укладывая его. – Разве вам не известны цифры потерь? Сколько других отцов потеряли своих сыновей, вы не думали об этом? По всему Югу счет идет уже на сотни тысяч. И по всему Северу тоже, если уж на то пошло. Но, оплакав своих детей, эти отцы снова встают в строй. Они не лежат в постелях и не хнычут.

После этих слов министр как будто сразу устал. Все его усилия расшевелить Купера казались тщетными. Он вынул из рукава носовой платок, отер щеки и вдруг почувствовал запах ночного горшка, стоявшего под кроватью.

– Ваша служба в военно-морском министерстве всегда была выше всяких похвал, – решил он предпринять последнюю попытку. – Вы проявляли не только изобретательность, но и храбрость – в случае с лодкой «Ханли». И если вы все еще тот человек, который, не испугавшись удушья и страха смерти, провел два с половиной часа на дне Чарльстонской бухты, вы нужны мне, Купер. Война еще не закончена. Солдаты и моряки продолжают сражаться, и я тоже. Поэтому я мог бы заменить вашу отставку письменным порицанием. Но разумеется, чтобы вернуться к работе, – он встал и с отцовской строгостью добавил: – вам придется встать с постели. В общем, даю вам на обдумывание семьдесят два часа. – Выходя из комнаты, он сознательно хлопнул дверью громче, чем это было необходимо.

Внизу его ждала Юдифь.

– Это самое трудное, что мне приходилось делать в жизни, – сказал Мэллори, снова вытирая вспотевшее лицо, – скрывать мое искреннее сочувствие и симпатию к человеку. Мне невероятно больно видеть его таким.

– Это продолжается уже давно, Стивен. Слишком много всего накопилось – усталость, горе, разочарование… Я просто не знаю, как вывести его из этого состояния. Ничего не помогает – ни ласка, ни гнев. Вот я и решила, может быть, новая встряска ему поможет. Поэтому и попросила вас поговорить с ним именно так.

– Ну, это был не совсем спектакль. От меня действительно требуют его отставки. Очень важные люди.

– В этом я не сомневаюсь.

– Наши запасы истощены, армия на грани голода. – (Юдифь хотела сказать, что и гражданское население не объедается, но сдержалась.) – У нас не осталось почти ничего, кроме чести, поэтому такое поведение, которое позволил себе Купер, простить нелегко. – Мэллори взял с табурета свою шляпу и, вертя ее в руках, добавил: – Но я сделаю все, чтобы отвести от него все нападки, если смогу вернуть его к работе.

Юдифь с благодарностью сжала его руку:

– Не хотите ли чего-нибудь перекусить? Может быть, кофе? Я сушу желуди, а потом жарю их с каплей свиного жира. Получается вполне сносный напиток.

– Спасибо, но я лучше вернусь в отель и посплю хотя бы часок.

– Не могу выразить, как я вам благодарна. – Юдифь поцеловала его в щеку; Мэллори покраснел.

– То, что я говорил ему, было жестоко – по крайней мере, для меня, – сказал он, уже идя к двери. – Одна надежда, что это все-таки поможет.

Когда он ушел, Юдифь посмотрела на лестницу и вдруг поняла, что ужасно голодна. В доме не осталось ничего, кроме фальшивых устриц, приготовленных из липкого сливочного масла, молотой зеленой кукурузы, одного драгоценного яйца и еще кое-каких ингредиентов. Но все это было менее редким, чем сами устрицы, которые теперь добывали янки, а жадные сборщики продавали напрямую заказчикам, готовым платить непомерную цену. На рынке устриц больше не было. Как, впрочем, и всего остального.

В кухне Юдифь обнаружила свою дочь – Мари-Луиза без особого усердия пыталась склеить чашку, которую она разбила, когда помогала матери мыть посуду. Клеем теперь служила рисовая мука, заваренная в кипятке. Намазывая клей на один из осколков, Мари-Луиза бросила на мать тоскливый взгляд, словно протестуя против тяжкого труда. Юдифь ответила на это бодро и твердо:

– Начало неплохое. Пожалуйста, и закончи так же, потом умойся и садись заниматься.

– Хорошо, мама.

Какое счастье, что хоть дочь не причиняет им серьезных неприятностей, думала Юдифь, идя из кухни в гостиную и чувствуя, как в висках начинает пульсировать боль. Ей вполне хватало того, что Купер день и ночь лежал в постели, не произнося ни слова.

Она написала письмо в Монт-Роял с просьбой прислать немного рисовой муки, если осталась лишняя; еще написала поздравление кузине в Черо, которая в прошлом месяце разрешилась первым ребенком. На письмо в Монт-Роял она наклеила десятицентовую розовую марку, на второе письмо – голубую за пять и еще одну старую зеленую. Как же она устала видеть лицо президента на марках любого достоинства!

Закончив с письмами, она села к пианино и склонилась над клавишами, чувствуя неизбывную печаль. В ее светлых волосах появилось несколько седых прядей. Она начала медленно наигрывать «Опустевший стул». Как и многие военные песни, появившиеся на Севере, эта тоже быстро стала популярной по обе стороны фронта. Грустные слова песни отражали настроение Юдифь, и вскоре в комнате уже звучало ее прекрасное сопрано:

Опустевший стул, как прежде,

Вновь напомнит нам о нем,

И слова молитвы нежной

С болью мы опять прочтем.

Какой-то странный звук сверху заставил ее вздрогнуть, и, сбившись с нот, она в недоумении посмотрела на потолок. Показалось или…

Нет. Звук повторился – слабый, но отчетливый звук маленького колокольчика.

Полная надежды, Юдифь взбежала по лестнице, распахнула дверь душной комнаты. Она не видела его в темноте, но ясно услышала его голос:

– Юдифь, ты не могла бы раздвинуть шторы и впустить немного света?

Соленый ветер, долетавший на Традд-стрит с моря, ворвался в спальню, прогоняя спертый воздух. Позже в тот день Купер съел полчашки бульона из индейки и выпил желудевого кофе. Потом отдыхал, повернувшись к высоким окнам, теперь открытым, и глядя на старый дуб и крышу соседнего дома.

Он был так слаб, словно перенес продолжительную жестокую лихорадку.

– Но голова у меня теперь ясная, – сказал он жене. – Я больше не чувствую… как бы это лучше объяснить… не чувствую того, что прежде, до приезда Стивена. Я уже не так зол.

Юдифь села рядом с кроватью и ласково прижала голову мужа к своей груди, левой рукой обнимая его за плечи.

– Когда ты набросился на того пленного, в тебе что-то лопнуло, как нарыв. Ты так долго презирал рабство и то, куда оно ведет Юг, но когда три года назад ты принял свое назначение, то отдался работе со всей той страстью, которая раньше была направлена в другую сторону. Само по себе это похвально, но, думаю, такое противоречие и породило те ужасные силы, что разрывали тебя изнутри. Смерть Джуды только еще больше все усугубила. Вдобавок твоя изнурительная работа в министерстве, когда ты днями и ночами пытался сделать так много при таких скудных возможностях. – Она крепко обняла мужа. – В общем, какими бы ни были причины, я благодарю Бога за то, что тебе лучше. Будь я католичкой, я бы предложила канонизировать Стивена.

– Надеюсь, теперь я в здравом рассудке. И мне ужасно стыдно. Как тот сержант, на которого я напал?

– Сотрясение мозга. Но он поправится.

Последовал вздох облегчения.

– Ты права – во мне действительно идет внутренняя борьба. До сих пор. Я знаю, что война проиграна, но, наверное, мне все же следует вернуться на службу, если я нужен в министерстве. Кстати, где Стивен?

– Отсыпается в Миллс-Хаусе. Что до службы… я бы на твоем месте какое-то время подумала. Мое отношение к войне не изменилось. Когда пал Самтер, ты чувствовал то же, что и я. – (Он отвел взгляд и снова посмотрел на крышу соседнего дома.) – Эта война – ошибка, Купер! Не только потому, что любая война – ошибка, но еще и потому, что она ведется во имя безнравственных целей… Нет, прошу, дай мне договорить. Все эти доводы и оправдания я знаю наизусть. И ты тоже. Дело не в пошлинах, не в правах штатов и не в надменности северян – не они принесли все эти страдания. Во всем виноваты мы, южане, кто-то напрямую, кто-то – своим молчаливым соучастием. Это мы отбирали свободу у других людей, мы делали состояние на этом воровстве, даже провозглашали с высоких трибун, что сам Господь одобряет рабство.

Купер взял ее руку и произнес тоном растерянного ребенка:

– Я понимаю, что ты права. Но не знаю, что делать дальше.

– Пережить войну. Работай на Стивена, если чувствуешь, что должен. Что бы ты ни решил, будет хорошо. Ты теперь мыслишь ясно. Но пообещай себе – и пообещай мне, что, когда Юг падет, ты с такой же страстью будешь работать во благо мира. Ты ведь знаешь, что будет, когда все закончится, – враждебность с обеих сторон никуда не денется, но проигравшие будут ощущать ее гораздо сильнее. Ты это знаешь, потому что уже прошел через это. Ты знаешь, что делает с человеком ненависть.

– Она питает сама себя. Разрастается. Порождает еще больше ненависти и больше боли, а они рождают новые страдания…

Охваченная чувствами, Юдифь не стала сдерживать слез.

– О Купер, как же я тебя люблю! Тот человек, за которого я выходила замуж, исчез на какое-то время… но теперь мне кажется… я снова его нашла.

Купер обнял жену, а слезы облегчения и радости все текли из ее глаз.

Вскоре Юдифь спросила, захочет ли он поговорить с Мэллори, когда тот вернется. Купер ответил, что, пожалуй, захочет и непременно спустится к ужину, вот только немного приведет себя в порядок. Юдифь радостно захлопала в ладоши и побежала искать дочь.

Чувствуя себя бодрым и свободным от боли, а главное – спокойным, Купер снова посмотрел в окно. Над соседней крышей синел кусочек чистого сияющего неба – неба его любимой Каролины. А он и забыл, что такие простые ощущения способны окрылить человека.

И много других важных вещей он тоже забыл. В том числе собственную природу.

Юдифь была права: смерть сына действительно надломила его. Это горе останется с ним навсегда, так же как ненависть к Эштон и непозволительное желание увидеть, как она будет наказана за свою жадность. Но все эти чувства так долго нарастали в нем, что просто вырвались наружу в тот ужасный день на Митинг-стрит, когда он осыпал ударами несчастного янки.

После этого ему хотелось только умереть – или хотя бы спать и спать без конца. Возможно ли, что такое эмоциональное опустошение было на самом деле началом исцеления? Купер вспомнил слова своего любимого Эдмунда Бёрка, которые он написал после смерти своего сына: «Шторм пронесся надо мной, и я лежал, как старый дуб, вырванный из земли недавним ураганом».

Ослабевший, но не уничтоженный. Возрождающийся. Таким он чувствовал себя сейчас. Он был уже не тем человеком, который набросился на пленного солдата. Он снова мог трезво оценивать свои поступки в прошлом, даже если не испытывал за них гордости.

На какое-то время он впал в безоговорочный патриотизм и без вопросов принял все южное. До падения Самтера он точно знал, что хорошо и достойно уважения на его родине. Он любил это и отрицал остальное. Но потом он вдруг преисполнился страстного желания принимать все и сражаться за это. Включая и то, для чего были построены побеленные лачуги в миле от их усадьбы в Монт-Роял. Такая позиция была неправильной раньше, и сейчас ничего не изменилось. Это он решил для себя в первую очередь.

Потом он еще раз обдумал свое отношение к самой войне и понял, что буря миновала его и он снова чувствует то же, что и роковой весной шестьдесят первого. Эта война была позорной, потому что ее нельзя было выиграть. Она была отвратительной, потому что заставляла американцев убивать друг друга. Он чувствовал жгучий стыд за то, что какое-то время был заодно с теми, кто толкнул страну в эту бойню. За то, что стал таким же, как Джеймс Хантун и Вирджилия Хазард. Таким же, как те, кто не мог или не хотел найти способ предотвратить истребление людей.

Ну хорошо, война – это зло. Но что делать ему?

Об этом он тоже как следует подумал. Он больше не даст втянуть себя ни в какую войну, кроме той, о которой говорила Юдифь, – неизбежной войне против политических варваров, чьи имена он хорошо знал. Уэйд. Дэвис. Батлер. Стивенс. Югу понадобятся люди, чтобы противостоять их натиску. Это будет яростная битва, полная неожиданных опасностей. У Бёрка, как всегда, нашлись подходящие к случаю слова: «Жизнь в значительной мере всегда нова, и едва ли мы можем воспользоваться мудростью предков как ориентиром».

Потому что наши предки никогда не проигрывали войну на этом континенте, подумал Купер с задумчивой невеселой улыбкой. Наши предки никогда не были завоеванным народом, каким мы вскоре станем.

Он немного отдохнул, и им вдруг завладело воображение. Купер увидел себя бредущим по длинной темной долине, которая вела от Самтера, через Ливерпуль и Нассау, в Ричмонд, к тому роковому перекрестку, где проходили пленные янки. В темноте этой долины скрывались его ошибки и заблуждения. Все, что он пережил там, и тот чудодейственный толчок после ужасной сцены на улице, который снова вернул ему рассудок, дали ему ощущение того, что католики называют муками чистилища.

Он вернулся из своего собственного чистилища, но стране повезло не настолько. Даже если бы война прекратилась в это самое мгновение, Америка была бы разъединена, как никогда прежде. Он знал силу той ненависти, которую порождает война. В его сердце эта ненависть жила три года, управляя им.

Значит, он должен готовиться. Когда формальные сражения прекратятся, он будет призван на самую жестокую из всех битв.

Его размышления прервал выстрел осадной пушки, от которого задребезжали стекла в окнах. Купер встал с постели, налил в умывальный таз тепловатой воды, взял из стакана палочку для чистки зубов и почистил зубы с помощью единственного доступного теперь средства – толченого древесного угля.

Прополоскав рот, он поморщился при виде истощенного мужчины в зеркале и вытер черные крошки с уголков губ. Во рту стало теперь достаточно чисто. Простое удовольствие, но какое приятное…

Он поменял ночную рубашку, надел старый халат, подвязав усохшую талию, и нашел домашние туфли. Потом пошел вниз.

При виде отца Мари-Луиза открыла рот от удивления и с радостным визгом бросилась к нему. Когда пришел Мэллори и Купер первым начал разговор, Юдифь держала мужа за руку.

– Стивен, я перед вами в долгу на всю оставшуюся жизнь. Ваш сегодняшний приход спас меня от многого, но в первую очередь – от самого себя. Я восхищаюсь вами, и всегда буду восхищаться. Но я больше не могу работать на вас. Не могу участвовать в создании всей этой военной машинерии. Кое-что изменилось. Я изменился. Я хочу, чтобы война закончилась. Хочу, чтобы люди перестали умирать. Поэтому отныне я намерен тратить свое время на то, чтобы открыто выступать и писать в защиту достойного мира, а также освобождения всех негров, до сих пор пребывающих в рабстве на Юге.

Мэллори открыл рот, на его лице отразились разом недоверие, насмешка, гнев.

– О, вот как? – наконец пробормотал он и добавил уже громче: – И где вы предполагаете начать этот благородный крестовый поход?

– В Монт-Роял. Мы с семьей возвращаемся домой.

Глава 101

Масло в лампе уже почти выгорело, а Орри и Чарльз все еще составляли план.

– Я могу написать приказ об освобождении его из Либби…

– Когда ты говоришь «написать», ты имеешь в виду «подделать», – перебил его Чарльз, ненадолго вынув изо рта окурок сигары.

Он снял ботинки и водрузил ноги в вонючих носках на край стола, который Орри использовал как письменный.

– Ладно, пусть подделать. Наверное, технически ты прав, потому что такое освобождение незаконно.

– Что нам еще понадобится?

– Серый мундир и брюки взамен его формы. Лошадь…

– Лошадь я найду.

Орри кивнул.

– И наконец, пропуск. Его я тоже сделаю. А вот как он переберется через Рапидан, будет зависеть уже от него. Еще виски?

Чарльз осушил свой бокал и придвинул его кузену. Орри все никак не мог привыкнуть к тому, насколько война изменила их отношения. Теперь это были отношения двух взрослых и совершенно равных людей, а не мальчика и мужчины или наставника и ученика, как раньше. Орри плеснул им обоим виски и твердо сказал:

– Я пойду с тобой в тюрьму. Ты не должен рисковать в одиночку.

Чарльз опустил ноги на пол:

– Еще как должен. Пусть ты выше меня по званию, но я пойду один – и точка.

– Я не могу позволить…

– Очень даже можешь, – решительно перебил его Чарльз. – Боюсь, ты забыл одну маленькую, но важную подробность. Охранники наверняка тебя запомнят и опишут твою внешность, хоть ты в этом и не виноват. А я не хочу, чтобы меня нашли через неделю после того, как схватят тебя. Это будет сольное выступление.

Все это Чарльз решил еще на пути в Ричмонд. Он не мог придумать лучшего способа оградить Орри от опасности – кузену и так пришлось бы сильно рисковать, подделывая документы. Однако Чарльз ничем не выдал истинных мотивов своего довольно резкого заявления, лишь холодно улыбнулся, глядя на пустой рукав Орри.

– Так что, кузен, я настаиваю на моем варианте. – Чарльз повернулся на стуле. – Ты что-то сказала, Мадлен?

– Я думаю, ты прав, – повторила Мадлен; она стояла возле буфета, слушая их разговор.

– Понятно, – кивнул Орри. – Очередной заговор.

Чарльз снова пыхнул сигарой.

– Очередной? А какой был до того?

– Это просто фигура речи, – усмехнулся Орри, заметив беспокойный взгляд Мадлен. – Мы же постоянно слышим о воображаемых заговорах против правительства.

Он уже решил ничего не говорить о группе Пауэлла и о том, что в этом замешана Эштон. Чарльз и так презирал Эштон, а такая возмутительная новость могла отвлечь его от их плана, выполнение которого требовало предельной сосредоточенности и ясности ума.

Осталось решить только один вопрос. И задал его Чарльз.

– Когда?

– Нужно добыть необходимые бланки, – ответил Орри, – и немного поработать пером утром.

– Значит, завтра к вечеру я выведу его.

Чарльз привязал Бедового к одному из железных столбиков на Двадцать первой, за углом от главного входа в Либби. С канала доносился резкий рыбный запах. Чарльз увидел, как в той стороне прогуливались патрульные. Такие же патрули, насколько он знал, были расставлены вокруг всей тюрьмы.

– Отдыхай пока, – сказал он, ласково погладив серого и не вынимая изо рта сигару, – Скоро тебе придется нести двойной груз.

По крайней мере, он очень на это надеялся. Хотя был совсем не уверен, и весь последний час от нервного ожидания у него то появлялся неприятный холодок в груди, то сводило живот.

Обливаясь по́том, он быстрым шагом спустился до Кэри-стрит. Кобура со старым армейским кольтом, почти невидимая под непромокаемым плащом-накидкой, одолженным у Джима Пиклза, больно била по бедру. В этом резиновом плаще было жарко как в аду, но он играл в их плане очень важную роль. Предполагалось, что охранники запомнят только то, во что он был одет, а на него самого не обратят внимания. Хотя это тоже была лишь теория, о чем ему снова напомнил живот.

Ветер кружил вдоль Кэри-стрит облака пыли. Пригибаясь от них, Чарльз поднялся на крыльцо тюрьмы, пройдя мимо вооруженного охранника – румяного юнца со светлыми локонами и ярко-синими глазами. Солдат бросил на него цепкий взгляд.

Внутри Чарльз сразу сморщился от вони, когда передавал фальшивый приказ дежурному капралу.

– Заключенный Хазард. Уильям Хазард. – Он подчеркнул имя, тыча в бумагу погасшим окурком; потом бросил сигару в плевательницу, наполненную коричневой водой. – Я должен доставить его в канцелярию генерала Уиндера для какого-то дополнительного допроса.

Даже не потрудившись толком посмотреть на приказ, капрал отложил книжку в мягкой бумажной обложке, которую читал с весьма увлеченным видом. Судя по желтому переплету, она была из разряда той низкопробной литературы, часто непристойного содержания, которые постоянно продавались в военных гарнизонах. Капрал придвинул к себе стопку помятых бумаг и стал их просматривать, ища нужное имя. Мимо прошло еще несколько охранников. Один из них очень внимательно посмотрел на Чарльза, но не остановился.

– Хазард, Хазард… а-а, вот и он. Найдете его на верхнем этаже. Спросите там у надзирателя. По той лестнице.

Капрал открыл ящик стола, чтобы убрать туда приказ, но Чарльз тут же повелительно щелкнул пальцами:

– Эй, дайте-ка сюда. Я не хочу, чтобы меня остановили наверху.

Дежурный подчинился без раздумий, на что и рассчитывал Чарльз. Он махнул поддельным приказом на манер салюта, резко развернулся и пошел вверх по лестнице.

Тюрьма Либби была наполнена вздохами и шепотами, как населенный призраками старый замок. Тусклые газовые лампы, висевшие на стенах далеко друг от друга, только усиливали это впечатление. Как и звуки – чьи-то едва слышные рыдания, смех и вторившее ему эхо подземелья; отрывистый тихий шелест, напоминающий бесплотные голоса. Снаружи старого складского здания что-то хлопало и стучало на яростном ветру.

Несчастные заключенные молча смотрели на Чарльза из коридоров справа и слева от лестничных площадок. Чарльз услышал, как кто-то наигрывает на губной гармошке. Вонь нестираной одежды, загноившихся ран, грязных уборных… Чарльз надвинул шляпу до самых бровей, чтобы получше скрыть лицо, прежде чем добрался до верхнего этажа.

Он ступил в прямоугольник света у двери помещения надзирателей. И снова предъявил приказ, повторив то же, что говорил внизу.

– Надо было вам захватить костыли, – сказал ему надзиратель. – Хазард пока что не слишком уверенно ходит. – Он повернулся к своему сотоварищу. – Сходи найди его, Сид.

– Как бы не так! Твоя очередь.

Первый солдат с ворчанием прошел мимо Чарльза.

– Вообще-то, странно, что его тащат на допрос на ночь глядя.

– Если хотите, чтобы о ваших замечаниях узнал генерал Уиндер, я с удовольствием передам их. Вместе с вашим именем.

Чарльз нарочно произнес это как можно строже, полагаясь на то, чему его научила долгая служба: люди обычно автоматически реагируют на угрозу. Внизу это сработало, и здесь тоже.

– Да мне-то все равно, спасибо, – буркнул надзиратель с нервным смешком.

У входа в большое помещение, в котором вплотную сидели и лежали сотни заключенных, надзиратель остановился:

– Хазард! Уильям Хазард!

– Билли! – окликнул кто-то, тыча в человека рядом с собой.

Чарльз задержал дыхание, когда скорченная на полу фигура сначала медленно приняла сидячее положение, а потом медленно встала на ноги с помощью тех, кто находился рядом.

Лицо Чарльза было скрыто тенью, заключенные видели только его высокий силуэт, освещенный из коридора. Он молча ждал, но сердце колотилось все сильнее. Этот момент в их с Орри планом был очень тревожным, ведь неизвестно, как поведет себя Билли, когда подойдет достаточно близко, чтобы узнать друга.

С носа Чарльза упала капля пота. Во рту пересохло так, словно он наглотался песка. Опираясь на костыль, Билли подходил все ближе. Боже, каким же он стал слабым, измученным, и эта рваная одежда, нечесаная борода… Когда Билли был уже в нескольких футах от двери, Чарльз увидел синяки и заживший шрам на ухе. Его друга чудовищно избили…

Надзиратель ткнул пальцем в сторону Чарльза:

– Вот этот офицер отведет тебя ненадолго в контору старины Уиндера. Что ты еще натворил?

– Ничего, черт побери…

Глаза Билли расширились. Он уставился на Чарльза, который одними губами повторял:

– Молчи, только молчи!..

Рот Билли на мгновение приоткрылся.

– Бизон?.. – Но он тут же осознал свою ошибку.

Надзиратель с подозрением посмотрел на Чарльза:

– Как он вас назвал?

– Вам вряд ли захочется это повторить при своей матушке. – Чарльз схватил Билли за грязный рукав. – Еще слово – и я тебя доставлю в военную полицию по частям, понял? Вы, янки проклятые, убили моего брата у Малверн-Хилла!

– Не знаю, чего мы тут с ними нянчимся, – сказал успокоенный надзиратель. – Надо сжечь этот гадючник вместе с ними со всеми, да и вся недолга.

– Совершенно согласен, – кивнул Чарльз и резко толкнул Билли в плечо, отчего тот чуть не упал, но удержался, успев опереться одной рукой о стену, а другой на костыль.

Чарльз обшарил его одежду, как полагается, а сам думал про себя: «Хорошо, все идет как надо». Потом жестом велел заключенному идти вперед.

Надзиратель еще постоял у двери своей каморки, наблюдая, как он подталкивает Билли к первым ступеням лестницы. К досаде Чарльза, друг двигался очень медленно и без костыля идти совсем не мог. Спуск на первый этаж мог занять очень много времени, а чем дольше они оставались внутри тюрьмы, тем выше был риск разоблачения.

– Бизон… – прошептал Билли, снова прислоняясь к грязной стене под мигавшим газовым фонарем. – Неужели это правда ты?

– Бога ради, заткнись! – прошипел Чарльз. – Если хочешь выбраться отсюда, веди себя так, словно мы друг друга не знаем!

Площадкой ниже они встретили двоих надзирателей, те поднимались наверх. Чарльз толкнул Билли и громко сказал:

– Живей, синепузый!

Они продолжили спускаться, шаг за шагом, с огромным трудом. Билли тяжело налегал на костыль и время от времени негромко стонал. «Что же они с ним сделали, гады?» – с болью думал Чарльз. Его гнев нарастал вместе со страхом разоблачения.

Второй этаж. Билли обливался по́том и тяжело дышал. Все больше людей обращали на них внимания. Чарльз выхватил из-под плаща револьвер:

– Пошевеливайся, или я разнесу твою пустую башку! – Он ткнул дулом револьвера в спину Билли, чуть не сбив его с ног.

Первый этаж. Дежурный капрал встал им навстречу, протянул руку:

– Мне бы приказ получить назад, если можно.

Чарльз вытащил из кармана бумагу, надеясь, что поддельная подпись пройдет проверку. Они были уже так близки к свободе, от двери оставалось пройти всего несколько шагов по Кэри-стрит, где ветер почти ураганной силы продолжал носить вихри пыли и мусора.

Капрал спрятал приказ в ящик стола и продолжал стоять, глядя на них с непроницаемым лицом.

Шесть шагов до двери.

Четыре.

Два.

Билли оперся ладонью о грязную стену:

– Дай мне минутку…

«Скорее!» – мысленно закричал Чарльз, бросаясь к двери, чтобы можно было повернуться и посмотреть на дежурного капрала. Капрал хмурился, чувствуя что-то неладное…

– Поспеши, или я тебя вытащу за ноги!

Билли судорожно вздохнул, оттолкнулся от стены, пытаясь сделать следующий шаг. Чарльз открыл дверь, чувствуя сопротивление ветра с другой стороны. Из-под надвинутой шляпы он продолжал наблюдать за капралом, считая секунды до того, как они ускользнут от его пристального взгляда.

Чарльз ожидал угрозы только от капрала, но понял свою ошибку, когда повернулся и увидел, что в проеме двери стоит тот самый белобрысый охранник с поднятым мушкетом.

– Куда это вы уводите заключенного? – спросил он, сверкая глазами.

– Разве все обязаны тебе отвечать, Весси? – с ненавистью спросил его Билли, и Чарльз мгновенно понял, что у его друга с этим охранником особые счеты.

– Я и не собираюсь отвечать какому-то рядовому, – надменно сказал Чарльз. – Прочь с дороги!

– Эй, Булл, куда этого янки уводят? – крикнул Весси дежурному капралу.

– В военную полицию. На допрос.

– В полицию?.. – повторил Весси, когда Чарли взял Билли под локоть, чтобы помочь спуститься с крыльца. – Мистер Куинси был здесь меньше часа назад, пока ты ужинал. И он ничего не говорил о вызове заключенных.

Светлые глаза расширились. Лицо Весси перекосилось.

– Вы! – Он направил мушкет на Чарльза. – Отойдите вправо! Я знаю всех, кто служит у генерала Уиндера, вас среди них нет. Надуть нас вздумали?

И тут Чарльз размахнулся и ударил его по голове рукояткой кольта.

Глава 102

Весси заорал и отлетел к стене здания. Выпавший из руки мушкет покатился по крыльцу. Внутри капрал уже кричал во все горло, поднимая тревогу.

– Живей, за угол! – сказал Чарльз другу за мгновение до того, как Весси бросился на него.

Чарльз оттолкнул протянутые к нему руки, и Весси ударился о дверь с такой силой, что капрал с другой стороны не смог ее открыть. Чарльз шагнул на ступеньку, и тогда Весси снова попытался его схватить, оставляя на его щеке кровавые следы от ногтей. Не помня себя от боли, ярости и отчаяния, Чарльз прижал дуло кольта к животу белобрысого и выстрелил.

Весси пронзительно вскрикнул и упал. Шум борьбы и выстрел слились с завыванием ветра. Чарльз вдруг увидел, что Билли стоит на четвереньках у основания крыльца, и бросился на помощь другу. Дежурный капрал не стал открывать дверь, хотя уже мог это сделать. Он предпочел кричать во все горло, находясь внутри.

– Идем… – Чарльз рывком, слишком грубо поднял Билли на ноги; тот тихо вскрикнул.

Чарльз слышал, как в Либби нарастает шум голосов, это был уже целый хор. На углу Двадцать второй и Кэри-стрит появился караульный с мушкетом на изготовку. Он был молод, неопытен и робок, это дало друзьям еще несколько секунд. Чарльз быстро потащил Билли к противоположному углу на Двадцать вторую, где они чуть не столкнулись нос к носу с другим караульным, появившимся внезапно. Недолго думая, Чарльз сунул ему дуло кольта в лицо и прошептал:

– Беги, пока живой, мальчик.

Охранник бросил мушкет и пустился наутек.

Но с той стороны тюрьмы, которая была обращена к реке, уже бежали другие. Чарльз торопливо отвязал серого, сунул ногу в стремя, приподнялся и выстрелил в их сторону. Потом, удерживая коня, который беспокойно перебирал копытами, вскочил в седло, освободил стремя и протянул руку вниз:

– Хватайся и держись за стремя, быстрее!

Билли застонал от напряжения, Чарльз тоже. Он еще раз выстрелил, удерживая погоню на расстоянии, а когда наконец почувствовал, что Билли сидит за спиной, только крикнул: «Держись!» – и пришпорил Бедового, направляя его напрямик к Кэри-стрит.

Трое караульных на углу открыли огонь, когда серый вихрем промчался мимо. Крепко обхватив Чарльза руками, Билли держался изо всех сил. Грянул еще один выстрел, и два следом. Все три пули пролетели мимо. Серый уносился галопом в завывающий ветер.

В переулке в миле от тюрьмы Билли надел серые брюки и вельветовую рубашку, которые были завернуты в одеяло и спрятаны под седло.

– О Боже… – выдохнул Чарльз, подавая Билли серый мундир.

– Что-то не так?

– Я же убил того охранника. Все время думаю об этом.

– Ты заслужил медаль.

– За то, что застрелил мальчишку?

– Ты оказал великую услугу всем заключенным Либби. Этот мальчишка – тот самый выродок, который довел меня до такого состояния.

– Вот как? Ну, тогда мне сразу полегчало. Рад, что сделал это. – (От его неожиданной улыбки Билли стало не по себе.) – Все, пошли, – сказал Чарльз и передал другу фуражку, последний предмет из его нового облачения.

Билли ждал в темноте рядом с Бедовым, пока Чарльз ходил в конюшню, где еще раньше договорился, что наймет мула на всю ночь.

– Вернете его к восьми утра, – сказал сонный хозяин. – У меня другой клиент на очереди.

– Обещаю, – ответил Чарльз, уводя непослушное животное в темноту.

У него был свой пропуск, а Билли он вручил тот, что подделал Орри, поэтому они проехали на север, через линию обороны, без происшествий. В небольшом фруктовом саду они остановились, и Чарльз передал другу еще один узелок:

– Тут Мадлен тебе собрала немного сухарей и копченого окорока. Я хотел добыть для тебя оружие и еще амуниции, чтобы ты больше походил на солдата в отпуске, но не смог.

– Я и так доберусь, – пообещал Билли. – А вот чего бы мне действительно хотелось, так это вдоволь поболтать с тобой, чтобы наверстать упущенное.

Миновав последнюю заставу, они говорили без передышки, рассказывая друг другу обо всех своих родных и о том, что случилось за то время, пока они не виделись. Чарльз узнал, почему белобрысый охранник проявлял к Билли такой особый интерес, а рассказ друга об истязании, которому его подвергли, привел его в ужас и, как южанина, заставил сгорать от стыда.

– Я был бы рад отвести тебя к Орри и Мадлен, – сказал он, – но для тебя будет лучше, если к рассвету ты окажешься как можно дальше от Ричмонда. Если повезет, то ничего не случится, даже если тебя остановят и начнут расспрашивать. Пропуск поможет. Когда дойдешь до своих, не забудь снять фуражку и мундир.

– Не забуду… и пойду к ним с высоко поднятыми руками, уж поверь.

Оба говорили с нарочитой бодростью, стараясь не думать о том, что ждало Билли, – долгие часы в седле, патрули на дорогах, голод, тревога… И все только усугублялось из-за его состояния. Путь предстоял нелегкий, и он это прекрасно понимал, но теперь впереди забрезжила надежда. Цель. Оказаться в безопасности среди своих.

Возможность написать Бретт и сообщить о своем чудесном спасении.

– Бизон…

– Мм? – промычал Чарльз, глядя на Ричмондскую дорогу.

– Ты снова меня спас. Я твой вечный должник.

– Просто выберись из Конфедерации – и я уже буду счастлив.

– Меня может выдать акцент. Если я начну отвечать на вопросы…

– А ты говори медленно, протяжно. Как-то та-а-ак. Пропускай окончания и напирай, что ты с Запада. Никто в Виргинии толком не знает, как говорят в Миссури.

– Хорошая идея, – улыбнулся Билли. – Я бывал в Сент-Луисе. – Он продолжил уже серьезнее: – Ты рассказал о женитьбе Орри и о многом другом, а о себе ни слова. Как ты вообще? Где служишь?

– Служу разведчиком в кавалерии Уэйда Хэмптона, у меня все нормально, – соврал Чарльз. – Но будет еще лучше, когда эта проклятая война наконец закончится. Кажется, ждать уже недолго. – Он подумал, не рассказать ли другу об Августе, но потом решил: зачем упоминать об отношениях, которые скоро закончатся. – Я бы с тобой всю ночь болтал, но тебе нужно двигаться дальше.

– Да, пожалуй, пора.

Билли похлопал себя по карману, проверяя, на месте ли пропуск, потом медленно, кривясь от боли, сел на мула. Чарльз не стал ему помогать: Билли должен был сделать это сам.

Когда он уже сидел в седле, Чарльз шагнул вперед. Они пожали друг другу руки.

– Спокойной тебе дороги. И поцелуй за меня кузину Бретт, когда увидишь ее.

– А ты передай мои наилучшие пожелания Мадлен и Орри. Я знаю, чем он рисковал, помогая мне. И ты тоже.

Чарльз сухо, натянуто рассмеялся:

– Вест-Пойнт своих не бросает, ведь так?

– Не стоит шутить, Бизон. Я никогда не смогу с тобой расплатиться.

– Я и не жду. Только не лезь в ближайшие восемь-десять месяцев под наши пули, а потом мы будем подолгу гостить друг у друга в Пенсильвании или в Южной Каролине. А теперь – вперед!

– Благослови тебя Господь, Бизон.

На удивление сильным голосом Билли прикрикнул на мула и быстро выехал из сада. И вскоре исчез в темноте.

Лепестки летали вокруг Чарльза легким душистым облаком. «Теперь он или доберется, или нет, – думал он. – Я сделал все, что мог». Убитый охранник никак не выходил у него из головы, но теперь он ни минуты не сожалел о том, что сделал.

Он вдруг почувствовал чудовищную усталость. Ужасно хотелось выпить.

– Ну поехали, – сказал он Бедовому и вскочил в седло.

Часы пробили четыре. Положив босые ноги на низкую скамеечку, Чарльз проглотил остатки бурбона.

– Я испугался и выстрелил. Запаниковал – по-другому не скажешь.

– Мне кажется, – проговорила Мадлен, – убить человека очень нелегко, даже если это враг.

– О, к этому привыкаешь, – возразил Чарльз, не заметив, что Мадлен и Орри обменялись быстрыми взглядами. – В любом случае этот охранник оказался тем самым, кто мучил Билли. Меня беспокоит другое – я потерял самообладание. Мне казалось, что, повидав всякое, я могу справиться с любой ситуацией.

– Да, но сколько раз ты организовывал побеги из тюрем? – спросил Орри.

– Ну да, ты прав… – Чарльз кивнул, но слова Орри его явно не убедили.

– Как Билли выглядит? – спросила Мадлен.

– Плохо. Бледный, истощенный, очень слабый. Не знаю, одолеет ли он хоть половину пути до Рапидана.

– А Бретт как? Он говорил?

Чарльз в ответ покачал головой:

– Он много месяцев ничего о ней не слышал. Тот охранник, Весси, когда был надзирателем, не пропускал ни одного его письма и те, что приходили, наверняка тоже выбрасывал. Орри, ты можешь хоть сколько-то заплатить хозяину конюшни? Он ведь своего мула больше не увидит.

– Я об этом позабочусь, – пообещал Орри.

Чарльз зевнул. Он отчаянно устал, стыдился своей несдержанности, но больше всего его расстроила встреча с Билли. Ему казалось, что их разговор был пустым и натянутым. Годы разлуки, служба по разные стороны фронта – все это принесло свои плоды. Да, они были друзьями, но и врагами одновременно, и это стояло за каждой произнесенной ими фразой.

– Еще глоточек – и иду спать, – сказал Чарльз. – Хочу убраться из Ричмонда на рассвете. Скоро снова отправляться на задание. – Он протянул свой бокал Орри; жидкость шумно полилась из коричневой бутылки. – Ты слышал, что Грант назначил нового командующего кавалерией? Фила Шеридана. Я его знал в Вест-Пойнте. Такой упрямый маленький ирландец. Ругался безбожно. Не хотелось бы видеть его в Виргинии. Хотя… – Он проглотил виски с такой скоростью, что Мадлен нахмурилась. – Хотя это просто может означать, что все кончится гораздо быстрее.

Орри секунду-другую внимательно смотрел на него:

– Ты не веришь, что мы победим?

– А ты?

Орри не ответил; взгляд его блуждал по рисунку ковра.

Вскоре Чарльз потянулся и снова зевнул.

– Черт! – пробормотал он. – Я даже не уверен, что мы сможем потребовать мира на выгодных условиях. Только не с Грантом.

– Я его знал, – задумчиво произнес Орри. – Мы в Мексике немало пива выпили вместе.

– И что он за человек?

– Ну, слишком много лет прошло. Наши остроумные южные журналисты презирают его за то, что он сутул и неряшлив. Чрезвычайно важные наблюдения, не так ли? Спроси Пита Лонгстрита, уважает ли он Сэма Гранта. Спроси Дика Юэлла. Еще три года назад Юэлл говорил, что в Миссури есть одна «темная лошадка» из Вест-Пойнта, которого, как он надеется, янки никогда не узнают. А еще сказал, что боится его больше всех, вместе взятых.

– Помоги нам Бог, – заметил Чарльз, протягивая руку к одеялу. – Вы не обидитесь, если я немного посплю?

Орри погасил газовую лампу, они с Мадлен пожелали Чарльзу спокойной ночи, а он, так и не раздевшись, закутался в одеяло и закрыл глаза. Но уже скоро понял, что заснуть так быстро не получится. Слишком много призраков бродило вокруг в эту ночь.

Чарльз натянул одеяло до самого лица. Ему не хотелось обо всем этом думать. Ни о Билли, который сейчас пробирался по вражеской территории, пытаясь спасти свою жизнь. Ни о северной кавалерии, уже ставшей на удивление приличной, а теперь, под командованием Шеридана, обещавшей стать и вовсе блестящей. Ни о Гранте, который проповедовал нечто вроде «просвещенных способов ведения войны», что, насколько понимал Чарльз, означало: сжигай своих людей, как спички, потому что всегда найдутся другие.

Когда где-то на далекой колокольне колокола отбили пять часов, Чарльз наконец заснул. Спал он около часа; ему снилась Гус, а еще Билли, который лежал на залитом солнцем поле, изрешеченный пулями, и черные мухи уже кружили над ним.

Когда Чарльз проснулся, аромат заменителя кофе уже пропитал всю квартиру. С первым светом Чарльз сбегал в уборную за домом, потом вернулся, плеснул водой в лицо, сполоснул руки и сел за стол напротив кузена перед чашкой крепкого напитка, поданного Мадлен.

По выражению лица Орри он понял, что кузен чем-то озабочен, но решил подождать, пока тот не заговорит сам.

– Вчера нам было не до этого, – начал Орри, – поэтому я так и не рассказал тебе о других плохих новостях.

– Что-то случилось дома?

– Нет. Здесь, в городе. Я узнал, что существует заговор с целью убийства президента и членов правительства. – (Чарльз недоверчиво улыбнулся, но мрачное лицо Орри насторожило его.) – И некто, хорошо нам известный и близкий, вовлечен в него.

– Кто?

– Твоя кузина. Моя сестра.

– Эштон?!

– Да.

– Святые угодники! Вот федералы-то обрадуются! – воскликнул Чарльз таким тоном, каким мог бы отреагировать на известие о том, что казначей опять запаздывает.

Прислушавшись к себе, он с тревогой понял, что почти ничего не почувствовал, разве что легкое удивление. Все его чувства давно были скрыты под жесткой броней, за которую ничто не могло пробиться и уж тем более как-то подействовать.

Орри рассказал обо всем, что произошло, начиная с появления миссис Халлоран и кончая внезапным и загадочным исчезновением главного заговорщика и всего вооружения, которое Орри видел на ферме у реки Джеймс.

– Я потом несколько дней думал, что свихнулся, но ничего, отошел. Я точно знаю, что видел это, а у заговорщиков может быть достаточно высокопоставленных друзей, которые помогли им замести следы. Заговор действительно существует, и в него втянут Хантун, а заодно и Эштон.

– И что ты собираешься делать?

Взгляд Орри дал Чарльзу понять, что очерствел не только он.

– Арестовать ее.

Глава 103

Они появились неожиданно, при первых проблесках зари, когда он еще спал на берегу ручья. Ни один из трех не представился, и он сам мысленно дал им имена: Человек со шрамом, Однопалый и Гончий Пес. На всех троих была потрепанная форма Конфедерации.

Чтобы успокоить их подозрения, Билли поделился остатками сухарей и окорока. А они поделились событиями последних нескольких дней. Не потому, что им хотелось пообщаться, предположил Билли, а просто чтобы заполнить тишину майского утра.

– Грант привел в Уайлдернесс сто тысяч против наших шестидесяти. Это был сущий ад – лес весь горел, наши парни или в дыму задыхались, или заживо поджаривались, когда горящие ветки на них падали. – Однопалый, у которого левое веко было заметно опущено, сунул в беззубый рот последний кусок окорока.

– Далеко отсюда рубежи? – спросил Билли.

– Двадцать, может, тридцать миль, – ответил Гончий Пес. – А? Как думаете? – (Его спутники кивнули.) – Но мы-то в другую сторону идем. Обратно в Алабаму. – Он внимательно посмотрел на Билли, ожидая его реакции – возможно, осуждения.

– Дурные приметы сплошь и рядом, – подвел итог Однопалый. – Старину Лонгстрита ранили пулей с нашей стороны, совсем как Каменную Стену год назад. А еще, говорят, маленький сын Джеффа Дэвиса упал с балкона намедни. Убился. Говорю же – плохие приметы.

Человек со шрамом, самый старший из них, вытер с губ жир.

– Было очень любезно с твоей стороны поделиться своей провизией, миссуриец. У нас-то нет ничего, чтобы до дому добраться. – Продолжая улыбаться, он медленно снял с плеча ружье и направил его на Билли. – Так что будем тебе очень признательны, если ты не станешь шуметь, а просто выручишь нас по-дружески.

Пять минут спустя они исчезли, забрав его мула и пропуск.

Черные торсы обнаженных по пояс людей поблескивали в свете фонарей. Майская ночь оглашалась криками, звоном и грохотом разгружаемых с платформы рельсов, стуком деревянных молотков и пением болотных лягушек рядом с Потомаком. Подчиненные Джорджа работали четко. Одни хватали рельс, тащили его вперед и бросали на шпалы, уложенные за несколько мгновений до этого, потом спрыгивали в сторону, чтобы уступить место другим, кто уже ждал с молотками и корзинами путевых костылей. Была ночь девятого мая, а точнее, уже раннее утро десятого. Ремонтные работы на поврежденной линии Аква-Крик – Фредериксберг, за Фалмутом, велись уже почти сутки.

Список убитых, пришедший из Уайлдернесса, ошеломлял. Теперь Ли окапывался на подступах к Спотсильвейни, и армия Союза предположительно направлялась в ту же сторону. Джордж уже знал, хотя никто и не говорил ему об этом, почему огромная часть подвижного состава была снята с линии Ориндж – Александрия в то самое утро, когда Грант двинул свою военную махину через Рапидан, и почему Строительный корпус перебросили на восток. Очень скоро по этой дороге повезут раненых и убитых.

Джордж увидел, как один из его лучших рабочих, огромный коричневый парень по фамилии Скау, вдруг споткнулся. Люди, идущие позади него, остановились. Фонарь, висевший на шесте, осветил глаза Скау, когда тот повернулся и посмотрел на командира.

– Я вроде как упаду сейчас… – пробормотал негр.

Джордж быстро подошел к нему и переложил рельс на свое плечо.

– Отдохни минут десять, потом возвращайся. Когда закончим эти четырнадцать миль, надо будет ремонтировать мост через Потомак-Крик.

– Вы нам всем уже по десять минут давали, а сами минуты не отдыхали, так скоро свалитесь.

– Позволь мне самому об этом беспокоиться. Иди.

Скау потер подбородок; на лице отразилась смесь восхищения и недоверия.

– Ну и начальник, – заявил он и отошел, а Джордж так и не понял, что же он все-таки имел в виду.

Интересно, что бы он сказал, подумал Джордж с усмешкой, если бы узнал, что у этого начальника свой собственный огромный завод и процветающий банк в придачу.

Он занял место Скау рядом с другими рабочими, которые переносили рельсы. Постоянно кружилась голова, и все сильнее болел живот, но он старался ничем этого не выдавать.

– Скорее! – кричал он остальным.

Джордж прекрасно знал, что им так же плохо, как и ему, что и у них тоже болит каждый мускул, но они вместе перенесли следующий рельс, положили его на место, спрыгнули с насыпи и побежали за следующим.

На Брок-роуд Билли опустился на колени и заполз в канаву, когда рядом просвистел и взорвался снаряд, подняв в воздух тучи земли и камней. Пока он лежал в траве, острые осколки камней сыпались на его голую шею, вышибая те последние силы, что еще оставались в нем.

С запада, севера и востока слышались звуки сражения. Громче всего они казались на востоке. Билли пробрался через дымные улицы Спотсильвейни-Корт-Хауса и вышел из городка, никем не замеченный. Но когда он снова смог нормально дышать и с большим трудом вернулся обратно на дорогу, шатаясь от усталости, голода и непрерывной боли, впереди, из дыма, омрачающего и без того серое утро, вдруг появился какой-то капитан верхом на лошади – вероятно, из дивизии Джубала Эрли, как предположил Билли.

Бородатый офицер проскакал мимо и лишь потом заметил его. Он придержал коня, спрыгнул на землю и выхватил из ножен саблю.

– Не сметь удирать! – крикнул он, ударяя плоской стороной сабли по спине Билли. – Сражение в той стороне!

Он показал саблей на восток. Концы черной шелковой повязки на его правом рукаве трепались на ветру.

– Сэр, я потерял мушкет… – стараясь тянуть гласные, откликнулся Билли.

– Ты не найдешь новый, если будешь прятаться здесь! – (Последовал второй удар.) – Живей, солдат!

Билли моргнул, а сам подумал: «Надо попробовать перейти где-нибудь в другом месте. Наверняка там то же самое».

– Такие, как ты, вызывают у меня отвращение, – вдруг заявил капитан. – Мы потеряли великого человека, а вы, вместо того чтобы отдать дань уважения его памяти, ведете себя как последние трусы!

Боясь выдать себя, Билли не хотел отвечать, но почувствовал, что должен.

– Не знаю, о чем вы, сэр… – Он действительно не знал. – Кого мы потеряли?

– Генерала Стюарта, тупица! Конница Шеридана обошла нас с фланга у Ричмонда. Они убили генерала у «Желтой таверны» позавчера. А теперь шагай, или попадешь под арест!

Билли повернулся и неровной походкой потащился к обочине, в сторону полевых укреплений. Над головой опять черным цветком распустился взорвавшийся снаряд. Он наклонил голову и, спотыкаясь, пошел вперед, чувствуя мучительную боль при каждом шаге.

Расстояние от одного отвесного берега Потомак-Крик до другого составляло четыреста футов. Раньше их соединял мост, висевший в восьмидесяти футах над водой, но конфедераты его разрушили. Хаупт его восстановил; Бернсайд снова разрушил, чтобы враги не могли им пользоваться. Теперь Строительный корпус в очередной раз ремонтировал этот мост.

На дне расселины Джордж и его люди рубили и укладывали бревна для подпорок. Хаупта здесь уже не было, но остались его чертежи и порядок работ. И за сорок часов копия эстакады, которую мистер Линкольн язвительно называл могучим сооружением из кукурузных стеблей и жердей для фасоли, была построена.

Им приходилось работать на износ, без сна и отдыха, потому что солдаты, возвращавшиеся после сражения в Спотсильвейни-Корт-Хаусе, говорили, что потери с обеих сторон просто чудовищные. Временные госпитали могли принять только самых тяжелых. У них тоже были свои потери – во время строительства на разных участках моста восемь человек упали в воду, четверо из них погибли. Все похороны состояли из того, что погибших просто завернули в парусину.

Наконец рельсы были уложены, вдоль моста натянули толстые стальные тросы и подогнали локомотив.

– Тянем! – хором кричали черные рабочие и их белые командиры и тянули перекинутые через плечи веревки, протянутые к паровозу на дальнем берегу. – Раз, два, взяли!

Когда они, как когда-то добровольцы Хаупта из Висконсина и Индианы, протащили паровоз без вагонов по мосту, небо потемнело, как перед грозой. На горизонте уже сверкали молнии. Небо словно жаловалось – как и мост. Он раскачивался, трещал, но выдержал.

Сейчас. Сейчас. Сейчас…

Он твердил это себе уже минут десять, собираясь с духом, потому что его тело было слишком слабым. Наконец он решил, что должен подчиниться мысленному приказу. Сжимая в одной руке мушкет, который ему дали конфедераты, Билли полез на бруствер, не обращая внимания на проливной дождь.

– Эй, миссуриец! Не дури! Сунешься ближе – тебя точно пристрелят! – закричал солдат из окопа.

Не оглядываясь, Билли с трудом поднялся на ноги и заковылял через высокую скользкую траву, быстро расходуя тот небольшой остаток сил, который у него еще оставался. Фуражка почти не защищала от дождя, и лицо сразу стало мокрым.

Споткнувшись обо что-то, он упал и едва сдержал рвоту, когда увидел, что лежит на мертвом солдате, чьи невидящие глаза смотрели на вспышку молнии. Когда молния погасла и снова стало темно, Билли бросил мушкет и снял фуражку. Следующая молния полыхнула в тот момент, когда он стягивал с себя мундир; Билли жадно вдыхал открытым ртом воздух, пытаясь справиться с болью. Те южане, которые еще недавно не обратили на его появление никакого внимания, потому что в ходе сражения многие части конфедератов были раздроблены и перемешаны вдоль всей линии обороны, теперь вдруг заметили его. Билли снова услышал голос того же солдата:

– Да эта мразь никого не атакует! Он перебежчик, ребята! Пристрелим гада!

– Перебежчик… какое точное слово! Бегу, как олень! – выдохнул Билли, пытаясь подавить страх насмешкой.

За спиной защелкали выстрелы. Припадая на одну ногу, он упорно двигался вперед, подальше от окопов. Снова мелькнула молния, и сразу послышался гром. И в этой новой вспышке Билли вдруг увидел, как рядом с силуэтами весенних деревьев сверкнул штык солдата его армии.

Дозорный со штыком, один из людей Бернсайда, наблюдавших за позициями южан, заметил грязную фигуру, ковыляющую в их сторону. Кто-то за его спиной уже начал стрелять, и Билли оказался под перекрестным огнем.

– Не стреляйте! – закричал Билли, поднимая руки. – Я офицер союзной армии! Я бежал из…

Он споткнулся о торчавший из земли камень, потерял равновесие и судорожно замахал руками. Пытаясь удержаться, он потерял чувство направления, поэтому так и не понял, откуда прозвучал тот выстрел, и со сдавленным криком упал лицом вниз.

О весеннем наступлении Джордж гораздо больше узнавал из вашингтонских газет, чем от тех, кто был на фронте. Все называли его кампанией Гранта и восхваляли храбрецов Гранта, хотя на самом деле Потомакской армией командовал генерал-майор Мид, но именно Гранту было поручено руководство всеми военными действиями северян, а Мид был фактически низведен до звания командира корпуса. Теперь это была война Гранта, и велась она по его плану: игнорировать Ричмонд, разбить армию Ли – а потом карточный домик сам рассыплется.

Но, кроме славословия, газеты часто повторяли в его адрес и слова осуждения, говоря о чудовищных потерях. Люди гибли с такой же скоростью, с какой армия пополняла свои ряды, ночами гоняясь за отступавшим Ли. Одни и те же заголовки звучали как барабанный бой: «ОГРОМНОЕ ЧИСЛО БУНТОВЩИКОВ И ПОТЕРИ В ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ С НАШЕЙ СТОРОНЫ», «ТЯЖЕЛЫЕ ПОТЕРИ С ОБЕИХ СТОРОН».

Джордж и Скау смотрели, как один из поездов смерти проходил на север из Фалмута по заново открытой линии Аква-Крик – Фредериксберг. Поезда с убитыми у Фалмута можно было узнать сразу – они шли медленнее, чем те, что везли раненых или пленных. Над паровозом кружили сотни искр, улетали назад, вспыхивали и быстро гасли. Цепь вагонов была такой длинной, что, несмотря на скорость, казалось, что поезд никогда не пройдет.

– Двадцать, двадцать один… двадцать два… – считал Скау, провожая взглядом последний вагон. – Шибко много гробов.

– Генерал уже погубил шибко много жизней и погубит еще больше.

Скау хмыкнул, что, вероятно, должно было означать печаль, а потом спросил:

– А сколько, как считаете?

Джордж отмахнулся от плывущей в воздухе искры, но она все-таки ужалила его в щеку.

– Столько, сколько понадобится для победы, – мрачно ответил он.

Джордж гордился работой, которую делал вместе со своими подчиненными, такими разными по внешности и характерам, но объединенными одной целью, а вот цель, повлекшая эту работу, была ему ненавистна.

Он дружески хлопнул Скау по плечу, полностью нарушив субординацию, но ему было все равно – в таком необычном подразделении, как их корпус, это не имело никакого значения.

– Пойдем-ка поищем что-нибудь пожевать.

Вскоре они уже сидели у костра, в котором горели сломанные шпалы. Джордж ел бобы с оловянной тарелки, когда свисток сообщил о приближении следующего поезда из Фалмута. Сквозь частокол пней они всмотрелись в полотно дороги, которая тянулась в четверти мили от них. Северная Виргиния превратилась в страну пней – деревьев здесь почти не осталось.

Джордж смотрел на белый огонь буферных фонарей, когда паровоз появился из-за поворота.

– Раненые, – сказал он, оценив скорость поезда, и вернулся к тарелке с бобами, пока поезд, который вез его брата, грохотал мимо.

Глава 104

Под грозовым ливнем Вирджилия и восемь других медсестер ехали от Аква-Крика к Фалмуту. Там был организован временный полевой госпиталь, потому что места в отданных под те же цели пустых церквях Фредериксберга, конюшнях и частных домах уже не хватало. Раненых везли сотнями из охваченного огнем Спотсильвейни. Самых тяжелых, кто явно не перенес бы даже недолгой поездки по железной дороге, оставляли в Фалмуте.

Пассажирские сиденья в вагоне, в котором ехали женщины, были заменены койками, источавшими знакомые запахи пота, гноя и крови. Окна забили досками, кроме двух в разных концах вагона, которые оставили для вентиляции, хотя и в них стекла были давно разбиты, и дождь влетал в них, пока поезд ехал на юг. На задней двери висел фонарь, но его слабый свет гасили вспышки молний, выбеливая смертельной бледностью лица женщин, которые в накинутых на плечи плащах сидели на койках, стараясь сохранять благочинные позы.

Главной медсестрой госпиталя была миссис Нил, от которой Вирджилия уже трижды пыталась сбежать, и каждый раз мисс Дикс отвечала на ее просьбу о переводе одинаково скупо: мисс Хазард ценный работник; мисс Хазард должна ценить свой госпиталь; мисс Хазард не может быть переведена в другое место.

Вирджилия подозревала, что к этим отказам приложила руку сама миссис Нил. Начальница признавала ее способности, но ей доставляло удовольствие раздражать ее. Вирджилия, в свою очередь, презирала главную медсестру, но не могла позволить себе просто уйти. Ей очень нравилась эта работа, которая давала утешение и помощь десяткам страдальцев. Вид искалеченных и умирающих поддерживал в ней пылкую ненависть к Югу. Когда порой ее терпение истощалось, она относилась к этому философски, вспоминая «Кориолан». Ведь как сказала Волумния, говоря о том, будь у нее двенадцать сыновей: «Я легче бы смирилась с доблестной смертью одиннадцати за отечество, чем с трусливой праздностью двенадцатого»[56].

– …Я слышала, сражение у Спотсильвейни было очень жестоким… – говорила Томазина Киско, пышногрудая старая дева; край ее черного дорожного капора бросал резкую тень поперек лица, – и потери просто чудовищные.

– Значит, в ноябре мистер Линкольн непременно уйдет, – сказала миссис Нил. – Если он отказывается прекратить эту бойню, избиратели должны сказать свое слово.

Она всегда агитировала за Макклеллана и мирных демократов.

– А правда, что в этот госпиталь привозят и раненых конфедератов? – спросила Вирджилия.

– Да.

Тон миссис Нил был таким же холодным, как и ее взгляд. Вирджилия привыкла и к тому и к другому. Она почувствовала, что дрожит; плащ на ней отсырел, но запах влажной шерсти хотя бы отчасти отбивал вонь в вагоне. Подумав немного над ответом начальницы, она решила, что должна высказаться.

– Я не стану ухаживать за вражескими солдатами, миссис Нил.

– Вы будете делать то, что вам прикажут, мисс Хазард.

Ее гнев вызвал несколько сочувственных взглядов сиделок, и их сочувствие было обращено к Вирджилии.

– Право, моя дорогая, – неожиданно смягчилась миссис Нил, – вы прекрасная сиделка, но совершенно не способны подчиняться служебной дисциплине. Почему упорствуете?

«Да потому, тупая корова, что я тоже солдат по-своему».

Разумеется, Вирджилия не сказала этого вслух – она просто отвернулась и стала смотреть в сторону, мысленно называя миссис Нил не иначе как самодовольной дурой и занудой.

Весь прошлый год Вирджилия промучилась и много раз уже была готова сделать то, чего и добивалась начальница, – уволиться. Но она осталась, и не только потому, что получала удовлетворение от своей работы, но и потому, что, приобретя немалый опыт, знала теперь намного больше, чем некоторые наемные халтурщики, воображавшие себя выдающимися докторами. Когда силы изменяли ей, она думала о том, что Грейди умер неотмщенным и что Ли, тогда еще офицер Союза, возглавлял операцию по подавлению великого восстания Джона Брауна. И тогда работа в конце концов побеждала отчаяние.

Так случилось и теперь. Под вой ветра вагон раскачивался из стороны в сторону, дождь хлестал через разбитые окна. Мисс Киско опасливо посмотрела на потолок:

– Какой сильный гром…

– Это пушки в Спотсильвейни, – ответила ей Вирджилия.

Гроза все не умолкала, и брезентовые палатки то и дело прогибались под мощным ливнем. Госпиталь разместили рядом со станцией Фалмут, так что к стонам раненых, ругани врачей и крикам возниц санитарных повозок добавился еще и стук вагонных колес в сопровождении пронзительных свистков паровозов, отчего вокруг стоял нескончаемый шум.

Вирджилию и мисс Киско определили в палатку, куда направляли тех, которые были серьезно ранены, но все же не нуждались в срочной операции. Резали и пилили в соседней палатке, за нее отвечала лично миссис Нил. Вирджилию она проверяла примерно каждый час.

– Теперь вон тот, мисс Хазард.

Тучный, страдающий одышкой старший врач по палатке почти толкнул ее к койке, куда санитары положили худенького молодого лейтенанта с шелковистыми каштановыми волосами. Он был без сознания. Хотя койка стояла в самом темном углу, Вирджилия отчетливо увидела цвет его мундира.

– Но это же бунтовщик!

– И я так решил, когда увидел серую форму, – ядовито откликнулся врач. – А еще вы будете удивлены, но он ранен. – Толстяк показал на правое бедро юноши. – Снимите эту повязку, пожалуйста.

Врач подошел к койке с левой стороны, где к одеялу был приколот кусок бумаги, и отцепил его, чтобы прочесть:

– Пуля вошла рядом с бедренной артерией. Сосуд задет, но не порван. Парнишка из Миссисипи. Бригада Ната Харриса. Попал в плен напротив ружейных окопов возле выступа «Подкова». Не могу разобрать его имя…

Он поднес листок к ближайшему фонарю, в нескольких ярдах от койки. Вирджилия с трудом заставила себя снять повязку с ноги в разорванной штанине. В соседнем проходе какого-то рыдающего юношу рвало. Из операционной палатки доносился скрежет пилы по кости. Столько страданий вокруг, а она должна ухаживать за одним из тех, кто их причинил. Ярость в ее душе разгоралась, как огонь в сухом лесу.

Рана бунтовщика была вполне прилично обработана и перевязана санитарами. Вирджилия коснулась голой бледной ноги – на ощупь прохладная. Это объясняло отсутствие кровотечения: оно прекратилось, когда понизилась температура тела.

– О’Грейди.

Вирджилия резко вскинула голову:

– Простите?..

– Я сказал, – проворчал доктор, – что, похоже, его зовут О’Грейди. Томас Алоизиус О’Грейди. А я и не знал, что в Миссисипи живут едоки картофеля[57]. Так, дайте-ка взглянуть…

Усталый врач обошел койку. Вирджилия стояла на месте, немигающим взглядом уставившись на лейтенанта.

– Вас не затруднит отойти в сторонку?

Пробормотав извинения, Вирджилия подчинилась. Пропуская доктора, она задела головой пологий верх палатки и чуть наклонила голову. О’Грейди. Теперь она вдвойне ненавидела этого красавчика – за его имя. Вцепившись в край фартука, она начала комкать и мять его – сначала медленно, потом все с нарастающей силой.

– Мисс Хазард, вам нездоровится? – Вопрос доктора вернул ее к реальности.

– Простите, доктор… вы что-то сказали?

– Не знаю, о чем вы думаете, но будьте любезны уделить внимание пациенту. Мы должны зажать эту артерию и попытаться…

– Доктор! – позвала врача с другой стороны шатра мисс Киско. – Сюда, пожалуйста… срочно!

– Я займусь им, как только смогу, – сказал Вирджилии врач, быстро уходя по проходу. – Наложите свежую повязку и не спускайте с него глаз.

Вирджилия взяла из ящика в центре палатки марлевые салфетки и вернулась к койке лейтенанта О’Грейди. Сколько солдат-северян убил этот парень из Миссисипи? Этого она не знала, зато точно знала другое – больше он никого не убьет. Как удачно, что его имя так похоже на имя ее погибшего возлюбленного!..

У входа в палатку она заметила миссис Нил – та о чем-то советовалась с другим врачом. Начальница, в свою очередь, несколько секунд наблюдала за Вирджилией. Миссис Нил постоянно хотела поймать ее на какой-нибудь ошибке, но ей это не удавалось. Когда главная медсестра переключила свое внимание на доктора, Вирджилия аккуратно и спокойно перебинтовала раненое бедро.

Ничем не выдавая своего волнения, она укрыла молодого лейтенанта шерстяным одеялом, потом нашла второе одеяло и, не в силах подавить едва заметную улыбку, положила его поверх первого. После этого она мягко погладила холодный лоб юноши и ушла.

От внезапного пушечного выстрела палатка содрогнулась; все фонари разом закачались. Снаружи как раз подъехали еще две санитарные повозки; слышалось беспокойное фырканье лошадей в упряжи. Дождь поутих и перешел в морось. Вирджилия догадывалась, что близится рассвет, – они начали работать сразу же, как только вышли из поезда, – но она не ощущала усталости, а, наоборот, чувствовала себя обновленной и полной сил. Занимаясь новыми ранеными, она с трудом удерживалась от того, чтобы не посмотреть в сторону лежавшего без сознания бунтовщика.

В течение следующих двадцати минут старший врач не нашел времени, чтобы вернуться к лейтенанту О’Грейди. Зато нашла Вирджилия, уже вскоре снова оказавшись возле его койки со свежими бинтами в руках.

Она осторожно подняла одеяла. На повязке проступила ярко-красная артериальная кровь. Солдат теперь дышал громче, тяжелее – как она и ожидала. Вирджилия положила бинты на койку и проверила пульс раненого. Учащенный, а как же иначе. Одеяла подняли температуру тела, началось вторичное кровотечение. Все как было задумано.

Отодвинув одеяла, Вирджилия наложила новые повязки поверх первых. Понадобится какое-то время, чтобы кровь просочилась сквозь множество слоев. И если кто-то поднимет одеяло, он вряд ли сразу заметит проблему. Вирджилия снова укрыла лейтенанта, натянув одеяла до самого его подбородка. Ни малейших угрызений совести она не испытывала. Перед ней был враг. Она была солдатом. Грейди давно уже молил об отмщении…

– Мисс Хазард!

Окрик старшего врача заставил ее вздрогнуть. Она резко повернулась и увидела, что санитары несут какого-то капитана с серьезной раной в груди. Единственное свободное место было рядом с О’Грейди, в плохо освещенном углу. Врач уже стоял там.

С сильно бьющимся сердцем Вирджилия протиснулась в узкий проход между двумя койками, частично загородив собой бунтовщика, чтобы врач не мог видеть его, но тот был слишком занят и лишь кивнул в сторону лейтенанта, спросив:

– Как он?

– Был в удовлетворительном состоянии, когда я его в последний раз проверяла, сэр.

– Похоже, дышит с трудом… Посмотрите.

– Да, сэр. – Испуганная Вирджилия хотела уже повернуться.

– Я имел в виду, когда мы закончим здесь.

Напряжение ее сразу ослабло.

Капитаном они занимались около шести минут, пока измученный врач не ушел на зов мисс Киско, принимавшей новую повозку у входа.

Вирджилия снова схватила из ящика бинты и поспешила к О’Грейди. Подняв одеяло, она увидела новые яркие пятна на повязке, но всего два. Улыбка ее была почти чувственной.

Она наложила еще слой бинтов и опять укрыла лейтенанта одеялом. Он незаметно для всех истекал кровью. И никому не было дела. По расчетам Вирджилии, ему оставалось жить не больше получаса. Она вернулась к работе, чувствуя себя счастливой.

Через три четверти часа она снова подошла к койке лейтенанта и заменила полностью промокшие повязки на новую, последнюю, которая могла ему еще понадобиться. Потом вернула одеяла на место и как ни в чем не бывало занялась другими делами. Несмотря на грязь и царящий вокруг шум, минут двадцать Вирджилия пребывала в настоящей эйфории. Но после этого ей пришлось серьезно понервничать.

Занятая своими мыслями, она не заметила, как в палатку вернулась миссис Нил, чтобы проверить нескольких раненых. Именно ее резкий вскрик привлек внимание Вирджилии. Она увидела, что начальница стоит в том самом темном углу; приземистая фигура миссис Нил вырисовывалась на фоне брезентовой стены, освещенной утренним солнцем.

Правой рукой миссис Нил подняла одеяла, которыми был укрыт лейтенант О’Грейди, и губы ее округлились от изумления.

– Доктор… Доктор! – закричала она. – Этот юноша мертв! Кто за ним присматривал?

Глава 105

– Имя и звание пленного?

– Рядовой Стивен Макнотон.

– Где взят?

– Примерно в трех милях к северу отсюда, сэр. Его опознали вот по этому. – Сержант с квакающим голосом ткнул пальцем в замызганные клетчатые штаны пленника.

Свет качавшегося фонаря вспыхивал в глазах заместителя командира полка – светловолосого майора с рыжими пушистыми бакенбардами, который был вдвое моложе пленника.

– Подойдите! – приказал он с раскатистым «р».

Сжимая в руках фуражку, Салем Джонс сделал два шага к складному столу.

– Мразь подзаборная – ничего другого нам теперь не найти. – В ответ на недовольные слова майора один из двух капралов, которые вместе с сержантом привели Джонса в штаб полка, усиленно закивал. – Такие отбросы еще никогда не позорили ни одну армию мира перед лицом Господа.

Несмотря на страх, Джонс, в общем-то, был согласен с майором. Когда он записался в пополнение своего последнего полка, Пенсильванского резервного, его три с половиной дня продержали в огороженном лагере под Филадельфией под постоянной охраной. Другие рекруты, которых стерегли точно так же, пугали его до смерти – это были самые отъявленные преступники, которым ничего не стоило зарезать или задушить его, а потом вывернуть его карманы, если, конечно, еще раньше они не обчистили его до нитки за игрой в покер.

– Каково ваше основное занятие, рядовой Макнотон? Шулерство? Воровство? Убийства? – Слова майора звучали как пистолетные выстрелы. – Ладно, не важно, я знаю настоящий ответ. Авантюрист. Трус. Вы – настоящий позор для этого полка, армии Соединенных Штатов, штата Нью-Йорк, для всей страны и своей малой родины.

Ах ты, маленький богомольный ханжа, думал Джонс, представляя в уме разные способы, какими мог бы убить этого майора, подвернись ему такой случай. Но нет, нельзя отвлекаться, он должен сосредоточиться на том, как спастись. К несчастью, он выбрал себе шотландское имя, а майор как раз оказался шотландцем, и Джонс уже догадывался, что этот противный офицер не отпустит его с такой же легкостью, как другие.

Казалось, майор просто не мог совладать со своей яростью, что было вполне объяснимо, учитывая то огромное количество неудачников и закоренелых преступников, которых собирали по всему Северу, чтобы заправлять военную машину Гранта. Офицер обошел стол и остановился угрожающе близко от Джонса:

– И сколько раз ты получал денежное пособие при поступлении на службу, а потом сбегал? Уверен, не раз и не два. Ладно, Макнотон – хотя я сомневаюсь, что это твое имя, – теперь с этим покончено.

Салем Джонс почувствовал, как внезапно подкосились ноги. В животе что-то забулькало, когда майор повернулся к сержанту:

– Отведите его к цирюльнику, пусть побреет его, а потом поставьте клеймо. А теперь уберите этот мусор с моих глаз.

Грязная простыня, бритва, чуть-чуть мыльной пены – и никакой жалости. Пока рядовой, который негласно служил еще и полковым цирюльником, скоблил ему голову, он дважды порезал его до крови, но Джонс даже не осмелился пикнуть, боясь рассердить парня.

Он сидел на табурете, пока цирюльник сбривал последние клочки волос с его уже лысой головы. Чтобы полюбоваться наказанием, вокруг собралось человек тридцать солдат. Джонса бесили ухмылки на их лицах. Все эти люди, как и он сам, записались в армию только ради пособия, под чужими именами и воевать не собирались. За год Джонс повторил такую процедуру уже четыре раза, после того как замыслил эту идею в разгар нью-йоркского бунта. Он знал счастливчиков, которые проделывали это по семь или восемь раз и ни разу не попались. Но от него удача отвернулась, как отворачивалась почти всю его жизнь.

Стоял теплый майский вечер. Где-то неподалеку ухала сова.

– Готово! – крикнул голый по пояс сержант, стоя у большого искрящегося костра.

Круг зевак разомкнулся. Капралы подтолкнули Джонса к костру, а сержант с натянутой на правую руку толстой рукавицей потянулся к костру и выдернул железный прут с раскаленным добела клеймом на конце.

Пока несколько человек держали Джонса, кто-то сунул ему бутылку самогона. Его заставили сделать несколько глотков и сразу же потащили к костру; по его подбородку стекало крепкое пойло, а за левым ухом ползла струйка крови от пореза. Шумные зрители столпились сзади.

Потный сержант поднял прут. Сволочи! – мысленно кричал Джонс. Всех вас убью!

– Крепче держать! – рявкнул сержант тем, кто цеплялся за руки и плечи рекрута.

Белое железо подплывало все ближе к глазам, становясь больше и больше.

– Нет, нет… – извивался в цепких руках Джонс. – Не надо…

Сбоку от невыносимо яркого куска железа появилось знакомое лицо – майор тоже решил поприсутствовать.

– Я сказал, держать крепче! – заорал сержант.

Несколько рук обхватили голову Салема Джонса. Он закричал еще до того, как сержант прикоснулся раскаленным железом к его лицу.

Он бросил горящую головню на палатку и помчался со всех ног.

Вниз, по травянистой насыпи, потом вверх по склону, в яблоневый сад. Там он наконец оглянулся, остановился, держась за нависшую ветку, и стал смотреть, как огонь охватывает палатку. Изнутри доносились крики и проклятья. Джонс, конечно, особо и не рассчитывал, что майор сгорит заживо, но хотя бы испугается. Он снова повернулся и побежал.

Через три дня после наказания Джонс был возвращен в строй, потому что армия готовилась к наступлению – ночному, что, кажется, стало уже традицией. Эти глупцы и правда верили, что бритье и клеймо на лице сломали его. Им нужны были тела, чтобы бросать их в топку войны, и тело Джонса для этого вполне годилось. Теперь все годились – иммигранты, убийцы, даже калеки. Прекрасные тому подтверждения встречались в эти дни в армии Союза сплошь и рядом.

Кипя от ярости и боли, которая не прошла, после того как зажила рана на лице, Джонс встретил приказ о наступлении тем, что украл у какого-то рядового из соседнего полка штаны непонятного цвета и облачился в них, выбросив свои клетчатые. Потом оборвал с замызганной куртки все армейские пуговицы. Денег у него не было – он проиграл все до цента. Не было и оружия – и вообще ничего, что помогло бы его опознать, – кроме клейма. Но несмотря на это, Джонс готовился к последнему побегу. Даже если бы он и смог записаться еще в какую-нибудь часть, он бы не стал этого делать. Война стала слишком жестокой. Ли выстоял против Мясника Гранта в Уайлдернессе и залил его кровью в битве при Спотсильвейни, во время которой Джонс всеми силами старался оказываться в наиболее безопасных местах, но Грант не сдавался. Тот самый майор, который назначил ему наказание, однажды сказал перед строем, что Грант шлет в Вашингтон телеграммы о своей решимости во что бы то ни стало победить в Виргинии. Главные пункты этих телеграмм напечатали все газеты Севера, чтобы укрепить дух гражданского населения, так сказал майор. Он даже кое-что процитировал: «Я намерен сражаться на этом рубеже, даже если понадобится все лето».

Что ж, пусть сражается, если хочет, но только без Салема Джонса. Сколько было можно, Джонс попользовался выгодами системы вознаграждений, но теперь мучительное испытание огнем положило этому конец. Пора пробираться на юг, и как можно скорее. Хорошо бы добраться до Южной Каролины. С каким бы удовольствием он оказался там, когда Конфедерация наконец падет, а теперь, когда военная машина Гранта запущена, это стало неизбежностью. Джонсу доставляло наслаждение представлять себе, что он может сделать с Монт-Роял и выгнавшими его людьми, после того как Каролина станет завоеванной провинцией.

Он пробежал дальше через сад, а когда снова оглянулся, то увидел, как из горящей палатки с криками выскакивают охваченные дымом люди. Джонс понял, что майор успел спастись. Это было, конечно, досадно, но он сделал все, что мог. Теперь ему следует беспокоиться о том, как проскочить через рубежи северян и конфедератов дальше на юг.

Возле соседнего с ними лагеря другого полка Джонс проскочил между двумя постами. И когда через несколько мгновений из-за облака выплыла майская луна, в двух дюймах над его правым глазом бледный луч высветил отчетливую черную букву «Д».

Дезертир.

Уже в течение суток после приезда медсестер условия в полевом госпитале заметно улучшились. Повозки Санитарной комиссии, за которыми с веселыми криками бежали негритянские дети, доставили так необходимые здесь склянки с морфином, настойку опия, хлорную известь. И продукты. В первые часы, пока раненые, умирающие и уже мертвые перемещались с головокружительной скоростью, в госпитале не было ничего, кроме галет и кофе.

Среди непрерывной суеты и то и дело возникавших замешательств Вирджилия все же смогла мобилизовать весь свой разум и мужество для стычки, которая стала неизбежной в тот момент, когда миссис Нил сняла одеяло с умершего лейтенанта. Она предполагала, что начальница обратится сначала к ней, прежде чем пойдет к старшему врачу, и ждала этого разговора.

В конце первых суток дежурства Вирджилии наступило временное затишье. Новых раненых не привозили, а с теми, кто уже лежал в ее палатке, пока больше ничего делать было не нужно. Вирджилия вытерла фартуком оловянную кружку и налила в нее горячего кофе. Усталость давала о себе знать – за все время дежурства ей удалось поспать один час днем в повозке комиссии.

Вирджилия вышла наружу. Уже наступили сумерки. Почерневшие от огня пни и стволы деревьев, окружавшие госпиталь, все еще пахли горелой древесиной. Тупая боль из ног Вирджилии поднялась к пояснице – сказывалось то, что она слишком долго стояла. Она медленно прошла за угол палатки, уже слыша за спиной шелест юбок; не оборачиваясь, села на пень и отмахнулась от мухи.

– Мисс Хазард?

С каменным лицом Вирджилия повернулась к начальнице.

– Мне нужно очень серьезно с вами поговорить. И боюсь, мы обе знаем о чем.

Вирджилия заметила, как в глазах миссис Нил вспыхнули злобные искры. Главная медсестра подошла к другому пеньку и остановилась рядом с ним, глядя на свою подчиненную, как суровый судья.

– Вы позволили тому молодому южанину истечь кровью, не так ли? Другими словами, вы его убили.

– Ну, знаете, из всех глупых и оскорбительных…

– Отрицать бесполезно, – перебила ее миссис Нил. – В поезде вы говорили мне вполне определенно и при свидетелях, что не станете ухаживать за ранеными врагами. Ваша беспредельная ненависть к Югу прекрасно известна. Вы накрыли того юношу одеялами, хотя прекрасно знали, что от тепла кровотечение возобновится.

– Да. Я его укрыла, признаю эту ошибку. Но в такой суматохе… столько людей нуждается в помощи, и врачи кричат все разом…

– Чушь! Вы одна из лучших сиделок, каких я видела. Да, вы мне всегда не нравились, но я не преуменьшаю ваших способностей. Вы не могли совершить подобную ошибку, следовательно, сделали это намеренно.

Чувствуя влагу под мышками и короткие резкие толчки в животе, Вирджилия встала. Она рассчитывала, что признание одной ошибки может отвести от нее главное обвинение, однако миссис Нил на это не купилась. Тогда она решила идти ва-банк.

– Если я признаю эту ошибку перед комиссией, – сказала она, не глядя на начальницу, – вы вряд ли сможете доказать, что было что-то еще.

– И все-таки я попытаюсь, – невозмутимо ответила миссис Нил. – Я подам рапорт о том, что вы накрыли пациента одеялами, полностью осознавая последствия, а потом скрыли кровотечение, накладывая одну повязку на другую, даже несколько повязок, что неизбежно повлекло…

– Черт вас побери, я этого не делала!

Закричав на свою мучительницу, Вирджилия в тот же миг увидела двух огромных черных птиц, опустившихся на единственную уцелевшую ветку обгоревшего дерева. Она тут же подумала, что птиц привлек запах ран, включая и ее собственные.

Миссис Нил вскинула голову, ее глаза пылали.

– Если не вы, тогда кто?

– Не знаю! Кто-нибудь из санитаров…

– И снова – полная чушь!

– Я признаю только одеяла, ничего больше.

– Что ж, в таком случае дальнейший разговор не имеет смысла. Но я знаю, что вы сделали, и предоставлю свидетельства мисс Дикс. Я добьюсь вашего наказания. Полагаю, вы потратите этот вечер на то, чтобы обдумать свою защиту, захотите выстроить всю свою ложь к тому времени, когда начнется расследование. – И она ушла, торжествующе посмотрев на Вирджилию.

Вирджилия оставалась на улице, среди погибших деревьев, до самой темноты. Черные птицы продолжали сидеть на обугленной ветви. Вирджилия отпила немного из кружки. Кофе остыл. Она выплеснула его на землю. В палатке заплакал какой-то раненый.

Но она почти не слышала его. Учитывая принципы миссис Нил и ее личную враждебность, начальница обязательно настоит на расследовании. И оно, скорее всего, состоится. Кто окажется на стороне миссис Дикс? Штаб генерального хирурга? Гражданская полиция Вашингтона? Измученная Вирджилия видела все новые и новые картины в сгущавшейся темноте. Зарешеченная камера. Человек в судейской мантии, возвышаясь над ней во весь свой рост, сурово зачитывает приговор…

– Боже! – тихо вскрикнула она, когда что-то пронеслось мимо, задев ее лицо.

Опомнившись, она увидела, что одна из сидевших на ветке птиц парит над палаткой. Послышался свисток паровоза. Вирджилия потерла глаза костяшками пальцев, отгоняя слезы страха.

«Держи себя в руках. Мысли ясно. То, что ты сделала, не преступление. Ты совершила это ради Грейди. Миллионы назовут это патриотическим поступком. Он был врагом!..»

Но все эти рассуждения не могли изменить другого факта. Миссис Нил подаст на нее рапорт. Начнется расследование. И только от нее зависит главное: предотвратить и его, и возможные последствия – наказание, тюрьму…

Но как? Как?

– Вот вы где, Вирджилия!

Женский голос напугал ее. Она увидела у входа в госпиталь мисс Киско и с запозданием поняла, что в тоне ее помощницы прозвучало нечто новое – враждебность.

– Что случилось?

– Старший врач хочет поговорить с вами.

– Передайте, что я сейчас приду. У меня немного закружилась голова от духоты внутри.

– Хорошо. – Мисс Киско исчезла.

Вирджилия повернулась и пошла в другую сторону, в темноту.

Ее пропуск был в порядке, и она без труда села на первый же поезд в сторону Аква-Лэндинга. К рассвету она уже сидела на палубе парохода, тащившегося вверх по Потомаку.

Она решила, что никогда не вернется ни в полевой госпиталь, ни в какой-то еще. Но и прятаться не собиралась. Все это пришло Вирджилии в голову еще тогда, когда она стояла перед палаткой, уже понимая, что этому расследованию может помешать только вмешательство какого-то очень влиятельного человека. Настолько влиятельного, чтобы разрушить все планы миссис Нил или даже мисс Дикс.

Вирджилия сидела на палубе, закутавшись в плащ и поставив вещи рядом. Несмотря на ситуацию, она ни о чем не сожалела. Южане виноваты в смерти Грейди, и она в отместку забрала одну жизнь, как делают это сами конфедераты. Как делали библейские цари.

Да, ей было жаль, что она больше не сможет работать сиделкой. Эта работа придавала ее жизни смысл, которого ей так не хватало после трагедии в Харперс-Ферри. Но она, по крайней мере, завершила свой боевой путь как настоящий хороший солдат. Убив врага.

А теперь ей предстояло другое дело. В холодном воздухе раннего утра, чувствуя спокойную решимость, она сошла на городской причал. Нужно только найти какую-нибудь комнату и привести себя в порядок – а потом она сделает все, чтобы встретиться с конгрессменом Сэмом Стаутом.

Глава 106

Лежа на койке Хартвудского госпиталя для выздоравливающих, Билли снова вернулся к своим записям:

5 июня, воскресенье. Тепло. По вечерам мы должны закутываться в москитную сетку, или нас сожрут. Тюльпанные деревья и багрянники затеняют наш больничный корпус даже в самые жаркие часы, но ничто не может ослабить кладбищенскую вонь, которая висит над всем городом с тех пор, как генерал Г. начал наступление. Потери просто чудовищные, погибших не счесть.

Достойных доверия новостей получить не удается, но санитары мне говорили, что в шести-восьми милях от Ричмонда идет большое сражение. Возможно, после него все наконец закончится и я смогу вернуться домой, к тебе, моя любимая жена. А если нет, то через несколько дней отправлюсь обратно в Виргинию – пуля, что попала в мою ногу, прошла навылет сквозь мышцу, не причинив особого вреда, хотя я все еще ковыляю все так же неловко, как во время побега из Ричмонда (хотя тогда это было по другой причине).

Я не хочу возвращаться на службу, и мне ничуть не стыдно признаваться в этом. Но придется, потому что, если Г. проиграет у Ричмонда, все это безумие продолжится.

Старина Эйб на следующей неделе в Балтиморе будет снова выдвигаться в кандидаты – теперь от какой-то Партии национального союза, спешно созданной явно для того, чтобы объединить менее радикальных республиканцев и военных демократов. У меня нет никакой уверенности в том, что Л. победит на выборах. Очень многие против него, и их с каждым днем становится все больше. Вчера вечером один офицер здесь открыто заявлял об этом. Сказал, что тот, кто прирежет президента, сослужит стране самую лучшую службу. Как глубоко еще мы погрязнем в безумии, прежде чем закончится этот кошмар?

В тот день, когда Линкольн победил на повторном выдвижении в кандидаты, совсем ненамного обойдя второго претендента от той же партии – бывшего губернатора Теннесси, а теперь сенатора Эндрю Джонсона, Изабель забрала близнецов и уехала в их летний дом в Ньюпорте. Жизнь в Вашингтоне стала невыносимой. Почти каждый час поезда и пароходы с убитыми грохотали по Лонг-Бридж или швартовались у причалов на Шестой улице. Повсюду бродили гробовщики с тусклыми лицами, изнуренные стремительным взлетом своей торговли и подсчетом барышей. В окружные военные госпитали было втиснуто от восемнадцати до двадцати тысяч пациентов. Раненые гуляли даже в лучших районах города, и их вонь перебивала самые стойкие духи.

Стэнли не возражал против отъезда жены. Это давало ему возможность более свободно посещать одну молодую особу, с которой он познакомился как-то апрельским вечером, когда вместе с несколькими приятелями-республиканцами, уже в сильном подпитии, заглянул в «Варьете» – довольно крупный театр на Девятой улице, чей фасад украшали флаги, а над ярко-белым фонарем вращалось большое прозрачное колесо, сверкая всеми цветами радуги.

В зале сидели почти одни мужчины. Прежде чем на сцене появились слезливые солистки, китайские акробаты и комики с выкрашенными черной краской лицами, к удовольствию зрителей, выступила группа скудно одетых танцовщиц, настраивая публику на патриотический лад. Самая хорошенькая из танцовщиц, полногрудая девушка лет двадцати, неожиданно заставила Стэнли вскочить со своего места и заорать вместе с десятками потных, жующих табак солдат вокруг него.

Держа в каждой руке по десятицентовой порции виски, Стэнли смотрел только на нее, а потом встретился с красоткой за кулисами, что оказалось совсем не трудно. Юную леди сразу привлекла его дорогая одежда, солидный возраст, а также его заявление о том, что он является доверенным лицом министра Стэнтона, сенатора Уэйда и конгрессмена Дэвиса заодно.

Имена двух последних сенаторов в эти дни не сходили с газетных страниц. Своим Планом реконструкции Юга, билль о котором недавно прошел в конгрессе, они открыто объявили войну скромной президентской программе послевоенной реорганизации. Согласно этому плану, статус каждого южного штата мог быть восстановлен только после того, как половина проживающих в нем мужчин принесет присягу на верность США, в то время как Линкольн говорил только о десяти процентах. Другие условия билля Уэйда – Дэвиса были столь же жесткими, и президент ясно дал понять, что наложит на него вето.

В отместку разъяренный Уэйд выступил с публичным заявлением:

– Власть конгресса первостепенна, и ее должны уважать все, в том числе то мрачное существо, которое обитает в Белом доме и каждый день покрывает и свой кабинет, и всю нацию все бо́льшим позором.

На приеме, где Уэйд впервые высказался в подобном духе, Стэнли бурно аплодировал и бестолково кричал:

– Точно, слушайте!

Он не стал заходить так далеко, чтобы присутствовать на съезде в Кливленде, где республиканская фракция выдвинула своим кандидатом генерала Фремонта. Но он ратовал за свержение Линкольна, о чем, как и о многом другом, поведал своей новой возлюбленной.

Мисс Джинни Кэнери – так она назвала себя, заменив непроизносимое имя, данное ей ее отцом-арабом, – была впечатлена его друзьями почти так же сильно, как и его неистощимым кошельком. В тот день, когда уехала Изабель, они лежали нагишом в дешевой квартирке мисс Кэнери на острове, откуда Стэнли обещал ее вскоре переселить.

Захмелевший после бурбона, Стэнли перевалился на свой пухлый живот и начал ласкать темные соски мисс Кэнери кончиками пальцев. Обычно в такие моменты она не переставая улыбалась. Но не в этот вечер.

– Милый, – проворковала она, – я хочу посмотреть на фейерверк. Хочу услышать духовой оркестр!

– Джинни… – сказал Стэнли так, словно объяснял что-то бестолковому ребенку, – этот праздник – пощечина моим лучшим друзьям. Разве я могу туда пойти?

– О, ты не поэтому отказываешься! – захныкала Джинни, переворачиваясь и показывая Стэнли свой пухленький зад.

За грязными занавесками в небо взлетали огни, взрываясь дождем серебряных звездочек. Следом взмывали другие петарды – зеленые, желтые, голубые. Над Джорджтауном парили воздушные шары с опасно зажженными в корзинах фонарями.

Девушка прижала к щеке указательный палец, как изобразила бы грусть плохая актриса.

– Ты просто не хочешь, чтобы нас видели вместе.

– Но ты не должна на это обижаться. Меня многие знают. К тому же я женатый человек.

– Ну и уходи тогда отсюда! И квартиры мне твоей новой не надо. И за кулисы ко мне не приходи. Никогда больше, слышишь?

Ее милые темные глаза и надутые губки убедили Стэнли. Он с трудом поднял свое бледное грузное тело с кровати, нашарил бутылку виски, допил ее.

– Ладно. Думаю, часок мы можем и погулять. Хотя ты все-таки должна оценить, как я рискую. – Он потянулся за своими огромными кальсонами.

– О милый, я все понимаю! Я ценю! – заверещала девица, обхватив его шею надушенными руками и прижав грудь к его толстому животу; такие моменты заставляли Стэнли забыть о его возрасте и изгоняли все мысли о жене.

Праздник по случаю выдвижения кандидатов, который так хотела увидеть мисс Кэнери, проходил у здания патентного ведомства на F-стрит. Они поймали экипаж – Стэнли никогда не приезжал на остров в собственном, – и пока ехали, Стэнли попытался объяснить своей юной спутнице, почему он и его друзья так презирают Линкольна. Начал он с разных планов реконструкции Юга, после чего улыбка девушки стала натянутой, что было верным признаком того, что она скоро рассердится. Стэнли тут же решил сменить слишком заумную тему и заговорил о войне:

– Президент выбрал Гранта, но его наступление фактически провалилось. Сражение при Колд-Харборе стало трагедией, масштабы которой мы еще только начинаем осознавать. Генерал потерял около пятидесяти тысяч человек – почти половину тех, с кем он перешел Рапидан, и почти столько же, сколько есть во всей армии Ли. Страна больше не может терпеть такие чудовищные потери, тем более что Ричмонд до сих пор не взят.

– Милый, я не очень хорошо представляю, где находится Ричмонд. Это где-то рядом с Северной Каролиной?

Стэнли со вздохом погладил ее по руке и сдался. Джинни Кэнери была прелестной и забавной, но ее таланты, пусть и восхитительные, оказались довольно ограниченными. Впрочем, чего еще было ждать от актрисы, подумал он.

– Я хочу выйти, – потребовала она, когда карета застряла в толпе на углу Седьмой и F-стрит.

Стэнли попытался убедить ее, что не нужно этого делать, но Джинни уже распахнула дверцу. Дрожа от страха, он последовал за ней.

В вышине с грохотом взорвался очередной залп фейерверка. Толпа свистела и кричала, радостно приветствуя белые, красные и голубые огни. Напротив здания патентного ведомства, сверкая в темноте, высились огромные светящиеся портреты Линкольна, никому не известного Джонсона и генерала Гранта. Мисс Кэнери пронзительно завизжала и повисла у Стэнли на руке, и он заметил, что на них обращают внимание. По его спине пробежал холодок. Опасность придавала всей ситуации особую пикантность, и он даже чувствовал себя кем-то вроде солдата, идущего в бой.

– Добрый вечер, Стэнли.

Побледнев, Стэнли резко повернулся и увидел конгрессмена от Мэриленда Генри Дэвиса. Сенатор приветственно коснулся своей шляпы, окинул мисс Кэнери насмешливым взглядом, которого та даже не заметила, и прошел мимо.

«О Боже», – только и пронеслось в голове Стэнли. Каким же остолопом он был, когда соглашался на эту прогулку! Осел, настоящий осел! Опасность была вовсе не пикантной – она была смертельной. И тот солдат, которым он себя вообразил, мог пасть жертвой в этом бою.

Чарльз и хотел бы оплакать Красавчика Стюарта, но не было слез.

Вместо этого он стал перебирать в памяти свои воспоминания, эти блестящие кусочки стекла в огромной и яркой витрине легенды Стюарта, созданной отчасти его обожателями, отчасти его недругами, отчасти им самим. В конце концов Чарльз все-таки смог простить Стюарту его презрительное отношение к Хэмптону в начале войны, зато вспомнил, как он прекрасно пел. Говорили, что перед смертью он просил друзей спеть у его кровати «Вековую скалу».

Как бригадный генерал, Хэмптон был первым в очереди на пост командующего кавалерийским корпусом. И он немедленно получил львиную долю ответственности, но не повышение в чине. Чарльз и Джим Пиклз, да и все другие ветераны, знали почему. Ли смущал возраст Хэмптона, достаточно ли он крепок, чтобы выдержать все тяготы командования?

Чарльз считал это лишь глупой отговоркой. Хэмптон давно доказал, что способен вынести любые лишения, дурную погоду, долгие походы и тяжелые сражения лучше многих молодых. Однако верховное командование, похоже, и дальше собиралось его испытывать. Все это ужасно бесило Чарльза, тем более что он сильно подозревал, что эта отсрочка напрямую связана с желанием Фица Ли занять это место.

После возвращения из Ричмонда у Чарльза совсем не было свободного времени и никакой возможности повидать Августу. Он часто думал о ней, но все же решил, что их отношения пора прекратить. Во всем была виновата война.

В то же время он очень беспокоился за нее. Вот-вот должны были начаться бои в Уайлдернессе. Он знал, что федералы снова захватили Фредериксберг и многие жители бежали, оставив свои дома. В ответ на его письмо Орри сообщил, что Августа в Ричмонде не появлялась, а если и приехала, то к ним за помощью не обращалась. Из этого Чарльз заключил, что Гус и ее свободные негры по-прежнему на ферме. Ему очень хотелось узнать, что с ней, но служба не позволяла уехать.

Да и что было лучше – знать или находиться в неведении? Джим Пиклз получал письма из дома регулярно, и каждое письмо на несколько дней повергало его в отчаяние. Его мать внезапно слегла. Один врач предположил, что у нее рак и что она не проживет больше года.

– Я еду домой, – заявил однажды Джим.

– Ты не можешь! – властно сказал ему Чарльз.

Джим немного помолчал.

– Наверное, ты прав…

Но Чарльз видел, что на уме у него совсем другое.

После неудачи в Спотсильвейни Грант решил пойти на Ричмонд в обход и для начала захватить Колд-Харбор – стратегически важный железнодорожный узел рядом с Питерсбергом. В качестве отвлекающего маневра он послал корпус Фила Шеридана в сторону Шарлотсвилла, после чего Ли был вынужден направить за ним в погоню кавалерию Хэмптона. Возле станции Тревильян, которая находилась на Центральной Виргинской железной дороге, Чарльз мимоходом увидел того самого кудрявого янки – теперь уже генерала, – с которым столкнулся у Бренди-Стейшн.

Федералы уже собирались бежать – с повозками, ранеными и почти восемью сотнями лошадей. Бригада Кэлбрайта Батлера сражалась где-то в другом месте, поэтому Хэмптон послал туда техасца Тома Россера. Чарльз скакал вместе с людьми Россера, именно тогда он и заметил мальчишку-генерала, сразу узнав его по красному шейному платку. Он выстрелил, но промахнулся. Кастер выстрелил в ответ и умчался прочь. Вряд ли он тоже узнал Чарльза, который теперь больше походил на бородатого разбойника, чем на офицера.

На следующий день Чарльз сражался пешим, прячась за наскоро возведенными земляными укреплениями по одну сторону от железнодорожного полотна. Они с Джимом вернулись вместе с отрядом Батлера. По другую сторону рельсов ровным пешим строем приближалась кавалерия Шеридана под бравурную мелодию «Гарриовена».

– Ты когда-нибудь слыхал такой шум? – крикнул Джим, пригибаясь, когда недалеко от них просвистел снаряд.

Он говорил вовсе не о ружейном огне.

– Малыш Фил всегда приказывает играть. – Чарльз расстрелял всю обойму и наклонился, чтобы перезарядить револьвер. – Говорят, он это делает, чтобы заглушить боевой клич южан.

Приподнявшись над бруствером, Чарльз сжал револьвер обеими руками, прицелился и медленно сделал два выстрела. Парень в синем рухнул на рельсы. Чарльз довольно хмыкнул и стал присматривать следующую цель.

– Это, наверное, самая музыкальная война, какая только была, – заметил Джим. – Но уж точно не такая, какую ожидал я.

Чарльз смотрел через прицел на дорогу, где ровным строем чеканили шаг щеголеватые солдатики с карабинами на плечах.

– Никто не ожидал, – сказал он и проделал дыру в ноге еще одного хлыща.

Он обнаружил, что стреляет намного точнее, если смотрит на янки просто как на ожившие глиняные мишени в тире.

Янки подходили все ближе, останавливаясь, чтобы выстрелить. Последняя атака началась ближе к закату. Когда она захлебнулась, Шеридан увел своих людей из сражения. Ночью они начали отступать в сторону Норт-Анны. Чарльз вместе с другими разведчиками был в отряде, который преследовал федералов, поэтому они стали теми, кто наткнулся на эту чудовищную картину.

Первым ее увидел Джим, рядом с брошенным лагерем северян. Он тут же поскакал к Чарльзу и сообщил, что нашел, и едва успел наклониться подальше от седла, как его вырвало.

Чарльз выехал на солнечную поляну, почувствовав запах бойни еще до того, как увидел ее. А еще услышал, как в траве хлопают крыльями стервятники под жужжание тысяч мух. Через пару минут, стиснув зубы, он повернул Бедового и погнал его в сторону временного штаба.

Когда Хэмптон, не надев шляпы, примчался к месту трагедии, даже он, с его безупречными манерами, не смог сдержаться. Застыв от ужаса, он смотрел на облепленные мухами горы лошадиных трупов, сваленные один на другой.

– Вы считали? – шепотом спросил он.

– Их тут столько, что едва ли можно сосчитать, генерал. Думаю, примерно восемьдесят или девяносто. А у тех деревьев Джим видел еще столько же или даже больше. Пока позволял мой желудок, я еще пытался найти раны – кроме следов от пуль, которыми их убили, – но ничего не нашел. Думаю, янки решили, что табун лошадей замедлит их отступление.

– Мне приходилось пристреливать раненых лошадей, но даже охромевших – никогда. Убивать здоровое животное бессмысленно, если не сказать хуже. Это грех.

«А заковывать в цепи негра – не грех?»

Но вслух Чарльз произнес:

– Да, сэр.

– Черт бы их побрал, – сказал Хэмптон.

Но когда Чарльз смотрел на то, что сотворили люди, и думал о том, во что превратился он сам, он чувствовал, что генерал немного запоздал со своим пожеланием. Черт уже неплохо поработал с большинством жителей Америки.

Колд-Харбор снова заставил дрожать стекла в Ричмонде. По ночам Орри и Мадлен лежали обнявшись, не в силах заснуть из-за канонады.

Они уже слышали такое раньше, в мае, когда Батлер перешел Джеймс в семи милях от города. А потом душными июньскими ночами, во время первого Колд-Харбора. Теперь сражение передвинулось к Питерсбергу. После того как Потомакская армия четыре дня безуспешно пыталась взять укрепления на линии Диммока, она прекратила атаки и взяла город в осаду.

– Ли всегда говорил, что, как только начнется осада, нам конец, – сказал Орри жене. – Если федералы захотят, они смогут постоянно доставлять людей и вооружение через речную базу в Сити-Пойнте, хоть до скончания века. Нам просто придется капитулировать.

– Купер уже давным-давно говорил, что это неизбежно, разве не так?

– Купер был прав, – проворчал Орри, целуя Мадлен.

Признаки скорой катастрофы были повсюду. Конница Шеридана подступила почти к северной окраине Ричмонда, а пехота Батлера – к южной. Джо Джонстон – Беглец Джо, как презрительно его называли, – под натиском Шермана отступил к Атланте, и другой генерал Союза, Франц Зигель, свободно вошел в долину.

Через морскую блокаду в Уилмигнтон пробивалось теперь совсем мало судов. Деньги Конфедерации стремительно превращались в ничего не стоящую бумагу. Колд-Харбор словно принес с собой ощущение дежавю – те же картины паники, как во время кампании на полуострове. Однако на этот раз у людей почти не осталось силы духа, чтобы противостоять страху. Великие генералы Юга пали в боях, и среди них однокашник Орри Джексон Каменная Стена и Джеймс Стюарт. А самый великий из них, Роберт Ли, победить не мог.

Как-то утром после Колд-Харбора в военном министерстве появился Пикетт. Он выглядел измученным, тусклые глаза смотрели безжизненно. Хотя его длинные волнистые волосы были надушены, Орри заметил в них много седых завитков. Ему стало жаль Джорджа, который храбро пытался сохранить молодой и беспечный вид, хотя и молодость, и беспечность уже давно были выбиты из него.

В жаркой пыльной тишине коридора Орри поделился с другом своим недовольством. В ответ Пикетт сказал:

– Для вас всегда найдется место в моей дивизии, если, конечно, вас устроит должность полевого командира.

Некий скрытый подтекст в его тоне говорил о том, что Орри следует дважды подумать, прежде чем принять такое решение. Неужели он сейчас снова вспоминал о том страшном сражении у Геттисберга, которое состарило его в один день?

– В последнее время я действительно хочу чего-то такого, Джордж. С Мадлен я пока не говорил, но ваше предложение учту. Искренне вам признателен.

Пикетт ничего не ответил – только поднял руку и тут же бессильно уронил ее. Уходил он медленной, шаркающей походкой, словно каждый шаг давался ему с большим трудом.

В ходе официального расследования по делу побега пленного янки из тюрьмы Либби выяснилось, что помог ему какой-то офицер армии Конфедерации, о котором все свидетели говорили только то, что он исключительно высок ростом и носит длинную бороду. Такое описание подходило к тысячам мужчин, служивших в армии. Военная угроза Ричмонду помогла забыть об этом случае, и следствие мало-помалу сошло на нет. Орри лишь надеялся, что Билли Хазард благополучно добрался до своих и не пострадал.

Заходил Мэллори, чтобы напряженным голосом сообщить о том, что Купер подал в отставку, заявив о своем намерении уехать из Чарльстона и вернуться в Монт-Роял. Орри уже слышал ужасную историю о том, как Купер напал на пленного северянина.

– Он очень сильно изменился, – сказал Мэллори. – Такое внезапное и, по моему мнению, достойное порицания желание добиваться мира любыми способами.

– Мистер Мэллори, – раздраженно ответил Орри, – как раз желание участвовать в этой войне было для моего брата внезапным и достойным порицания. А теперь, возможно, тот человек, которого я хорошо знал, наконец вернется.

Эти слова министру явно не понравились, и он поспешил удалиться.

Орри написал Куперу письмо, адресовав его на плантацию и надеясь, что оно будет доставлено. Он был очень рад, что Купер вернется домой. И все же возможное значение поступка брата угнетало его по той же причине, по какой встревожил инцидент, произошедший на следующее утро.

– Кто была та женщина, которая только что обратилась за пропуском? – спросил он одного из служащих.

– Миссис Мэнвил. Приехала сюда из Балтимора в шестьдесят первом, чтобы открыть публичный дом. Но теперь она его закрыла.

– Возвращается в Мэриленд?

– Да, вроде того. Во всяком случае, она этого хочет, а у нас нет причин ее задерживать.

– Это первая проститутка, попросившая пропуск?

– О нет, полковник. Их уже с десяток приходило после Колд-Харбора.

В тот вечер на Маршалл-стрит Орри сказал Мадлен:

– Вавилонские блудницы бегут. Так что сомнений не остается – занавес начинает падать.

Его не переставала мучить одна личная проблема – таинственная группа заговорщиков, исчезнувших так неожиданно, словно их и не было. Седдон предупредил президента Дэвиса, Джуду Бенджамина и остальных членов кабинета министров, но больше он ничего не мог сделать ввиду полного отсутствия доказательств. Пауэлл пропал или, по крайней мере, не показывался на той ферме. Исраэль Куинси дважды по настоянию Орри возвращался и осматривал то место, но ничего не находил. Орри из собственного кармана заплатил одному служащему из министерства, чтобы тот отправился туда и подтвердил рапорт. И снова ничего.

Но Орри своими глазами видел ящики с оружием. И Джеймса Хантуна. И свою сестру. Но совершенно непостижимые события, которые произошли после его тайной слежки, иногда заставляли его усомниться в собственном здравомыслии. Сколько бы он ни размышлял над этой загадкой, результатом становилось лишь разочарование. Если Эштон участвовала в заговоре против президента, она должна быть призвана к ответу, говорил он себе. Но как? Министерство не располагало людьми, которые следили бы за ней день и ночь, а сам Орри этого делать не мог. Когда он говорил о своей растерянности с Мадлен, она старалась утешить его и отложить эту проблему подальше как неразрешимую. Орри всегда отвечал одинаково:

– Это невозможно.

Эта ситуация вызывала в нем гнев – на себя, на сестру, на ее мужа. И чувства Орри внезапно прорвались в неожиданном месте и в неожиданное время: на вечернем приеме в министерстве финансов, который устроил Меммингер, уже объявивший, что готов уйти в отставку, как только закончит пару важных дел. Предположительно в июле.

Несколько живущих в столице южнокаролинцев помогали организовывать прием. Список гостей включал в себя всех служащих Меммингера и людей из его родного штата. Хантун попал в оба списка. И привел с собой Эштон.

А Орри пришел с Мадлен.

Унылая личность Меммингера с самого начала обещала смертельно тоскливый вечер. Место, выбранное для приема, также не оставляло никаких надежд. Спиртные напитки в министерстве не разрешались, поэтому гостям была предложена только большая чаша с пуншем ржавого цвета с неопределимым цитрусовым вкусом. Жены министерских служащих приготовили овощные сэндвичи, в основном с морковью или прозрачными ломтиками огурцов.

Жуя сэндвич, Орри оставил Мадлен поболтать с какими-то дамами и направился к сестре. Она, конечно же, оказалась единственной женщиной в группе мужчин. Среди них был и Хантун, который, по-жабьи раздувая щеки, слушал разглагольствования какого-то старшего клерка:

– Повесить губернатора Брауна и его прихвостней. Я продолжаю настаивать, что призыв под ружье цветных – наш единственный шанс продолжать эту войну.

Хантун резким жестом сорвал с носа очки, чтобы продемонстрировать свою ярость.

– Тогда уж лучше сдаться! – воскликнул он.

– Глупости, – возразил другой мужчина. – Вот янки не такие снобы. Шурин мне рассказывал, что под Питерсбергом стоит полно частей, где сплошь черномазые.

Эштон, прелестно одетая, но заметно осунувшаяся (Орри тут же отметил, что она сильно похудела), вскинула голову в ответ на последние слова:

– А чего еще ожидать от полукровок? Я согласна с Джеймсом. Лучше потерять все, чем идти на компромисс. Тем более что мы и так уже ясно видим, как Конфедерацию ведут к катастрофе.

Эштон явно намекала на Дэвиса. Где же она подхватила эту заразу фанатизма, думал Орри, прохаживаясь недалеко от стола, у которого они стояли, и от кого? Неужели от Хантуна? Нет, скорее всего, все-таки от Пауэлла.

Заметив брата, Эштон отошла от своих спутников, которые продолжали спорить, и направилась к нему:

– Добрый вечер, Орри. Я видела, твоя очаровательная жена тоже здесь. Как поживаете? – Ее тон и выражение лица говорили о том, что этот вопрос – лишь дань вежливости, не больше.

– Неплохо. А ты?

– О, у меня масса дел. Ты уже слышал, что Купер ушел из военно-морского министерства? – (Орри кивнул.) – Говорят, министр Мэллори в ярости. В самом деле, Орри, у нас не брат, а настоящий сфинкс! Да и то сфинкса я бы поняла лучше, чем Купера.

– Не так уж трудно его понять, – холодно и спокойно ответил Орри, стараясь думать о том, что перед ним намеченная жертва, а не просто кровная сестра. – Купер всегда был идеалистом. И его благородная натура…

– Ну да, очень благородная, когда это касается распоряжения чужой собственностью. В этом он заодно с некоторыми нашими самыми высокопоставленными лицами.

– …противилась царящей вокруг демагогии. И обмана, – не обращая внимания на ее слова, закончил Орри.

Эштон была достаточно умна, чтобы понять: Орри не просто так добавил последнее слово, выделив его особо. Насторожившись, она сразу же сменила тактику нападения на защиту, нервно улыбнулась и, взяв брата под руку, повела его в более тихий уголок зала. Там она остановилась и спросила его тоном милого удивленного ребенка:

– Ты сказал «обман». Следует ли мне понимать это как некий намек?

– Возможно. К примеру, я мог бы отнести его к твоему компаньону – мистеру Пауэллу.

Эштон отскочила от него как от чумного:

– Тебе Купер рассказал? Полагаю, это было бы логично для такого моралиста, как он.

– Купер тут совершенно ни при чем. Когда я говорил о Пауэлле, я имел в виду не вашу маленькую морскую авантюру, а ту группу, которая недавно встречалась на ферме у реки.

От изумления Эштон на секунду потеряла самообладание, но тут же спохватилась. Орри, грозно выпрямившись во весь рост, продолжил:

– Не сомневаюсь, тебе известно это место. Уилтон-Блафф, где вы храните снайперские винтовки Уитворта. Калибра ноль сорок пять.

Эштон принужденно рассмеялась:

– Право, Орри, никогда не слышала большего бреда. О чем ты вообще говоришь?

– О твоем присутствии в банде заговорщиков. Я был на той ферме и видел там Джеймса. И тебя тоже.

– Чушь какая! – фыркнула она, продолжая натянуто улыбаться, а потом быстро шагнула в сторону. – А вот и мистер Бенджамин приехал!

Орри повернулся. Пухлого невысокого человека уже окружила толпа обожателей, а он, казалось, смотрел только на Мадлен. И сразу направился в ее сторону.

Последние слова Эштон произнесла довольно громко. Хантун ее услышал, извинился перед спорщиками и подошел к Орри слева. Эштон снова повернулась к брату и с видом оскорбленной невинности воскликнула:

– То, что ты говоришь, просто абсурд! Бред!

– Называй как хочешь, – ответил Орри, пожимая плечами. – Я видел и слышал достаточно, чтобы понять цель этих встреч. Бог знает, как тебя угораздило ввязаться в такое дело… – (Хантун застыл рядом, онемев от потрясения, когда до него дошел смысл разговора.) – И я понял, что вы сумели замести следы. Но это лишь временно. Мы все равно вас поймаем.

Орри недооценил свою сестру, не ожидая от нее контратаки.

– Только сначала мы поймаем тебя, дорогой, – сказала она с обаятельной улыбкой. – Я давно искала удобного случая, чтобы поговорить о маленькой ложке дегтя в вашей семейной бочке меда. Или лучше назвать это скелетом в шкафу?

Орри почувствовал, как ладонь стала ледяной и лицо тоже. Он окинул взглядом зал со сводчатым потолком. Стало заметно тише, некоторые гости уже поняли, что разгорается ссора, хотя слышать их разговор мог только Хантун, который уже выглядел так, словно вот-вот отдаст концы.

Эштон похлопала Орри по руке веером:

– Давай договоримся, дорогой братец. Ты будешь помалкивать, и я тоже.

На виске Орри выступил набухший сосуд.

– Не надо мне угрожать, Эштон. Я хочу знать, где сейчас Ламар Пауэлл.

– А не пошел бы ты ко всем чертям! – ядовито улыбаясь, произнесла Эштон.

Это услышал Бенджамин, и Мадлен тоже. Вспыхнув от изумления, она бросила на мужа встревоженный взгляд. Три женщины, с которыми она разговаривала, заметили это. Голоса начали умолкать. Все головы повернулись к Орри.

– Эштон! – предостерегающе сказал он хриплым от гнева голосом.

– Я уже давно хотела тебя спросить, дорогой, – защебетала Эштон, – как ты умудрялся так ловко скрывать правду все это время? Даже мне ничего не сказал, хитрый лис! Но некий капитан Беллингхэм предъявил мне неопровержимые доказательства. Портрет, который, я уверена, когда-то висел в ново-орлеанском…

Беллингхэм? Портрет? Имя не значило для Орри ничего, но упоминание о портрете внезапно заставило его кое-что вспомнить, и это воспоминание оказалось подобно удару под дых. Отец Мадлен, Фабрей, рассказывал ей перед смертью, что где-то существует портрет ее матери, но Мадлен никогда его не видела.

Чуя близкую победу, Эштон оживилась. Приподнявшись на цыпочки, она сжала руку Орри у плеча и прошептала:

– Видишь, я все знаю о ней. В твоей милой женушке немало дегтя. Так что ты просто дурак, если вздумал обвинять меня. – Она впилась ногтями в серый рукав, потом опустила руку, развернулась и, подхватив юбки, ринулась к Мадлен, Бенджамину и кружку женщин, болтавших о всякой ерунде. – Милая, скажи нам правду. Когда мой брат женился на тебе, он знал, что твоя мать была квартеронкой из Нового Орлеана? – (Бенджамин, державший ладонь Мадлен обеими руками, тут же отпустил ее.) – И что она работала в доме с дурной репутацией?

Женщина справа от Мадлен попятилась, нахмурившись. Другая женщина принялась нервно теребить бородавку на лице. Мадлен снова посмотрела на Орри. В ее темных глазах сверкнули слезы. Он никогда не видел, чтобы она была готова потерять самообладание. Ему хотелось броситься к жене, и в то же время он едва сдерживался, чтобы не убить свою сестру здесь, на месте.

– Ну же, милая! – настаивала Эштон. – Признайся! Разве твоя мать не была черномазой проституткой?

Орри сжал плечо Хантуна:

– Уведи ее отсюда, или я ее искалечу!

Со всей силой, накопившейся в его правой руке после того, как он потерял левую, Орри толкнул Хантуна в сторону Эштон. Очки Хантуна слетели с носа, и он чуть не наступил на них. Эштон разъярилась как фурия, она привлекала всеобщее внимание, и ее нужно было поскорее увести.

Кое-как нацепив очки, Хантун подбежал к жене:

– Мы уходим!

– Нет. Я не готова…

– Мы уходим! – закричал он, и все снова повернулись к ним.

Хантун толкнул жену, она возмутилась, и тогда он толкнул ее снова. Эштон поняла, что Хантун в истерике и его нужно опасаться. Продолжая упорствовать, она может потерять все, что завоевала. Холодно улыбнувшись брату, она вывернулась из руки Джеймса и пошла к выходу.

Хантун поспешил за ней, яростно потирая кончики пальцев.

– Добрый вечер, – бормотал он на ходу. – Извините нас… Добрый вечер… – И помчался вниз по лестнице.

В стороне Питерсберга заговорила артиллерия. Люстры в здании качнулись. Меммингер смотрел на Орри пустыми глазами, а Бенджамин, снова сама любезность, с улыбкой утешал Мадлен.

– Ни разу в жизни не видел столь постыдного поведения, – сказал он. – Я вам сочувствую. Я искренне убежден, что дикие обвинения той молодой особы – ложь…

Мадлен дрожала. Орри быстро подошел к ним и с отвращением увидел, как мгновенно изменился Бенджамин. Министр стряхнул с себя роль друга и стал представителем правительства, произнеся всего два слова:

– Не так ли?

Орри никогда не любил свою жену и не восхищался ею так же сильно, как в тот момент, когда она спросила:

– Господин министр, я обязана по закону отвечать на ваш неучтивый вопрос?

– По закону? Разумеется, нет. – Бенджамин смотрел на нее, как кот на мышь. – И я, безусловно, не хотел быть неучтивым. Тем не менее ваш отказ кто-то может воспринять как признание.

– Я желала бы услышать ответ одной из первых, – фыркнула дама с бородавкой. – Было бы просто позором, если бы кто-нибудь из нашего собственного военного министерства оказался женат на цветной женщине.

– Да будьте вы все прокляты с вашей спесью! – воскликнула вдруг Мадлен.

Женщина отскочила в сторону, словно ее ужалили. Орри подошел к жене, как-то сумев обуздать всю бурю эмоций, охватившую его в эти несколько минут, – изумление, тревогу, ярость, смущение – и спокойно коснулся ее руки:

– Идем, дорогая. Нам тоже пора домой. – Он мягко взял ее под руку. Казалось, Мадлен вот-вот упадет в обморок.

Каким-то чудом он провел ее мимо затхлых теток в прошлогодних платьях, слишком нарядных служащих, Меммингера, помощника главного инспектора, который стоял возле чаши с пуншем, разинув рот. Жаркий ветер с шуршанием несся через площадь Капитолия, взметая в воздух мусор. Пыльные облака были такими густыми, что углы зданий казались размытыми.

– Как она узнала?

– Кто ее знает. Она говорила что-то о капитане Беллингхэме. Никогда о таком не слышал. Такое звание может означать и армию, и флот, а может быть просто фальшивкой. Я проверю по спискам, хотя сейчас все так перепуталось, что мы не знаем и половины имен тех, кто служит. Но не сомневайся, я попытаюсь. Мне хочется найти этого мерзавца.

– Я не ответила министру. Он не имел права спрашивать!

– Не имел.

– Это повредит тебе в министерстве?

– Нет, конечно, – соврал Орри.

– Если я отказалась отвечать, означает ли это признание?

Орри промолчал, и Мадлен схватила его за руку и тряхнула; шпильки вылетели из ее волос, темные локоны рассыпались и мгновенно запутались на ветру.

– Это так, Орри?! Говори правду! Правду!

– Да, – тихо ответил он под вой ветра. – Боюсь, это так.

Глава 107

Хотя деньги у нее заканчивались, Вирджилия потребовала один из лучших номеров в «Уилларде».

– У нас есть номера подешевле, – сообщил портье. – С кроватями поменьше.

– Нет, спасибо. Мне нужна большая кровать.

Чтобы поберечь деньги, она в тот вечер не пошла ужинать. Голод и нервозность не дали ей заснуть сразу, но потом она все же задремала. На следующее утро она не стала завтракать. Около десяти часов она пошла по авеню, пробираясь через толпу негров, разносчиков, служащих и раненых солдат, ставших теперь неотъемлемой частью вашингтонского городского пейзажа. Она уже видела впереди, что строительные леса наконец убрали с купола Капитолия. Венчала купол недавно установленная статуя Свободы, сверкающая на июньском солнце.

Вирджилия была слишком тепло одета для погожего утра. К тому времени, когда она поднялась по ступеням перед входом в Капитолий, она уже обливалась по́том. Войдя внутрь, Вирджилия незаметно проскользнула в коридор палаты представителей. После недолгих поисков она наконец увидела Сэма Стаута, который, вытянув длинные ноги, сидел за письменным столом и перебирал какие-то бумаги.

Придет ли он, думала она, снова возвращаясь к выходу. Если нет – она пропала.

В канцелярии она оставила для конгрессмена запечатанный конверт, написав его имя и приписку: «Личное. Передать только в руки адресату». Чтобы хоть немного успокоиться, она с полчаса бродила по запущенной аллее. Неподалеку паслись коровы, общипывая жалкую траву; свиньи, уткнув рыла в землю, копались в наполненных грязью ямах. Наконец Вирджилия вернулась в «Уиллард» и бросилась на кровать, закрыв глаза ладонями. Но она не смогла не только задремать, но даже просто расслабиться.

В полдень она купила у уличного торговца пару вчерашних булочек. Одну она съела в своем номере в качестве обеда. В три часа она разделась и приняла ванну. Потом выбрала темную юбку и льняную блузку в обтяжку, с пышными рукавами, с пуговками впереди и модным галстуком, который завязывался бантом. Почти час она занималась своими волосами, а потом съела вторую булочку.

Прошлым вечером она купила «Стар» и теперь попыталась читать, но никак не могла сосредоточиться. Официальные сводки военного министерства на первой полосе, касающиеся Питерсберга и подписанные Стэнтоном, казалось, были напечатаны на китайском. Вирджилию постоянно отвлекали пугающие картины ее воображения, в которых миссис Нил нашептывала что-то разным государственным чиновникам.

Потом ее внимание привлекли звуки из соседнего номера: скрип кровати, ритмично повторявшиеся сдержанные вскрики женщины. Ей вдруг показалось, что в ее собственном номере жарко, как в плавильной печи. Она промокнула губу носовым платком, достав его из-за манжета блузки. Он сразу стал влажным.

Вирджилия стряхнула с покрывала на кровати хлебные крошки и стала разглаживать его, пока оно не стало идеально ровным. Потом подошла к окну, чтобы посмотреть на оживленное движение запряженных повозок по авеню, но ничего не видела от волнения.

В записке она просила его прийти в семь. В половине девятого она сидела за маленьким столиком под газовой лампой на стене и медленно растирала левой рукой лоб. Отчаяние поглотило и ее надежду, и ее силы. Она была идиоткой, предполагая…

– Что? – крикнула она вдруг, вскинув голову.

Сердце бешено заколотилось. Она встала, быстро разгладила помятую блузку, натянув ткань на груди, и побежала к двери, поправляя волосы:

– Да?

– Поскорее впустите меня. Я не хочу, чтобы меня увидели.

Ослабев при звуке роскошного низкого голоса, Вирджилия не сразу смогла отпереть дверь.

Он не изменился. Все такие же черные полукружья бровей на бледном лице. Те же тщательно причесанные и смазанные душистым маслом волнистые волосы, которые чуть блеснули, когда он без необходимости слегка наклонился, входя в дверь, – это было просто привычное движение; ему нравилось подчеркивать свой рост.

– Прошу меня извинить за опоздание, – сказал он, когда Вирджилия закрыла дверь.

– Вам незачем извиняться, Сэмюэль. Я и выразить не могу, как рада вашему приходу. – Она с трудом удержалась от того, чтобы не коснуться его.

Его взгляд скользнул с блузки на ее лицо.

– Я хотел снова вас увидеть. А ваша записка говорила о неотложности…

– Вы ее не показывали?..

– Я же прочитал надпись на конверте. Никто ее не видел, кроме меня.

Он сел, скрестив тонкие длинные ноги. И улыбнулся Вирджилии. Она и забыла, какие у него кривые зубы. Но он казался ей прекрасным. Власть никогда не выглядит обыденно.

– Я опоздал, потому что в комитете очень много работы в эти дни. Но позвольте узнать, что случилось? Это как-то связано с Аква-Крик?

– С Фалмутом. Я… – Вирджилия глубоко вздохнула; ткань на блузке натянулась сильнее.

Стаут коснулся кармашка для часов.

– Придется мне выложить все напрямую. Я потеряла службу, – заговорила Вирджилия. – В полевой госпиталь в Фалмуте поступил один конфедерат. Офицер, с тяжелым ранением. – Она словно бросилась в воду. – Я позволила ему умереть. Намеренно.

Стаут вытащил часы. Открыл крышку, посмотрел на циферблат. Со щелчком закрыл. Снова спрятал в карман. Хотя часов теперь не было видно, Вирджилия слышала – или ей так казалось – их безумное тик-так, и оно заглушало все. Молчание становилось невыносимым.

– Мне казалось, я поступаю правильно! Он бы вернулся в строй и снова начал убивать наших ребят… – Она сбилась и замолчала.

– Ждете, что я стану вас осуждать? – Стаут покачал головой. – Я хвалю вас, Вирджилия. Вы поступили правильно.

И тут она не выдержала и, бросившись вперед, упала на колени перед его креслом:

– Но они собираются меня наказать…

Бессознательно поглаживая его ногу, Вирджилия рассказала всю историю своих отношений с миссис Нил и об ее угрозах. Стаут слушал так безмятежно, что Вирджилия даже испугалась. Ему было неинтересно…

Но все оказалось наоборот.

– Так вы из-за этой змеи так встревожены? Никто вроде этой вдовушки не может начать расследование. Я поговорю с парой знакомых… – Он медленно поднес руку к ее волосам. – Советую выбросить всю эту историю из головы.

– О Сэм, благодарю вас! – Она прижалась щекой к его бедру. – Я буду вам так благодарна, если вы сможете предотвратить неприятности!

Несмотря на недавний испуг, все складывалось именно так, как она рассчитывала. Ей было немного грустно, когда она придумывала свой план, ведь обстоятельства вынуждали ее отступиться от первоначального замысла в отношении Стаута. Но возможно, когда-нибудь она все-таки сумеет обернуть этот досадный компромисс в свою пользу.

Он обхватил ладонью ее подбородок, дразня ее улыбкой, но не взглядом:

– Я рад помочь, Вирджилия. Но в политике есть правило, которое, уверен, вам знакомо, – quid pro quo. Я по-прежнему семейный человек. И как бы лично мне ни хотелось это изменить, если я хочу оставаться в конгрессе, это невозможно. А я хочу там остаться. Я намерен стать спикером палаты представителей до того, как уйду в отставку. Так что, если вам нужна моя помощь, вы должны принять мои условия.

Вирджилия попалась в собственную ловушку. Впрочем, почему нет? Она была уверена, что Сэм Стаут поднимется высоко, завоюет власть и поможет свалить слабаков вроде Линкольна и ему подобных. И лучше уж пусть она будет довольствоваться малым, чем не иметь вообще ничего. Как тут не вспомнить про синицу в руке?

Он погладил ее по руке:

– Ну? Что ответите?

– Отвечу «да», дорогой, – сказала Вирджилия, вставая и развязывая бант на блузке.

Глава 108

На следующий день после того, как похождения Стэнли были раскрыты, он написал Джинни Кэнери письмо, сообщая, что неотложные дела требуют его срочного отъезда из города. Чтобы смягчить горе девушки, он вложил в конверт стодолларовую купюру и сбежал в Ньюпорт.

К его изумлению, Изабель вовсе не удивилась, когда он выпрыгнул из наемного экипажа у дверей «Зеленой сказки». Только спросила, как ему удалось отпроситься со службы. Он сказал, что пришлось выдумать историю, будто бы один из близнецов сильно ушибся. Такое вполне могло случиться – именно в эту минуту сыновья на лужайке перед домом как раз пытались вышибить друг другу мозги лошадиными подковами. Как же он презирал этих несносных мальчишек!

Ночью он проснулся и с раздражением увидел, как жена проходит мимо открытых дверей его спальни, направляясь в свою.

– Что, кто-то стучал в дверь? – спросил он.

– Да. Перепутали наш дом с другим.

В голосе Изабель прозвучало странное напряжение. Лампа чуть дребезжала в ее руке, когда она пожелала мужу спокойной ночи и исчезла.

На следующее утро, еще до завтрака, Изабель подала мужу пальто:

– Пожалуйста, Стэнли, прогуляйся со мной по берегу.

Просьба была высказана вежливо, но твердо, и Стэнли понял, что лучше не спорить. Вскоре они уже шли по пустынному берегу. Прохладный воздух недвижно висел над спокойной водой; начинался отлив. Несколько куликов бродили по песку, выискивая лакомые кусочки. В ярких лучах солнца океан был похож на серебристый ковер.

Изабель начала разговор внезапно и с неожиданной яростью:

– Я хотела поговорить о твоей новой подружке.

– Какой подружке? – глупо улыбнулся Стэнли.

– О твоей шлюхе, – оскалилась она. – Актерке из «Варьете». Человек, который приходил ночью, не ошибся адресом. – Изабель достала из кармана юбки мятый листок. – Он принес эту телеграмму.

«Так быстро?» – промелькнуло у него в голове.

– Бог мой, кто… кто сообщил…

– Не важно. Я знала об этой женщине уже несколько недель и больше ничего объяснять тебе не собираюсь. Я догадываюсь, что вряд ли она настолько талантлива, чтобы называться актрисой, хотя у нее наверняка есть другие, менее публичные таланты.

Если не считать того момента, когда Изабель достала из кармана листок, она сохраняла полное внешнее спокойствие, отчего ее нападки казались еще более угрожающими.

Покусывая костяшки пальцев, Стэнли начал описывать круги на песке, как прибрежные птицы.

– Изабель, – пробормотал он, – если ты знаешь, то остальные точно должны. Сколько уже знает? – (Она не ответила.) – Ну все, я погиб.

– Ерунда. Ты совершенно не понимаешь, как устроен этот свет, и дергаешься из-за пустяков. Никому нет дела до твоих похождений, если ты не выставляешь их напоказ. – Изабель отошла от мужа на несколько шагов, а он невидящим взглядом уставился на песок. – Другим на это наплевать, и мне тоже. Ты знаешь, я всегда питала отвращение к этой стороне брака. А теперь я хочу, чтобы ты как следует сосредоточился на том, что я скажу. Стэнли? – Она сжала кулак и взмахнула им, прежде чем продолжить. – Ты можешь делать, что тебе вздумается, – тайком. Но если ты хотя бы еще раз покажешься на люди с той шлюхой – через час после того, как ты выставил ее напоказ у патентного ведомства, об этом уже знал весь город, – я найму целый полк адвокатов, чтобы содрать с тебя все до последнего пенни. Я это сделаю, хотя все законы о собственности в этой стране ставят право мужа выше права жены. Тебе понятно?

Капля слюны из ее рта долетела до его лица. Стэнли потер щеку тыльной стороной ладони. Изабель разозлила его.

– Да. Мне все понятно. Тебе наплевать на меня. Тебя только деньги удерживают. Мои деньги, мое положение…

Утренний ветерок словно превратился в хор зловещих голосов, что-то нашептывавших ему. Изабель вдруг погрустнела, хотя, когда она ответила ему, пожав плечами, голос ее звучал твердо:

– Да. Эта война многое изменила. Вот и все, что я хотела сказать.

С этими словами она повернула в сторону дома, а Стэнли был слишком расстроен, чтобы заметить ее нетвердую походку. Потом Изабель вдруг замедлила шаг, и когда она оглянулась на мгновение, в ее глазах отразилась сверкающая гладь воды.

– Но ты мне очень нравился, когда ухаживал за мной, – сказала она, потом снова отвернулась и пошла дальше.

Какое-то время Стэнли бездумно бродил по песку взад-вперед. Потом вдруг заметил, что на нем синий парадный сюртук. Он схватился за большой внутренний карман и – о счастье! – достал фляжку и откупорил ее. Проглотив сразу половину остававшегося в ней бурбона, Стэнли сел на камень и стал смотреть на океан.

Вдали показалась рыболовная шхуна, возвращавшаяся из залива Наррагансетт. Горластые чайки кружили над самой кормой. Стэнли снова почувствовал невыносимую тоску; уже давно она пожирала его как болезнь, которую не смог бы определить и вылечить ни один врач.

Яростные слова Изабель словно всколыхнули те тайные мысли, которые он упорно скрывал от самого себя. Перемены. Они были слишком стремительны, слишком масштабны. Покровительство Кэмерона, неожиданные финансовые возможности, огромные доходы, полученные без помощи или вмешательства брата…

Перемены обрушились на страну, как пятый всадник Апокалипсиса. Толпа свободных ниггеров с их странными темными лицами теперь свободно разгуливала по улицам, чтобы пугать богобоязненных белых людей и, что еще хуже, чтобы нарушить заведенный экономический порядок. Не далее как в прошлом месяце один из вольноотпущенных беспардонно пришел наниматься на работу подметальщиком на фабрику Лэшбрука. Дик Пеннифорд взял его. А в первый же день после работы негра подстерегли у ворот и избили шестеро белых рабочих. Пеннифорд был разгневан, но написал Стэнли, что также получил урок и больше такой ошибки не повторит.

Стэнли знал, кто в ответе за такие случаи и за новую самоуверенность черных. Его друзья. Их программа, которую он скрепя сердце был вынужден поддерживать, чтобы сохранить и расширить свое влияние в Вашингтоне. Все это разрывало его надвое, раздирая нервы в клочья. Перемен было так много, что он едва ли мог бы их сосчитать. Он стал невероятно богат, а значит – независим. Он был доверенным лицом политиков, которые еще сколько-то лет будут править страной. Его любили, или ему так казалось. Он слыл известным ловеласом. И еще он далеко ушел по той дороге, что вела к окончательному пьянству, – но на это ему было плевать. Он допил бурбон и швырнул фляжку в воду жестом бессильной ярости. Нет смысла и дальше прятаться от правды. Он не в силах справиться с таким количеством перемен. С другой стороны, его нынешний статус был таким, что очень немногие из создаваемых этими переменами проблем, если они вообще найдутся, могли навредить ему, при условии, что он сохранит капитал и будет следовать ханжеским нормам поведения. Эта перемена была самой шаткой из всех. И настолько значительной и ошеломляющей, что Стэнли наклонился вперед, опираясь локтями о колени, и зарыдал.

Он был бы очень удивлен, если бы узнал, что его жена, которую он считал холодной мегерой, тоже рыдала тем утром. Запершись в своих комнатах в «Зеленой сказке», Изабель плакала намного дольше и горше, чем ее муж. Наконец, когда слезы иссякли, она села на кровати и в ожидании, пока с глаз не спадет краснота, чтобы можно было показаться перед слугами, стала обдумывать свое положение.

Отныне Стэнли оставался ее мужем только на словах. Что ж, пусть будет так. Она использовала его как инструмент для накопления богатства и теперь могла оплатить любой взлет до небывалых высот – хоть в Вашингтоне, хоть в ее родном штате, хоть во всей стране. Разумеется, даже при могучем воображении невозможно было представить себе Стэнли фигурой национального масштаба. Но его денег было достаточно, чтобы покупать и продавать таких людей. И если Изабель будет всегда руководить его выбором, именно она сможет стать настоящей обладательницей власти.

Отбросив в сторону свои недавние грустные мысли, о которых она уже сожалела, Изабель принялась мечтать о днях славы, что ждали ее впереди. Она не сомневалась, что они настанут, если только она удержит Стэнли в фаворе у республиканцев и не даст ему спиться. Успех погубил его, но причин такой странной метаморфозы она не могла ни понять, ни выявить.

Впрочем, это не имело значения. Многие сильные королевы правили с помощью слабых королей.

Глава 109

В конце того дня, когда Билли вернулся в Инженерный батальон, он написал в своем дневнике:

16 июня, в четырех милях от Питтсбурга. Путешествие на пароходе до Сити-Пойнта прошло без происшествий, только было очень жарко. Видел огромный понтонный мост у Бродвей-Лэндинга, в одной миле выше причала, где я высадился. Как жаль, что я не смог вернуться вовремя, чтобы помочь созданию такого чуда! Майор Дуэйн, сердечно принявший меня в лагере, сказал, что более длинного понтонного моста нигде и никогда не строила ни одна армия. Он протянулся почти на полмили, от берега до берега, а средняя часть сделала съемной, чтобы можно было пропускать суда. Генерал Бенхэм вместе с Пятнадцатым и Пятидесятым Нью-Йоркскими инженерными полками (добровольческими) навели этот мост за рекордные восемь часов. Один его вид заставляет меня гордиться своей службой.

Наш батальон прошел по этому мосту незадолго до того, как я его увидел. Сейчас мы стоим у Брайант-Хауса, временного госпиталя Второй дивизии, но скоро двинемся дальше. Многие старые товарищи очень тепло меня встретили; всем хотелось послушать историю моего побега из Либби, и я всем говорил, что устроил этот побег один сочувствующий нам южанин. Я побоялся, что правда может как-то навредить Ч.; он прекрасный друг, и он так сильно рисковал собой, помогая мне, что я просто не могу этого допустить.

Мысли о Ч. печалят меня. Моя братская привязанность к нему не изменилась, и я теперь в двойном долгу перед ним за спасение моей жизни. Но он уже совсем не тот веселый парень, с которым я познакомился в Каролине, а потом хорошо узнал в Вест-Пойнте. Война очень сильно изменила его. Я это остро ощутил. Если бы я обладал литературным талантом, то, наверное, нашел бы подходящую метафору. Ну, примерно так: милый щенок превратился в волка.

Проголодался; продолжу потом.

Выслушав мои заверения в том, что я готов вернуться к службе (нога еще болит, но ходить уже заметно легче), майор Д. сказал, что, когда мы передвинемся ближе к вражеским позициям, я буду заниматься изыскательскими работами практически на глазах бунтовщиков. А потом рассказал, в чем заключается план осады.

Через Питерсберг, город с населением менее восемнадцати тысяч, проходят почти все основные железнодорожные линии Конфедерации – с юга и юго-запада. Это главный узел для снабжения Ричмонда. Возьмем П., что уже однажды пытался сделать Батлер, и Ричмонд падет. Жду не дождусь, когда это случится. Я уже как-то писал, что…

Прервался – выбегал наружу посмотреть, что за грохот. Сказали, что стреляли из Диктатора, это пушка такая, тринадцатидюймовая береговая мортира, ее еще прозвали Питерсбергским экспрессом. Она стоит прямо на специально усиленной платформе и палит по городу. Должен отметить новые и весьма удивительные перемены, которые я наблюдаю в Потомакской армии. Растет число чернокожих солдат, которых раньше там не было вообще. Я слышал, их хвалят за ум и храбрость; только вчера цветные отряды дивизии Хинкса провели успешную атаку на один из участков линии обороны противника.

Время, проведенное в Либби, научило меня тому, как должны чувствовать себя люди, которых долго держали в неволе. Я мечтал убить Клайда Весси и бесстыдно радовался, когда Ч. выстрелил в него во время нашего побега. Теперь я согласен, что отмена рабства – это единственный путь, по которому может пойти эта страна.

И все же кое-что вызывает у меня сомнения. Я по-прежнему не могу смотреть на чернокожих и белых людей в одной и той же форме как на равных. Я стыжусь этой… слабости, но это правда. Этот день закончился неприятным эпизодом, который имел самое прямое отношение к тому, что я написал.

Сегодня батальон прошел маршем восемнадцать миль, в безжалостную жару, с небольшим запасом воды. Несмотря на радушный прием, оказанный мне, я видел, что люди раздражены. Два черных сержанта из Четвертой дивизии генерала Ферреро случайно проходили мимо с пакетами официальных бумаг, направляясь в Сити-Пойнт. Ничего странного в том, что они попросили воды в такую жару, не было. Но им не дали. Сначала трое наших самых противных солдат повели сержантов к воде, потом двое из них заслонили собой фляги, а третий, приплясывая и размахивая перед ними ковшиком, глумливым голосом напевал старую мелодию «Ловкача-ниггера». Сержанты, которые были по званию выше всех троих, снова вежливо повторили свою просьбу, получили отказ, после чего просьба сменилась приказом. Тогда мучители взбеленились, выхватили револьверы, а один из троицы не придумал ничего умнее, как заявить, что не станет выполнять приказы черномазых, а если они чего хотят, то пусть «расшаркнутся». А потом для пущей убедительности два раза выстрелил в землю, после чего несчастные сержанты предпочли спасаться бегством. Но сильнее всего в этой истории меня задело вот что. С десяток или больше наших солдат стояли вокруг и явно веселились, а кто-то даже открыто хохотал, и не нашлось ни одного, кто бы их остановил. И я, к собственному стыду, тоже промолчал.

Можно было бы все объяснить усталостью или еще какими-то причинами, но в этих записях я стараюсь быть честным. А в данном случае правда весьма неприятна. Я тоже смотрел на этих двух негров как на тех, кто стоит ниже меня.

С тех пор меня мучает совесть. Я был не прав, как и тысячи других в этой армии, которые и думают так же, и ведут себя подобным образом. Либби продолжает влиять на меня. Новые мысли, новые порывы – такие тревожные, что мне очень хочется отогнать их. Но они не уходят, и дело не только в неграх. Пусть даже этого хочется миллионам, но мы уже не можем просто вытолкать чернокожего человека за дверь, подальше с наших глаз, продолжая верить, что цвет его кожи делает его недостойным нашего интереса и освобождает нас от обязанности относиться к нему как к такому же человеческому существу, как мы сами.

Да, мне стыдно за свое поведение. Но эти записи немного помогают. Это первый шаг, хотя и не тот, который действительно облегчил бы мою совесть.

Но я твердо убежден, что будут и другие шаги; куда они приведут, не могу сказать, разве что только в самом общем смысле. Думаю, я начинаю путь по дороге, по которой никогда не ходил прежде и которой даже никогда не видел.

Глава 110

Те, кто жил на берегах Эшли и еще помнил Мексиканскую войну и то, как Орри Мэйн вернулся с нее, решили, что теперь все повторилось с его братом. Орри потерял на войне руку, Купер Мэйн – сына. Конечно, это было не одно и то же, но результат странным образом получился схожим. Каждый из братьев изменился, ушел в себя. А менее милосердные сплетники поговаривали даже о серьезном расстройстве психики.

Купер больше не оскорблял случайных гостей Монт-Роял, вынуждая их слушать его радикальные высказывания. Предполагалось, что его взгляды не изменились, хотя никто не был в этом уверен. В своих разговорах с посторонними он ограничивался общими фразами и любезностями. И хотя огромная армия Шермана продвигалась к Атланте, Купер отказывался обсуждать войну.

Но она не отпускала его мысли. Так было и в один жаркий июньский вечер, когда Купер уединился после ужина в библиотеке.

Он любил эту комнату, любил терпкий запах прекрасных кожаных переплетов и даже витающую в воздухе затхлость, неизбежную для этих заболоченных мест. В углу все так же стояла вешалка со старым армейским мундиром Орри. Фреска над камином с реалистичным изображением римских развалин, которую он всегда с интересом изучал, сидя у отца на колене, ничуть не потускнела.

Хотя оранжевый закат еще окрашивал стену напротив полузакрытого ставнями окна, Купер зажег лампу, сел в кресло и положил на колени доску для письма. Металлическое перо скрипело так громко, что Купер не слышал, как открылась дверь. Вошла Юдифь, держа в руках газету:

– Ты должен взглянуть на этот номер «Меркури», дорогой. Здесь напечатано сообщение из-за границы, оно пришло позавчера через Уилмингтон.

– Вот как?

Купер поднял глаза от меморандума, который начал набрасывать, чтобы отправить его в легислатуру штата. Он категорически возражал против новых жертв и настаивал на немедленном начале мирных переговоров.

Тон Купера ясно говорил о том, что он не слишком хочет прерывать работу и читать какие-то заморские сообщения, поэтому Юдифь добавила:

– Это касается «Алабамы». Неделю назад, в воскресенье, она шла по заливу из Англии, и корабль федералов, какой-то «Кирсардж», потопил ее.

– А команда? – мгновенно спросил Купер.

– Если верить написанному, многие спаслись. Капитан «Кирсарджа» подобрал семьдесят человек, и какая-то британская яхта, выходившая из Шербурской гавани, спасла еще около тридцати офицеров и матросов.

– О Сэмсе что-нибудь есть?

– Он среди тех, кто оказался на борту «Дирхаунда», яхты.

– Хорошо. Люди важнее корабля.

Он произнес это с таким чувством, что Юдифь, не сдержавшись, быстро подошла к его креслу и обняла его. «Меркури» упала на смятые листы писчей бумаги, разбросанные по полу.

– Купер, я так тебя люблю… – Она обхватила его за плечи. – Вокруг царит полный упадок. Монт-Роял никогда не выглядел хуже. Еды не хватает. Все боятся тех людей, что засели в болотах. Но несмотря на все это, я бесконечно рада, что мы с тобой здесь. И мне кажется, Мари-Луиза тоже счастлива.

– Да, и я тоже.

– Надеюсь, ты не сердишься, что я тебе помешала? Я подумала, что тебе следует узнать о корабле.

Купер погладил руку жены, глядя мимо римских развалин в собственное прошлое.

– Это было замечательное судно, очень красивое. Но служило дурным хозяевам.

Внезапно поднявшись на ноги, он крепко обнял и пылко поцеловал жену. Его объятия застали Юдифь врасплох, как и его улыбка.

– А теперь, Юдифь, если ты действительно меня любишь, позволь мне вернуться к работе. Я должен закончить этот меморандум, хотя наши доблестные законодатели наверняка изорвут его в клочья, да еще потопчутся сверху. Для тех, кто ни разу не слышал залпов орудий, это поистине геройский поступок.

– Боюсь, что ты прав. Но горжусь тем, что ты не оставляешь попыток.

– Я понял, что в этом мире нет предопределенных результатов. В счет идут только попытки достичь их.

Он снова склонился над своими записями. Оранжевый свет в библиотеке понемногу угасал. Юдифь тихонько вышла. День был тяжелым – с тех пор как они вернулись, она приняла на себя многие обязанности Мадлен, – да еще после обеда пришлось провести час с Клариссой. Хотя мать Купера держалась с неизменной любезностью, в ее памяти ничего не задерживалось. К ужину Юдифь очень устала. Но теперь, закрыв за собой дверь библиотеки, она ощущала себя легкой как перышко, летящее по ветру. И беззаботной. Как будто армия Шермана двигалась сейчас не по Джорджии, а по луне.

Впервые после Чарльстона Юдифь почувствовала уверенность. Ее горячо любимый супруг совершенно исцелился, став обновленным человеком.

Удар бархатной дубинкой нанес Бенджамин. Позже Орри осознал, что это был вполне логичный выбор, учитывая дипломатическую учтивость Бенджамина. Вызов пришел через несколько дней после приема в министерстве финансов.

– Прежде всего я должен уточнить, что говорю от имени президента, – начал Бенджамин, обращаясь к Орри, напряженно сидевшему у другого конца длинного стола. – Он надеялся встретиться с вами лично, однако груз обязанностей… – Сдержанный жест завершил его мысль. – Президент хотел выразить глубокую благодарность за вашу заботу о его благополучии… и особенно за предупреждение о возможном покушении на его жизнь. Не говоря уж о жизнях многих из нас, – добавил он со своей обычной тонкой улыбкой.

Орри почувствовал, как за воротник стекает пот. За закрытой дверью звучали сонные голоса служащих государственного департамента, растворяясь в летней жаре. Тогда-то на его голову и опустилась бархатная дубинка госсекретаря.

– Не подлежит сомнению, что этот «заговор», как и остальные, о которых мы слышим постоянно, существует лишь в фантазиях трактирных смельчаков. И тем не менее ваша преданность и усердие были отмечены и одобрены мистером Дэвисом. Он… Что-то не так?

Орри мог и не отвечать, его побледневшее лицо говорило само за себя. Итак, правительство по-прежнему не верит его рассказу. Значит, он должен предпринять шаги, о которых до сегодняшнего дня только раздумывал, – нанять на собственные деньги сыщика, который осуществит его план. И сделать это нужно как можно скорее.

– Нет, – заставил он себя сказать. – Продолжайте, пожалуйста.

– Я уже передал вам суть послания мистера Дэвиса. – Ухоженные руки легли одна на другую; глаза излучали искренность. – А теперь у меня есть парочка вопросов личного свойства. Вы довольны вашей службой в военном министерстве? – Поскольку Орри замялся, не совсем понимая цели вопроса, Бенджамин решил подбодрить его. – Прошу вас, будьте откровенны. Это останется между нами.

– Ну, тогда… ответ «нет». Думаю, мы оба знаем, каким, скорее всего, будет исход этой войны. – Орри подождал возражений, но их не последовало. – Мне противно сидеть здесь в последние месяцы, выписывая пропуска проституткам и наблюдая за бесчинствами сторонников жесткой дисциплины.

– Ах да, Уиндер… Так вы предпочли бы службу в действующей армии?

– Я думал об этом. Генерал-майор Пикетт предлагал мне должность в штабе его дивизии.

– Бедняга Пикетт… Никогда не видел человека, который бы так изменился из-за одного-единственного события… – На этот раз Бенджамин как будто говорил действительно искренне, но тут же вернулся к официальному тону. – Есть еще одна тема, – сказал он, слегка откашлявшись, – которую я, к сожалению, обязан с вами обсудить. Обвинение вашей сестры против вашей очаровательной супруги.

Эти слова вонзились в Орри как ледяной кинжал. Он ждал, что эта тема так или иначе всплывет, и, мучительно обдумывая, как лучше поступить, склонился к решению, которое причиняло ему боль, потому что шло вразрез с его совестью. Но безопасность Мадлен была важнее.

Он выпрямился, и теперь в его позе чувствовался вызов:

– Да? И в чем суть?

– Я спрошу прямо… Это правда?

– Нет.

Бенджамин не выказал ни облегчения, ни какой-либо другой реакции. Он продолжал всматриваться в Орри. «Неужели я настолько плохой лжец?» – подумал Орри.

– Вы ведь осознаете, что я был вынужден задать этот вопрос от имени правительства, – продолжил Бенджамин. – Кабинет министров – на самом деле правильнее было бы сказать: бо́льшая часть Конфедерации – испытывает серьезный раскол по вопросу призыва в армию чернокожих. Даже сама мысль об этом заставляет наших наиболее влиятельных людей терять дар речи. Так что вы должны понимать всю возможную степень смятения и дестабилизации, если вдруг обнаружится, что жена высокопоставленного чиновника военного министерства…

– Черт побери, Джуда, – не выдержал Орри, – что такого дестабилизирующего в Мадлен? Какое смятение может вызвать ее жизнь?

Бенджамин встретил нападение не моргнув глазом:

– Я, безусловно, могу понять ее чувства. Но последствия этого обвинения выходят далеко за рамки частной жизни. Если это правда, это может подорвать доверие ко всему правительству. Видите ли, мистер Дэвис отказывается даже рассматривать вопрос о призыве небелых…

– Я знаю позицию мистера Дэвиса, – громко произнес Орри и встал; сонные голоса за дверью разом смолкли. – Но при всем моем уважении, мы говорим не о взглядах президента. Мы говорим об обвинении. Моя сестра сделала свое заявление по одной-единственной причине. Она уже очень давно питает ко мне вражду.

– Почему? – спросил Бенджамин тоном прокурора.

– Не вижу причин вдаваться в подробности. Это семейное дело.

– Но вы утверждаете, что так называемая вражда и стала причиной поступка миссис Хантун? Единственным мотивом?

– Верно. Могу я теперь уйти?

– Орри, успокойтесь. Лучше услышать неприятную весть от друга. А я вам друг, пожалуйста, поверьте в это. – Ухоженная рука протянулась вперед. – Сядьте.

– Я постою, спасибо.

Бенджамин вздохнул. Несколько секунд прошли в молчании.

– Чтобы свести к минимуму возможные осложнения, президент просит, чтобы миссис Мэйн покинула Ричмонд как можно скорее.

Орри сжал спинку стула для посетителей так, что побелели пальцы:

– Чтобы двери администрации не измазали дегтем, так? Вы не поверили тому, что я сказал…

– Конечно же поверил. Но я официальное лицо, и мой долг – исполнять желания президента, не задаваясь вопросами.

– Значит, вы просто сохраняете свою должность и наслаждаетесь своими шерри и анчоусами, пока Конфедерация летит в тартарары?

Оливковые щеки госсекретаря побледнели. Голос Бенджамина упал, теперь он звучал еще более угрожающе, возможно из-за блуждавшей на его губах ледяной улыбки.

– Я сделаю вид, что не слышал ничего подобного. Президент ожидает исполнения его просьбы в разумные…

– Его приказа, вы хотели сказать?

– Это приказ, любезно высказанный в виде просьбы.

– Я так и думал. Всего доброго.

– Дорогой Орри, вы не должны возлагать лично на меня ответственность за…

Но дверь громко хлопнула до того, как он закончил фразу.

К полудню бешеная ярость Орри слегка поутихла. Он снова смог сосредоточиться, заняться обычными делами и более или менее связно отвечать на вопросы коллег. Проходя мимо его стола по пути на обед, Седдон отвел взгляд. «Знает о требовании Дэвиса, – подумал Орри. – Наверное, знал еще до того, как Джуда сказал мне об этом». В ту же секунду он твердо решил согласиться на предложение Пикетта.

Насчет реакции Мадлен Орри не сомневался. Если они будут обсуждать его решение, он должен держаться осторожно – говорить о текущих обстоятельствах, стараться успокоить ее тревоги. В любом случае сейчас для него важнее всего был не перевод, а другое: Орри собирался во что бы то ни стало доказать Джуде, Седдону, самому президенту реальность заговора.

Орри посмотрел на стол в углу, за которым сидел молодой штатский Джошуа Пилбим, страдающий косолапостью. В прошлом году холостяк Пилбим уже выполнял некоторые сомнительные задания министерства. Орри подошел к нему, любезно поздоровался и предложил поговорить вечером. В неслужебное время.

Весь остаток дня, продолжая подписывать пропуска и просматривать хвастливые доклады генерала Уиндера, Орри не переставал думать о распоряжении президента и о том, как ему поступить. Первым, что потребовала его оскорбленная честь, было желание отказаться выполнять этот возмутительный приказ.

С другой стороны, если предположить, что Мадлен действительно останется в Ричмонде, она может стать изгоем. К тому же, если учесть, что Грант продолжал наседать на Питерсберг, Ричмонд больше не был безопасным местом. Орри совсем не хотелось, чтобы его жена оказалась в городе в тот момент, когда он будет сдан, а признаки скорой капитуляции слишком бросались в глаза.

Значит, как ни противно ему было признавать это, он понимал – Мадлен будет лучше вдали от Ричмонда.

Но тогда сразу возникал другой вопрос: куда ей поехать? Наиболее логичный ответ показался ему не самым лучшим и не самым простым. Взвесив все за и против, он к концу дня придумал некий план, который, как казалось, представлял меньше риска.

После работы они с Джошуа Пилбимом вышли вместе. За тихим столиком бара отеля «Спотсвуд» Орри сразу приступил к делу:

– У меня есть подозрение, что моя сестра, миссис Джеймс Хантун, может в скором времени совершить предательство, и я бы хотел нанять вас, чтобы вы следили за ее домом на Грейс-стрит по вечерам и последовали за ней, если она куда-нибудь отправится. Я хочу знать, где она бывает и с кем встречается. Вы можете докладывать мне каждое утро. Понимаю, так вам придется работать не только днем на службе, но и бо́льшую часть вечера, но вы молоды и крепки… – (уткнув взгляд в пивную пену в своей кружке, Пилбим пошаркал под столом ногой взад и вперед), – а за хорошую работу и, разумеется, полную секретность я буду вам платить из собственного кармана. И платить хорошо. Десять долларов за вечер.

Пилбим отхлебнул немного пива.

– Спасибо за предложение, полковник. Но я должен отказаться.

– Боже мой, почему? Вы раньше никогда не отказывались от подобных заданий.

– Нет, дело не в самой работе.

– Тогда в чем?

– Я и так получаю жалованье в долларах Конфедерации – просто деваться некуда, – но мы ведь оба прекрасно знаем, чего они теперь стоят, как бы правительство ни уверяло нас, что мы еще можем выиграть войну. Я не стану делать частную работу за эти деньги.

Орри облегченно выдохнул:

– Я достану для вас доллары Соединенных Штатов… а вы начнете слежку завтра вечером.

– Договорились, – кивнул Пилбим.

Они пожали друг другу руки.

На ужин Мадлен разделила между ними небольшую рыбку, на гарнир подала две крошечные вареные репки. Ничего другого купить не удалось, пояснила она.

За едой Орри рассказал, что продолжает искать в документах министерства любые упоминания об офицере по фамилии Беллингхэм, но пока поиск результатов не дал.

– Ты не представляешь, как я зол, – сказал он. – Что угодно бы отдал, чтобы узнать, кто это такой, и добраться до него.

После ужина Мадлен предложила мужу почитать вслух стихи, но он покачал головой:

– Нам нужно поговорить.

– О, как зловеще прозвучало… И о чем?

– О том, что тебе необходимо уехать из Ричмонда, пока это еще возможно.

По лицу Мадлен пробежала тень.

– Это последствия того приема?

– Нет, что ты, об этом ничего, кроме парочки подлых шуточек, которые я случайно услышал, – горячо заверил он ее, все сильнее запутываясь в сетях лжи. – Причин для твоего отъезда две. Первая – город вот-вот будет сдан. Если не летом, то осенью или зимой точно. Это неизбежно, а я не хочу, чтобы ты была здесь, когда это произойдет. Я покинул Мехико перед тем, как наша армия вошла в столицу, но позже Джордж описывал мне, что там происходило. Как бы ни старались командиры, как бы строго они ни предупреждали своих солдат, все равно на какое-то время воцарился хаос. Солдаты грабили дома. Убивали мужчин. Что до женщин… ну, ты понимаешь. Я не хочу, чтобы ты столкнулась с чем-то подобным.

– А вторая причина? – спросила Мадлен, сидя очень прямо.

– Та, о которой я уже говорил. Меня тошнит от нашего министерства. Я собираюсь просить о переводе в штаб Джорджа Пикетта.

– Орри… нет!

– Постой, – торопливо добавил он, – еще рано волноваться. Я же сказал – собираюсь. Никаких шагов я пока не предпринимал.

– Но зачем рисковать жизнью ради недостижимой цели?

– Дело не в цели. Пикетт – мой друг, я сыт по горло бумажной работой, а на передовой очень нужны офицеры. Нет причин для тревоги, я же пока только думаю.

– Давай надеяться, что на этом все и закончится. Но даже в этом случае ты меня ссылаешь. Что ж, спасибо тебе большое, но я не такая трусиха, как ты думаешь.

– Подожди, я вовсе не…

– Именно так ты и думаешь. В общем, я остаюсь.

– Я настаиваю на твоем отъезде.

– Настаивай сколько угодно – я никуда не поеду. – Мадлен стремительно встала. – А теперь прости меня, мне нужно снова штопать твои носки. Новых нигде не купить. – И она пулей вылетела из комнаты.

Весь вечер, сколько бы раз Орри ни пытался вернуться к этому разговору, Мадлен отказывалась его слушать. В постель они легли, почти не разговаривая друг с другом. Но около трех ночи Мадлен прижалась к спине мужа и легонько потрясла его, чтобы разбудить:

– Милый? Я чувствую себя ужасно. Я вела себя как настоящая гарпия. Ты простишь меня? Я на себя злюсь, не на тебя. Ведь я опозорила тебя и…

Еще сонный, Орри повернулся к ней, коснулся ее щеки и прошептал:

– Не говори так. Слышишь? Никогда. Пока я жив, ты со мной. Я люблю тебя такой, какая ты есть… люблю все в тебе. Просто я хочу, чтобы ты была в безопасности.

– Мне хочется того же для тебя. Сама мысль, что ты можешь отправиться к Джорджу Пикетту, пугает меня. На осадных рубежах очень опасно.

– Я же говорил, я пока только думаю об этом. Есть дела поважнее.

Мадлен протяжно вздохнула:

– Ты хочешь, чтобы я вернулась домой, в Монт-Роял?

– Это было бы идеально, но, к сожалению, трудновыполнимо и к тому же слишком рискованно. В любом месте южнее Ричмонда ты столкнешься с армией Союза: она стоит от Сити-Пойнта до самой долины Шенандоа. Все дороги и железнодорожные ветки под постоянным прицелом. Возможно, ты и проскользнула бы, но, мне кажется, есть более безопасный вариант. На первый взгляд может так не показаться, но я много размышлял и решил, что этот план вполне осуществим. Я хочу, чтобы ты отправилась в противоположную сторону. В Лихай-Стейшн.

Орри мог с равным успехом сказать: в Константинополь или Занзибар.

– Орри, наш дом в Южной Каролине!

– Нет, погоди… Бретт теперь в Бельведере. Она будет рада принять тебя, к тому же я не верю, что это надолго. Даже года не пройдет, если я правильно понимаю.

– Но мне придется проезжать через расположение противника…

– Местность к северу от Ричмонда сейчас ничья. Грант отвел к Питерсбергу почти всю свою армию. Наши разведчики сообщают, что существенных сил вокруг Фредериксберга, например, нет. Время от времени там проходят какие-нибудь кавалерийские или пехотные части, но это и все. А дальше добраться до Вашингтона будет нетрудно. Просто говори, что сочувствуешь Югу, и они примут тебя за женщину дурной репутации, которая решила…

– Какую женщину? – Мадлен села, стараясь сдержать смех.

– Ну, в общем, ты справишься. Самое страшное, что может случиться, – это несколько грубых слов и короткое задержание. На час-другой. Могут даже похлопать по груди, которую я так люблю, проверить, настоящая ли она.

– Настоящая ли?.. Да о чем ты говоришь? Ты с ума сошел!

– Нет. Женщины, которые… э-э… которым не так повезло, как тебе, прибегают к помощи специальных металлических каркасов, ну, ты понимаешь…

– И с каких пор ты стал таким знатоком фальшивых бюстов?

– С тех пор, как те, кто ими пользуется, стали заполнять пустые пространства контрабандными лекарствами и бумажными деньгами. Нет металла – нет обыска.

Орри чувствовал себя как актер, играющий дурацкую роль только потому, что она была нужна в пьесе. Но он согласился бы сделать все, чтобы Мадлен не узнала о распоряжении президента, чтобы женщина, которую он так любил, не стыдилась чего-то, над чем была не властна. Текла в ней черная кровь или нет, но Мадлен была во сто крат благороднее, утонченнее и порядочнее, чем тысяча таких, как Эштон… или Дэвис.

– Но лучше всего будет, – продолжил он, – если Августа Барклай еще не уехала со своей фермы. Тогда тебе не придется добираться до Вашингтона в одиночку. Я попрошу одного из свободных негров Августы проводить тебя до позиций северян. Она ведь обещала нам помочь, если понадобится, помнишь?

– И когда ты собираешься с ней повидаться?

– В эти выходные.

– Полковник Конфедерации не может просто так отправиться во Фредериксберг. А вдруг ты столкнешься с какими-то частями янки?

– Поверь мне, я не намерен всем объявлять, что я полковник. Перестань беспокоиться.

– Легко сказать…

Орри знал один старый, убедительный и чрезвычайно приятный способ прекратить такие разговоры и унять тревоги. Он начал целовать жену, потом они занялись любовью и после, утомленные, заснули.

Он сменил мундир на черный костюм из тонкого сукна. Надел широкополую темную шляпу, купленную с рук, и сунул в карман Библию Мадлен. В другом кармане лежал собственноручно выписанный пропуск на имя преподобного О. О. Манчестера.

Кляче, которую он нанял для этого путешествия, было по меньшей мере лет двадцать. Безбожно распухшие суставы говорили о том, что у нее костный шпат или еще какая-нибудь хворь, и Орри очень надеялся, что лошаденка сумеет одолеть сорок с лишним миль до Фредериксберга.

Он читал донесения о том, что город пострадал, но реальность оказалась намного страшнее. Уже в предместьях он повсюду видел сожженные повозки и гниющие тела на загубленных полях. В лесу он заметил небольшую группу мужчин, сидящих у дымного костра. Видимо, это были дезертиры. Сам Фредериксберг выглядел заброшенным; половина домов стояли пустыми, витрины лавок и магазинов были заколочены. Некоторые из зданий превратились в развалины под артиллерийским огнем. Остались лишь фундаменты, а все остальное рассыпалось по изрытым ямами улицам вместе с ветками деревьев, осколками стекол и обломками мебели.

Держа Библию под мышкой – так, чтобы ее было видно, Орри спросил какого-то старика, как добраться до фермы Барклай. Через час он уже был на месте, с изумлением глядя на то, что видел. Чарльз подробно описывал ему ферму и говорил, что ее легко узнать по большому амбару и растущим возле дома большим красным дубам. Но все это исчезло: амбар снесли, от дубов остались только пни.

Бос и Вашингтон узнали Орри и радостно приветствовали его, когда он спрыгивал с седла. Негры пытались вспахать затоптанное поле. Бос впрягся в плуг вместо лошади, а Вашингтон держал за ручки. Все это еще больше подтверждало то, насколько сильно разорена ферма.

Августу Орри нашел в кухне, она вяло взбивала масло. Ее простое платье, полинявшее от бесконечных стирок, сильно натягивалось в талии; она была полнее, чем он запомнил. Лицо Августы показалось ему измученным, особенно глаза.

– Полгорода сбежало, когда подошли янки, – сказала она, опомнившись от удивления. – А многие из тех, кто остался, приняли к себе раненых врагов. Я тоже. У меня тут сначала был один капитан, вежливый такой мужчина из Мэна, весь перевязанный, но бодрый. Он не позволил мне менять ему повязки. Пришлось попросить Боса. Но оказалось, что он вовсе не ранен. Понятия не имею, где он раздобыл бинты, только обмотался ими с ног до головы и сбежал, чтобы не воевать. Я его выгнала и взяла двоих настоящих раненых. Из Нью-Йорка. Ирландцы. Очень милые, вежливые, никогда раньше не воевали. Один прожил здесь восемь дней и ушел. Второй умер на моей кровати. – Августа снова принялась колотить масло. – Сама не знаю, почему мы здесь остаемся, – со вздохом продолжила она. – Упрямство, наверное. К тому же, если я уеду, Чарльз не будет знать, где меня найти. А вы… вы его видели? – Голос Августы слегка дрогнул, выдавая ее чувства.

– Один раз, до того как началась весенняя кампания.

Сидя за столом с чашкой безвкусного фальшивого кофе, Орри рассказал о побеге Билли из тюрьмы.

– Да, удивительная история… – сказала Августа, когда он закончил. – Но Чарльз и должен был так поступить. Старина Чарльз… – (Странное выражение озадачило Орри.) – Понятно, почему у него не было времени заехать сюда. А после побега он вам писал?

– Ни разу. Но я уверен, с ним все в порядке. Я постоянно внимательно просматриваю списки пострадавших. Его имени там не было. – Конечно, он не стал добавлять, что многие из погибших и пропавших без вести в сводки потерь не попадали.

Августа немного повеселела:

– Даже передать не могу, как я изумилась, увидев вас на заднем крыльце! Преподобный Манчестер! Вы прекрасно подходите для этой роли.

– Только этот преподобный защищен от мирских передряг – и от янки тоже. – Орри показал ей спрятанный в сапоге нож. – А еще у меня в седельной сумке армейский кольт. Но позвольте наконец объяснить, почему я здесь, Августа. Мне нужна ваша помощь, вернее, одного из ваших людей. Я хочу, чтобы он проводил Мадлен до Вашингтона.

– До Вашингтона? – устало удивилась она. – Вы забыли, на какой мы стороне?

– Не забыл, но мне надо как можно скорее вывезти ее из Ричмонда, а поскольку Грант прочно окопался вокруг Питерсберга, я решил, что будет легче и безопаснее, если она поедет в дом моего друга Джорджа в Пенсильванию, где теперь живет моя сестра – та, что вышла замуж за Билли Хазарда. Это лучше, чем Южная Каролина.

Орри более подробно объяснил ей свой план. Августа с готовностью согласилась помочь, даже настояла на том, чтобы Бос сразу отправился с Орри в Ричмонд и помог Мадлен с вещами. После того как Орри съел кусок черствого хлеба с домашним сыром – захватчики любезно позволили Августе оставить одну молочную корову, – он сказал Босу:

– Ты поезжай первым, а я пойду пешком, потом поменяемся. Эта кляча нас двоих не выдержит.

Стояла жара. Обмахиваясь шляпой, Орри пожал руку Августе.

– Я привезу Мадлен, как только смогу выправить документы для безопасного путешествия, – сказал он. – Это может занять пару недель.

Но это заняло меньше одной недели, потому что давление сверху не прекращалось. Хотя министерство было завалено работой – из Джорджии поступали плохие новости; Шерман подходил к Мариетте и в любой час мог начать штурм укреплений Джо Джонстона на горе Кеннесо, – Бенджамин настаивал, чтобы Орри отложил в сторону все дела и занимался только отъездом своей жены. Седдон сказал, что лично отдал такое распоряжение.

В конце июня Мэйны и Бос поехали на ферму Барклай. К тому времени фронтовые сводки стали еще тревожнее. Измученный Дэвис сообщил газетчикам, что послал Джо Джонстону все силы, какие только сумел найти. Теперь за все, что бы ни происходило у порога Атланты, отвечал генерал. В то же самое время президент пытался убедить журналистов и публику, что, поскольку Грант так и не одолел Ли и не захватил Ричмонд, ситуация в Виргинии улучшается.

Никто ему не поверил.

Преподобный Манчестер снова отправился во Фредериксберг со Священным Писанием, ножом и армейским кольтом калибра ноль тридцать шесть. Старая коляска, в которой они ехали, обошлась Орри в кругленькую сумму. За то, чтобы сменить сломанную ось, колесный мастер содрал с него в пять раз больше, чем это стоило до войны.

В среду, в предпоследний день месяца, Орри и Мадлен попрощались на крыльце дома Августы. Хмурая погода вполне соответствовала такому грустному моменту. На северо-западе клубились жемчужные облака, спеша по необычно бледному небу. Поднялся ветер, и первые капли дождя уже упали на землю. Орри торопился сказать все, что было необходимо.

– …В Вашингтоне сразу же не пожалей денег и отправь телеграмму Бретт.

– Да, милый, мы уже говорили об этом. Несколько раз. Бос довезет меня до одного из мостов через Потомак… все будет в порядке. – Она коснулась щеки мужа. – Обязательно найди способ как-то сообщать мне о себе. Я буду волноваться. Хотя, слава Богу, ты больше не твердишь о той безумной идее отправиться в действующую армию.

– Потому что незачем. Мне туда уже не успеть. – Это был намеренный обман – он просто хотел, чтобы она не боялась, и надеялся, что Мадлен не распознает его лжи. – Как только смогу, сразу же отправлю тебе письмо с посыльным, – быстро добавил он.

Она порывисто шагнула ближе к нему; темные локоны выбились из-под маленькой, почему-то очень трогательной шляпки с черным пером, которое гнулось под ветром и, казалось, вот-вот сломается. Глаза Мадлен наполнились слезами.

– Ты хоть понимаешь, как я буду по тебе тосковать? Как я люблю тебя? Я же знаю, почему ты меня отсылаешь.

– Потому что намного разумнее сейчас держаться подальше от…

– Тысячи женщин остаются в Ричмонде, – перебила его Мадлен. – Причина вовсе не в этом… но я еще больше люблю тебя за то, что ты хотел представить все именно так. Ты берег мои чувства. – Вокруг них ветер гонял клубы пыли; небо внезапно озарила вспышка молнии. – Твои начальники поверили обвинениям Эштон. И не трудись отрицать – я все знаю. Служащий военного министерства женат на негритянке – какой позор. Поэтому от меня надо избавиться. Если бы не тоска по тебе, я бы сама не возражала против отъезда. Я никогда не была счастлива в этом кругу фанатиков. – Она пылко поцеловала его. – Я так люблю тебя за то, что ты пытался скрыть правду.

Небо уже покрылось тучами; вдали загрохотал гром. Орри, высокий и бледный, как пророк Иеремия, уставился на жену:

– Откуда ты узнала?

– От мистера Бенджамина, когда случайно встретилась с ним позавчера на Мэйн-стрит.

– Ах он, скользкий, бесчестный…

– Он ни слова не произнес, Орри!

– Тогда как…

– Он просто перешел на другую сторону улицы, чтобы не столкнуться со мной. И тогда я все поняла.

Орри обнял жену, охваченный гневом и печалью:

– Боже, как же я ненавижу эту проклятую войну и то, что она с нами сделала!

– Тогда не позволяй ей сделать еще хуже. Отдать свою жизнь сейчас – значит растратить ее понапрасну.

– Я буду осторожен. И ты будь… обещаешь?

– Конечно. – Спокойная уверенность вернулась на лицо Мадлен, когда они стояли обнявшись на крыльце в сгущавшейся вокруг тьме. – Я точно знаю, что мы пройдем через все это и вместе вернемся в Монт-Роял даже скорее, чем оба думаем.

– Я тоже в это верю. – Орри посмотрел на оставшиеся от дубов пни, по которым уже колотили капли дождя. – Надо ехать.

– А я подожду, когда дождь немного утихнет.

– Да, это правильно…

Он подумал, что зря тратит время, произнося банальности, и снова обнял ее, прижавшись губами к ее губам долгим страстным поцелуем.

– Я люблю тебя, Аннабель Ли.

– Я люблю тебя, Орри. Мы все одолеем.

– Не сомневаюсь, – ответил он, в первый раз улыбнувшись.

Мадлен стояла на крыльце, пока старая коляска не исчезла за поворотом дороги.

На обратном пути Орри начал чихать, а к полудню следующего дня, когда он добрался до города, у него уже сильно кружилась голова. Без Мадлен в их комнатах на Маршалл-стрит было тоскливо, и Орри, переодеваясь в мундир, чтобы вернуться в министерство, поклялся проводить здесь как можно меньше времени. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, он решил с головой погрузиться в работу, пока не будет решен вопрос о переводе. При желании он мог бы даже оставаться ночевать на одной из кушеток в канцелярии.

Наверное, первые ночи так и следовало поступить. Он ужасно скучал по Мадлен, а дома все напоминало о ней. Седдон, пожалуй, не стал бы возражать, если бы Орри остался в здании министерства. В конце концов, разве он не доказал, что является образцовым чинушей, отделавшись от хлопотной негритянки?

Боже, как же противно! Терпеть все это и дальше было выше его сил. У него не осталось ни малейшего желания сражаться или умирать за любые из гнилых принципов мистера Джефферсона Дэвиса. Он едва мог поверить, что еще три года назад у него были подобные порывы. Бегство к Пикетту не имело никакого отношения к патриотизму – это был вопрос выживания. Как и тогда, когда он по зову сердца пошел в Вест-Пойнт, а потом воевал в Мексике, он отзывался на бой барабанов, а не на болтовню барабанщиков. Я уже готов воевать на стороне янки, лишь бы сбежать из этого города, думал он, выходя из дому.

Меньше чем через десять минут после того, как он пришел на работу, какой-то звук заставил его поднять голову от бумаг. Шаркая ногами, Джошуа Пилбим подошел к его столу и прошептал:

– Мне нужно немедленно с вами поговорить. Это срочно.

На лестничной площадке, где было темно и душно после грозы, Пилбим сообщил:

– Прошлым вечером леди и ее супруг выезжали из города почти на четыре часа.

– И куда они ездили?

– На то место, которое вы описывали. Они там совещались о чем-то с грузным человеком, которого я никогда раньше не видел.

Они снова использовали ту ферму… Терпение было вознаграждено. Орри должен доказать Седдону, Бенджамину и всем остальным, что он не сумасшедший.

– Вы слышали имя этого человека? – с волнением спросил он.

Пилбим покачал головой:

– Никто не называл его по имени, пока я слушал.

– А где именно они встретились?

– В строении справа, на краю утеса. Примерно через четверть часа к ним присоединился еще один, этого я узнал. Он много раз бывал в нашем министерстве.

Орри достал носовой платок, поднес его к мокрому носу, стараясь не чихнуть.

– И кто это был?

Мраморные стены и ступени словно содрогнулись, когда Пилбим ответил:

– Уиндеровский бандит – Исраэль Куинси.

Глава 111

Как все оказалось чертовски просто, думал Орри, осторожно пробираясь через поле, по тому же маршруту, которым шел здесь в первый раз. С самого разговора с Пилбимом он не переставал восхищаться красотой плана злоумышленников, построенного на том, что человек никогда не замечает самого очевидного. Сыщик из конторы Уиндера не нашел доказательств заговора, потому что сам в нем участвовал.

Ночь была тихой и безлунной. Одежда Орри стала тяжелой, пропитавшись влагой; рубашка уже промокла насквозь. На полпути к ферме он остановился, чтобы вглядеться во вспышки красного света за полем, сопровождавшие залпы артиллерии федералов на юге.

Он вдруг обратил внимание, что землю вокруг не так давно вскапывали, а потом снова утрамбовывали. Задумавшись, он вспомнил, что, когда шел здесь первый раз, на этом же месте росла трава. А когда он приехал во второй раз, то обнаружил…

Что?

Думай! – приказал он себе, напрягая уставший мозг и зажимая ладонями нос, чтобы не чихнуть. И вдруг совершенно отчетливо вспомнил, что во второй его приезд земля была вспахана. Странно, что кто-то решил работать на этом заброшенном поле…

– Болван! Вот тупица!

Все снова было очевидным, и он снова не заметил. Теперь он знал, как исчезли винтовки Уитворта и боеприпасы. Они были спрятаны прямо у всех под носом.

– Под ногами, – шепотом поправил он себя.

Фокус словно был позаимствован из знаменитого детективного рассказа Эдгара По о похищенном письме. Как большой поклонник этого писателя, Орри чувствовал себя вдвойне униженным. «Готов поспорить на что угодно, – думал он, – что именно мистер Куинси отвечал за осмотр этой части фермы. Мистер Куинси прошел через только что перепаханное поле и не заметил ничего необычного…»

Не прятался ли где-то неподалеку и сам Пауэлл? Раз в деле участвовал Куинси, такое вполне могло быть. Орри потер нос мокрым платком; на южном горизонте снова вспыхнул красный свет, возвещая о начале новой канонады. Он спрятал платок, сунул руку под сюртук и достал из кобуры кольт. Потом взвел курок и пошел дальше еще с большей осторожностью.

Он подошел к той же самой щели, через которую подсматривал в прошлый раз. Еще подходя к амбару, он рассмотрел в темноте коляску и двух оседланных лошадей возле фермерского дома. Прижавшись лицом к доскам и заглянув через щель внутрь, Орри в ярости прикусил нижнюю губу. На одном из перепачканных землей ящиков со штампом «Уитворт» важно сидел Джеймс Хантун.

Хантун был без сюртука; рукава рубашки закатаны, проемы между пуговицами жилета топорщились на пухлом животе. В руках он держал большой лист бумаги – нечто вроде плана или диаграммы. Лист был повернут так, чтобы видели все.

– Могу я попросить вашего внимания? – сказал кто-то. – Это схема, которую описал мистер Пауэлл перед тем, как его на несколько дней отозвали дела; он занимается другими деталями нашего замысла.

Орри нахмурился. Ему не было видно говорившего, но голос показался ужасно знакомым.

Он присел на корточки, чтобы изменить угол зрения. Рядом с Хантуном на таком же оружейном ящике стоял яркий фонарь, который теперь увидел Орри. А справа от фонаря сидел, прислонившись спиной к балке и ковыряя в зубах соломинкой, благодушный мистер Куинси. Орри стиснул зубы.

– А вы уверены, что это сработает, капитан Беллингхэм? – услышал он голос сестры.

Беллингхэм?! Неужели Орри наконец нашел человека, который показал Эштон ту картину?

– Моя дорогая миссис Хантун! Мины, изобретенные генералом Рейнсом из торпедного бюро, получают удивительно хорошие отзывы.

В поле зрения Орри вышел дородный мужчина. Орри видел его только со спины, однако что-то в форме его головы показалось ему таким же знакомым, как и его голос. Толстяк протянул вперед правую руку, и Орри увидел у него на ладони большой кусок угля. Думая о том, что перед ним тот самый человек, который стал виновником унижения и бегства Мадлен, Орри едва сдерживался, чтобы не выстрелить ему в спину.

Слегка подняв руку вверх, чтобы привлечь внимание к лежавшему на ней предмету, мужчина продолжил:

– Подобное устройство было заложено в угольный бункер захваченного корабля «Грейхаунд», когда тот стоял на якоре в низовьях Джеймса. Один из кочегаров просто забросил его лопатой в топку парового котла, и если бы Бен Батлер и адмирал Портер находились чуть ближе в тот момент, когда оно взорвалось, то в ад попало бы еще двое янки.

Орри наконец узнал этот голос. Вернее, дал ему имя, хотя его разум отказывался в это поверить. Вдобавок к уже душившему его гневу нахлынули старые воспоминания о первых годах в Вест-Пойнте и, позже, о письмах Чарльза, когда тот писал, что столкнулся с совершенно необъяснимой ненавистью одного старшего офицера во Втором кавалерийском…

– Уверен, капитан, это просто надувательство, – фыркнул Куинси. – Обычный кусок угля.

– Это только кажется, пока вы не рассмотрели его как следует.

Беллингхэм передал Куинси предмет, и под его неожиданной тяжестью у сыщика вдруг дрогнули руки.

– Изучите внимательно отливку. Форму, фактуру, безупречную окраску железа – это же гениально!

В этот момент Орри увидел профиль бывшего офицера Союза, который теперь каким-то образом превратился в заговорщика-конфедерата. Чтобы не ошибиться, он еще раз присмотрелся к тройному подбородку, редеющим волосам, одному маленькому темному глазу, который был ему виден. Сомнений больше не осталось. Он смотрел на Елкану Бента, отныне именовавшего себя капитаном Беллингхэмом.

Если бы Орри не увидел и не узнал Бента, всего, что случилось потом, могло и не быть; вероятно, он бы просто потихоньку ушел и поскакал обратно в Ричмонд, чтобы привезти сюда целую команду из сыскной полиции еще до того, как винтовки Уитворта снова будут закопаны. Но вендетта всей жизни Елканы Бента из Огайо, вендетта, напомнившая о себе и сейчас в его подлом поступке, когда он показал Эштон портрет матери Мадлен, вдруг повернула в голове Орри какой-то ключ в замке, открыв дверь, которой следовало быть закрытой.

Внутри было трое мужчин, но в том состоянии, в каком находился Орри, он бы не обратил внимания и на тридцать. Он быстро обошел угол здания и, держа наготове кольт, распахнул дверь:

– Не двигаться!

Эштон зажала рот ладонью. Хантун уронил схему и передвинулся к краю ящика. На лице Бента, а это, без сомнения, был он, отразилось недоумение, которое мгновенно сменилось ужасом, когда он узнал вошедшего.

– Орри Мэйн?..

– Ну надо же! – спокойно произнес Куинси и, как настоящий профессионал, быстро сунул руку под пасторскую сутану.

Орри резко повернулся в его сторону и выстрелил. Пуля отшвырнула сыщика назад, и он ударился спиной о балку. Орри слышал, как стукнулась о дерево его голова, но Куинси все равно достал свой маленький пистолет и снова и снова нажимал на курок, уже падая на пятую точку. Пули вылетали одна за другой, и последняя отстрелила ему палец на ноге, перед тем как он завалился на бок.

Бент судорожно сжимал в руках свою угольную мину, дрожа, как ребенок, пойманный с печеньем. Орри заметил, как Эштон выразительно посмотрела на мужа. «Нападай, или нам всем конец!» – словно говорил ее взгляд.

Но Хантун съежился от страха и тряс головой в дуэте со своим отражением в грязном окне, выходившем на реку.

– Капитан Беллингхэм, значит? – хрипло произнес Орри. – Не знаю, как ты попал сюда, но точно знаю, где ты должен быть вместе со своими подельниками. В тюрьме, по обвинению в заговоре с целью убийства президента.

Бент уже пришел в себя и теперь смотрел на своего злейшего врага с хитрым прищуром. Как и Орри, он тоже не понимал, каким образом могла произойти эта поразительная встреча. Но очень хорошо понимал ее последствия.

– О Боже, он знает… он все знает! – прижав кулак к груди, закричал Хантун.

– Как и министр Седдон, – подтвердил Орри, – и сам президент. Им очень хотелось поймать вас с поличным. Тебе конец, Джеймс. И тебе тоже, моя драгоценная шлюха-сестри…

Хантун схватил фонарь и швырнул его в Орри.

Орри увернулся. Фонарь ударился о дощатую стену за его спиной и разбился. Капли масла расплескались по стене и по грязному полу. Разбросанная по полу солома задымилась.

Орри мельком заметил, как мимо него промчался Хантун; Эштон тащила его за руку, как ребенка. Но Орри не обратил на них внимания, потому что на него бросился Бент, обеими руками поднимая над головой черную железную отливку. «Черт, да он нас сейчас взорвет…» – мелькнуло у Орри в голове.

Бент замахнулся, целясь Орри в голову, но тот увернулся, и железяка лишь задела его левый висок. Единственным взрывом стал взрыв боли.

Тогда Бент со всей силы ударил его по левому плечу, прямо в обрубок ампутированной руки. Орри упал на одно колено. Беззвучные слезы боли потекли по его щекам. В намерениях Бента можно было не сомневаться. Загнанный в угол зверь убивает, чтобы спастись.

– Сволочь! – выдохнул Бент, ударяя миной по левому уху Орри и едва не сбивая его с ног. Из раны под волосами хлынула кровь, Орри почти ничего не видел. Вдруг стало очень светло. Спиной он ощутил сильный жар. Сарай уже охватило огнем.

– Надменный… каролинский мерзавец… – Бент снова поднял свое оружие и направил самый острый его конец на темечко Орри, словно держал в руках нож друидов. – Сколько лет я ждал этого…

Фигура Бента с миной в руках расплывалась перед глазами Орри. Наконец он все-таки сумел кое-как прицелиться и выстрелил. Пуля попала Бенту в левое запястье, раздробив кость. Он заорал и выронил отливку. Она упала рядом с лужей быстро растекавшегося огня.

Ненависть душила обоих. Ни к кому и никогда Орри не испытывал ее с такой остротой и яростью. В памяти, быстро сменяя друг друга, мелькали картинки прошлого. Он видел себя стоящим в бесконечных штрафных караулах, куда его отправлял Бент ни за что и в стужу и в зной; видел, как лежит в лазарете Академии, полумертвый, после очередного жестокого наказания; видел письмо Чарльза с описанием издевательств старшего офицера; и наконец, торжествующее лицо сестры, когда она сообщала ему о портрете, показанном ей неким капитаном Беллингхэмом…

Он с трудом встал на ноги, поставил кольт на предохранитель, схватился за дуло и с силой ударил Бента по голове рукояткой. Бент завизжал и отпрыгнул назад.

Орри ударил еще раз. Из носа Бента хлынула кровь. Он попытался прикрыться правой рукой, потом левой… А Орри бил и бил, изрыгая проклятья. Бент отклонился вправо. Орри ударил еще раз. Бент пошатнулся…

«Ладно, хватит; он свое получил…»

Сквозь гул и треск пламени Орри услышал звон упряжи, скрип колес, быстрый топот копыт. Хантун и Эштон удирали. Но это не имело значения. Важен был только этот жирный, съежившийся трус и бешеная ярость самого Орри, его лютая ненависть к человеку, который преследовал их всю жизнь, а теперь еще и стал причиной его разлуки с Мадлен.

Бент качался, стоя на месте. «Забери его с собой, пусть сядет в тюрьму… он никому больше не сможет напакостить…» Но этот слабый внутренний голос не был услышан. Разъяренный так же, как и его противник, Орри ударил снова.

– А-а… – Крик Бента странным образом походил на смех. – Боже, Мэйн… Бога ради… прояви сострадание…

– А ты когда-нибудь проявлял его? – закричал Орри, ударяя правым коленом ему в пах.

Бент отступил назад на шаг, потом на другой, третий…

Орри слишком поздно прыгнул вперед, чтобы схватить его. Спина Бента ударилась об одно из окон. На мгновение сотни крошечных огней вспыхнули в осколках стекла. Бент вывалился наружу, и одну сторону его лица распороли остатки стекла, торчавшие в раме. Он закричал. Орри услышал глухой удар снаружи…

Он высунулся в окно. Бент катился вниз по склону, отчаянно пытаясь ухватиться за пучки травы. Он подпрыгивал на кочках и камнях, как резиновый мяч, и наконец с громким всплеском свалился в воду. На мгновение безмятежную реку встревожили волны и пузыри… А потом наступила тишина.

Орри пытался рассмотреть тело Бента, но оно исчезло – его затянуло на глубину или унесло течением в сторону красных огней, вспыхивающих на горизонте.

Прошло с полминуты. Орри наконец осознал нараставший жар и ощутил густеющий дым. Часть обшивки сарая уже рассыпалась на пылающие обломки. Над головой Орри огонь бежал по сухим балкам потолка. В нескольких дюймах от «угольной бомбы» горела солома. Орри прыгнул вперед и вышвырнул ее в открытую дверь.

Он хотел открыть один из ящиков и взять две-три винтовки в качестве доказательства, но ему хватило времени только на то, чтобы сунуть в кобуру кольт и схватить схему, которую держал Хантун; она уже дымилась с одного края. Он затолкал лист в карман и, согнувшись и кашляя от дыма, потащил тело Исраэля Куинси к двери.

Одну из балок уже сожрал огонь. Крыша над ним просела и треснула, вниз сыпались искры и горящие обломки. Орри почувствовал запах своих загоревшихся волос, но продолжал тащить тело, пока не выволок его наружу.

Один из ящиков с патронами взорвался как раз в тот момент, когда Орри схватил бомбу и, хромая, отбежал на безопасное расстояние от сарая. Все боеприпасы начали взрываться, и грохот этих взрывов раскатился в ночи, словно шквальный огонь какого-то сражения.

Бент. Елкана Бент. Какими извилистыми путями он добрался сюда из армии Соединенных Штатов? Как превратился в капитана Беллингхэма? Да еще и втерся в доверие к заговорщикам?

Но теперь у Орри имелось два доказательства того, что заговор действительно существовал. Он положил бомбу на землю, достал из кармана смятый план и, расправив его, внимательно рассмотрел в свете пожара. Сначала, еще не отойдя от потрясения, он не увидел никакого смысла в больших и маленьких прямоугольниках, нарисованных на схеме, но потом вдруг понял, что смотрит на план разных этажей здания министерства финансов.

Орри вгляделся в чернильные крестики, возле которых стояли надписи. Крестик в подвале здания был помечен словами: «УГОЛЬНЫЕ БОМБЫ». У одного из кабинетов первого этажа, обозначенного буквами «Дж. Д.», стояла подпись: «ЗАЖИГАТ. УСТРОЙСТВО». От масштаба этого чудовищного замысла у Орри подкосились ноги.

Он еще довольно долго оставался на месте, чтобы убедиться, что огонь не перекинется на другие строения. Ветер разносил пламя и дым над рекой, где течение несло невидимое тело Елканы Бента на юг. Орри даже мысленно представил себе лицо генерала Батлера, который с удивлением смотрел на проплывающий мимо труп.

Когда шок от смерти его заклятого врага начал наконец отступать, Орри ждало новое потрясение. Он отчетливо вспомнил, какая ярость овладела им, с какой жестокостью он избивал Бента, когда тот уже не мог сопротивляться и его достаточно было просто арестовать. Но его рукой правила давняя злоба, заставляя бить ненавистного мучителя снова и снова, без всякой необходимости, пока Бент не вывалился в окно. Он потерял над собой власть. И теперь, стоя в отсветах пожара, начинал понимать, как люди могут радоваться чьей-то смерти, чувствуя в то же время свою вину за нее и жгучий стыд.

Взрывы боеприпасов напомнили ему, что весь этот шум и огонь могут привлечь внимание людей, а он не хотел тратить время на объяснения с фермерами или военными патрулями. Усилием воли он заставил себя встряхнуться от оцепенения и пошел к фермерскому дому, только теперь заметив, что в пылу схватки подвернул левую лодыжку. Она сильно болела, заставляя его хромать.

Несмотря на это, Орри быстро осмотрел дом, найдя на чердаке подтверждение тому, о чем уже догадался раньше. Кое-какая мебель и даже ковер на полу явно говорили о том, что здесь кто-то жил. Большой деревянный ящик, поставленный на попа, служил открытым шкафом для трех костюмов. На ящике поменьше, возле койки, лежало несколько сборников Эдгара По.

А ведь Исраэль Куинси тоже обыскивал этот дом и намеренно «не заметил» свидетельств пребывания здесь Пауэлла. Орри не знал, будет ли Пауэлл пойман. Скорее всего, нет. Но заговор сорвался во второй раз, а самое главное – Орри теперь получил доказательства его существования.

Прихрамывая, он спустился с чердака и вышел из дома через заднюю дверь. От сарая остались лишь груды ярких углей, и поскольку взрывы прекратились, в наступившей тишине Орри теперь слышал голоса и топот копыт со стороны дороги.

Он торопливо поднял с земли бомбу и, стараясь идти как можно быстрее, пошел через поле к своей лошади, привязанной в саду. Уже сев в седло, он увидел, что к сгоревшему сараю подъехала фермерская повозка; в ней сидели трое человек, их темные силуэты на фоне света казались вырезанными из бумаги. Орри повернул лошадь и поехал в сторону Ричмонда.

Седдон, в полосатой ночной рубахе, сонно смотрел на человека, разбудившего его стуком в дверь. Орри сунул ему в руки свернутый лист плотной бумаги и что-то похожее на кусок угля.

– Вот доказательства заговора… и еще тело Куинси. Он был одним из них. Когда там все погаснет, мы найдем остатки винтовок, не сомневаюсь. Этих улик достаточно для любого разумного человека, – закончил Орри, не в силах скрыть горечь.

– Это просто поразительно. Вы должны зайти и дать мне полные объяснения того…

– Потом, сэр, – перебил его Орри. – Сначала мне нужно сделать еще кое-что, чтобы окончательно покончить с этим делом. Поосторожнее с углем, сэр. Если вы попытаетесь его поджечь, то взлетите на воздух.

С этими словами он захромал прочь и исчез в темноте.

Перед домом на Грейс-стрит Орри вытащил пустой кольт и заметил на рукоятке засохшие темные брызги. Кровь Бента. Содрогнувшись, он схватился за дуло и постучал револьвером в дверь. На звонок минуту до этого никто не ответил.

– Эй, кто-нибудь, открывайте! – прокричал Орри, подняв голову и глядя на верхний этаж. – Или я вышибу эту дверь!

Это вызвало немедленный ответ, только с противоположной стороны улицы, освещенной бледным светом газового фонаря. Раздраженный обитатель дома напротив распахнул окно, сорвал с головы ночной колпак и закричал:

– Вы знаете, который час, сэр?! Половина четвертого утра! Прекратите шум, или я спущусь и отхлещу вас кнутом!

Дверь перед Орри наконец приоткрылась. Он толкнул ее плечом, ожидая увидеть лицо Хантуна, но вместо этого увидел Гомера с лампой в поднятой руке.

– Скажи им, Гомер, что я хочу их видеть. Обоих.

– Мистер Орри, сэр, они…

Не обращая внимания на старика, Орри прошел к лестнице:

– Эштон! Джеймс! Спускайтесь, черт бы вас побрал!

Громогласное эхо, разнесшееся по ночному дому, словно предупредило его, насколько он был близок к тому, чтобы снова потерять над собой контроль. Он схватился за перила и сжал их изо всех сил, стараясь успокоиться. Круг света от лампы Гомера лег ему под ноги – старый слуга стоял за спиной. Потом другой источник света, наверху, сообщил о появлении Хантуна, который осторожно подошел к верхней ступени лестницы. За ним шла Эштон с лампой в руке. Оба были в той же одежде, в которой Орри видел их днем.

Орри смотрел, как Эштон вцепилась в выкрашенные белой краской перила слева от лестничной площадки. Это был один из тех немногих случаев, когда он видел свою сестру испуганной.

– Все повторяется, не так ли, Эштон? Когда-то я выгнал тебя из Южной Каролины, а теперь ты уберешься из Виргинии. Только на этот раз ставки намного выше. Если ты останешься, то одним моим гневом дело не закончится. Тебя арестуют.

Хантун негромко рыгнул и отступил назад. Эштон схватила его за рукав:

– Стой на месте, трус ничтожный! Стой, я сказала! – Она ударила его, но он устоял. – Ужасно хочется услышать продолжение, дорогой братец, – перегнувшись через перила, буквально выплюнула она.

– Все очень просто. – Орри равнодушно пожал плечами. – Я уже отвез мистеру Седдону доказательства, достаточные для того, чтобы повесить вас обоих. Рассказал об «угольной бомбе» и отдал ему вашу схему с весьма любопытными пометками. Думаю, люди из военной полиции уже едут на ту ферму, где они непременно найдут несгоревшие остатки винтовок, убежище Пауэлла с его личными вещами и тело Исраэля Куинси. Ваш информатор, который называл себя Беллингхэмом, тоже мертв – утонул в реке.

– Это ты сделал? – в ужасе прошептал Хантун.

Орри кивнул:

– Единственное, чего я пока не сделал, – это не упомянул ваших имен в связи с заговором. Не знаю, почему я должен давать вам хоть малейшую поблажку только потому, что мы родственники, но тем не менее я поступил именно так. Хотя это лишь отсрочка. У вас есть один час на то, чтобы убраться из города. Если останетесь, я вернусь к Седдону и обвиню вас в государственной измене и попытке убийства президента.

– Боже мой… – потрясенно выдохнул Гомер.

Орри и забыл, что старик стоит рядом.

– Ты, проклятый любопытный черномазый! – визгливо крикнула Эштон. – Убирайся отсюда! Вон!

Гомер убежал, унеся с собой фонарь. Эштон попыталась изобразить улыбку, но ее лицо исказилось яростью.

– Орри… ты должен понять… даже подготовка к отъезду займет куда больше времени, чем…

– Один час. – Он показал на высокие напольные часы, тикавшие у стены. – Я вернусь без четверти пять. Вас обоих следует повесить, как и остальных – я говорю о вашем подлом дружке Пауэлле, где бы он ни находился. Если через час вы еще будете в Ричмонде, так оно и случится. – С этими словами он вышел за дверь.

Когда в половине пятого Орри снова ехал на Грейс-стрит, сильно похолодало. Его снова начал бить озноб, и он чувствовал, что по-настоящему заболел от всех этих потрясений последних часов. Он остановился перед кирпичным домом. В окнах было темно. Он привязал лошадь, поднялся по ступеням крыльца, подергал дверь. Заперто.

На боковой террасе Орри разбил рукояткой кольта высокое окно, протянул руку и открыл его изнутри. Потом быстро обошел все комнаты. Они были пусты, все до единой.

В спальнях супругов – раздельных, отметил для себя Орри, – повсюду была разбросана одежда; ящики комодов выдвинуты, некоторые упали на пол, наполовину опустошенные. Странно, но когда Орри спускался по лестнице, то не чувствовал удовлетворения – только усталость и грусть.

Что такое нашло на Эштон, какие демоны честолюбия вселились в нее – вряд ли он когда-то это узнает. Да он и не хотел знать.

Когда напольные часы начали отбивать пять часов, Орри вздрогнул.

К концу следующего дня на Капитолийском холме уже бродили самые разные версии рассказа о вероломном заговоре. Около четырех часов Седдон подошел к столу своего подчиненного. Орри держал в руках правительственный меморандум, пытаясь читать, но по его взгляду министр видел, что его мысли где-то далеко.

– Орри, – откашлявшись, сказал Седдон с улыбкой, – у меня отличные новости. Я только что разговаривал с президентом, он хочет вынести вам благодарность в особом указе. Это равнозначно награде за храбрость в бою и заслуживает такого же отношения. Публикации по крайней мере в одной из газет вашего родного штата и… – Седдон вдруг запнулся.

На лице Орри появилось выражение недоверия, смешанного с таким безграничным отвращением, что министр даже встревожился и продолжил уже с меньшим пылом, избегая взгляда полковника:

– Эта благодарность также будет включена в постоянный Список чести в канцелярии генерал-адъютанта… – Ткань и металл для изготовления настоящих медалей в Конфедерации экономили, и Список чести служил им заменой. – Мистер Дэвис хотел бы лично поблагодарить вас завтра в своем кабинете. Мы можем договориться о времени?

– Мне не нужна его чертова благодарность. Он выгнал мою жену из Ричмонда.

Седдон нервно сглотнул.

– Вы хотите сказать, полковник, что… отказываетесь от чести?

– Да. Это вызовет новый скандал, не так ли? Но мы с женой уже привыкли к ним.

– Ваша горечь вполне понятна, однако…

– Да, я отказываюсь, – перебил его Орри, и в его глазах мелькнули необычные для него лукавые искорки, – пока вы с мистером Дэвисом не пообещаете мне немедленный перевод в штаб генерала Пикетта. Я устал от этого министерства, от этой работы и от этого свинячьего правительства…

Резким взмахом руки он сбросил со стола все бумаги, а когда они разлетелись по полу, встал и пошел к двери.

Все головы повернулись в его сторону. Служащие загудели. Лицо Седдона утратило дипломатическую вежливость.

– Уверен, перевод можно организовать, – громко произнес он.

Глава 112

После истории с Имоном Рэндольфом Джаспер Диллс начал тревожиться из-за своего пособия. Елкана Бент бесследно исчез, и никто о нем ничего не знал. Адвокат знал только, что Бейкер выгнал сына Старквезера из-за жестокости при задержании журналиста, но более свежих новостей у него не было.

В эти дни Диллс был загружен работой. Хотя среди его клиентов попадались и демократы, никто из них не хотел, чтобы на выборы пошел кто-нибудь из медноголовых[58], так как скорое окончание войны означало бы значительную потерю прибыли. Несмотря на занятость, Диллс решил, что должен непременно найти время и встретиться с главой тайной полиции. В конце июня эта встреча наконец состоялась. Бейкер ответил кратко и холодно:

– Я не знаю, что случилось с Дейтоном. И мне совершенно все равно. Я следовал указаниям и уволил его. И тут же о нем забыл.

– Да полно вам, полковник, вы должны что-то знать. Он еще в городе? А если нет, то где? Вы хотите, чтобы я обратился со своим вопросом к мистеру Стэнтону и пожаловался, что вы отказались мне помочь?

Бейкер тут же выразил готовность к сотрудничеству, хотя Диллс сразу об этом пожалел, когда бородач сказал:

– У меня есть верные сведения о том, что около месяца назад Дейтон был в Ричмонде.

– В Ричмонде?! Зачем?

– Не знаю. Мне просто сообщили, что его там видели.

– Возможно ли, что он перебежал на другую сторону?

– Может быть, – пожал плечами Бейкер. – Он здорово разозлился, когда я его выгнал. К тому же, на мой взгляд, он крайне неуравновешенный человек. Честно говоря, мне бы не хотелось встретиться с ним еще раз. Я знаю вашу репутацию, мистер Диллс, знаю, что у вас много друзей в правительстве. Но я не знаю, почему вас так интересует этот Дейтон. Не поделитесь?

К этому моменту Диллс уже решил, что помощи здесь ждать не стоит и надо идти выше.

– Я не обязан отвечать на ваши вопросы, полковник Бейкер. Всего хорошего.

Выше он пошел уже скоро, в День независимости, когда с самого утра сел в свою карету и поехал в сторону военного министерства. Хотя в строгом смысле этот понедельник был выходным днем, а тридцать восьмой конгресс разошелся на каникулы, многие правительственные учреждения продолжали работать из-за сложностей в политической и военной обстановке. И в той и в другой сфере дела обстояли не слишком хорошо. Отставка министра финансов Чейза, о которой он просил президента еще зимой, наконец была принята. По слухам, Чейз, которого предположительно поддерживали те же самые неизвестные радикалы, что участвовали в составлении циркуляра Помероя, призывающего к отставке Линкольна, собирался выставить свою кандидатуру на выборах. После его ухода с поста министра буквально за одну ночь в городе распространились панические слухи о банкротстве правительства.

Телеграммы из долины Шенандоа сообщали о растущей активности партизан – они взрывали рельсы и сжигали мосты на пути отступления сил Севера к Харперс-Ферри. Северяне до сих пор не пришли в себя после известий об огромных потерях во время весенней кампании. К этому добавилось еще и майское унижение у Нью-Маркета, где Зигель снова потерпел поражение, причем на этот раз немногочисленная армия конфедератов была усилена кадетским корпусом из двухсот сорока восьми учеников Виргинского военного института, где преподавал Джексон.

На Пенсильвания-авеню Диллс вышел из кареты и стал пробираться через большую толпу негров, всячески стараясь не касаться их. Беглые рабы – а Диллс относился к ним именно так – лениво бродили по дорожкам на краю Президентского парка, устремив завистливые голодные взгляды на проходящий там пикник. К тенистым деревьям были подвешены качели; на длинных складных столах, расставленных между военным министерством и Белым домом, стояли еда и напитки. С согласия и одобрения правительства этот пикник проводился с целью сбора средств на новую школу для чернокожих детей в округе Колумбия. Гости, которых собралось уже несколько сот, состояли в основном из хорошо одетых членов городской цветной общины. Впрочем, Диллс заметил и несколько белых лиц, которые вызвали у него даже большее отвращение, чем все это сборище.

У него была назначена встреча с подлипалой Стэнтона Стэнли Хазардом. При всей своей посредственности Хазард был богат и каким-то загадочным образом даже приобрел круг довольно влиятельных друзей. На самом деле, Диллс не сомневался, никакой загадки тут не было – Хазард пошел по вполне традиционному пути, то есть попросту купил их.

Но вот что делало Стэнли Хазарда фигурой действительно необычной, так это его умение балансировать на головокружительных качелях партийной политики. Он умудрялся дружить с теми, кто хотел любой ценой свергнуть Линкольна, но работал на человека, который считался самым верным сторонником и другом президента. Дар выживания Стэнли Хазарда был вдвойне примечателен в свете тех историй, которые рассказывали о нем, – например, что он практически каждое утро к половине десятого бывал уже в стельку пьян. Если же дел было очень много, то к десяти, но не позже.

Семеня маленькими ножками, крошечный адвокат поднялся в кабинет Стэнли. В углу комнаты стояла медная подставка с тлеющими кубиками какого-то благовония, источающими резкий аромат. Чтобы отбить запах спиртного?

Однако никакие благовония не могли замаскировать рассеянного выражения на лице Стэнли, когда он жестом предложил Диллсу сесть. Взглянув на окно, адвокат позволил себе пошутить:

– Должен сказать, что, когда я пробирался через эту толпу, мне даже на минуту показалось, что я вовсе не в Вашингтоне, а где-нибудь в дворцовых садах на Гаити.

Стэнли засмеялся:

– А как насчет западноафриканской деревни? Вы, случайно, не заметили, что черненькие там подавали? Подозреваю, это был жареный портрет Боба Ли.

Диллс поджал губы, что было для него эквивалентом истерического хохота.

– Я знаю, что вы очень заняты, мистер Хазард, поэтому позвольте сразу перейти к делу, – сказал он. – Вы помните человека, с которым вы беседовали, перед тем как принять его на службу к полковнику Бейкеру? Некоего Эзру Дейтона?

Стэнли выпрямился:

– Да, очень хорошо помню. Его рекомендовали мне вы, но он был уволен. При весьма удручающих обстоятельствах и…

– Глубоко сожалею, – перебил его Диллс. – Я никак не мог такого предвидеть. Но сегодня меня привела сюда необходимость узнать все, что можно, о местонахождении Дейтона, по причинам, которыми я и хотел бы с вами поделиться, но не могу.

– Адвокатская тайна?

– Да, что-то вроде этого. А в благодарность за помощь я готов сделать щедрое пожертвование в пользу кандидата по вашему выбору. Надеюсь, это будет республиканец.

– Естественно, – кивнул Стэнли, даже глазом не моргнув на такое откровенное предложение. – Давайте посмотрим, что у нас есть на него.

Он вызвал помощника, и тот исчез минут на десять, оставив двух мужчин за неловкой беседой, прерывавшейся долгими паузами. Наконец клерк вернулся, шепнул что-то на ухо Стэнли и исчез.

– Боюсь, абсолютно ничего, – вздохнул Стэнли. – Мне очень жаль. Но надеюсь, результат не повлияет на ваше предложение, ведь я вижу в нем проявление доброй воли.

Диллс сразу заметил угрозу за неискренней улыбкой и вздрогнул, когда Стэнли добавил:

– Тысяча стала бы прекрасным вкладом.

– Тысяча! Я думал максимум о… – Он вовремя осекся, не понимая, как это бледное, пухлое существо умудрялось излучать такую власть. – Да, конечно. Сегодня же пришлю вам чек.

Стэнли что-то написал на листке бумаги:

– Лучше переведите на этот счет.

– Отлично. Спасибо, что уделили мне время, мистер Хазард.

Уже собираясь закрыть дверь со стороны приемной, Диллс заметил, как Стэнли наклонился к нижнему ящику письменного стола, как будто ища там что-то. Словно почувствовав его взгляд, Стэнли поднял голову, нахмурился, и адвокат поспешно закрыл дверь.

Итак, Бент исчез, и информация об этом обошлась ему в тысячу долларов. Более того, если он не сможет придумать другого способа найти сына Старквезера, с замечательным регулярным вознаграждением ему тоже придется расстаться. Выходя из здания военного министерства и шагая через парк к своей карете, Диллс был в отвратительном настроении.

Пришедшие на пикник дети кружили вокруг него, как темные листья. Диллс отгонял их криком и взмахами трости. Но даже несмотря на ярость, которую вызывали у него черномазые мальчишки, он не переставал думать о наглом поведении мистера Хазарда, поразившем его до глубины души. Там, в кабинете, он отчетливо почувствовал запах виски, чуть скрытый дымом благовоний. Да, умение Стэнли Хазарда балансировать было поистине удивительным.

Впрочем, подобных примеров в Вашингтоне хватало. Судя по опыту Диллса, этот город теперь был полон участниками карнавала, нацепившими на себя маски патриотов.

Кладбищенские рабочие в Лихай-Стейшн копали свежие могилы; товарные поезда привозили новые гробы, а санитарные повозки – новых раненых или навсегда искалеченных. Также в городе можно было время от времени встретить и вполне здоровых мужчин, которым следовало бы сейчас находиться совсем в другом месте. Бретт жила здесь уже достаточно долго, чтобы узнать этих людей.

Четвертого июля она предпочла не ходить на местный праздник – патриотический пыл в эти дни слегка поугас, – а позаниматься арифметикой с воспитанниками Сципиона Брауна. Это было время удушающей жары, упадка морального духа и внезапных тревожных известий. Армия Джубала Эрли окружила Вашингтон и перерезала железные дороги и телеграфные линии на Балтимор. Армия Джубала Эрли достигла Силвер-Спринга и подошла к самым рубежам союзной армии вдоль Рок-Крик. Армия Джубала Эрли почти вошла в Вашингтон, но ее оттеснили назад в Пенсильванию. Как далеко бунтовщики пройдут в штат на этот раз?

В эти дни все сильнее росло недоверие и ненависть к Линкольну. Неужели он осмелится сделать то, о чем говорил, и еще до конца месяца призовет под ружье новые полмиллиона добровольцев, чтобы кормить кровавую машину Гранта? Все устали от войны и бесконечной лжи. Кузен Люта Фессендена наладил преуспевающую торговлю заменщиками. Найти тех, кто соглашался пойти в армию вместо призывника, было непросто, но он находил их по всей округе, обещая большее вознаграждение, чем кто-либо еще. Цена колебалась от восьмисот до тысячи долларов, в зависимости от претендента. Потенциальные призывники были в ярости. Но платили.

Все это происходило на самом деле, но каким-то образом стало лишь несущественной декорацией к главному событию жизни Бретт. Ее любимый муж с помощью Чарльза Мэйна смог бежать из тюрьмы, прошел через вражескую территорию и добрался до позиций северян в Спотсильвейни. Он получил легкое пулевое ранение в ногу, но сообщал в письмах, что уже полностью поправился и вернулся в свой батальон, который стоял возле Питерсберга.

Такой счастливый исход наполнил ее дни радостью. Пусть и в меньшей степени, но радости добавляли и приезды Сципиона Брауна, который каждые две или три недели привозил нового воспитанника или воспитанницу. Его приют был уже и без того переполнен, но Браун продолжал находить малышей с янтарной, иссиня-черной или коричневой кожей, и Бретт сразу влюблялась в каждого из них.

Сам Браун проявлял все более растущее нетерпение, говоря о своем желании вступить в армию до того, как Юг капитулирует.

– Назначение в негритянский кавалерийский полк – вот все, чего я хочу. Я должен добиться этого. И делаю все, что могу.

– Надеюсь, у тебя получится, Сципион. Ты прекрасный наездник. Как они могут не взять тебя?

Бретт уже три года жила вдали от Южной Каролины, и для нее нынешней просто не могло возникнуть даже мысли о том, что статус Брауна при поступлении в армию должен как-то отличаться от статуса любого белого. Она считала такое равенство вполне естественным, потому что теперь смотрела на Брауна просто как на человека с определенным набором качеств, в основном привлекательных. Да, она понимала, что он негр, но цвет кожи больше не имел для нее никакого значения и никак не влиял на ее отношение к нему.

Констанция часто подтрунивала над ней:

– Позволь заметить, Бретт, но ты кажешься намного счастливее накануне дня приезда Сципиона, чем после его отъезда.

– Разве? – Бретт с улыбкой пожала плечами. – Да, наверное. Он мне нравится.

Констанция кивнула; обе женщины понимали, что других объяснений быть и не может. Однако в письмах Джорджу Констанция все же писала о том, как сильно изменилась Бретт.

А потом их ждал потрясающий сюрприз – телеграмма от Мадлен. Она была в Вашингтоне.

– Орри побоялся отправлять ее в Южную Каролину, – сказала Констанция, еще раз перечитав телеграмму. – Вместе с каким-то чернокожим из Фредериксберга она добралась до форта Дюпон и пересекла передовую линию. Ее задержали на один день для допроса, но потом отпустили. Она просит разрешения приехать сюда.

– Думаю, кому-то надо отправиться в Вашингтон и привезти ее, – сразу же сказала Бретт. – Я готова.

– Я не позволю тебе ехать одной. Поедем вместе.

И вот в то время, когда Грант продолжал осаду Питерсберга, а Шерман подбирался к Атланте, две женщины предприняли долгую и опасную поездку в столицу, трясясь в грязном шумном вагоне поезда и постоянно с тревогой поглядывая в окно. Половина пассажиров делала то же самое – слишком много ходило ужасных слухов о бесчинствах людей Джуба Эрли вдоль границы.

Однако никаких бунтовщиков между Лихай-Стейшн и Вашингтоном они так и не увидели. В маленькой темной комнате на острове Мадлен радостно приветствовала их из-за груды мятой одежды, которую она разбирала. В платье из плотного шелка и с убранными под чепчик волосами она казалась немного постаревшей. Но все такой же красивой, с восхищением отметила Бретт, перед тем как они обнялись.

– Как приятно тебя видеть! – воскликнула Констанция, также обнявшись с Мадлен. – Я рада, что Орри прислал тебя сюда, а не вглубь Юга, где намного опаснее.

– Мы будем о тебе заботиться, – пообещала Бретт. – Ты выглядишь усталой.

– Ну, теперь я гораздо лучше себя чувствую, ведь вы здесь.

– Что, нелегко пришлось? – спросила Бретт.

– Да, но я избавлю вас от подробностей. Вот, полюбуйтесь. – Она показала на порванные платья и белье. – Так один офицер Союза хотел убедиться, что я не контрабандистка и не шпионка. Но я все уложу за десять минут. Мне не терпится поскорее уехать отсюда. У нас в Южной Каролине есть большие пальмовые жуки, но рядом с теми, что живут здесь, они показались бы карликами.

Констанция расхохоталась, искренне радуясь тому, что Орри доверил заботу о своей жене северянам. Это значило, что узы дружбы между двумя семьями сохранились, пусть даже и подверглись испытаниям. Она знала, что Джордж иногда боялся, как бы война не разорвала эти узы окончательно.

Вдруг Констанция заметила, как исказилось лицо Мадлен. В ее глазах появилась печаль, даже боль. Она села на кровать, сложила руки на коленях и посмотрела на обеих женщин по очереди:

– Вот только… прежде чем мы уйдем отсюда, я хочу объяснить, почему мне пришлось покинуть Ричмонд. Другие люди узнали то, что Орри знал с тех пор, как я сбежала из Резолюта. Я… – Она замолчала ненадолго, а потом, словно сбросив невидимый груз, решительно выпрямилась. – Во мне есть негритянская кровь. Моя мать была квартеронкой из Нового Орлеана.

Восхищение Бретт сменилось растерянностью. Она застыла, не смея пошевелиться из страха, что ее движение будет неправильно истолковано, а Мадлен меж тем продолжала говорить, так спокойно, как будто отвечала простой урок.

– Вы ведь знаете, что это значит в Конфедерации. Одна капля черной крови – и ты чернокожий. – Она снова немного помолчала. – Не будет ли так же в Лихай-Стейшн?

– Конечно нет, – первой отозвалась Констанция. – Да и знать никому не нужно. Ты и нам не обязана была говорить.

– О нет, я чувствовала, что должна…

Бретт по-прежнему не понимала, что с ней происходит. Сципион Браун был забыт, и она мучительно пыталась справиться с мыслью, что эта женщина, которая делила с ее братом постель и носила их родовое имя, на самом деле негритянка. Разумеется, она выглядела как белая, но правды это не меняло. Внешность не имела значения – только предки. Бретт чувствовала, как ее охватила совершенно детская растерянность.

– Ты уверена, что это не важно? – спросила Мадлен.

– Абсолютно, – ответила Бретт, отчаянно желая, чтобы это было действительно так.

– Если бы я держался речной дороги, они бы меня точно поймали, – объяснил Энди. – Они выскочили из-за пальм – двое на мулах, – но я-то знаю тайные тропы, а они нет. Так и проскочил.

– Ладно, сядь отдохни, – сказал Филемон Мик, уступая Энди свой стул. – Я рад, что ты цел.

Тяжелый воздух июльских сумерек наполнял контору. Мик начал ходить по комнате, крутя очки на согнутом указательном пальце. Как он постарел, подумал Купер, стоявший в темном углу, сложив руки на груди.

Когда Энди примчался по аллее, вспотевший и испуганный, Мик настоял, чтобы они втроем поговорили здесь, а не в доме. В конторе, объяснил управляющий, их не смогут подслушать, а значит, ничто не встревожит ни жену и дочь Купера, ни домашних слуг. Больше всего Мик тревожился именно из-за слуг. Он не хотел, чтобы они сбежали.

Купер согласился с Миком, хотя и не питал таких же иллюзий. Все домашние слуги прекрасно знали о засевшей в округе банде, которая с каждой неделей только разрасталась. Единственным человеком, не осознававшим опасности, была Кларисса.

– Если бы я знал, что обычная поездка может быть настолько опасной, я бы не стал тебя посылать, Энди, – сказал Мик. – Мне очень жаль. Надеюсь, ты мне веришь.

– Да, сэр. Верю.

Купер удивился. Эти извинения, а также ответ на них говорили об огромных переменах, принесенных на плантацию войной.

Мик перестал вертеть очки.

– А теперь давай еще раз проясним. Ты сказал, что на этот раз видел там белых.

– Точно. Двое в форме регулярной армии, темно-серой, и трое в «сером сукне». У тех, что в «сукне» были, форма так себе выглядела, но все равно видно, что военная – то ли своя, то ли украли у кого-то.

Управляющий сказал то, что все и так уже понимали:

– Если к неграм присоединились белые дезертиры, то у нас вдвое больше причин бояться. – Он решительно повернулся к хозяину. – Я почти не сомневаюсь, что они нападут на нас, мистер Мэйн. Это самая большая из плантаций в округе, которая до сих пор работает. Думаю, нам стоит вооружить кого-то из рабов, если, конечно, мы найдем чем. Может, нападение случится не прямо сейчас, но мы должны быть к нему готовы.

– Это единственный выход? – сердито спросил Купер. – Сражаться?

От удивления управляющий на мгновение застыл. Энди не понимал, что значил этот вопрос. Наконец Мик ответил:

– Если вы можете предложить что-то другое, я буду рад послушать.

В наступившей тишине тихо жужжали насекомые. В доме какая-то женщина напевала псалом. Вдали слышались хриплые крики ворон. Энди с тревогой выглянул в окно.

– Хорошо, – наконец вздохнул Купер, признавая поражение. – Я съезжу в Чарльстон и узнаю, можно ли раздобыть какие-нибудь старые винтовки.

– Только, пожалуйста, поскорее, – довольно бесцеремонно сказал ему Мик.

На следующий день в Ричмонде Орри уложил последние из немногих личных вещей, которые они с Мадлен привезли в квартиру на Маршалл-стрит. Все поместилось в большой деревянный ящик, который он забил гвоздями, легко держа молоток в сильной правой руке. Вбивая драгоценные ржавые гвозди один за другим, Орри думал о том, увидит ли он еще когда-нибудь этот ящик после того, как сдаст его на склад. Он склонялся скорее к отрицательному ответу, но его утешало то, что он не один такой. По всему Югу каждый день рушились надежды.

Лишнюю форму и всю экипировку он втиснул в маленький потрепанный сундучок, за который заплатил баснословную цену. Снабдив сундучок листком с необходимой информацией, Орри выставил его на лестничную площадку. Ближе к вечеру появился седой чернокожий возница; его сгорбленная спина была похожа на вопросительный знак. Орри предложил ему чаевые, но тот покачал головой, посмотрел на него грустным обиженным взглядом и понес сундучок вниз по лестнице, стараясь кряхтеть как можно громче, чтобы Орри слышал.

В сумерках Орри надел свою лучшую серую форму, запер комнаты и отдал ключи домовладелице. С небольшим саквояжем, где лежали вещи, которыми Орри не хотел рисковать, – бритва, кусок мыла и две тоненькие книжицы стихов, – он отправился к месту сбора, где его ждал фургон интендантской службы. Им предстояло проехать семь с половиной миль до Чаффинс-Блаффа, где дивизия Пикетта стояла на правом фланге промежуточного рубежа обороны – одного из пяти оборонительных рубежей вокруг Ричмонда.

Возница предложил Орри сесть рядом с ним, но Орри предпочел ехать сзади, рядом с несколькими неподписанными ящиками, своим сундучком, саквояжем и тревожными мыслями. Он с радостью уезжал из Ричмонда, но перспектива службы у Пикетта не прибавляла ему бодрости духа в той мере, в которой он ожидал. Он все еще стыдился предательства Эштон и был потрясен собственной жестокостью к Бенту. А чувство одиночества, возникшее после отъезда Мадлен, точнее было бы назвать отчаянием. Он молился о том, чтобы она благополучно добралась до Вашингтона и продолжала думать, что он по-прежнему остался в относительной безопасности военного министерства.

Орри всегда старался извлекать уроки из пережитого опыта. Он попытался сделать это и теперь, когда все правительство ополчилось на его жену только за то, что у нее чернокожие предки. Этот урок был не новым. Много лет назад Купер говорил о том же, но Орри всякий раз пропускал слова брата мимо ушей, пока эта темная опасная дорога не привела обе стороны к войне.

До этого самого дня Юг был похож на упрямого малолетку, который отказывается учить урок даже после того, как учитель избил его палкой до крови. То, что вело сейчас Конфедерацию к бесславному концу, было тем же, что и создало ее: упрямство, косность, постоянное обращение к прошлому и упорное нежелание меняться.

Да, именно так, думал Орри, чуть вздрагивая при этой мысли. Фатальная ошибка. Твердолобая, воинственная гордость собой.

Примеров тому было в избытке. Юг отчаянно нуждался в солдатах, но тех, кто настаивал на призыве чернокожих, по-прежнему называли сумасшедшими.

А разве права штатов не ставились превыше всего? Разумеется. Как раз поэтому губернатору Джорджии не потребовалось других оснований для того, чтобы освободить от военной службы три тысячи офицеров местной милиции и пять тысяч государственных служащих в придачу. Используя тот же самый предлог, губернатор Северной Калифорнии оставил на складах тысячи мундиров, одеял и винтовок – под лозунгом защиты штата. Такие благонамеренные, принципиальные люди становились опаснее Сэма Гранта.

Орри не был великим философом, но, размышляя о возможных причинах неизбежного поражения Юга, он решил, что нашел еще одну, очень важную, в газетных публикациях, описывающих президентов обеих сторон.

В начале войны и Дэвис, и Линкольн лично руководили военной политикой. Линкольн даже указывал Макклеллану, в какой именно день тот должен выступить на полуостров.

Но огромные потери все же заставили Линкольна пересмотреть свое мнение о себе как о военном стратеге, считающем, что только его мнение о способностях генералов всегда безошибочно. На Капитолийском холме теперь все знали, что в какой-то момент этого года Линкольн согласился, что его возможности все-таки ограничены, и передал управление войной в руки Гранта – человека, который изменил ее ход.

Дэвис же, напротив, так и не научился признавать узость своих взглядов, видеть свои ошибки и промахи, приспосабливаться к новым обстоятельствам, меняться, наконец. Орри снова подумал о Купере. Когда он впервые услышал, как брат сердито доказывал отцу, что главная беда Юга – отсутствие гибкости? Очень давно, точно и не вспомнить.

И все же, думал он, трясясь в скрипучей повозке, везущей его к Чаффинс-Блафф, не слишком ли он суров к своей родине? Твердолобых хватало не только в его родном Дикси, но и по другую сторону границы. В конгрессе янки было полно таких, да и в семье Хазарда нашлась бы парочка, взять хотя бы Вирджилию.

Но Орри все отчетливее понимал, что после окончания войны им придется жить в совершенно другом мире, в котором у Юга будет только один путь, для того чтобы выжить и возродиться. И этот путь – принять то, что произошло. Принять, что чернокожие люди больше никогда не будут работать против своей воли на умножение богатства белых. Иначе говоря – принять перемены.

К сожалению, у него были серьезные сомнения в том, что большинство южан способны на это. Многие будут по-прежнему ненавидеть, сопротивляться, настаивать на своем моральном праве, в которое сам Орри больше не верил. Но ведь и многие янки по доброй воле останутся в старых тисках враждебности и жажды возмездия. Так что, пожалуй, не одни только южане не готовы извлекать урок из собственного опыта, но и все люди в любую эпоху.

Беда в том, что, если ты отказываешься учиться, тебя неминуемо ждет тот же результат, который Орри наблюдал сейчас по обе стороны дороги: выжженная земля, заброшенные дома, отнятые жизни.

Разруха.

Разруха и печаль, как та, которую Орри увидел на лице Джорджа Пикетта, когда генерал встретил его в штабе дивизии.

– Как приятно наконец-то вас видеть!

– Я тоже рад, что приехал, сэр.

– Надеюсь, – ответил генерал с грустной улыбкой, – вы скажете то же самое после того, как проведете несколько недель в непосредственной близости от нашего старого знакомого по Вест-Пойнту. Только теперь мы имеем дело с человеком, который не остановится ни перед чем и готов положить всю свою армию, чтобы одолеть нас. И нет никакого способа противостоять таким людям продолжительное время.

Есть один способ, подумал Орри. Но разумеется, он не стал портить их встречу и заговаривать о чернокожих новобранцах.

Глава 113

Перед ужином Констанция попросила принести свечи вместо газовых ламп, надеясь хоть немного смягчить натянутую атмосферу. Это действительно помогло, но едва ли имело значение уже после первой ее попытки завести разговор.

– Ну вот, мы все здесь… – Она подняла бокал кларета, приветствуя гостью, сидевшую справа от нее за длинным столом. – Три военные вдовы.

– Я прошу тебя не говорить так! – воскликнула Бретт.

– О, милая, прости. Это была просто неловкая попытка пошутить. Прошу прощения.

– Это слишком серьезно, чтобы шутить, – сказала Бретт, когда Бриджит и еще одна служанка вошли с фарфоровыми тарелками, наполненными супом из «фальшивой черепахи»[59].

– Я понимаю, что ты имела в виду, – сказала Мадлен, обращаясь к Констанции, – но я согласна с Бретт.

На ней было чистое темное платье, волосы аккуратно уложены, но вид после долгого путешествия по-прежнему оставался усталым. Взяв ложку, она попыталась успокоить Констанцию улыбкой:

– Невероятно вкусно.

– Спасибо, – с легким напряжением в голосе ответила Констанция.

Решив повернуть разговор на более безопасную дорожку, она начала со смехом рассказывать о том, что никак не может справиться с полнотой, в надежде на то, что ее простодушные шутки над собой помогут им простить ее легкомысленную фразу. Но попытка особого успеха не имела.

Она ответила на вопросы Мадлен о ее отце, Патрике Флинне. Он теперь жил в Лос-Анджелесе и прилежно изучал испанский язык, чтобы расширить свою клиентуру за счет потомков основателей «города ангелов».

– А Вирджилия?

– Мы о ней ничего не знаем. Думаю, она все так же работает в госпитале.

– Мне казалось, ей бы следовало проявить больше благодарности за приют и помощь, которую ты ей оказала, – сказала Бретт. – Даже простая вежливость требует время от времени сообщать о себе.

Констанция протянула руку к блестящему ножу, лежавшему на разделочной доске, и с улыбкой начала резать еще горячий хлеб.

– Увы, едва ли мы можем рассчитывать на то, что в числе добродетелей нашей золовки найдется чувство благодарности.

– А у нее есть какие-то добродетели? – мрачно спросила Бретт, принимаясь за суп.

Боже мой, корила себя Констанция, неужели все это из-за моей нелепой ошибки? Чем больше она думала о том, какой ужасный смысл был заключен в ее беспечной фразе, тем больше впадала в уныние.

Чувствуя напряжение за столом, Мадлен обратилась к Бретт:

– Ты не расскажешь мне о вашей школе для темнокожих сирот?

– Если хочешь, отведу тебя туда завтра.

– О да, пожалуйста!

Бретт уже стыдилась своей ярости, но ведь всему виной была ее тревога за мужа. В «Леджер юнион» писали, что на осадных рубежах вокруг Питерсберга гибло очень много людей, и она совсем не хотела, чтобы слово «вдова» было применено к ней уже не в шуточном смысле.

Впрочем, ей следовало бы признать, что для раздражения была еще одна причина – откровенное признание Мадлен. Оно не только ошеломило Бретт, но и вызвало в ее душе совершенно неожиданные чувства. Бретт любила и уважала Мадлен, пока та была белой, но теперь – и она ничего не могла с этим поделать – ее отношение к жене брата изменилось.

Корни этой перемены лежали в ее детстве. Разумеется, это было всего лишь объяснение, но никак не оправдание. Она стыдилась собственной реакции, но не могла ни справиться с ней, ни запретить ей влиять на ее поведение.

Мадлен прекрасно почувствовала эту новую сдержанность Бретт еще в Вашингтоне. Но когда к горлу подступала обида, она говорила себе, что сестре Орри сейчас очень тяжело – уже больше трех лет она живет вдали от родного штата, ее муж попал в плен, сидел в тюрьме, чудом спасся, был ранен. Это громаднейший груз, непосильный для каждой жены.

Такая реакция, вдруг подумала Мадлен, поразительным и даже забавным образом не соответствовала причастности Бретт к судьбе цветных детей. А то, что забота о несчастных сиротах была искренней, сомнений не вызывало – стоило только послушать, с каким пылом она о них говорила. Как бы то ни было, для женщины, воспитанной в надменных традициях каролинских долин, это уже была разительная перемена. Война изменила всех, жаль только, что она никак не повлияла на старые предрассудки в отношении негритянской крови.

Мадлен очень надеялась, что со временем Бретт изменит свое отношение к тому, что сейчас она совершенно очевидно считала позором. Ну а если нет – что ж, тогда отношения в их семье будут другими. Иногда Мадлен казалось, что Бог подверг американцев жестокому, возможно, даже невыносимому испытанию, когда давным-давно позволил голландскому судну привезти в Виргинию первый груз рабов. Черный человек из Африки уже неоднократно изобличал слабость своих белых хозяев. Возможно, это было справедливое возмездие за тот момент, когда сомкнулись железные кандалы.

Неприятные слова, прозвучавшие в начале ужина, больно резанули и ее тоже. «Три военные вдовы». Мадлен прекрасно понимала, что Констанция хотела просто пошутить, но все равно встревожилась. Слава Богу, Орри так и не перевелся в дивизию Пикетта. В Ричмонде он будет в относительной безопасности, пока город не сдадут. А потом, наверное, на какое-то время его задержат, даже, возможно, будут плохо с ним обращаться, но он все выдержит, ведь он всегда был храбрым и сильным.

Пытаясь снова начать разговор, Мадлен еще раз обратилась к Бретт:

– А тот твой друг, который создал этот приют… Я смогу с ним познакомиться?

– Думаю, да. Он, наверное, еще хоть раз навестит нас до того, как уйдет в армию. Я искренне надеюсь на это. – Бретт улыбнулась. – Он тебе понравится, я знаю.

«Он и тебе очень нравится, – сказала себе Мадлен, – и ты явно готова принимать его таким, каков он есть, но не меня. Неужели это потому, что, по-твоему, я оказалась хуже, чем ты обо мне думала?»

Почувствовав, как в ней снова поднимается волна обиды, она торопливо повернулась к Констанции, на этот раз задав ей какой-то легкомысленный вопрос о современной моде. Свечи уже догорали, беседа кое-как продолжалась, но Констанция словно выдохлась за последние несколько минут. Она отвечала с усилием, а ее попытки шутить не удавались. Когда они доели лимонный сорбет и кокосовое печенье, она вдруг сказала:

– Пожалуй, я съезжу в город на часок.

– Составить тебе компанию? – спросила Мадлен.

– Нет, спасибо. Я поеду в церковь.

Незачем было объяснять, почему она вдруг ощутила такую потребность. Все было написано на ее лице.

Она сама правила коляской, спускаясь по извилистой дороге в вечернем свете завода Хазардов. Под руководством Уотерспуна предприятие продолжало работать двадцать четыре часа в сутки и никогда не было более прибыльным.

Когда она добралась до нижней части города, поднялся сильный ветер. В вербовочной конторе еще горел свет. Проезжая мимо, Констанция заметила недалеко от входа в здание крепкого чернокожего юношу, сына одного из заводских рабочих. Между ним и дверью о чем-то перешептывались и хихикали кузен Люта Фессендена со своим закадычным дружком, таким же пройдохой.

Несколько живущих в городе негров уже пытались пойти к вербовщикам, но заканчивалось это довольно плачевно. Чтобы избежать еще одного такого случая, Констанция придержала лошадь и уже собиралась заговорить с торговцем заменщиками, но не успела она этого сделать, как чернокожий парень повернулся и исчез в темноте аллеи. Очевидно, он и сам прекрасно знал, для чего здесь находятся эти двое.

Чувствуя отвращение, Констанция поехала дальше, к маленькой католической часовне, названной кем-то в порыве вдохновения часовней Святой Маргариты в долине.

Речная долина, постоянно покрытая слоем черной копоти, не имела ничего общего с этим прекрасным поэтическим образом, но небольшой католической общине Лихай-Стейшн это название очень нравилось.

Из-за вечерней жары двери часовни были открыты. Констанция привязала лошадь к кованому железному столбику, одному из восьми, которые Хазард установил здесь в качестве пожертвования, и вошла внутрь, надеясь, что тишина и молитва помогут заглушить смутную тревогу, охватившую ее во время ужина. Войдя, она преклонила колени, а потом направилась ко второй слева скамье.

Через проход сидела грузная пожилая женщина в бедном платье, с наброшенной на плечи старой шалью. Положив лоб на сложенные перед собой руки, она молча молилась. Констанция знала ее. Единственный сын миссис Валески умер в госпитале Колд-Харбора.

От горячего ветра, пронесшегося по боковому приделу, качнулись огоньки свечей. Раскрашенный и позолоченный семифутовый Христос со своего креста смотрел вниз с состраданием. Констанция начала тихо молиться.

Прося Господа о заступничестве, она никак не могла сосредоточиться на молитве, чувствуя мучительную тяжесть в груди. К сожалению, причина этой тяжести была ей хорошо известна. Как она только могла ляпнуть такую непростительную глупость! Безмозглая дура!

Три военные вдовы…

С той самой минуты, как она произнесла эти слова, ее охватило дурное предчувствие, ведь для кого-то из них троих они могли оказаться правдой.

Констанция была так уверена в этом, что ее страх не могла отогнать никакая молитва. Новый порыв ветра задул с полдюжины свечей в маленьких стеклянных плошках, красных как кровь…

Глава 114

Первые десять дней июля Чарльз страдал сильным кишечным расстройством. На одиннадцатый день, все еще слабый, несмотря на предписанный врачом постельный режим, он раздобыл пропуск и отправился в опасную поездку на запад от Ричмонда и потом на северо-восток, к Фредериксбергу. Единственным залогом его безопасности были револьвер и карабин.

Этот визит на ферму Барклай должен был стать последним. Он решил это, когда бесконечные приступы рвоты выворачивали его наизнанку. За десять дней, проведенных в постели, у него было достаточно времени, чтобы разобраться в своих мыслях. Юг будет продолжать сражаться, и Чарльз будет сражаться вместе с ним. Теперь это его единственный долг.

Он любил Августу, но она не заслуживала такой участи. Каждый день вероятность получить смертельную пулю для него только повышалась. Чарльз понимал, что своей гибелью причинит Августе боль на какое-то время. Но когда она встретит, а это обязательно произойдет, достойного человека, которому война не помутила рассудок, она будет благодарна ему.

Когда он доехал до фермы, проливной дождь прекратился. Солнце то появлялось, то снова скрывалось за облаками, которые неслись над полями и рощами с огромной скоростью, сменяя свет на сумерки и наоборот. Было уже половина шестого. Живописные облака, мягкий вечерний свет и сверкающая после дождя земля почти вернули ферме ее прежнее очарование.

– Майор Чарльз! – Вашингтон, чинивший конскую сбрую, сидя на заднем крыльце, вскочил, когда Чарльз подъехал ближе. – Помоги вам Бог… Бедовый-то на вид совсем с голоду помирает, да и вы не лучше. Вот уж не думал, что еще увидимся. Постойте, я скажу мисс Августе, что вы…

– Я сам скажу. – Чарльз, даже не улыбнувшись, рывком распахнул заднюю дверь. – Гус? – Он вошел в кухню, не обращая внимания на горестное лицо пожилого негра.

В кухне никого не было. На плите кипела суповая кастрюля с большой костью.

– Гус, где ты ходишь? – крикнул Чарльз.

Она примчалась из коридора, держа в руке расческу. При виде Чарльза лицо ее просияло.

– Любимый! – сказала она, нежно обнимая его за шею.

На секунду он прижался бородатой щекой к ее щеке, но сразу отстранился, когда она начала его целовать, и сел на стул с низкой спинкой. Потом пошарил по карманам, достал спички и наполовину выкуренную сигару. Его бесстрастное лицо встревожило Августу.

Она подошла к плите и помешала в кастрюле длинной деревянной ложкой. Потом отложила ложку и с неохотой снова повернулась к нему:

– Милый, ты не очень хорошо выглядишь.

– У меня снова был приступ дизентерии. Не знаю, что хуже – валяться на койке, мечтая, чтобы кишки наружу вывалились, или проскакать пол-Виргинии с Хэмптоном.

– Было так плохо?

– Мы потеряли больше людей и лошадей, чем ты можешь себе представить. По крайней мере три роты Шестого Южнокаролинского остались в лагере без запасных лошадей.

Августа посмотрела в окно:

– Но Бедовый все еще с тобой?

– Да, чуть живой. – Чарльз дважды ударил по столу костяшками пальцев.

Августа провела расческой по распущенным светлым волосам.

– Мне больно видеть тебя таким худым и бледным. И разочарованным.

– А чего еще можно ожидать в эти дни?

Чарльз почувствовал, что нервничает все сильнее. Изначально он собирался остаться здесь на ночь, в последний раз заняться с Гус любовью, но теперь понимал, что у него не хватит на это мужества – или сил – выдержать расставание самому. Поэтому он решил покончить со всем этим поскорее.

Сжав в зубах окурок сигары, он чиркнул спичкой по низу стула, помахал ею, пока серный дым не развеялся по комнате.

– Ферма выглядит неважно, – сказал он.

– За это спасибо янки. Почти не проходит дня, чтобы Бос или Вашингтон не палили в воздух, отгоняя какого-нибудь дезертира, что сейчас бродят в округе.

– Ты не должна здесь оставаться. Нечего делать здесь в такое время. Вырастить ты все равно ничего не сможешь. Как вам тогда с ниггерами выжить?

– Чарльз, ты же знаешь, мне не нравится это слово. Особенно когда говорят о моих. Они свободные люди.

Чарльз пожал плечами.

– Извини, забыл, – сказал он, однако никакого сожаления в его голосе не чувствовалось.

Августа одернула натянувшееся на талии платье. Чарльз сидел, наклонив голову и глядя на огонек спички, поднесенной к сигаре. Прикурив, он задул спичку, и змейка голубого дыма закружилась вокруг его бороды.

– У тебя такой тон, – с упавшим сердцем сказала Августа, – словно тебе на самом деле все равно, отвечу я на твои вопросы или нет. Словно ты нарочно ищешь ссоры.

Он вынул изо рта сигару:

– Слушай, я ехал сюда черт знает откуда…

– Позволь напомнить, что тебя никто об этом не просил.

Снова ее колкости, снова этот вызывающий взгляд. Чарльз чувствовал, как ноет сердце. Но он давно знал, что боли не избежать, если он хотел сделать то, что считал правильным.

Он молча курил и смотрел на Августу, видя в ее голубых глазах гнев и растерянность. На мгновение он чуть было не поддался слабости. Но потом вспомнил Эба Вулнера, Шарпсберг и огромное множество других событий и перемен, которых было так много, что с трудом верилось, как они могли уместиться в какие-то три года. И как человек мог все это выдержать. Но он выдержал, только больше не был прежним.

– Сколько ты сможешь здесь пробыть? – спросила она уже мягче.

– Как стемнеет, нужно возвращаться.

– А ты не хотел бы… – Он видел, с каким трудом дался ей этот недосказанный вопрос; когда она едва заметно кивнула в сторону спальни, щеки ее порозовели.

– Надо напоить Бедового, – ответил он, борясь с желанием подхватить ее на руки и отнести в постель.

Она все поняла без объяснений:

– Хорошо, я пока приготовлю ужин.

Молча кивнув, он вышел.

Смена света и тени из-за непрерывно бегущих облаков продолжалась весь вечер. Чарльз съел две тарелки жидкого говяжьего супа и четыре куска вкуснейшего ржаного хлеба, испеченного раньше. Себе Августа тоже налила немного супа, но так к нему и не притронулась. Пока Чарльз ел, она почти не говорила, просто сидела, опираясь локтями на стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы. Всматриваясь в лицо Чарльза, она все пыталась понять, что за печальная тайна гложет его. Иногда задавала короткие вопросы.

Чарльз сказал, что уверен в поражении Юга. Говорил об огромном количестве дезертиров и о том, что Ли так и не удалось доказать свою веру в Уэйда Хэмптона даже после назначения генерала командующим кавалерией. Упомянул несколько незнакомых имен, сетовал на растущую враждебность.

– Когда Хантер был в долине, он сжег дом губернатора Летчера в Лексингтоне. И военный институт тоже. Джуб Эрли, как говорят, в отместку грабил дома и фермы в Силвер-Спринг, совсем рядом с Вашингтоном. Сейчас он где-то в Пенсильвании, и один Бог знает, что он там творит. В самом начале эта война напоминала мне какой-то южнокаролинский турнир: красивые дамы, храбрые всадники, конные состязания… Но теперь все превратилось в настоящую бойню, где мясники и скот по обе стороны. Вкусный суп, – неискренне похвалил он, отодвигая тарелку.

«Ну же, сделай это сейчас… не тяни!»

– Я вот что приехал сказать, Гус… – Он откашлялся. – Дела идут так плохо, что я не знаю, когда смогу приехать сюда снова.

Августа подняла голову так резко, словно ее ударили.

– На следующей неделе или никогда – выбор за тобой, – с горечью проговорила она. – И всегда так было. Я…

Она замолчала, покачивая головой, словно споря с самой собой.

– Продолжай, – сказал он.

Голос Августы окреп:

– Надеюсь, ты не ждешь потока слез в ответ на свое объявление. Я не уверена, что хочу тебя здесь видеть в твоем нынешнем настроении. О том, что война ужасна, знают все – эта мысль не нова, и в ней нет никакой особенной мудрости. Но ты, похоже, забыл, что не одни мужчины несут на себе всю тяжесть этой ноши. Думаешь, женщине, у которой муж или сын воюют, легче? Думаешь, легче сидеть и смотреть, как взрослые мужчины играют в солдатиков, разоряя сады и поля, в которых все твое пропитание, или просто ради забавы громят фермы? Я знаю, что война сделала с тобой. Это видно по твоим глазам, по твоему голосу, сквозит во всем твоем поведении. Ты весь как будто переполнен яростью…

Чарльз резко отодвинул стул и встал, сжимая в зубах сигару. После еды он закурил новую, решив, что уйдет, как только она догорит. Но можно было и не ждать.

– Не трудись снова показывать свою грубость. – Августа едва сдерживалась. – Я уже сыта ею по горло. С чего ты взял, что имеешь какое-то особое право колотить себя в грудь дольше и крепче, чем все остальные? Да, я люблю тебя как последняя идиотка, и мне безумно жаль тебя, но я не хочу, чтобы ко мне относились как к какой-нибудь провинившейся глупой скотине. Я не хочу, чтобы меня пинали, Чарльз. Если ты все же решишь появиться здесь еще раз, пожалуйста, стань снова тем человеком, которого я полюбила. Который мне нужен.

Прошло несколько мгновений. Наконец Чарльз вынул сигару изо рта:

– Тот человек умер.

Августа ответила на его взгляд. И мягко, без гнева, сказала:

– Думаю, тебе лучше уехать.

– Я тоже так думаю. Спасибо за ужин. Береги себя.

Он вышел, вскочил в седло и уехал в сгущавшиеся сумерки.

С полчаса Августа неподвижно сидела у кухонного стола, положив ладони на живот и ничего не видя от горя. В дверь стучал Вашингтон, но она не откликнулась, и негр ушел.

В кухню вползла темнота. Когда Августа наконец встала, пора было зажигать лампу. Она чувствовала себя так же, как в ту ночь, когда умер ее муж. И все еще не могла поверить в то, что произошло.

Конечно, если бы она смотрела на Чарльза не замутненными любовью глазами, она бы давно поняла, что подобный исход вполне возможен. Только сейчас ей стало ясно, что весь прошлый год уже было много признаков скорого расставания, и вполне очевидных, только она не хотела ничего замечать. В памяти всплыли строки любимого Поупа из «Опыта о человеке»:

…Не ведая грядущего, мы сами

Живем, подвигнутые небесами;

Так видит Бог игру Вселенной всей,

Где обречен герой и воробей,

Где в эфемерном бытии своем

Мир лопается мыльным пузырем[60].

Она вздрогнула и, мысленно подгоняя себя, пошла через темный дом. Только не распускаться. Вытереть пыль, поправить покрывало, вытрясти половик. Двигаться, работать, делать что угодно, только чтобы заглушить боль. Она вернулась на кухню, зажгла еще две лампы, нагрела на плите воды, собрала с полок чистую посуду и перемыла ее всю до последней чашки, энергично вытирая полотенцем и снова расставляя по местам.

В дверь снова постучали. На этот раз Вашингтон вошел, не дожидаясь ответа:

– Мисс Августа, уже почти полночь. Поздно, вам ложиться пора.

– Здесь пол грязный. Надо отскрести.

Вашингтон нахмурился, явно не понимая, что с ней.

– Майор Чарльз что-то неважно выглядел…

– Он долго болел. Дизентерия.

– И даже на ночь не остался.

– Да.

– Он скоро приедет снова?

Ей пришлось солгать:

– Не знаю. Возможно.

Продолжая хмуриться, Вашингтон пожевал нижнюю губу:

– Если уж вы собрались мыть пол среди ночи, то разрешите мне помочь вам.

– Я хочу сделать это сама. Мне не хочется спать. – Тут она вспомнила о хороших манерах. – Но все равно спасибо тебе.

Дверь закрылась; обеспокоенное лицо Вашингтона исчезло.

Августа налила воды в ведро и нашла щетку. Она и сама не могла поверить в то, как ей больно. Главной причиной был, конечно, его уход, но себя она винила, возможно, даже еще больше. За то, что утратила бдительность, позволила себе отдаться любви безоглядно, забыв о том, что у нее, как у двуликого Януса, может быть и другая сторона.

Но разве стала бы она что-то менять, даже если бы знала, чем это закончится? Отказалась бы любить его? Нет, конечно же нет. Но, видит Бог, как же ей теперь больно…

И все же она по-прежнему гордилась тем, что осталась независимой, самостоятельной женщиной, полагавшейся только на себя. Она выдержала эту проклятую, обреченную на неудачу войну, и у нее хватит сил выдержать ее до конца, сколько бы ни продлилось это безумие. Боль от расставания с Чарльзом она тоже вытерпит, хотя уже точно знала, что эту боль ей придется терпеть до последнего ее часа.

Не важно. Она все вынесет, потому что так было всегда, даже в самые худшие минуты, а теперь у нее была особая причина для того, чтобы выжить. Ей очень хотелось, чтобы Чарльз тоже узнал об этой причине, но это было бы жестоко и эгоистично.

Августа мягко положила ладонь себе на талию. А потом, когда часы пробили полночь, опустилась на колени и стала скрести пол.

Глава 115

В ночь после сражения у воронки[61] Билли написал в своем дневнике:

31 июля, воскресенье. Рутинная проверка в роте. На линии осады все тихо после вчерашнего разгрома.

В субботу подъем сыграли в два ночи, и после завтрака мы, еще не совсем проснувшись, поехали к форту Мейкель, чтобы участвовать в закладке мешков с порохом общим весом восемь тысяч фунтов в Т-образный туннель длиной шестьсот футов. Туннель был проделан прямо под позиции бунтовщиков; копали его в полной секретности солдаты Сорок восьмого Пенсильванского добровольческого полка под командованием полковника Плезантса, где служат в основном шахтеры; они же и подали саму идею. Поначалу, должен с сожалением признать, генерал Мид, да и наш командир майор Дуэйн выступали против этой затеи, но потом их все же удалось убедить, и спустя месяц круглосуточных работ туннель был завершен. Солдаты не задохнулись под землей только благодаря тому, что в шахте была устроена грамотная вентиляция, напоминающая камин. Внизу постоянно горел огонь, дым уходил через специальную шахту, а на другом конце туннеля была установлена деревянная труба для притока свежего воздуха. Рота А нашего батальона тоже принимала участие в работе, помогая строить крытый подход к туннелю. Заканчивался туннель в двадцати футах от позиций конфедератов вдоль Пигрэм-Салиента. Работа завершилась мощнейшим взрывом, каких я никогда прежде не видел. И вся задумка выглядела вполне успешной, пока Девятый корпус генерала Бернсайда, стоявший на линии огня в соседнем ущелье, не начал наступление к дымящейся воронке.

По непонятным пока причинам атака не удалась, и люди на дне и вокруг воронки оказались в ловушке, превратившись в огромную живую мишень для ружейного и артиллерийского обстрела со стороны противника. Это привело к огромным потерям и открыло дорогу для контратаки генералу Махоуну.

Что было совершенно поразительным лично для меня, кроме, конечно, сооружения самого туннеля, так это храбрость, проявленная «цветными отрядами» генерала Ферреро. Бернсайд хотел послать их вперед, но Грант запретил это делать из опасения, что его обвинят в том, будто бы он использует негров как пушечное мясо. Поэтому их придержали в резерве, а когда они наконец вступили в бой, то сражались с таким мужеством, что теперь их хвалят все.

Во время сражения мы ждали в удобном месте с фургоном инструментов, готовые к любому неожиданному заданию, но наша помощь так и не понадобилась, поэтому мы вернулись в наш нынешний лагерь рядом с Уэлдонской железной дорогой, чтобы заняться обычными делами.

Я теперь, вместе со своими солдатами, включился в добровольную кампанию за переизбрание мистера Линкольна. В некоторых штатах закон позволяет голосовать прямо на поле боя – пенсильванцы среди этих счастливчиков, остальным же придется для этого приехать домой. Но независимо от этого все, кроме разве что самых безразличных, проявляют живой, если не сказать яростный интерес к будущим выборам.

Нашего президента ждет нелегкая схватка. Одни считают его недальновидным полководцем, других возмущает его политика в отношении цветных. Я слышал всякое и спорил с открытыми юнионистами, которые надеются, что победит кандидат от демократов генерал Макклеллан, потому что считают Линкольна виновным во множестве «преступлений» – это и воинская повинность, и растущая централизация федеральной власти, и самочинные расправы с инакомыслящими, и еще куча всего.

Но хотя многие думают именно так, я что-то не замечаю в армии того всеобщего поклонения Макклеллану, как это было даже год назад. Да, Грант разбрасывается солдатскими жизнями почти безудержно, но теперь у нас хотя бы есть уверенность в том, что он приведет нас к победе; а вместе с вполне ожидаемыми жалобами на растущие списки потерь в Потомакской армии появилась какая-то новая гордость. Почти все сходятся в том, что наша победа – лишь вопрос времени. Это работает в пользу Старины Эйба, и я буду агитировать за него до последнего.

Осада продолжается без особого успеха. Джордж сейчас в Сити-Пойнте, в железнодорожном корпусе, занимается тем, что поддерживает в пригодном состоянии дорогу, так необходимую для снабжения армии, тем более что на всем ее пути очень много оврагов и ручьев, поэтому эстакады тоже надо ремонтировать. Очень хочу увидеться с ним, но пока не получается – у батальона каждый день какое-нибудь новое задание. С тех пор как вернулся, я уже сводил изыскательский отряд почти к самым позициям бунтовщиков, и мы даже попали под десятиминутный обстрел. Командовал подразделениями, которые рыли колодцы и строили навесы из лапника для мулов, что тащат наши фургоны. Дважды обучал большие группы темнокожих пехотинцев технике применения габионов и фашин при возведении укреплений. Они готовы учиться и все схватывают на лету.

Мы рубим деревья для новых орудийных платформ, заменяем земляные насыпи, размытые ливнями, строим бомбоубежища, пробиваем новые амбразуры в уже существующих укреплениях по всей осадной линии. В основном она состоит из ряда отдельных редутов, или фортов, соединенных окопами, и каждый редут расположен так, чтобы из него можно было стрелять не только по врагу, но и по соседнему редуту, если тот вдруг будет атакован.

Огромная работа проделана и вблизи от земляных укреплений бунтовщиков. Мы часто выполняем наши задания по ночам, в полной тишине, когда это возможно. Каждый знает, что неловкое движение, слишком громко произнесенная команда или любой другой шум могут вызвать артиллерийский или снайперский огонь и война для тебя может закончиться еще до официальной капитуляции. Поэтому нет ничего удивительного в том, что нам ежедневно выдают виски. Наша работа не просто трудная, но еще и опасная. Лично я от виски никогда не отказываюсь. Потому что не только очень хочу встретиться с братом в Сити-Пойнте, но и потому, что у меня есть много других причин делать все возможное, чтобы пережить каждый следующий день. И самая главная причина – это ты, моя любимая жена. Как же я мечтаю о том дне, когда наконец закончится эта бойня и я снова смогу тебя обнять!

Вместе с новыми красками осень принесла в долину Лихай и хорошие новости. Шерман второго сентября взял Атланту. Это, а также славные подвиги Малыша Фила вдохновили весь Север. Издеваясь над пацифистскими призывами сторонников Макклеллана, республиканцы с гордостью называли командующего кавалерией «наш мировой судья Шеридан».

И еще осень в последний раз привела в Бельведер Сципиона Брауна. Радуясь как мальчишка, он вертелся перед Бретт, демонстрируя голубые брюки с широкими желтыми лампасами и темно-синий мундир без знаков различия – так вторые лейтенанты отличались от первых.

– Лейтенант Браун, Второй «цветной» кавалерийский полк Соединенных Штатов! Я заменю офицера, которого ранили в сражении у Спринг-Хилла.

– О, Сципион… это же как раз то, чего ты хотел! Тебе очень идет форма!

Констанция и Мадлен согласились с Бретт. Все три женщины собрались в гостиной, чтобы приветствовать Брауна и выпить за него шерри с маленькими сахарными печеньями.

– А где и когда начинается твоя служба? – спросила Мадлен, подумав, что у этого стройного парня с янтарной кожей прекрасная фигура.

– В Сити-Пойнте, с понедельника. Надеюсь, там не будет таких неприятностей, какие случились здесь, когда я пришел принимать присягу. Пришлось схлестнуться с четырьмя белыми парнями, двое из них уже бывалые солдаты. Так вот, им не понравилось, что цветные собираются служить в их армии, и они не хотели меня пускать. – Сидя на краешке стула, как какая-то длинноногая птица в слишком маленьком для нее гнезде, он широко улыбнулся своим слушательницам и выразительно взмахнул рукой. – Но я пробил себе дорогу!

– В Лихай-Стейшн тоже есть такие люди, – сказала Бретт, впервые заметив, что ладони у Брауна почти такие же белые, как у нее самой.

Стул под Брауном вдруг скрипнул, и Сципион с радостью вскочил, потому что можно было снова выпрямиться во весь рост в его новенькой форме, которой он так гордился.

– Есть еще какие-нибудь новости из столицы? – спросила Констанция.

– Говорят, с помощью мистера Линкольна Территория Невада к первому ноября станет штатом. Это даст недостающие два голоса, необходимые для принятия поправки. – И без объяснения было понятно, что речь идет о Тринадцатой поправке. Он поклонился дамам. – Угощение чудесное, но я еще должен попрощаться с детьми. Мой поезд отходит в шесть.

Приехал он в девять утра, просидев в поезде всю ночь.

– Я пойду с тобой, – тут же заявила Бретт.

Мадлен бросила быстрый взгляд на Констанцию, молча отметив и горячность Бретт, и ответную радость Брауна. Констанция улыбнулась, словно говоря, что и она заметила то же самое. Ее улыбка в последнее время стала как будто шире из-за располневшего лица; та худышка, на которой женился Джордж, исчезла в этой пухлой женщине. Впрочем, полнота ее совсем не портила.

В школе миссис Чорна расплакалась, а семнадцать темнокожих беспризорников скакали и приплясывали вокруг Сципиона, восхищаясь его новенькой формой: все пуговицы ярко сверкали, нигде ни складочки, ни морщинки. Сципион сказал миссис Чорне и ее мужу, что Христианская комиссия в Вашингтоне будет продолжать собирать сирот и отправлять их в Лихай-Стейшн из временного убежища в Нортерн-Либертис.

– Но это уже будет не то же самое! – всхлипнула миссис Чорна. – Ох, совсем не то же самое, дорогой вы наш!

Она уткнулась мокрым от слез лицом в плечо мужа. Да, она права, подумала Бретт одновременно и с гордостью, и с грустью.

Сципион Браун попрощался с каждым из детей, каждого обнял и поцеловал; а вскоре Бретт, к своему испугу, обнаружила, что они уже спускаются по холму. В октябрьское небо поднимался дым от заводских труб, затеняя осеннее солнце. По обе стороны тропы чуть раскачивались от ветра лавры. Браун посмотрел на карманные часы:

– Уже половина шестого. Надо спешить.

У веранды Бельведера Бретт остановилась, схватившись одной рукой за резную колонну, – у нее почему-то вмиг закончились силы. Лучи уходившего к западному горизонту солнца слепили глаза, она почти не видела Брауна и боялась этого безжалостного света и того, что он может раскрыть.

– Не знаю, как и попрощаться… – сказал Браун, откашлявшись. – Вы так много мне помогали…

– Мне самой этого хотелось, так что благодарности не нужны. Я люблю каждого из этих детей.

– Когда вы почувствуете такую же любовь к каждому взрослому с таким же цветом кожи, это будет означать, что вы прошли весь путь до конца. Но вы и без того уже преодолели огромное расстояние. Вы… – последовала необычная для Брауна заминка, – вы удивительная женщина. И я очень хорошо понимаю, почему ваш муж так гордится вами.

Его черный силуэт вырисовывался на фоне мягко освещенных гор на другом берегу реки, и Бретт, плохо сознавая, что делает, вдруг коснулась его руки:

– Береги себя. И пожалуйста, пиши нам…

Он чуть отступил назад от ее руки, и только тогда Бретт осознала свой жест.

– Конечно, буду писать, если позволит время. – Голос Брауна зазвучал напряженно и отрывисто. – Надо ехать, а то опоздаю на поезд.

Он отвязал нанятую лошадь, грациозно вскочил в седло и помчался по извилистой дороге, уходящей за ближайшие дома. Угасающий свет падал только на крыши, и земля исчезала в тени. Уже скоро Бретт потеряла всадника из вида в этом синем сумраке, но еще несколько минут стояла на месте, пытаясь разглядеть его.

Пусть и с запозданием, но она поняла, что заставило ее коснуться Брауна. Это было чувство бесконечной грусти, нежности и – что самое поразительное – сильного влечения. Она отказывалась в это верить, но очень хорошо запомнила свои ощущения в момент их расставания. На какой-то крошечный момент, измученная одиночеством и тоской по мужу, она связала свое желание с этим статным высоким солдатом.

И в тот момент не имело ровно никакого значения, что Сципион Браун был чернокожим.

Теперь это неожиданное чувство прошло, и вспоминать о нем не стоило. Ее мучил жгучий стыд перед мужем, как будто она предала его, пусть и долю секунды и только в мыслях. Этот стыд не имел никакого отношения к цвету кожи Брауна. Он был достоин любви любой женщины.

Внизу, у канала, раздался протяжный свисток, жалобный и одинокий в вечерней тишине. Его поезд. Бретт отерла с глаз слезы, вспоминая слова Сципиона.

Когда вы почувствуете такую же любовь к каждому взрослому с таким же цветом кожи, это будет означать, что вы прошли весь путь до конца.

– О, – выдохнула Бретт и, повернувшись, вбежала в дом. – Мадлен! Мадлен?

Она бежала из комнаты в комнату, пока не нашла ее, сидящую с книжкой стихов. Когда Мадлен встала ей навстречу, Бретт порывисто обняла ее и разрыдалась.

– Эй, да что с тобой? – спросила Мадлен с недоверчивой улыбкой.

– Мадлен, я так виновата… прости меня!

– За что простить? Ты ничего плохого не сделала.

– Сделала. Еще как сделала! Прости меня!

Слезы все не утихали, и Мадлен осторожно поглаживала ее по плечу, пытаясь успокоить. Сначала ей немного мешала неловкость, потом это ощущение прошло. Еще долго она обнимала свою золовку, чувствуя, что Бретт нуждается в прощении, хотя и не понимала, за что именно.

Глава 116

Обстрел частично разрушил редут, вынудив Одиннадцатую Массачусетскую батарею покинуть его. Уже вторую безлунную ночь подряд Билли руководил ремонтной командой; работать приходилось без отдыха, чтобы солдаты как можно скорее могли снова занять укрепления.

Октябрь в этом году выдался слишком жарким. Билли работал без рубашки; подтяжки болтались на бедрах, брюки насквозь пропитались по́том. Рана в лодыжке зажила окончательно и больше не мешала двигаться. Правда, нога еще иногда ныла по ночам, но это можно было пережить.

В его команде трудились пехотинцы одного из «цветных» взводов; за последние недели такая рабочая сила доставалась ему довольно часто. Лейтенант и капрал стояли на восстановленном участке бруствера для лучшего обзора – это была обычная практика при подобных работах.

Конечно, в такой темноте они вряд ли много видели. Билли едва различал засеку из поваленных деревьев перед редутом, а на позициях бунтовщиков, расположенных в паре сотен ярдов от них, и вовсе ничего не видел. Время от времени на той стороне вспыхивала спичка или слышался чей-то голос. Караульные северян и конфедератов постоянно переговаривались. Не так давно обе стороны приняли соглашение, которое устраивало всех. Никто не должен был открывать огонь, если только не начиналось наступление. Наступления случались редко, поэтому и дозорным, и отрядам, вроде команды Билли, можно было не бояться получить случайную пулю. Хотя, конечно, всегда оставалась опасность, что кто-нибудь не удержится и выстрелит или внезапно посыплется град из более крупных снарядов. Солдат на передовой редко предупреждали о начале артиллерийского обстрела.

Непосредственным командиром у солдат, присланных Билли на этот раз, был плотный, благодушный на вид сержант, которого звали Себастьяном. У него была кожа цвета кофе с молоком, огромный крючковатый нос и слегка раскосые глаза, которые не сочетались с остальными чертами лица. Работал он усердно и требовал того же от всего взвода. Пока они вдвоем, обливаясь по́том, ставили на место тяжелые распиленные бревна, Билли с любопытством думал о том, что он за человек.

Когда очередное бревно встало как надо, оба отступили назад. К влажной коже Билли пристали липкие комки грязи. Было, наверное, два или три ночи. Билли так устал, что мог упасть и уснуть прямо здесь. Глубоко вздохнув несколько раз, он спросил:

– Откуда вы приехали, сержант?

– Сейчас или давно?

– Как вам больше нравится.

– Жил в Олбани, штат Нью-Йорк, а если о предках, то мой дед сбежал с одной фермы в Южной Каролине, где был единственным рабом. Таких, как он, называли медными лодыжками. Немного белой крови, немного черной, немного – от индейцев-ямаси, в общем, все вперемешку.

– Значит, в вас есть индейская кровь? – Это объясняло его необычную внешность.

– Угу. Деда звали так же, как меня. Он…

Алая вспышка в небе над Питерсбергом оборвала разговор. По другую сторону засеки дозорные выругались, услышав свист снаряда. Билли закричал своим людям, чтобы падали на землю. Большинство уже лежало, когда он сам упал на живот – за пару секунд до того, как снаряд ударил прямо по наполовину восстановленному редуту.

Билли прикрыл голову руками. Под дождем земляных комьев и обломков дерева он услышал, как кто-то кричит:

– Сержант Себастьян! Лейтенант Бак ранен или убит!

Бак был командиром взвода, он наблюдал за противником. Себастьян не стал терять время, он сразу приподнялся, когда далекая батарея продолжила обстрел:

– Пойду заберу его.

– Но это небезопасно под обстрелом…

– Да к черту безопасность! Вы же слышали Ларкина. Бак ранен или убит.

Пригибаясь, Себастьян побежал вдоль редута, крича через плечо:

– Пусть все спрячутся в окоп!

Билли предупреждал его из благоразумия, а не из трусости, но он знал, что Себастьян подумал именно так. Поэтому он вскочил и бросился вслед за сержантом.

Пока он бежал, кто-то из патрульных северян, напуганный канонадой, выстрелил.

– Эй, янки, мать твою, ты что творишь?! – раздался сердитый голос со стороны бунтовщиков. Последние три слова потонули в ружейных залпах, потому что снайперы конфедератов тут же показали, что они думают о нарушении соглашения.

Пули засвистели в нескольких дюймах над головой Билли; он встал на четвереньки и пополз. Еще один снаряд упал в шести футах за его спиной, разметав щепки и землю. Себастьяну впереди тоже досталось; Билли слышал, как сержант застонал. Там, где еще недавно была наполненная жарой тишина, теперь вспыхивал яркий свет, грохотали взрывы, кричали раненые, клубился дым – настолько густой, что Билли задыхался.

– Я спущу его вниз, Ларкин!

Себастьян уже стоял на ногах, стараясь дотянуться до осыпавшегося бруствера, где лежал чернокожий офицер. Билли наклонил голову ниже и снова двинулся вперед. Он не видел, что делает Себастьян, но догадался, что случилась какая-то заминка. Было слышно, как сержант кряхтит от натуги.

– Вы добрались до него, сержант? – крикнул он.

– Нет!

– Не слышу… вы забрали его?

– Я сказал – нет! – заорал Себастьян, заставив снайпера на другой стороне прицелиться на звук и выстрелить.

Сержант дернулся и тихо вскрикнул, цепляясь за насыпь разрушенного редута. В пятидесяти ярдах к востоку взорвался еще один снаряд. Люди в окопах закричали. При вспышке взрыва Билли увидел, что Себастьян стоит на коленях, а по его плечу течет кровь.

Впившись негнущимися пальцами в землю перед собой, сержант снова распрямился; лицо его исказилось от боли. Еще одна пуля резанула по лежавшему на земле бревну, и острая щепка вонзилась Билли в шею, словно летающий гвоздь.

– Капрал Ларкин! – подойдя к сержанту, проговорил он, еле ворочая пересохшим от страха языком.

– Здесь, сэр, – отозвался сверху капрал.

– Куда ранило лейтенанта?

– В грудь.

– Давайте еще раз попробуем. Сначала опустим вниз его ноги. Я знаю, что вы ранены, сержант. Возвращайтесь назад.

– Вам одному его не унести. Я в порядке.

Какой уж там порядок…

– Ладно. Я возьму за ноги, вы повыше, поэтому потянитесь через меня и возьмите его за подмышки. Мы не должны его уронить.

– Ларкин! – выдохнул Себастьян. – Ты слышал?

– Слышал, – ответил перепуганный солдат. – Я его поддержу.

Они осторожно опустили лейтенанта с бруствера и понесли его к окопам. Билли шел впереди, держа раненого за ноги. Вражеский огонь усилился. Он слегка пригнулся и тут же понял, насколько смешно это движение, когда снаряды и пули летят со всех сторон. По подбородку стекал пот, сердце бешено колотилось, липкий страх никак не хотел отступать. Подумав о сержанте, который нес командира с пулей в собственном плече, Билли устыдился своей трусости. При каждом шаге Себастьян издавал короткий сдавленный стон.

– Пришли, – прошептал Билли у бревенчатого края окопов. – Эй, там, внизу! Принимайте лейтенанта. Осторожнее… осторожнее! Он… О черт! – Он почувствовал, как тело Бака скользит вниз, потому что Себастьян отпустил его, потеряв сознание прямо стоя.

Передав подбежавшим солдатам ноги раненого, Билли стремительно развернулся и попытался удержать сержанта, пока тот не упал. Но не успел он дотянуться до его руки, как Себастьян резко накренился в сторону и покатился на дно окопа. Двое солдат тоже пытались его поймать, но не смогли. Билли услышал тяжелый стук падения за секунду до того, как взорвалось еще три снаряда. Он прыгнул в окоп, чувствуя, как лязгнули зубы. От дыма по щекам текли слезы. Оглушительная канонада не прекращалась ни на секунду.

Билли схватил за руку одного из чернокожих солдат:

– Проберись в тыл, найди двое носилок и людей! Быстрее, черт побери!

Однако половина усилий оказалась напрасной. Пулю Минье из груди лейтенанта врачи благополучно вынули и зашили рану, а вот Себастьян умер на рассвете, когда над укреплениями рассеивался дым последних снарядов. Капрал Ларкин пролежал ничком все время обстрела и остался цел и невредим.

Потрясенный гибелью сержанта, Билли записал в тот день в своей заветной тетрадке:

Цветные солдаты встречают опасность с такой же храбростью, как и те белые, с которыми я работал. Во время сегодняшнего обстрела, совершенно бессмысленного, а потому очень характерного для того, во что превратилась эта война, Себастьян проявил благородство и мужество. Как же я заблуждался, когда считал солдат его расы ниже себя. Не нужно объяснять, что точно так же считает большинство в нашей армии и ведет себя по отношению к ним соответственно. Наверное, так бывает, когда огромное число людей в чем-то заблуждаются, потому что ошибка подобна эпидемии. Смерть «медной лодыжки» заставила меня самым серьезным образом усомниться в том, во что я раньше так верил.

Поезд тащился на юго-запад. Джордж ехал на открытой платформе, кутаясь в пальто. Было пасмурное утро субботы; в понедельник начинался ноябрь. В воздухе пахло снегом, голые деревья казались зловещими. Джордж думал о том, что после неудачной атаки четверга осада может снова вернуться в то сонное состояние, в котором пребывала до нее. Наступление на левом фланге, предпринятое с целью перекрыть доступ к Южной железной дороге, было отбито Хетом, Махоуном и частью кавалерии Уэйда Хэмптона. Хэмптона поставили во главе всей кавалерии Юга в августе. Служит ли Чарльз по-прежнему у него? И где сейчас Орри? Все еще в Ричмонде?

Он снова вспомнил о том страшном пожаре апрельской ночью шестьдесят первого. Эти воспоминания часто возвращались к нему. На месте разрушенного дома появился новый, но он имел мало общего с прежним. Можно ли будет восстановить разрушенные связи, когда закончится эта долгая опустошающая война? Да и остались ли они еще, эти связи? В этом Джордж не был уверен.

Среди мелочи, звякавшей в его кармане, нашлось несколько новеньких двухцентовиков, одобренных Чейзом перед его отставкой и впервые отчеканенных в этом году. На каждой монете была выбита надпись: «На Бога уповаем» – девиз, который никогда еще не появлялся на американских деньгах. Не было ли такое утверждение, размышлял Джордж, еще и безмолвным протестом против этого смутного времени, заявлением о недостатке веры и, как следствие, неспособности человека найти путь в этом лабиринте страданий, корыстолюбия и слепой судьбы. На Бога уповаем – не на генералов, не на солдат и даже не на президентов.

И тем не менее становилось все более очевидным, что Линкольн выиграет выборы. Радикальные республиканцы решили, что кандидату от отколовшейся фракции все равно не победить, и мрачно объединились вокруг президента. А то, что Шерман взял наконец Атланту, а Фил Шеридан разгромил Джубала Эрли у Сидар-Крика, полностью изменило политическое течение. Октябрьские выборы в Пенсильвании, Огайо и Индиане показали, что большинство на стороне Линкольна. Джордж проголосовал в своем лагере, и Билли, судя по его короткому письму, – тоже. Оба отдали свои бюллетени за Линкольна и Джонсона.

В тех штатах, что еще не проголосовали, правительственные департаменты, и министерство Стэнли усерднее остальных, не гнушались включать и административный ресурс, чтобы повлиять на результат. Джордж заметил, что офицерам, известным своей симпатией к Макклеллану, не спешат давать повышение, к которому они были представлены. Каждый день из Сити-Пойнта уходили пароходы, набитые военными, весьма кстати отправленными в отпуск в свои родные штаты, где победа республиканцев была не так очевидна. Джордж надеялся на победу и верил в ее необходимость, но ему очень не нравились те методы, которые использовались для ее достижения. Он даже представил себе, как Стэнли, радостно потирая руки, пишет на запросах о повышении «Дем.» и швыряет каждый помеченный таким образом листок в огонь.

Вокруг начали летать снежинки, когда на платформу из другого вагона перелез какой-то артиллерийский полковник и подошел к Джорджу. Они разговорились и вскоре уже обсуждали печально известного фермера из округа Динуидди, который называл себя Дьяконом и возглавлял отряд конных партизан; такие банды Конгресс конфедератов на словах осуждал, но втайне приветствовал. На прошлой неделе люди Дьякона захватили трех дозорных Союза у левого фланга осадной линии и повесили их.

– Когда мы их поймаем, они получат то же самое, – мрачно заявил полковник.

Поезд плавно повернул; обожженные снарядами деревья остались позади, и они увидели огромный, полный людей лагерь. На замерзшем плацу между рядами белых палаток тренировалась черная кавалерия, строясь попеременно то в ряд, то в шеренгу, то в походную колонну, пока Джордж и его угрюмый спутник проезжали мимо.

– Вы только взгляните на этот балаган, – проворчал полковник. – Еще пять лет назад ни один достойный христианин не поверил бы, что такое возможно.

Джордж повернулся, вскинув брови, давая тем самым понять, что не только удивлен этими словами, но и категорически не согласен с ними. Однако полковник, напротив, принял это за интерес и продолжил свою проповедь:

– Любой умный человек знает, почему это произошло, почему разрушается незыблемость и моральный дух этой армии и этой страны. – Полковник слегка наклонился вперед. – Это заговор, организованный самыми скверными элементами общества.

– Вот как? – произнес Джордж под вой ветра. – И что это за элементы?

– Работайте мозгами, приятель! Это же очевидно. – Он взмахнул рукой в перчатке. – Чокнутые издатели, проповедники свободной любви и извращенцы из Новой Англии, недавние иммигранты, наводнившие наши берега, ростовщики-евреи, которые давно уже здесь, радикальные политики, нью-йоркские банкиры. Все они, вместе взятые.

– Вы хотите сказать, что нью-йоркские банкиры рассматривают южных рабов в качестве потенциальных клиентов? Весьма странно.

Полковник был слишком поглощен собой, чтобы заметить откровенную издевку.

– Они сговорились, чтобы подчинить белых ниггерам. И я скажу вам, какой будет результат. Кровь на улицах. Больше крови, чем пролилось в этой войне, потому что белые люди не допустят, чтобы их поработили.

– В самом деле? – пробормотал Джордж, заметив, что впереди показался разъезд Уэлдонской дороги. – Я думал, что рабство заканчивается, а не начинается. И одобряю именно такой путь, сэр.

– Бог мой, да вы надо мной смеетесь! Как вас зовут, майор?

– Гарриет Бичер-Стоу, – ответил Джордж и спрыгнул с платформы.

Снег шел все сильнее. Джордж направился к лагерю Инженерного батальона в самом дурном настроении.

В лагере раздавался громкий звон топоров. Неожиданно наступившие холода заставили поспешить со строительством жилья. Уже были намечены три параллельные улицы, на которых стояло с десяток наполовину достроенных бревенчатых домов, не похожих один на другой.

Дежурный в штабе сказал Джорджу, что Билли можно найти в рабочем сарае на краю лагеря. Приятное тепло окутало Джорджа, когда он вошел в полутемное строение, где несколько человек сидели на корточках вокруг огня, горевшего в неглубокой яме в земляном полу. У каждого в руках была палка или клещи, которыми они держали на огне жестяные банки.

Заметив брата, Билли с улыбкой замахал ему рукой, передал свои клещи сидевшему рядом человеку и поспешил ему навстречу. Как же он похудел, с болью в сердце подумал Джордж. Неужели он сам выглядит так же? Скорее всего.

Братья обнялись, похлопали друг друга по спине. Билли улыбался от уха до уха:

– Ну как ты? Я ночь не спал, все думал, что ты сегодня приедешь.

– Надо было уже давно до тебя добраться, но на железной дороге так много повреждений, что все время приходится ремонтировать. Объясни, Бога ради, что это вы делаете у костра?

– Расплавляем припой в жестянках, потом разберем их на полосы, выправим и сделаем печки. Один из парней в батальоне придумал. Помогает хоть как-то сохранить тепло. Похоже, мы застрянем в Питерсберге на всю зиму. Ладно, пошли. Найдем где-нибудь кофе, и ты мне расскажешь все новости.

Снегопад прекратился, небо начало понемногу проясняться. Лужицы света оживляли унылый пейзаж. Сидя за грязным дощатым столом в холодном здании из некрашеных бревен, Джордж с ужасом смотрел на покрытую рубцами левую руку брата.

– На вечную память от Либби, – с улыбкой сказал Билли. – У меня таких сувениров несколько.

Когда он рассказал о своих мытарствах в тюрьме, побеге и ранении, они перешли к другим темам и заговорили о скорой победе над Югом, о блестящих успехах Шермана, о том, где находятся все члены семьи – кроме Вирджилии, о которой никто ничего не знал. Потом вспомнили о бочонках куриного и индюшачьего мяса, обещанных к последнему четвергу месяца, – в прошлом году президент своим указом объявил День благодарения национальным праздником.

– Полагаю, нам есть за что возносить благодарности, – сказал Билли. – Я мог умереть в той тюрьме. Да, скорее всего, и умер бы, если бы не Чарльз.

– Знаешь, где он теперь?

Билли покачал головой.

– Хотя ребята Уэйда Хэмптона тут оставили о себе громкую память несколько раз.

– Я так понимаю, налеты на стада по-прежнему причиняют некоторые неудобства.

– Неудобства? Да это просто беда!

В сентябре техасец Том Россер с четырьмя тысячами всадников предпринял авантюру, достойную Стюарта. Практически взяв северян в кольцо с тыла, они угнали двадцать пять тысяч голов скота прямо из загона у Коггинс-Пойнта на берегу Джеймса и увели стадо к голодным защитникам Питерсберга, заодно прихватив три сотни янки в качестве пленных.

– Кое-кто считает эту историю очень смешной, – сказал Билли. – Призрак Старины Джеба натянул нос Гранту – примерно так. Но меня она совсем не смешит. Я вообще давно уже не вижу в этой войне ничего веселого. И желания служить у меня тоже нет. Если я когда-нибудь вернусь домой, то сразу забуду об армии.

– Когда я в последний раз встречался с Германом Хауптом, он рассказывал о Западе. Предрекал, что именно там после войны начнется бум железнодорожного строительства. Без сомнения, идея трансконтинентальной линии тоже оживет. Он говорил, что для способных инженеров появятся огромные возможности.

– Есть о чем подумать, – кивнул Билли. – Лишь бы Боб Ли сдался.

– Осада еще наверняка продолжится, – сказал Джордж, – и это очень печально. Говорят, южане сильно голодают. По слухам, им достается только горсть кукурузы в день. Да, я знаю, что первый выстрел сделали они, знаю, что мы должны заставить их сдаться, но ты прав – участвовать во всем этом становится все невыносимее. Я хотел служить на железной дороге. Чинить рельсы и восстанавливать насыпи – это хорошая работа, она приносит удовлетворение. Мне повезло с командой – отличные чернокожие ребята. Но бывают дни, когда мне так паршиво, как не было никогда в жизни.

Билли уставился в свою пустую кружку, которую сжимал в покрасневших изуродованных ладонях.

– У меня то же самое, – сказал он. – Когда это случается, я думаю о нашем с тобой разговоре на холме за Бельведером. Ты тогда рассказал о том, в чем тебе однажды призналась мама. Что наша семья похожа на горный лавр – такая же…

– Стойкая. Да, я помню. Надеюсь, это до сих пор так.

– Иногда я сомневаюсь, Джордж. Все так изменилось. Цветные в военной форме. Железные дороги, перевозящие целые полки через всю страну. Убитые, сваленные в кучи, словно дрова для костра… Разве такого кто-нибудь ожидал? Разве может что-то из прежней жизни сохраниться в этом новом мире? В том числе и наша дружба с Мэйнами, – разумеется, я не имею в виду Бретт.

Джордж поскреб щетину на подбородке. Его мучили точно такие же сомнения. И усталость их только обостряла, усталость и подавленность, рожденные заблуждениями и притворством, такими же обычными на передовой, как и в Вашингтоне, бесконечным подсчетом трупов и всеобщим согласием с тем, что война, скорее всего, продолжится и в следующем году.

Однако он был старшим братом, а по чьему-то неведомому распоряжению старшим братьям полагалось всегда проявлять мудрость и силу. И хотя Джордж чувствовал, что его попытка будет слишком очевидной и даже смешной, он все же сказал:

– Я задаю себе те же вопросы, когда впадаю в уныние. И я должен ответить «да», иначе мне просто не выдержать. Непреходящие ценности переживут все перемены… и помогут отсеять самые бесполезные из них. Думаю, в этом смысл лавра. Дружба, любовь наших жен, наших близких и людей, которые нам дороги, таких как Мэйны, – все это крепче любых перемен. Все это выстоит и поможет выстоять нам. Иначе я просто не представляю, как нам держаться. Мы всё выдержим, не сомневайся.

Билли поднял кружку и допил последние капли холодного кофе. В глазах брата Джордж увидел печаль и сомнение. Билли явно не поверил в то, что сейчас услышал.

Что ж, он и сам не верил. Слишком многого он навидался и в Вашингтоне, и в Питерсберге. И звон пожарных колоколов того далекого апреля по-прежнему не выходил из его головы.

Глава 117

В тесной убогой каюте слышался только скрип ее пера и тихий плеск моря.

Склонясь над записями, Эштон сидела за крохотным столиком, который она придвинула к стене, под единственную мигающую лампу. Хантун, в свободной шелковой рубахе и испачканных брюках, лежал на нижней койке, с обидой наблюдая за женой. Весь первый день после их отплытия из бермудского порта Гамильтон он по меньшей мере каждые полчаса склонялся над ведром.

На вторые сутки он уже мог доплестись до палубы и делать то же самое, перегнувшись через поручни, но прежняя вонь еще не выветрилась из каюты, о чем Эштон не преминула ему с раздражением сообщить.

С той роковой ночи, когда Орри раскрыл их заговор и заставил спешно бежать из Ричмонда в закрытой карете, Эштон похудела на девять фунтов. Она мечтала отомстить брату, но пока у нее были дела поважнее: выжить, добраться до Монреаля, привести себя в порядок, потому что ее нынешний вид вызывал лишь жалость.

Но сильнее всего было желание снова быть рядом с Пауэллом, и чем больше она смотрела на Хантуна, с его вечным нытьем, тем это желание становилось острее.

Пароход «Ройял Альберт» раскачивался на высоких волнах. Судно было канадским, поэтому могло подходить к американским берегам настолько близко, насколько осмеливалось благодаря нейтралитету своего флага. В Штатах в этот день проходили выборы. Но сейчас Эштон больше волновало то, о чем время от времени напоминал ей сжимавшийся желудок: наступил ноябрь, а ноябрь в Северной Атлантике – время штормов.

– Который час? – проскулил Хантун со своей койки.

– Посмотри на свои часы, – сухо бросила Эштон, продолжая записывать цифры.

Он издал жалобный стон, давая понять, что лишнее усилие только увеличивает его страдания.

– А… почти одиннадцать. Ты не погасишь лампу?

– Нет, пока не закончу.

– Что ты делаешь?

– Забочусь о наших общих интересах.

Банк в Нассау, в котором по ее настоянию хранились все прибыли от «Уотер Уитч», не мог знать, куда отправлять ежеквартальные отчеты, пока Пауэлл не создаст новое правительство, поэтому ей приходилось делать расчеты самой. В Гамильтоне она смогла обналичить чек, получив минимальную сумму, необходимую для дорожных расходов. Остальное хранилось на их счету в фунтах стерлингов. Иной раз Эштон пробирала дрожь, когда она вспоминала, что чуть было не положила все деньги в чарльстонский банк.

Она быстро подвела итог и, повернувшись к Хантуну, помахала небольшой конторской книгой:

– Почти четверть миллиона долларов, насколько я смогла разобраться. Это нас немного утешит в неудаче.

– Ламар может потребовать часть этих денег, – проговорил Хантун, обливаясь по́том; стекла его круглых очков запотели.

– Ну уж нет! – Эштон захлопнула книгу и спрятала ее в свой набитый до отказа ридикюль. – Он ни гроша не получит, пока новое правительство не начнет действовать, а возможно, и после тоже. Ради этой авантюры пусть рискует своими золотыми рудниками… а мы рисковать не станем.

– Я бы лучше отдал этот счет, чем наши жизни, – возразил Хантун в своей обычной слезливой манере. – Но если уж говорить честно, то у Пауэлла на кону стоит нечто гораздо более ценное, чем золото. Я хочу сказать, что он рискует головой… Так же, как и мы.

– Он и должен рисковать – это ведь его план.

Эштон любила Пауэлла, но не видела никакого противоречия в таком ответе. Первый заговор был раскрыт, второй могла постигнуть та же участь. К ее удивлению, неудача ничуть не расстроила Ламара, хотя он и вынужден был несколько недель прятаться на том грязном чердаке, потом в одиночку бежать в Уилмингтон, после того как вернулся в Ричмонд и узнал, что ферма в руках тайной полиции.

По настоянию Эштон Хантун оставил для Пауэлла запечатанное письмо в одном из баров, где тот часто бывал. Из письма Пауэлл узнал о том, что случилось и куда отправились Хантуны. После Уилмингтона он сначала поехал в Нассау, а потом встретился с ними в Гамильтоне. Разоблачение, поспешное бегство, страх преследования – все это странным образом лишь укрепило решимость Пауэлла. Это убеждало Эштон в том, что, хотя вероятность неудачи и оставалась, он может добиться успеха и действительно создать новое государство.

А необходимость в его создании теперь стала еще острее, чем прежде; они поняли это уже в первые недели после бегства из Ричмонда. Ли оказался в безвыходном положении, Шерман двигался к морю, старая Конфедерация проигрывала. В Нассау Пауэлл сказал, что некоторые южане умоляли его присоединиться к тайным агентам бунтовщиков, которые уже обосновались в Торонто, и возглавить новый заговор, чтобы организовать беспорядки на Севере, сорвать выборы Линкольна и проложить дорогу к мирным переговорам. Один из планов, о которых слышал Пауэлл, предлагал задействовать тайных сторонников южан в Иллинойсе, они предположительно могли захватить Кэмп-Дуглас и освободить множество пленных конфедератов. Другой план, еще более безумный по мнению Пауэлла, призывал к поджогу всех крупных отелей Нью-Йорка.

– Король Джефф пытается хитростью сохранить режим, который сам же и разрушил. Я не стану помогать этому впавшему в отчаяние безумцу. Именно так я и сказал тем людям в Нассау, а когда им это не понравилось, я послал их ко всем чертям.

Все это Пауэлл говорил накануне за завтраком. Хантун в это время валялся на своей койке в каюте. Эштон сидела напротив своего любовника и бесилась оттого, что не может даже взять его за руку. После отъезда из Гамильтона они ни разу не оставались наедине. Рядом с пассажирами постоянно отирался кто-нибудь из команды. На пароходе ехало несколько канадских коммивояжеров и три супружеские пары, возвращавшиеся после осеннего отдыха в тропиках. В обеденном салоне Пауэлл надменно избегал разговоров с кем-либо из них.

Эштон встала, разгладила юбку и краем глаза увидела свое отражение в небольшом треснувшем зеркале на стене. Зрелище было отвратительным: потускневшие волосы, костлявые руки, усохшая грудь. Оставалось лишь уповать на воображаемое будущее, в котором она снова станет привлекательной и разделит с Пауэллом постель в президентском особняке.

Время от времени она выспрашивала у него подробности о новом штате. Где Пауэлл его создаст? Велика ли будет его площадь? Сколько людей он рассчитывает там поселить и какова будет численность армии для защиты? Пауэлл говорил, что все ответы у него есть, но он пока предпочитает держать их при себе – еще одна причина, по которой Эштон была готова отдавать ему свое тело, но не свои деньги. Не сейчас.

– О-о… – Хантун схватился за живот. – Похоже, я умираю.

«Скорее бы уже», – подумала она, а вслух сказала, раздраженно топнув ногой:

– Если ты немедленно не прекратишь свои детские жалобы, я с ума сойду!

– Но мне так плохо…

– Поверь, ты давно уже дал это понять. Скулишь, скулишь, скулишь! Тебе плохо было в отеле в Уилмингтоне, даже после того, как нам повезло и мы избежали поимки и ареста! Ты жаловался на жадность человека, который продал нам фальшивые пропуска в три раза дороже их стоимости. Ты не захотел плыть на Бермуды на рыбацком судне, хотя никто другой брать нас не хотел. Теперь ты ненавидишь этот канадский пароход, и море, и… Что тебе нужно для счастья?

Хантун с трудом спустил ноги с койки и снял очки. Глаза у него были влажными и беззащитными. Как у ребенка. А от его ответа Эштон чуть не упала.

– Вернуться в Южную Каролину, когда все это закончится. Я постоянно об этом думаю. Я не могу выдерживать такое напряжение. Угрозу опасности, смерти. У меня нервы натянуты как струна.

– Думаешь, наши южные парни на полях сражений чувствуют что-то другое? Ты записался на эту службу, когда в воздухе витала слава, а теперь хочешь дезертировать. Ну так вот, этого не будет. – (Хантун поморщился и поджал губы.) – Новая Конфедерация появится, и мы займем в ней важное место. Очень важное.

– Эштон, но я уже просто не знаю, хватит ли мне духа…

– Хватит! – Она вцепилась в плечи Хантуна и встряхнула его изо всех сил. – Боже мой, да муж ты мне или нет? А теперь ложись спать. Мне нужно подышать воздухом.

Она схватила пелерину, задула лампу и вышла из каюты, хлопнув хлипкой дверью. Быстро идя по палубе, она услышала, как заплакал Джеймс, и грязно выругалась.

Ее ярость не утихала, пока она поднималась по крутому трапу на главную палубу. В салоне оказался только один пассажир – какой-то лысый мужчина, заснувший над номером «Лондон таймс» месячной давности, который лежал домиком у него на животе. Эштон тихо прошла мимо него к двери на палубу и с трудом открыла ее, борясь с сильными порывами ветра.

Свет из салона на мгновение упал на Пауэлла, стоявшего у поручней. Ветер нещадно трепал его волосы, теперь уже больше седые, чем каштановые. У него закончилась его любимая красящая помада для волос; в Нассау он обошел несколько аптек, но ее там не оказалось.

– Тебе не стоило выходить сюда в такую ужасную погоду, Эштон. Осторожно, палуба мокрая, скользкая…

Едва он это сказал, как «Ройял Альберт» резко накренился на левый борт. Эштон почувствовала, как земля уходит из-под ног. С громким вскриком она скатилась к поручням, и только фигура Пауэлла, на которую она налетела, больно ушибившись, не дала ей вывалиться в воду.

Чувствуя тошноту, она прислонилась к нему, с ужасом глядя на огромные, увенчанные белыми шапками пены волны, чуть поблескивающие в свете от бортовых иллюминаторов. Понемногу успокаиваясь, она вдруг ощутила возбуждение от физического соприкосновения с Пауэллом. Едва сдерживаясь, она с силой, почти до боли прижалась грудью к его руке и не видела, как он улыбнулся, когда притянул ее голову к своему плечу.

Мгновение они стояли неподвижно, потом резко отпрянули друг от друга, когда мимо пробежал матрос в прорезиненном плаще, прокричав на ходу, что нельзя находиться на палубе в такую погоду.

– Мне нужно подышать… Я буду осторожна! – крикнула ему вслед Эштон.

Она схватилась обеими руками за поручни.

– Мне действительно захотелось подышать, – сказала она Пауэллу. – Но еще больше захотелось отдохнуть от Джеймса. Он меня доводит до безумия своими жалобами. Не могу выдержать то, не могу выдержать это… – жестоко передразнила она тонким голосом. – На самом деле это я уже на пределе, а не он! Я не могу зайти одна в твою каюту, не могу поцеловать тебя, даже прикоснуться к тебе. – Изнемогая от желания, она наклонилась вперед и взяла его руку в свою. – А я только этого и хочу. Ты меня поработил, Ламар, хоть и без цепей, превратил в какую-то черномазую девчонку с плантации! Я спать не могу, я иногда просто теряю рассудок – так мне этого хочется! Ты сделал меня рабыней наслаждения, а потом все отнял!

Он слушал ее жаркий шепот с довольной улыбкой, а она, опустив голову, вдруг с запозданием поняла, что выдала себя.

– Я все отнял, как ты изумительно выразилась, просто из необходимости, – сказал Пауэлл и погладил ее руку, как добродушный пожилой дядюшка. – Что тебя так расстраивает?

– Я хочу тебя!

– И это все? Что, Джеймс потребовал любви?

– Неужели ты думаешь, я позволю ему чего-то требовать? – Эштон нервно засмеялась. – Но Боже мой… ты не представляешь, как я устала врать! И что мне приходится бесконечно выдумывать… Ежемесячные недомогания, головные боли, газы в животе – у меня уже фантазии не хватает! Как же я была счастлива, когда у него началась морская болезнь! Я даже какое-то время терпела вонь от его рвоты. Теперь ты понимаешь, в каком я отчаянии?

– Терпение, – пробормотал он, все еще гладя ее руку, хотя тот же матрос уже шел обратно. – Терпение.

– У меня его не осталось! – Эштон готова была разрыдаться, как ее муж.

– Терпение сейчас жизненно важно, – сказал Пауэлл, когда матрос прошел. – Джеймс может нам еще понадобиться. Исраэля Куинси больше нет, как и того офицера, Беллингхэма; он, конечно, был весьма странный, но полезный. Мне нужен по крайней мере один человек, который поедет со мной в Вирджиния-Сити и поможет переправить золото из рудника.

Они уже не раз отчаянно спорили о его плане – Пауэлл хотел, чтобы Эштон самостоятельно добралась до некоего места на юго-западе, которое он до сих пор так и не назвал.

– В Неваде есть несколько суровых парней, которых я могу нанять, но среди них не найдется такого надежного, преданного, а главное, уступчивого, как твой муж.

Эштон хотела сказать, что надежность Хантуна вызывает сильные сомнения, а его преданность и вовсе, похоже, иссякла, но передумала. Все и без того было слишком плохо.

Пауэлл принял ее молчание за согласие. Пароход снова накренился, фонтан окативших их брызг намочил Эштон волосы, вода потекла по щекам, но ей было все равно, ведь рядом стоял он. Пауэлл быстро оглядел палубу, потом наклонился и начал страстно целовать ее, просунув язык между ее губами.

Ослабев, Эштон вцепилась в поручни. Через несколько секунд он оторвался от ее губ и сказал с улыбкой:

– То, о чем ты говорила, моя дорогая, чего ты так жаждешь, скоро вернется, и все будет по-прежнему.

– Мне без тебя просто не выжить, Ламар! Джеймс не только отвратителен – он слаб. – Она пыталась предостеречь Пауэлла. – Ричмонд очень изменил его. Эта виргинская надменность, его неверие в Дэвиса, да и наши с ним отношения в большой степени. В любом случае это уже не тот человек, за которого я выходила замуж, и даже не тот пустозвон, который был таким храбрым, пока стоял на безопасной трибуне. Не возлагай на него слишком больших надежд.

– Эштон, милая, я ни на кого не возлагаю надежд, кроме самого себя. Помнишь, как я характеризовал Джеймса перед тем, как открыл ему свои планы? Как описал ему его роль? Он солдат. Полезный до тех пор, пока он слушается приказов. Но если он вдруг не захочет или не сможет их выполнить – что ж… – Пауэлл пожал плечами. – Главное, что отличает генерала от рядового, – это сменяемость второго.

– Сменяемость? Ты хочешь сказать, что готов…

– Не моргнув глазом, – улыбнулся Пауэлл.

– О Боже, как же я люблю тебя, Ламар!

Эштон схватила его за руку и прижалась мокрой щекой к лацкану сюртука. Именно в этот момент старший стюард решил высунуть свою шишковатую голову в дверь салона.

– Право же, сэр… мадам… вы очень сильно и совершенно бессмысленно рискуете, оставаясь на палубе в такую погоду! Я заметил вас в иллюминатор. А поскольку именно я отвечаю за безопасность пассажиров в этом путешествии, то я просто вынужден настаивать, чтобы вы ушли в помещение.

Пауэлл бросил на скучного коротышку презрительный взгляд, пожелал Эштон спокойной ночи и не спеша ушел по блестящей от воды палубе, даже не прикасаясь к поручням. А Эштон, уставшая, мокрая, но полная возродившейся уверенности, зашла в салон.

Несколько дней спустя Купер возвращался из Чарльстона по прибрежной дороге, на старой кляче, взятой взаймы у соседа. Хотя он ненавидел оружие, Юдифь настояла, чтобы он взял с собой небольшой пистолет.

Его недолгий визит в осажденный город едва ли можно было назвать удачным. Удалось купить только две ржавые дульнозарядные винтовки Хокена двадцатилетней давности. Пуль для калибра ноль пятьдесят он не нашел, зато нашел форму для отливки и бруски свинца. Все это должны были привезти речным пароходом на следующей неделе. Пороха, правда, нигде не было; им предстояло обойтись теми небольшими запасами, что еще оставались в Монт-Роял.

День стоял дождливый, и естественный туннель под могучими дубами казался темнее обычного. Чем ближе Купер подъезжал к плантации, тем громче и чаще становились крики ворон. Купер никогда не думал, что их здесь так много, но когда он вгляделся сквозь густые заросли и верхушки деревьев, то не увидел ни одной. Слева, со стороны Эшли, вообще ничего не было видно.

Еще в Чарльстоне он искал небольшие подарки для жены и дочери. Бедняжка Мари-Луиза сейчас переживала безутешное девчоночье горе – ее любимый Люциус Чикеринг после отставки Купера вернулся в Ричмонд. Ничего лучшего, чем два весьма небрежно сшитых саше, в обнищавших лавках найти не удалось. Купер достал одну из подушечек, отвернул коричневую оберточную бумагу, принюхался.

– Черт…

Аромат, и с самого-то начала очень слабый, почти исчез. Дешевка. Проклятые спекулянты…

Оглушительное воронье карканье, неожиданно раздавшееся, как ему показалось, сразу со всех сторон, едва не заставило его выронить саше. Купер сунул подушечку в карман и вдруг услышал чей-то голос:

– Эй, мистер Купер!

Он выхватил пистолет из внутреннего кармана:

– Кто здесь?

– Вам меня не увидать, мистер Купер. А вот я вижу вас хорошо.

Купер сразу узнал этот голос. Чуть сзади него, слева от дороги, зашелестели листья пальм.

– Каффи? Это ты?

Молчание сказало ему, что он не ошибся. Над пустой дорогой снова раздались хриплые крики ворон, а потом – тот же голос, только теперь в нем слышалась злоба.

– Услыхал, что вы вернулись. Вот и решил вам кое-что сказать. Скоро тут все переменится. Те, кто был внизу, станут главными.

– Покажись, если ты мужчина!

Тишина.

– Каффи!

Каффи-каффи-каффи — прокатилось вдаль гулкое эхо. Лошадь Купера дернулась, и он резко натянул поводья.

– А потом ничего здесь не останется. Сгорит. Сгинет на веки вечные. Помните об этом… – С каждым словом голос становился все глуше, пока не умолк совсем; осталось только эхо, потом в последний раз зашуршали листья, и все стихло.

Обливаясь по́том, Купер повел пистолетом влево, вправо, но никакой другой мишени, кроме клиноголовой голубой ящерицы, которая метнулась через дорогу перед испуганной лошадью, не увидел. Он с отвращением посмотрел на пистолет в своей руке и стал с такой яростью засовывать его обратно в карман, что порвал подкладку.

Потом он пустил несчастную клячу галопом вдоль реки. Вороны продолжали кричать, и почему-то их крики очень напоминали язвительный смех.

Глава 118

Той осенью в окопы вокруг Питерсберга прокрались волки. Вырыли себе нору в грязи, свернулись и, не переставая рычать, стали ждать своих мучителей.

Волки ели горелую кукурузу, но больше всего хотели снова глотнуть крови. У этих двадцатилетних щенков были глаза матерых хищников, повзрослевших от долгих убийств.

Подступивший холод выбелил многие лица; другие еще несли следы жаркого летнего солнца. Но все они – красные и белые – были грубыми и суровыми. Беспощадными.

Со своими оловянными кружками, одеялами, патронташами и ружьями эти мальчики с плантаций, ферм из маленьких городков прошагали с бесконечными боями через всю страну. Теперь они подошли к последнему рубежу – с огрубевшей кожей на голых ногах, в истрепанных мундирах, с вечными поносами и кишками, поющими, как трубы в гостинице. Они сидели в окопах, не имея уже ничего, кроме мужества и своей славы, которая была больше их всех. И даже если бы их число превышало впятеро, она все равно была бы больше. Их слава стала настолько огромной, что уже было ясно, что она точно переживет и эти громкие речи, и патриотические лозунги, которых теперь никто не помнил, и тех, кто послал их сюда ради какой-то глупой цели, и даже их кости.

Когда землю покрыл первый снег, волки превратились в легенду. Это была армия Северной Виргинии.

Звук донесся справа от разбитой лежневки и затих раньше, чем Орри успел это понять. Он повернул в ту сторону. Два молодых необстрелянных виргинца из временной бригады Монтегю последовали за ним. Они ехали вдвоем на одном жеребце; теперь из-за нехватки лошадей это стало обычным зрелищем на оборонительных линиях Питерсберга.

Дорога шла на запад от Ричмонда. Находясь к северу от берега Джеймса, дивизия переместилась даже еще дальше Питерсберга, на самый край левого фланга обороны. Сейчас она шла от батареи Данцлера, названной так в честь погибшего южнокаролинца, к Свифт-Крику. Было девять утра пятницы, день перед Рождеством.

Лошади нервничали в густом тумане, фыркали и отказывались стоять спокойно. Орри чуть не угодил в провал между сгнившими бревнами, таких дыр было много в наполовину разрушенной дороге. По обе стороны от нее темнели зловещие стволы голых деревьев и дремлющие купы кустов между ними. Белый густой туман поглощал звуки и заполнял собой все.

– Вы слышали? – спросил Орри, положив руку на эфес сабли.

Вместе с двумя ординарцами он возвращался из штаба Первого корпуса, когда этот звук, достаточно громкий, чтобы расслышать его за стуком копыт, заставил их остановиться.

Опасливо вглядываясь в деревья, ординарцы кивнули.

– Как будто кто-то звал на помощь, сэр, – сказал один из них. – Ну, по крайней мере, мне показалось, что я слышал слово «помогите».

– Хотите, чтобы мы проверили, сэр? – спросил второй солдат.

Чутье подсказывало Орри, что этого делать не надо. Они и так сильно задержались в штабе, а туман был хорошим прикрытием для засады. Там мог прятаться и один человек, и целая дюжина. Он попытался восстановить в памяти тот звук и согласился с солдатами: в нем действительно звучала боль.

– Я поеду впереди, – сказал он.

Солдаты развернули свою лошадь и достали револьверы. Орри тоже вынул свой из-за пазухи. Заставив лошадь идти по скрытой туманом тропинке между деревьями, он внимательно смотрел влево, вправо, вперед – и потом снова в том же порядке.

Атмосфера этого утра угнетала его. Как и мысль о том, что придется встречать Рождество без Мадлен. Ну что ж, зато на будущий год в это время они точно будут вместе в Монт-Роял. Шерман в Джорджии подходил к океану. Следующей целью военно-морского флота Союза наверняка станет форт Фишер, а когда он падет, то падет и последний открытый порт. Боб Ли, сгорбленный, седой и, как говорили, нехарактерно для себя раздражительный в последнее время, мог рассчитывать только на шестьдесят пять тысяч голодных, оборванных людей, чтобы защищать рубеж, протянувшийся на тридцать пять миль от Уильямсберг-роуд до Хэтчерс-Рана к юго-западу от Питерсберга. Никто уже не говорил всерьез о победе, а лишь о том, чтобы продержаться и выйти из этой войны без большого позора.

Орри медленно втянул носом воздух, и у него вдруг появилось странное и тревожное чувство, что этот окутанный туманом лес наполнен нежным ароматом олив, всегда напоминавшим ему о родной Южной Каролине.

Внезапное тихое ржание испугало его лошадь. Орри чуть натянул вожжи, взвел курок револьвера, обогнул следующее большое дерево и увидел лежавшего на земле кавалерийского мерина с огромной кровавой раной в боку. Животное подняло голову и бессильно дернуло ногами. Орри внимательно всмотрелся в упряжь и седло – мерин явно был из кавалерии северян.

– Эй, где вы там? – крикнул он в туман.

В тишине было слышно, как с деревьев капает вода. Потом раздался треск кустов и голос одного из ординарцев:

– Здесь…

Орри пустил свою лошадь вперед, бросив им через плечо:

– Этому мерину конец. Кто-нибудь, пристрелите его.

Послышалось невнятное бормотание, потом грянул оглушительный выстрел, эхо которого прокатилось по лесу, заглушив предсмертные судороги животного.

И снова стало тихо.

Проехав мимо еще одного дерева, Орри наконец увидел его. Он сидел, прислонившись к мокрому стволу и вытянув одну ногу в синей брючине с желтым лампасом вперед, вторую подвернув под себя.

Его глаза встретились с глазами Орри. В них сквозила боль, но и настороженность… взгляд казался почти ледяным. Это был совсем молодой человек с густыми бровями и заросшим щетиной лицом – из той породы, что никогда не сдаются. Его правая рука лежала вдоль ноги, а левая прижималась к окровавленной дыре на поясе темно-синего мундира. Предплечье левой руки было обмотано грязными бинтами. Насколько мог заметить Орри, у янки не было оружия, кроме сабли, остававшейся в ножнах.

– Нашел, – сказал Орри, не оборачиваясь.

Ординарцы подъехали ближе. Янки, который был почти в беспамятстве, наблюдал за ними опухшими глазами.

– Кто-нибудь, заберите у него саблю.

Солдат, сидевший первым, спрыгнул с седла и прошел вперед, держа в левой руке револьвер. Сабля со скрежетом выскользнула из ножен. Ординарец кашлянул.

– Бог мой, какой же он грязный, – закашлялся ординарец. – Гной, вши и неизвестно что еще… – Он посмотрел на Орри. – Плохая рана, полковник. Похоже, в живот.

– Как тебя зовут, янки? – спросил второй солдат.

Янки с трудом облизнул губы, но Орри поднял руку:

– Потом узнаем.

Второй ординарец выразил недовольство, спрыгивая на землю.

– Может, его тоже лучше пристрелить, а? – с досадой сказал второй ординарец, спешившись. – Как думаете, полковник? С такой раной он точно не выживет.

Он был прав. Раны в живот обычно оказывались смертельными. И возможно, они бы сэкономили время и силы своих и без того занятых врачей, если бы сейчас пустили пулю в сердце этого янки и забыли о нем. Это было куда гуманнее, чем оставлять его здесь мучиться, да и умнее с другой точки зрения. Орри очень не нравился взгляд молодого северянина.

А потом его обожгло стыдом. Каким же чудовищем он стал, если вообще допускал подобные мысли? Он медленно вернул револьвер в кобуру у левого бедра, под кителем. Потом спрыгнул на землю и с трудом распрямил затекшую спину. Его высокая фигура, несмотря на грязный, истрепанный мундир и подколотый левый рукав, казалась удивительно аристократичной.

– Пусть врачи сами решат, какие у него шансы, – сказал он виргинцам.

Он подошел к раненому; на лице янки не было благодарности, как и вообще никаких чувств. Что ж, Орри понимал этого человека, измученного войной и болью. Его настороженность сменилась легкой жалостью, когда он смотрел на солдата. А тот смотрел на него снизу вверх, закатив белки.

Орри отступил на два шага назад и встал между вытянутой ногой раненого и ординарцами.

– Посмотрим, – сказал он, повернувшись к ним, – можно ли соорудить носилки из веток и попоны. А потом…

Что-то щелкнуло за его спиной, и он еще успел заметить, как на лице одного из виргинцев отразился ужас. Орри на секунду закрыл собой янки от ординарцев, которые наблюдали за ним, и тогда тот воспользовался моментом и выхватил из-под правой ноги кольт. А потом прицелился в затылок Орри и нажал на курок.

Выстрел снес полчерепа. Когда Орри упал на колени, уже мертвый, ординарцы с бессильными криками и проклятиями начали стрелять в янки. От каждой пули он дергался из стороны в сторону, как обезумевшая марионетка, а когда стрельба наконец прекратилась, плавно завалился на бок и как будто уснул. Дрожащие солдаты опустили оружие, и лес снова окутала туманная тишина.

В то же день, незадолго до полудня, Мадлен вышла из Бельведера, чтобы прогуляться по холмам. В доме царило ликование после новостей, пришедших утром по телеграфу и за два часа разлетевшихся по всему Лихай-Стейшн. За три дня до этого генерал Шерман послал президенту неожиданное поздравление.

«Позвольте поднести вам в качестве рождественского подарка город Саванну».

Мадлен не могла разделить всеобщего ликования, и, хорошо понимая это, Констанция из чувства такта сдерживала свои восторги от грандиозного похода Шермана к побережью Атлантики. Но ее радость проявлялась во всем. Даже Бретт как будто была довольна новостью, хотя ничем этого не показала. Все это всерьез обидело Мадлен.

Она стыдилась этого чувства и пыталась избавиться от него, поднимаясь вверх по тропе к одной из пологих вершин, поросших горным лавром. Декабрьское солнце наполнило день приятным теплом. Погода в последнее время стояла на удивление мягкая, почти осенняя. Мадлен даже пожалела, что взяла шаль.

С вершины холма она услышала первый удар колокола. Часовня Святой Маргариты в долине, догадалась она. Прожив здесь всего несколько недель, Мадлен уже научилась определять разные церкви по колокольному звону и вообще узнала много интересного об этом промышленном городе, где ее тепло приняли Хазарды и слуги в доме. Но все равно Лихай-Стейшн оставался для нее чужим, и как бы она ни обманывала себя, пытаясь поверить в обратное, у нее ничего не получалось.

Следом за Маргаритой и остальные церкви, одна за другой, тоже огласились праздничным перезвоном. Глядя вниз, на подернутый дымкой город, Мадлен думала только об одном: «Как бы мне хотелось, чтобы Орри приехал на Рождество!»

Вдруг словно что-то коснулось ее шеи. Она подняла голову и огляделась, потом посмотрела на небо. С северо-запада надвигалась огромная серая масса. Ветер внезапно сменился, и она снова почувствовала на шее его стылое дыхание.

Она поплотнее закуталась в шаль, теперь уже радуясь, что захватила ее. Все усиливающийся ветер трепал подол ее платья. Она подумала о том, что досадовать на ликующий колокольный звон вовсе не следует, ведь каждая победа северян приближала тот день, когда Орри сможет покинуть Ричмонд, они вернутся в Монт-Роял и снова будут вместе. Так что для нее это был звон надежды.

От ее прежней обиды не осталось и следа, и она даже еще немного постояла под быстро темнеющим небом, чтобы послушать громкую, нестройную, но все же такую прекрасную музыку городских колоколен. Сердце ее постепенно наполнилось покоем, когда она думала о том, что у них с ее возлюбленным будет еще много рождественских дней впереди. Когда она начала спускаться с холма, она уже чувствовала себя совершенно счастливой.

Часть шестая

Суд Божий

Мне кажется, сэр, наши люди устали от войны; они чувствуют себя несчастными и не способны бороться. Страна разорена.

Генерал Джо Джонстон – Джефферсону Дэвису, после Аппоматтокса, 1865 год

Глава 119

Мистер Лонзо Пердью, почтовый служащий и уроженец Ричмонда в третьем поколении, чувствовал себя ужасно несчастным. Десятки мелких признаков указывали на то, что предсмертная агония Конфедерации уже началась, а это означало, что и его родной город также обречен. Он был бы рад отправить свою любимую семью в какое-нибудь безопасное место, но где найти такое место, когда янки подошли совсем близко? Да и если бы он даже нашел такое убежище, что бы он оставил своей жене и дочерям? Деньги, которые платило правительство, ничего не стоили. Если какой-нибудь чиновник, находясь в отпуске, оказывался настолько удачлив, что находил пару ношеных ботинок, он должен был заплатить за них полторы тысячи долларов Конфедерации, да еще приплатить пятьсот сверху перекупщику.

Этот январь был самым холодным на памяти Лонзо Пердью. Сливки общества – та часть социального пирога, к которой его никогда не допускали даже по ошибке, – продолжали устраивать приемы, о чем сразу почтительно сообщали газеты. Теперь их называли голодными приемами. Аристократы пили тепловатый желудевый кофе и грызли кусочки речного льда, поданного на десертных тарелках.

В ледяном воздухе, в хороводе со снежными хлопьями, кружило отчаяние. Бандит Шерман бесчинствовал в Каролинах, оставляя за собой пепелища, насилуя и мародерствуя, как и до того в Джорджии. Адмирал Портер подошел к форту Фишер с флотилией Союза, и со дня на день в Ричмонде с ужасом ждали известий о сдаче гарнизона. Может, это уже произошло – новости в последнее время сильно запаздывали.

Мистер Пердью решил, что делалось это намеренно. Новости теперь были только плохими, и этот самовлюбленный слепец Дэвис просто не хотел, чтобы они доходили до людей, позволяя им знать лишь самое необходимое. Мистер Пердью на своей должности, разумеется, слышал разные слухи. Главные из них касались президента, о котором говорили, что он втайне просит мира. Это вполне могло оказаться правдой. «Инкуайрер» ядовито утверждала, что с приходом весны в окопах вокруг Питерсберга не останется ни одного человека из двух.

Предвестья скорого краха были повсюду. Миссис Пердью, ярая поборница всяческой благотворительности, делила свое время между Суповым обществом, чьи кухни раздавали голодающим водянистый суп с запахом картофеля, и женским кружком при церкви Святого Павла, в котором дамы занимались тем, что собирали отовсюду старые ковры, резали их на части, паковали и отправляли на фронт в качестве одеял.

По пути на ежедневную службу мистер Пердью больше не останавливался поболтать со знакомыми, которых видел на улице. Его единственное пальто было пожертвовано – весьма напрасно, как он теперь понимал, – армейскому сборщику, еще осенью. Единственная пара шерстяных перчаток, сплошь дырявых, нисколько не согревала руки.

Впрочем, знакомых в те дни он встречал редко. Вот раненых солдат – этих да, было предостаточно. Как и разгуливающих повсюду ниггеров. Но достойные люди покинули улицы. Сам мистер Пердью больше не решался выходить после наступления темноты, потому что отныне эти часы принадлежали по-прежнему преуспевающим карточным жуликам, уличным хулиганам, промышлявшим разбоем и грабежом, и спекулянтам, которые, пока все остальные голодали, все так же наслаждались шампанским и фуа-гра – проклятые предатели!

Если раньше мистер Пердью был открытым и уравновешенным человеком, то теперь он стал подозрительным и озлобленным и во всем видел предательство и заговор. Он устал от своей вечной диеты, состоящей только из белых бобов и еженедельного ломтика не слишком свежей индейки, которую он запивал каплей кальвадоса. Он любил омаров, но уже почти год их не ел, хотя Король Джефф наверняка регулярно получал их на ужин.

Мистер Пердью ненавидел те незримые неведомые силы, которые довели его жену и дочерей до нищеты. Вместо булавок и шпилек бедняжки вынуждены были использовать пальмовые веточки, а вместо пуговиц – кусочки высушенной тыквенной корки, выкрашенные в нужный цвет. В декабре дочери мистера Пердью Клитемнестре исполнилось одиннадцать, но единственный подарок, который он сумел найти и позволить себе, довел его до бешенства и разбил ему сердце. Маленькое дешевое ожерелье из серебристых переливающихся цветочков, сделанных из рыбьей чешуи, обошлось ему в тридцать долларов.

Газеты подтверждали близость конца другими способами. Страницы пестрели объявлениями о распроданных театральных билетах – толпы спешили насладиться последними зрелищами. Объявления о сбежавших рабах появлялись теперь нечасто, в какие-то дни их вообще не было, потому что владельцы слишком хорошо понимали, что им вряд ли удастся вернуть свою собственность благодаря еще неясным последствиям войны и отвратительным заявлениям мистера Линкольна.

Уши мистера Пердью также говорили ему, что конец близок. Не было дня или ночи, когда хотя бы раз не слышалась артиллерийская канонада на юге. Обстрелы стали частью их жизни, и если какое-то время пушки молчали, это пугало даже сильнее.

В то утро, более солнечное, чем остальные, но все равно очень холодное, мистер Пердью, уходя на службу, оставил жену в слезах. У их дочери Марселины через два дня был тринадцатый день рождения, и миссис Пердью удалось раздобыть немного атласа, чтобы починить последнюю пару туфелек девочки. Это должно было стать подарком. В половине первого ночи миссис Пердью сломала иголку, а потом разрыдалась, обнаружив, что неверно оценила нужное количество материала. Половина второй туфельки осталась незаконченной, а купить подходящего атласа было негде.

Горе жены стало еще одной причиной гнева мистера Пердью. Он выглядел даже мрачнее обычного, когда дошел до Годдин-Холла, четырехэтажного кирпичного здания на углу Одиннадцатой и Бэнк-стрит, недалеко от площади Капитолия. Почтовое ведомство размещалось на первом этаже; в этом же здании находились патентное ведомство Конфедерации и разные армейские службы.

Мистер Пердью сунул дырявые перчатки в карман и принялся за работу, садясь рядом со своим старым коллегой Сальварини, сыном известного в городе владельца мясного рынка, который недавно закрыл свое дело, отказавшись резать и продавать кошек и собак.

Сальварини уже вывалил два больших мешка почты на рабочий стол, которую нужно было рассортировать, разложить по ящикам или полотняным мешкам, лежавшим рядом. Теперь в почтовом ведомстве больше не было прежнего порядка, и служащие сами решали, как им удобнее работать.

– Жене все хуже, кожа совсем пожелтела, – пожаловался другу Сальварини, когда они начали сортировать письма, написанные на оберточной бумаге, кусках обоев, обрывках газет. – Придется найти врача.

– Да они же все в окопах, – огрызнулся мистер Пердью; руки у него наконец согрелись, и он начал с привычной ловкостью бросать письма в ящики и мешки. – Лучшее, что ты можешь сделать, – это найти пиявок.

– А это безопасно? Они чистые?

– Не могу ответить ни на один из этих вопросов, но точно знаю: их еще можно достать. Поищи в газетах. Десятки пиявочников дают объявления. Помню, миссис Пердью как-то говорила, что тот, который живет напротив отеля «Америкэн», считается одним из самых надежных… Эй, а это еще что?

Конверт в его руке выделялся среди других тем, что это был именно конверт – настоящий, должным образом запечатанный темно-синим воском, с уверенно надписанным адресом. Отправитель обозначил себя в верхнем углу как «Дж. Дункан, эсквайр».

– Адреса с каждым днем становятся все неопределеннее, – пожаловался мистер Пердью. – Взгляни.

Он протянул конверт Сальварини, и тот прочитал: «Майору Ч. Мэйну, кавалерийский корпус Хэмптона, армия КША».

– Да, – кивнул Сальварини, – и марки нет.

– Это я заметил. – Мистер Пердью нахмурился. – Могу поспорить, это кто-то из чертовых янки отправил письмо с нелегальным курьером, а тот не позаботился о марке, когда опускал письмо в почтовый ящик. Меня повесят, если я отправлю вражеское письмо.

Сальварини проявил большее милосердие:

– Может, отправитель какой-то южанин, у которого просто не было денег на марку?

Лонзо Пердью, уважаемый супруг, заботливый отец и преданный патриот, уставился на письмо. Вдали послышался грохот, стекла в окне над ними задребезжали. На лице Сальварини отразилось нечто похожее на облегчение.

– Правила есть правила, – заявил наконец мистер Пердью.

– Но ты ведь не знаешь, что в этом письме, Лонзо. А вдруг что-то важное? Новость о смерти родственника, например?

– Пусть этот майор Мэйн узнает об этом как-то еще, – возразил его коллега.

И небрежным жестом отправил конверт в деревянный короб, уже наполовину наполненный письмами без адресов, маленькими посылками с надписями, размытыми дождем или грязью, и прочей недоставленной корреспонденцией, которую полагалось какое-то время хранить, а потом уничтожить.

Глава 120

Продолжая участвовать в этой уже, без сомнения, проигранной войне, Чарльз все острее ощущал одиночество. Даже Хэмптон больше не выражал прежней уверенности, хотя и клялся, что будет сражаться до последней капли крови. Генерал становился все более мрачным, и ходили слухи, что он одержим жаждой мести, после того как в октябре его сын и ординарец Томас Престон погиб у Хэтчерс-Рана. Другой его сын, Уэйд-младший, был ранен там же и позже тоже скончался.

Что бы ни делал Чарльз в эти дни – ехал верхом, стрелял, выполнял рискованные задания, – его сознание словно пребывало в стороне от ежедневных событий, находясь в каком-то неведомом мире, из которого его товарищи и друзья уходили один за другим. Хэмптон получил повышение, и Чарльз его больше не видел, разве что издали. Дивизион Кэлбрайта Батлера, после того как, скакав всю ночь сквозь страшный буран, помог отбросить усиленный Пятый корпус губернатора Уоррена от Уэлдонского железнодорожного узла, вернулся домой. В Южной Каролине снова собирали людей, чтобы защитить штат от полчища Шермана.

Все это – да еще январская стужа – повергло Чарльза в самое глубокое уныние, какое он только испытывал. Но нестерпимее всего была мысль, которая терзала его и днем и ночью, такая же безжалостная и неумолимая, как боевая машина Гранта. Он начинал верить, что, расставшись с Гус, совершил самую ужасную ошибку в своей жизни.

Его борода, пронизанная седыми прядями, свисала теперь ниже середины груди. Собственный запах оскорблял его обоняние – мыло в армии закончилось еще осенью. Чтобы сохранять тепло на морозе, он с помощью иголки и ниток из своего тщательно охраняемого запаса соорудил похожий на пончо балахон из обрывков старой формы и даже заслужил после этого новое прозвище.

Он был в этом балахоне, когда они с Джимом Пиклзом, ежась от холодного резкого ветра, сидели у маленького костра одним темным январским вечером, наслаждаясь их первой за день трапезой, которая состояла из горсти горелой кукурузы.

– Цыган?

Чарльз поднял голову, а Джим сунул руку в перчатке без пальцев за отворот грязного мундира:

– Я сегодня письмо получил.

Чарльз промолчал. Сам он давно не ждал никаких писем, поэтому никогда не знал, когда привозили почту. Джим вытащил небольшой грязный листок и держал его двумя пальцами, подальше от огня.

– Из дома – шесть недель назад отправили. Моя мама умирает, если… – он откашлялся, и от его дыхания в воздухе поплыли облачка пара, – если только уже не умерла. – Он замолчал и внимательно посмотрел на друга, чтобы увидеть его реакцию на свои следующие слова: – Я уезжаю.

Такое заявление не стало неожиданностью, и все же голос Чарльза прозвучал холоднее январской погоды, когда он ответил:

– Это дезертирство.

– И что с того? Там о младших больше некому позаботиться. Некому, кроме меня.

Чарльз покачал головой:

– Твой долг – остаться здесь.

– Вот только не надо мне о долге говорить, когда половина армии уже рванула по дорогам на юг. – Обветренные губы Джима сжались. – Я уже сыт по горло всей этой фигней. Когда я чую запах дерьма, меня трудно обмануть.

– Это не имеет значения, – произнес Чарльз странным неживым голосом. – Ты не можешь уйти.

– А что изменится, если я останусь? – Джим швырнул остатки своей кукурузы в огонь; было заметно, что он уже на взводе. – Мы проиграли, Цыган! Все кончено! Джефф Дэвис это понимает, Боб Ли тоже, и генерал Хэмптон… все, кроме тебя!

– Не важно… – Чарльз пожал плечами. – Ты не можешь уйти. – Он посмотрел на Джима. – Я этого не допущу.

Пиклз потер ладонями в перчатках обросшие щетиной щеки. За границей светового круга тихо заржал голодный Бедовый. Фуража не было, лошади ели израсходованную бумагу и жевали хвосты друг друга.

– Повтори, что ты сказал, Цыган.

– Все просто. Я не разрешаю тебе дезертировать.

Джим вскочил. Это был уже не тот здоровяк, которого Чарльз увидел впервые; его крупное тело как будто съежилось, усохло.

– Ах ты, гад… – Он умолк, судорожно сглотнул, потом снова взял себя в руки.

В вышине скрипели большие голые ветви. Другие маленькие костры, разбросанные по всей глубокой расселине, мигали и дымили на ветру.

– Не мешай мне, Чарли, – снова заговорил Джим, – пожалуйста. Ты мой лучший друг, но, клянусь Богом, если ты попытаешься меня остановить, тебе достанется! И сильно!

Чувствуя невыносимую усталость, Чарльз смотрел на него из-под полей грязной шерстяной шляпы. Джим Пиклз говорил серьезно. Даже очень серьезно. Под балахоном у Чарльза скрывался кольт, но он по-прежнему сидел неподвижно на светлом снегу, оставшемся после дневного бурана.

– Что-то гложет тебя, Чарли, – грустно сказал Джим. – Ты бы разобрался в себе, пока не начал на своих кидаться.

Чарльз продолжал молча смотреть на него. Джим снова потер руки:

– В общем, счастливо оставаться. Береги себя.

Клубы пара растаяли, когда он повернулся и пошел прочь, медленно и уверенно. Еще в декабре подошва его правого ботинка протерлась насквозь, и Джим напихал внутрь бумаги и тряпок, чтобы хоть немного защитить ногу от холода и сырости, но они постоянно вываливались. И теперь тоже. Обрывки бумаги оставались в следах его ног. И красные точки, заметил Чарльз. Яркие красные точки в каждом отпечатке на свежем снегу.

Он слышал, как протопали копыта лошади Джима, но по-прежнему сидел на корточках перед угасающим костром, гоняя во рту последнее зернышко кукурузы. «Что-то гложет тебя». Составить список было нетрудно. Война. Любовь к Августе.

И его последняя чудовищная ошибка.

Два дня спустя Чарльз и пять других разведчиков, в форме, снятой с пленных янки, снова отправились наблюдать за левым флангом северян, проезжая мимо позиций конфедератов напротив Хэтчерс-Рана, к месту пересечения лежневок на Уайт-Оак и Бойдтон. В предрассветных сумерках, под очередным снегопадом, разведчики широким полукругом двигались на юго-восток, пробираясь к Уэлдонской железной дороге. Вскоре снег прекратился, небо очистилось. Они разъехались в разные стороны, чтобы увеличить радиус наблюдения, и каждый теперь оставался сам по себе, не видя других.

Чарльз быстро сориентировался и повернул Бедового влево, на север, собираясь осмотреть укрепления северян ниже Хэтчерс-Рана. Когда встало солнце, яркое и неожиданно теплое, несмотря на облака, он ехал через пустынный густой лес. Огромные снопы света падали между могучими стволами. Чарльз пустил Бедового шагом и представил, что въезжает в какой-то фантастический белый собор.

Иллюзию разрушил неожиданный крик, пронзивший утреннюю тишину еще спящего леса. Это был крик человека в агонии. Он доносился из густого тумана, висящего над землей прямо перед ним.

Чарльз чуть осадил Бедового, который тоже слышал крик и беспокойно рванулся вперед. Прислушавшись, Чарльз удивился – выстрелов почему-то не было. Он был уверен, что находится рядом, возможно, даже чуть восточнее последних окопов северян на левом фланге осадной линии. Нужно было выяснить, кто кричал – к первому голосу уже присоединился второй, – но делать это осторожно, чтобы не наткнуться на кавалерийский дозор.

Он тихо дал команду серому, и тот быстрым шагом двинулся вперед. Вскоре в туманной дымке показались оранжевые отсветы пожара. Их источник не был виден в ярких солнечных лучах, но Чарльз снова услышал пронзительный крик и громкий треск. Потянуло дымом.

Он повел Бедового медленнее и уже начал различать рядом с пылающим огнем – горело какое-то строение – всадников. Но кто же кричал?

Подъехав еще ближе и прячась за деревом, он насчитал десять мужчин. Часть из них была в светло-серой форме, остальные – в мундирах орехового цвета[62]. Еще увидел повозку с верхом из белой парусины и шесть человек в синей форме Союза рядом с ней, которые стояли под дулами пистолетов, карабинов и винтовок. Было очевидно, что группа побольше захватила менее многочисленную. Когда один из десяти повернул лошадь, чтобы поговорить с кем-то из своих, Чарльз неожиданно увидел, что под его расстегнутым офицерским кителем с золотыми галунами белеет колоратка с полотняными лентами протестантских священников.

Он сразу понял, что это та самая банда местных партизан, о которых он столько слышал.

За ними ярко пылал разрушенный фермерский дом. Чарльз решил, что лучше будет, если он выйдет к ним. Только сначала надо было снять синий мундир и спрятать его. Это заняло около минуты. Он еще стягивал один рукав, когда увидел, как всадник в колоратке взмахнул перчаткой. Двое из его людей спешились, подбежали к испуганным северянам, выдернули одного из группы и толкнули вперед стволами пистолетов:

– Давай-ка туда, янки. Как другие.

Пленник закричал еще до того, как его коснулось пламя. Один из партизан ударил его сзади плашмя штыком по ногам, и он упал лицом вниз прямо в огонь. Волосы его тут же загорелись, а потом он исчез в дыму.

Дрожа от бешенства и ругаясь на чем свет стоит, Чарльз погнал Бедового вперед.

– Я майор Мэйн из кавалерии Хэмптона! – закричал он, выехав из-за деревьев и взмахивая карабином. – Не стрелять!

Последние слова оказались весьма кстати, потому что при первых звуках его голоса партизаны развернулись и направили в его сторону оружие. Он остановился рядом с этими немытыми, грубыми людьми, на лицах которых была одна только ненависть. Бесчинства, учиняемые нерегулярными войсками, давно уже стали позором Конфедерации. Эту шайку возглавлял седеющий мерзавец в пасторской колоратке и украденном офицерском кителе с грязными галунами.

– Какого черта здесь происходит? – резко спросил Чарльз, хотя дым, крики и тошнотворный запах горящей плоти уже все объясняли.

– Полковник Фоллиуэлл, сэр, – сказал вожак. – А вот кто вы такой, чтобы задавать нам такие вопросы, да еще так надменно?

– Дьякон Фоллиуэлл, – сказал Чарльз; его подозрения подтвердились. – Я слышал о вас. Я уже сообщил вам, кто я. Майор Мэйн. Разведчик генерала Хэмптона.

– Можете это доказать? – резко бросил Фоллиуэлл.

– Достаточно моего слова. И этого. – Чарльз поднял карабин. – Кто эти пленные?

– Отряд вражеских инженеров, если верить их старшему офицеру. – (Чарльз не стал смотреть туда, куда показывал палец Дьякона.) – Мы на них наткнулись, когда они оскверняли эту брошенную собственность…

– Мы брали древесину, вот и все, ты, выродок! – закричал кто-то из пленных.

Один из партизан тут же ударил его прикладом винтовки. Янки упал на колени, ухватившись за спицу колеса фургона.

– …и тогда, по нашему обычаю, мы решили получить некоторую компенсацию за те ужасы, что творят янки, и заодно исполнить обещание, данное апостолом Павлом в Послании к солунянам: «…а вам, оскорбляемым, отрадно вместе с нами, в явление Господа Иисуса с неба, с Ангелами силы Его», – Дьякон картинно потряс перед лицом Чарльза воздетым к небу пальцем, – «в пламенеющем огне совершающего отмщение не познавшим Бога и не покоряющимся благовествованию Господа нашего Иисуса Христа».

Чарльз с отвращением сжал губы. Дьякон Фоллиуэлл казался спокойным, но в его водянистых карих глазах просвечивала угроза.

– Думаю, мы достаточно ясно вам все объяснили, – сказал он. – А теперь, с вашего любезного позволения, продолжим свое дело.

Чарльз снова ощутил мерзкий запах со стороны горевшего дома. Янки ему было не жаль – он и сам мог пристрелить любого не моргнув глазом, но если Юг теперь полагался на таких защитников, как эти, и на такую тактику, то он действительно заслуживал краха.

Бедовый осторожно переступал ногами по снегу.

– Моего разрешения вам не получить, Дьякон, – покачал головой Чарльз, – уж будьте уверены. Только не на то, чтобы сжигать людей заживо. Я забираю этих людей и сам доставлю их в штаб.

Чарльз рассчитывал на то, что партизаны подчинятся приказу кадрового офицера, – полковничье звание Фоллиуэлла наверняка было липовым, – но он понял свою ошибку, когда Дьякон выхватил саблю и направил острие ему в грудь:

– Только попробуйте, майор, – и окажетесь в огне следующим.

И тогда Чарльз по-настоящему испугался. Ни криками, ни угрозами он явно не мог заставить этих головорезов повиноваться. И уехать отсюда просто так тоже не мог – даже если бы договорился со своей совестью. Лихорадочно соображая, что можно сделать в такой ситуации, он решил, что единственный способ спасти янки и предотвратить новые убийства – это заключить с партизанами временное соглашение.

Он впервые посмотрел на оставшихся пленников и вдруг замер, увидев коренастого бородатого офицера, старшего в отряде.

Это был Билли Хазард.

Билли тоже узнал его. Чарльз прочитал это в изумленном взгляде друга, хотя тот был осторожен и ничем не выдал себя.

А остальные янки? Станут ли они драться? Наверняка, ведь выбора у них не было. Но смогут ли они победить, ведь врагов вдвое больше? Возможно, если Чарльз слегка сравняет разницу. Он вдруг вспомнил Шарпсберг. Думал ли он тогда, что когда-нибудь сможет пойти на такое, но эта суровая зима каким-то загадочным образом все изменила.

Все это вихрем пронеслось в его голове. Через мгновение после того, как Фоллиуэлл заговорил, Чарльз наклонил голову и, глядя ему прямо в глаза, решительно произнес:

– Не смей мне угрожать, ты, неуч деревенский! Я кадровый офицер, и я забираю этих людей в…

– А ну, тащите его из седла!

Фоллиуэлл махнул рукой своим увальням. Всадник справа от Чарльза потянулся к нему и получил выстрел в упор из карабина.

Дробь изрешетила ему все лицо, и кровь тут же хлынула из глаз и других отверстий. Фоллиуэлл с ревом взмахнул саблей, чтобы нанести смертельный удар, и получил выстрел из второго ствола. Ударом его вышибло из седла, голова откинулась назад на разорванной шее.

– Билли… бери своих и бегите сюда!

Теперь, после того как Чарльз немного выравнял шансы, их осталось восемь против пяти. Но у восьми партизан было оружие, а пленные еще плохо понимали, что происходит, и стояли в растерянности. Запряженные в повозку лошади беспокойно забили копытами и заржали, когда один из партизан повернул свою чалую к Чарльзу, который торопливо пытался достать из кобуры кольт. Двое северян наконец опомнились и бросились на другого партизана, пока тот, что стоял рядом с Чарльзом, удерживал свою лошадь коленями и одновременно поднимал левую руку, чтобы положить на нее дуло револьвера. Все произошло за считаные секунды.

Пальба, сопровождаемая криками и проклятиями с обеих сторон, началась внезапно. Чарльза спасла глупость одного из партизан. Подъехав сзади, тот вдруг с размаху ударил его по голове своим мелкокалиберным ружьем.

Пошатнувшись в седле, Чарльз начал заваливаться влево. Он быстро высвободил правую ногу из стремени. Партизан, который ударил его, вдруг громко вскрикнул – пуля, выпущенная его товарищем и предназначенная Чарльзу, пробила его правое плечо.

Снежный пейзаж и вздымавшийся в небо огонь вдруг накренились перед его глазами. Уже падая назад, Чарльз попытался высвободить и левую ногу, но не смог. Чувствуя резкий рывок в бедре, он упал на землю, сильно ударившись плечом и затылком, и сразу выстрелил в первого партизана. Мимо. Бедовый, чувствуя непривычную обузу в левом стремени, беспокойно бил копытами.

Все остальное произошло очень быстро, хотя Чарльзу каждое движение казалось мучительно медленным. Еще один партизан, спешившись, ударил ногой по протянутой правой руке Чарльза. Пальцы Чарльза разжались, и он выронил револьвер.

Партизан бросился на Чарльза, левой рукой схватил его за горло, а правой прижал дуло пистолета к телу Чарльза, почти под мышкой. Чарльз замер в ожидании выстрела, глядя, как другой партизан, щурясь в седле от лучей мглистого солнца, все еще искал подходящее положение, чтобы выстрелить.

Внезапно слева, промелькнув быстрой тенью, обрушилась какая-то тяжесть, отшвырнув мужчину, стоявшего коленями на Чарльзе. Когда грянул выстрел и раздался крик, Чарльз понял, что это Билли бросился на помощь и получил его пулю.

Партизан, сидевший в седле, наконец выстрелил. На этот раз пуля досталась животному.

– Бедовый! – пронзительно закричал Чарльз.

Раненый Билли сцепился с другим партизаном в рукопашной под ногами серого. Отчаянно колотя и пихая друг друга, они катались на земле, пиная грязь и рыхлый снег, пока наконец Билли не удалось отвернуть от себя пистолет, зажатый в ладони его противника. И когда его палец скользнул по руке партизана, тот невольно нажал на курок и выстрелил себе в живот.

С расширенными от ужаса глазами Чарльз смотрел на левое плечо Бедового, куда угодила пуля. Под таким углом стрельбы она должна была зайти сзади и снизу. Неглубоко, подумал Чарльз. Господи, только бы она зашла неглубоко…

Он наконец подобрал свой кольт, снова перекатился влево. Верховой партизан пытался выстрелить в него, но не успел. Сжав револьвер обеими руками, Чарльз двумя меткими выстрелами убил его, и лошадь партизана пустилась вскачь со своей мертвой ношей.

Тяжело дыша, Билли приподнялся и увидел, что остальные инженеры дерутся с людьми Фоллиуэлла в рукопашной. Схватка была равной. Чарльз с трудом поднялся на ноги. Билли тоже, его мундир слева спереди промок от крови. За спиной друга Чарльз увидел и другую кровь – она лилась по левой ноге Бедового.

– Уходи… пока можешь, – выдохнул Билли и на мгновение стиснул зубы от боли. – Теперь я хоть немного меньше тебе должен.

– В расчете, – усмехнулся Чарльз и, быстро протянув вперед руку, сжал локоть друга. – Береги себя.

Он поставил сапог в стремя, и когда Бедовый почувствовал его вес, раненая нога едва не подогнулась. Но Чарльз должен был спастись – перестрелку наверняка слышали ближайшие патрули северян. Только сначала надо было еще немного помочь янки. Он выстрелил дважды, убив еще одного партизана и ранив второго. А когда двое инженеров подобрали упавшее оружие, остальные партизаны развернули коней, бросив своего мертвого главаря, и помчались прочь, вскоре скрывшись в тумане, который поднимался над теплой землей.

Серый пустился рысью.

– Ты как, выдержишь, Бедовый? – спросил Чарльз напряженным, охрипшим голосом.

Когда они проехали чуть вперед, Чарльз оглянулся и увидел, что на снегу, который только что был белым, через равные промежутки темнеют следы из кровавых пятен. Он слишком хорошо понимал, чем это закончится, но от бессилия мог лишь ругаться.

Только теперь он вспомнил, что где-то в суматохе уронил карабин, но это уже не имело значения. Ничего больше не имело значения, кроме его прекрасного храброго коня, который так долго и преданно служил ему только для того, чтобы попасть под случайную пулю в этой бессмысленной мелкой стычке, о которой даже не упомянут в официальных сводках.

– Черт, – бормотал Чарльз, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться в голос, и уже почти ничего не видя от слез. – Черт, черт!

Словно понимая, что до безопасного места еще далеко, Бедовый несся вперед с резвостью и восторгом жеребенка. Его копыта легко взрезали снег и грязь, а потом застучали по бревнам лежневки и крытому деревянному мосту. За мостом они снова свернули на запад, к открытому полю, и вскоре Чарльз услышал за спиной шум погони, который становился все громче.

Быстро обернувшись, он увидел двоих партизан Фоллиуэлла. Один отпустил поводья и выстрелил из карабина. Пуля выбила ком земли из дороги перед Бедовым, и серый повернул с уверенностью опытного боевого коня.

Холодный солнечный свет отбрасывал бледные тени всадников, несшихся через поле, – одна бежала впереди, две сзади. Чарльз дышал почти так же тяжело, как его конь, мечтая поскорее добраться до темнеющего впереди леса, но понимая, что каждое лишнее усилие заставляет Бедового терять кровь. Грива серого под ветром стояла торчком, а в его лихорадочно блестящем глазу Чарльз увидел боль и одновременно радость от боя.

Когда они наконец нырнули в лес, сзади раздался еще один выстрел. Пуля попала в дерево. Замерзшая ветка за спиной Чарльза сломалась и упала с громким треском. Чарльз дал шпоры коню, и Бедовый понесся вперед, оставляя за собой кровавые следы.

Ветки хлестали Чарльза по лицу, расцарапав щеку. Он слышал тяжелое дыхание серого и чувствовал, как тот с каждой минутой теряет последние силы. Через Хэтчерс-Ран он перепрыгнуть не смог, поэтому им пришлось скакать прямо по воде, поднимая фонтаны брызг. Еще через мгновение Чарльз увидел укрепления конфедератов.

Он замахал шляпой, выкрикивая пароль. Потом махнул рукой назад, показывая своим на погоню, и парни за брустверами открыли огонь.

Партизаны тут же развернули коней и помчались обратно. Один еще успел погрозить на прощание кулаком.

Чарльз остановил Бедового, спрыгнул на землю, вытер кровь со щеки и повел коня к краю окопов, не переставая бормотать ему какие-то нежные слова, хотя в мире не нашлось бы таких слов, чтобы он мог выразить свою благодарность. Над ним часто смеялись из-за того, что он относится к лошади как к человеку, но ведь последние полчаса Бедовый и вел себя как человек; он понимал, что Чарльз в беде, и сделал все, чтобы спасти своего друга. И Чарльз был обязан ему своим спасением не меньше, чем Билли, который получил его пулю.

Бедовый споткнулся и чуть не упал. Чарльз повел его в полукруг из голых кустов, отпустил поводья и смотрел, как серый медленно опустился на правый бок, тяжело дыша. Левый бок от холки до живота был покрыт розовой пеной.

К Чарльзу тихо подошли двое дозорных.

– Найдите мне одеяло, – не оборачиваясь, сказал он.

– Сэр, здесь уже нет никаких одеял…

– Найдите одеяло!

Через пять минут кто-то протянул через его левое плечо одеяло, сшитое из лоскутов ковра. Чарльз осторожно накрыл Бедового. Серый попытался поднять голову, как будто хотел видеть своего хозяина. Чарльз встал коленями на мокрую землю и стал гладить его по шее.

– Ты лучшая в мире лошадь, – шептал он, ласково проводя рукой вверх и вниз. – Лучшая в мире.

Через двадцать минут Бедовый умер.

Стоя на коленях рядом с серым, Чарльз крепко прижал к лицу грязные ладони. Ему хотелось заплакать, но после Шарпсберга слез больше не было. Очень долго Чарльз не двигался с места. Из двери ближайшего бревенчатого укрытия то и дело выглядывали измученные, исхудавшие лица. Но все молчали, никто и не подумал насмехаться над высоким мужчиной с окровавленной щекой, который стоял на коленях, обнажив голову перед своей павшей лошадью.

Наконец Чарльз с трудом поднялся на ноги. Надел шляпу. Он больше ничего не чувствовал. Словно что-то умерло внутри. Медленно подойдя к убежищу, он сказал одному из голодных парней:

– Мне нужна лопата.

– Вот так я его и похоронил, – рассказывал Чарльз Фицу Ли. – Сам вырыл могилу, положил его туда, накрыл. Потом сверху набросал несколько камней. Не очень подходящий памятник для самой лучшей лошади, на которой я когда-либо ездил.

Услышав о его потере, Фиц пригласил друга в свою палатку выпить виски. Плотное телосложение и густая борода делали генерала намного старше своих лет.

– Выпей, – сказал он, показав рукой на оловянную кружку, стоявшую на походном столе. – Легче станет.

Чарльз знал, что легче не станет, но немного выпил, из вежливости. Плохой виски обжег горло.

– Значит, тебя спас младший Хазард?

Чарльз кивнул:

– Если бы не он, я бы уже был покойником. Надеюсь, он жив, хотя ранили его, насколько я понял, серьезно.

Фиц сокрушенно покачал головой:

– Ну и досталось же тебе в последнее время. Одно за другим – сначала кузен…

– Кузен? – замерев, повторил Чарльз.

– Полковник Мэйн из дивизии Пикетта. Это случилось две или три недели назад. Я думал, ты знаешь.

– Знаю – что?

– Он наткнулся в лесу на раненого янки, хотел ему помочь, а у того был припрятан пистолет.

– Что с Орри?

– Умер. Почти мгновенно, как говорят ординарцы, что были с ним.

Когда-то в Вест-Пойнте Чарльз подрался на кулаках. Это было просто соревнование, никакой враждебности. Через двадцать минут его противник, ниже его ростом, но более опытный и подвижный, начал пробивать его защиту и атаковать. Сначала Чарльз болезненно ощущал каждый удар, но в какой-то момент стал осознавать только их тяжесть, но боли больше не чувствовал.

Так было и сейчас. Он смотрел в пол между своими истрепанными сапогами и думал обо всем том, чем он был обязан Орри. О том, как Орри много лет назад сумел разглядеть что-то стоящее в своем беспутном кузене; как убедил его поступить в Академию, даже нанял учителя, чтобы подготовить его к вступительным экзаменам. Чарльз любил этого высокого немногословного человека. И Мадлен его любила. Что же им теперь делать?

– Чарльз, мне ужасно жаль, что я вот так неловко сообщил тебе эту трагическую новость. Если бы я знал…

Чарльз вяло махнул рукой:

– Все в порядке. Не извиняйся.

– Что будешь делать? – спросил Фиц, немного помолчав.

– Надо получить пропуск. Поеду на юг, поищу лошадь.

– В Виргинии ты ее вряд ли найдешь.

– Значит, в Северной Каролине.

– И там тоже.

Чарльз равнодушно пожал плечами:

– Может, у генерала Батлера найдется. Он в Южной Каролине.

– Как и Шерман.

– Да…

Слова друга не насторожили его. Его больше ничто не могло испугать. Вздохнув и расправив ноющее тело – уже начинал одолевать ревматизм, – он встал с походного стула, взял свое лоскутное «пончо», уже порядком истрепанное непогодой, просунул голову в дырку и расправил его по плечам. Материя еще хранила лошадиный запах, и Чарльзу снова захотелось заплакать, но слезы словно кто-то запер у него внутри где-то очень далеко.

– Спасибо за виски, Фиц, – сказал он. – Ты теперь береги себя, ведь уже скоро все закончится.

В глазах генерала промелькнула досада, когда он понял, что Чарльз говорит о поражении, но он сдержался, пожал ему руку и сказал:

– Еще раз прими мои искренние соболезнования о твоем кузене. И мне очень жаль, что ты потерял серого.

– Мне жаль, что я потерял их обоих ни за что.

– Ни за что? Да как ты можешь так…

– Пожалуйста, не надо говорить со мной тоном старшего офицера, Фиц, – без всякой злобы перебил его Чарльз. – Мы все воюем ни за что. Теряем родных, близких, друзей, сотни прекрасных людей. Ради чего? У нас никогда не было шанса на победу. Лучшие люди в Дикси говорили это с самого начала, но их никто не слушал. Очень жаль.

– Возможно, ты и прав, – ответил Фиц, – но все равно священный долг каждого южанина…

– Довольно, Фиц! В убийстве нет ничего священного. Ты хоть раз за последнее время видел вблизи убитого человека? Или лошадь? Это самое настоящее богохульство, а не священный долг – вот что это такое.

– И тем не менее долг требует…

– Да будет тебе, я свой долг исполню. Я буду исполнять этот гребаный долг до тех пор, пока твой дядюшка, или Дэвис, или еще кто-нибудь, не потерявший рассудка, не поймет наконец, что давно пора вывесить белый флаг и прекратить эту бойню. Но ты не заставишь меня видеть во всем этом что-то хорошее или благородное. Доброй ночи. Сэр.

Через два дня Чарльз дошел до Уэлдонской железной дороги, проходящей южнее Питерсберга. В рваном мундире, с кобурой у бедра, с завернутой в непромокаемую ткань саблей под мышкой и окурком сигары, тлеющей между стиснутыми зубами, он залез в медленно ползущий товарный поезд. В стене вагона зияли две огромные, пробитые снарядами дыры, сквозь которые виднелся залитый лунным светом сельский пейзаж и белые холодные звезды в вышине. Но Чарльза эти красоты не интересовали. Пусть хоть вся Виргиния летит в тартарары – ему было все равно. Впрочем, дело к тому и шло, похоже.

Шорохи и скрип в передней части вагона сказали ему, что он здесь не один – есть и другие пассажиры в этом поезде, идущем на юг. Они могли иметь пропуска или быть дезертирами – не все ли равно? Ему было безразлично.

Он стоял в открытой двери вагона, пока поезд тащился мимо какой-то станции, где несколько армейских сигнальщиков размахивали тусклыми фонарями перед стрелками. Докурив сигару до конца, он выбросил ее. Ночной воздух обдувал его, такой же холодный, как пустота у него внутри.

Края его лоскутного «пончо» хлопали на ветру. Один из парней, прятавшихся в углу, хотел было поговорить с новым пассажиром, но, взглянув на его бородатое лицо, освещенное светом фонаря, передумал.

Глава 121

Эштон смертельно устала от ночевок в неудобных постелях, где ей постоянно приходилось напрягаться, чтобы не задеть тюленье тело своего мужа, лежащего рядом. Как же ее тошнило от всего этого притворства с Джеймсом и всеми этими незнакомцами, которые то и дело интересовались ее акцентом.

– Да, сэр… да, мадам… мы своего рода южане. Мы из Кентукки, но мы воспитаны в верности Союзу…

Как ее раздражала необходимость снова и снова повторять эту ложь, заставлять себя терпеть бесцеремонные замечания и грязные номера, предлагаемые трактирами и гостиницами по пути их долгого и, похоже, бесконечного странствия. С фальшивыми документами они проехали от Монреаля до Виндзора и Детройта, потом добрались до Чикаго, а теперь, в начале февраля, – до Сент-Луиса, где их дороги должны были разойтись. Пауэлл и ее муж собирались поехать на запад по суше, а Эштон предстояло две недели добираться до Санта-Фе.

За день до их расставания Пауэлл почувствовал тревогу Эштон и рискнул пригласить ее на прогулку по набережной, пока Хантун отдыхал. Муж Эштон с самого утра пребывал в прострации, проглотив накануне вечером слишком много бурбона.

– Мне жаль, что приходится разлучаться на какое-то время, – заговорил Пауэлл.

Не прикасаясь друг к другу, они прошли мимо компании шумных смеющихся грузчиков; черные рабочие таскали на речной пароход мешки и ящики.

– Я знаю, путешествие было трудным.

– Отвратительным. – Эштон выпятила нижнюю губу. – Я просто слов не нахожу, чтобы выразить, как я устала от грязных постелей и дешевой еды.

Полагая, что в суетливом речном порту их никто не узнает, Пауэлл взял ее руку и просунул под свой локоть. Их убогая гостиница находилась в двух кварталах от порта, а Хантун заснул, когда они уходили.

– Я понимаю, – пробормотал Пауэлл. – Но нас ждут и другие тяжелые дни.

Он осторожно погладил ее пальцы, и она с удивлением почувствовала, как от этого жеста в ее сердце шевельнулась какая-то странная неуверенность.

Еще у нее покалывало в шее. Правда, как раз сейчас она была вынуждена терпеть ежемесячное женское бремя, а в эти дни ее всегда мучили разные недомогания и у нее портилось настроение.

– Но когда все останется позади, мы начнем создавать свое новое государство для людей по-настоящему достойных. Для тех, кто верит в единственно подлинную аристократию – аристократию денег и собственности. И никаким поборникам равноправия или негролюбам там не будет места.

Эштон не улыбнулась; в этот день ее ничто не радовало.

– Я не хочу ехать дальше одна, – сказала она.

– В дилижансе ты будешь в полной безопасности. Денег на любой непредвиденный случай у тебя достаточно…

– Не в том дело. Просто это еще одно долгое неприятное путешествие.

– А мне, по-твоему, будет легче? – вспылил Пауэлл. – Наоборот. В Вирджиния-Сити надо загрузить две повозки секретного груза и постоянно беспокоиться о ворах, а потом провезти их несколько сот миль до Территории Нью-Мексико, через дикие места, где полно враждебных дикарей. Если уж я считаю, что потенциальная награда стоит такого риска, то и тебе, моя дорогая, как мне кажется, не следует жаловаться на вполне удобную поездку на дилижансе.

Живот Эштон внезапно скрутило болью; губы побелели. Какой-то проходящий мимо деревенщина ощупал жадным взглядом ее грудь. Грязная бахрома его куртки из оленьей кожи задела ее руку, и Эштон показалось, что до нее дотронулся прокаженный.

Пауэлл все еще сердился. В последнее время его раздражало буквально все, – наверное, тоже сказывалась усталость от постоянного напряжения. Понимая это, Эштон смягчилась:

– Да, ты прав… извини. – Она на миг опустила голову, признавая его превосходство и власть. – Просто это такая мука – лежать рядом с ним в постели каждую ночь и думать только о тебе.

С реки донесся гудок пакетбота, шедшего вверх по течению.

– Никогда не забывай того, что я сказал на «Ройял Альберт». Джеймс нам необходим. Джеймс, – он посмотрел на нее многозначительным взглядом, – хороший солдат.

Лицо Эштон, побледневшее и исхудавшее за зиму из-за того, что она отказывалась от плохой пищи, слегка порозовело. Она совсем забыла об этой военной метафоре.

Глаза Пауэлла загорелись. Иногда, видя в них этот особенный блеск, Эштон спрашивала себя, полностью ли в своем уме ее любовник. Не то чтобы это имело значение, ведь такие грандиозные планы едва ли могли прийти в голову человеку заурядному.

– Позволь еще тебе напомнить, – мягко продолжил Пауэлл, – что от Комстока до нашей конечной цели нам предстоит очень долгий путь. Многие мили по пустыне, где совсем нет воды, вокруг полно кровожадных индейцев, и с любым из солдат, которые меня сопровождают, может случиться что угодно.

Эштон сразу повеселела, чувствуя облегчение и радость, несмотря на свое женское недомогание. Она даже слегка пожалела Джеймса. «Бедный солдатик… он готов начать свою последнюю военную кампанию».

В половине квартала от них, затаившись в тени высокой стены какого-то торгового здания, Хантун покачал головой, сунул под очки платок и энергично вытер оба глаза по очереди. Потом пошел дальше к реке, следуя за женой и Пауэллом, пока они не исчезли за грудой бочек.

Слезы снова набежали на глаза. Хантун сморгнул их, растерянный и возмущенный. То, что он увидел, ничуть не удивило его. Подозрения зародились в его душе больше года назад, а с тех пор как Пауэлл присоединился к ним в их разъездах, он уже не раз и не два ловил взгляды, которыми обменивались любовники.

Он не винил Ламара. Он винил ту сучку, на которой женился. Когда они уходили, он сделал вил, что уснул, а потом последовал за ними, чтобы увидеть точные доказательства, и он их увидел. Теперь надо написать второе письмо, сообщив ей о первом.

Хантун развернулся и быстро пошел обратно к дешевому отелю, в котором они остановились. На его лице застыло странное выражение, настолько безумное, что двое закутанных в одеяла индейцев, сидевших у колеса телеги, еще долго смотрели ему вслед.

В суматохе отъезда Хантун поцеловал Эштон в щеку, а потом сунул ей в руку запечатанный конверт. Пассажиры уже садились в элегантный дилижанс в форме яйца, построенный на конкордской фабрике компании «Эббот и Даунинг» в Нью-Гэмпшире. Для особой мягкости хода экипаж был снабжен толстыми и широкими кожаными ремнями, натянутыми под кабиной. На всех дверцах блестящей ярко-синей кабины было нанесено одинаковое сентиментальное изображение красивой девушки, которая с умилением смотрела на голубку, сидящую у нее на руке. Эштон мало трогали эти излишества, сейчас ее больше волновала возможность занять хорошие места, которых с каждой минутой становилось все меньше.

– Что это? – посмотрев на письмо, раздраженно спросила она.

– Да так… всякие нежности, – криво улыбнулся Хантун, избегая ее взгляда. – Если со мной что-нибудь случится, вскрой конверт. Но не раньше. Ты должна поклясться честью, что выполнишь мою просьбу, Эштон.

Эштон была готова пообещать что угодно, лишь бы поскорее отвязаться от этого жирного идиота и сесть в дилижанс.

– Конечно, милый. Клянусь!

Она подставила ему щеку для прощального поцелуя. Хантун прижался лбом к ее плечу, давая ей возможность бросить последний страстный взгляд на Пауэлла, особенно элегантного и возбужденного этим утром. Пауэлл поигрывал тростью и с почтительного расстояния наблюдал за супругами.

Пока длились затянувшиеся проводы, кучер дилижанса заглянул внутрь. У него была широкая седая борода и вышитый бисером жилет, который выглядел так, словно его разок окунули в овощной суп.

– Граждане, кто из вас уже ездил на «конкордах»? – спросил он; вверх поднялась только одна рука. – Ну так вот – они сильно удобные, как вы скоро увидите. Но если кто едет до самого Санта-Фе, то должен предупредить: дороги там уж очень плохие, просто ужас какие петлявые. Так вдруг начнут изворачиваться, заразы, что лошади даже багаж схватить могут.

Договорив свою стандартную шутку для туристов, он коснулся пальцами шляпы, взобрался на облучок и начал разбирать поводья четверки лошадей.

– Мне пора. – Эштон нетерпеливо оттолкнула мужа.

– В добрый путь, любимая, – сказал он, помогая ей подняться в дилижанс.

Эштон умудрилась забраться на последнее место на передних сиденьях, предоставив оставшимся пассажирам устраиваться на твердых низких скамьях в середине.

Она внимательнее рассмотрела конверт с надписью «Эштон», запечатанный тремя крупными каплями воска. Наверное, Хантун и вправду хотел, чтобы его желание исполнили, раз так постарался. Она бросила письмо в ридикюль, а потом, несмотря на то что в ближайшие несколько дней ее ждали плохие дороги, гадкая еда и отвратительные придорожные гостиницы, неожиданно взбодрилась, ведь тот момент, когда она сможет вскрыть конверт, наверняка был близок.

Носильщики поставили последние саквояжи в отделение для багажа и накрыли его непромокаемым кожухом. Распорядитель в последний раз прогудел в помятую трубу, давая сигнал к отправлению. Ламар Пауэлл подхватил Хантуна под руку и взмахнул лакированной тростью.

Эштон весело помахала рукой в ответ. По беспечному виду Пауэлла и его уверенной улыбке она поняла, что не ошиблась насчет письма.

Несколько раз Джорджу приходилось спускаться в стрелковый окоп или прятаться в укрытии. И каждый раз грязь и вонь едва не вызывали у него рвоту. Он постоянно видел людей, заткнувших уши ватой от грохота осадных пушек. Видел это жуткое варево из болезней, скуки и страха, приправленное землей Виргинии. Если грязь и убожество теперь стали вечными спутниками армии Союза, то что должно было твориться на стороне Орри? – спрашивал он себя. Если это и есть тот новый стиль войны по профессору Мэхену, оставалось только пожалеть поколение их детей и все последующие.

Осада заставляла людей терять рассудок и достоинство. Очень редко Джордж слышал донесения о проявлении каких-то человеческих чувств между противостоящими сторонами; где-то шла торговля кофе, табаком, газетами. Но бо́льшую часть времени противники обменивались двумя вещами: мелкими перестрелками и насмешками. Джордж был рад, что перешел именно в железнодорожный корпус. Он едва ли смог бы командовать на осадной линии, где ему пришлось бы отправлять семнадцатилетних мальчишек в пикеты между двумя рядами укреплений, разделенными узкой полоской земли.

Как-то январским утром, пока его команда ремонтировала одну из арочных ферм моста через овраг на линии Сити-Пойнт, Джордж, вполне довольный работой, спустился вниз и вдруг заметил, что с длинных сосулек, повисших на опорах моста, капает вода.

– Ну вот, – пробормотал он.

Зима подходила к концу. Может быть, весной все наконец закончится. Джордж молился об этом. Он уже начал ненавидеть регулярные письма от Уотерспуна, бодро сообщавшего о гигантских прибылях завода Хазардов, которые он по-прежнему получал за военную продукцию. Банк тоже процветал.

Наверху все так же громко колотили кувалды. У Джорджа разболелась голова. Он взобрался наверх по скользкому склону оврага и, прикрывая глаза ладонью от солнца, начал вглядываться перед собой, пока не увидел того, кого искал.

– Скау! Я пойду к ручью, воды набрать. Скоро вернусь.

– Хорошо, майор, – кивнул негр.

Джордж отстегнул прикрепленную к поясу оловянную кружку, а другой рукой открыл кобуру. Ручей, который не был виден с рельсов, вился в нескольких стах ярдов от фортификационных сооружений конфедератов. Но было раннее утро воскресенья, и Джордж не ожидал опасности.

Пятна снега таяли и съеживались по обе стороны ручья. Вода неслась со звоном и бульканьем. Джорджу послышался какой-то подозрительный шум в зарослях на другом берегу, и он немного выждал, спрятавшись за большим кленом. Ничего не заметив, он спустился к ручью и присел на корточки, чтобы зачерпнуть воды. Едва он поднес ко рту кружку, как на другом берегу из-за дерева вышел человек.

Джордж уронил кружку, расплескав воду. Рука метнулась к кобуре. Бунтовщик, в фуражке и мундире из «серого сукна», быстро поднял правую руку ладонью вперед:

– Эй, не спеши, янки! Я просто напиться хочу, как и ты.

Сдерживая дыхание, Джордж остался сидеть на корточках, но руки от револьвера не отводил. Южанин был примерно его возраста, хотя и значительно выше ростом, с болезненными язвочками на гладко выбритой бледной коже. Винтовку он держал небрежно, стволом в небо.

– Просто напиться? – спросил Джордж; бунтовщик кивнул. – Ну давай.

Джордж поднял свою кружку и бросил ее через ручей. Он и сам не ожидал от себя такого жеста и не понял, почему это сделал.

– Большое спасибо.

Мужчина подошел, а точнее, дохромал до края воды. Бросив быстрый взгляд на врага – глаза у него были зелеными, как у кошки, заметил Джордж, – он положил винтовку на землю. Потом присел на корточки, зачерпнул кружкой воды, сполоснул ее и снова наполнил до краев. Джордж слегка улыбнулся.

Пил южанин громко и жадно. Удары кувалд с моста звучали как будто за много миль отсюда. Джордж подумал о том, что, если бы за кустами сейчас скрывалась засада, с ним бы долго не церемонились. Почему-то эта мысль успокаивала. Он развернул козырек фуражки назад, пытаясь рассмотреть какие-нибудь знаки отличия на рваном кителе бунтовщика, но ничего не увидел. Скорее всего, он из дозорных, решил Джордж.

Внезапно кружка, блеснув на солнце, полетела обратно.

– Еще раз спасибо, парень.

Джордж поймал кружку, набрал воды, выпил.

Враг поднялся на ноги и аккуратно вытер губы одним пальцем.

– Ты откуда? – спросил он.

Тоже поднимаясь, Джордж снова повесил кружку на пояс.

– Из Пенсильвании.

– Жаль… Я-то надеялся – вдруг из Индианы.

В его голосе слышался какой-то акцент, хотя и трудноопределимый и не обязательно южный.

– А почему?

– У меня брат там живет. Переехал из Шарлотсвилла на маленькую ферму рядом с Индианополисом восемь лет назад. Он записался в пехоту, добровольцем. Не знаю, в какой полк. Подумал, вдруг ты с ним знаком. Хьюго Хоффман, с двумя «ф».

– Боюсь, я его не знаю. Армия Союза довольно большая.

– Да уж, побольше нашей, – ответил Хоффман, не ответив на улыбку Джорджа.

– Наверное, тяжело, когда родной брат на другой стороне. Но я знаю, это дело обычное. И кузены сражаются друг против друга… и друзья. Мой самый лучший друг – полковник в вашей армии.

– Как его зовут?

– Ну, ты вряд ли его знаешь. Он в Ричмонде, служит в вашем военном министерстве.

– Как зовут?

Вот ведь какой упорный, подумал Джордж.

– Мэйн, как Мэйн-стрит. Орри Мэйн.

– Его я как раз знаю. То есть слышал о нем. – (От изумления Джордж даже не знал, что сказать.) – Имя редкое, вот и запомнил. В штабе генерала Пикетта был полковник Орри Мэйн прошлой осенью.

– Был?.. – с трудом выговорил Джордж.

– Его застрелил один раненый, которому он хотел помочь. Какой-то кавалерист ваш. – В голосе Хоффмана слышалось негодование, зеленые глаза смотрели уже не так дружелюбно. – Об этом случае очень много говорили, ну как о доказательстве жестокости грантовских солдат.

– Ты сказал «застрелил»… Ты ведь не имел в виду, что он…

– Убит? Конечно убит. Разве иначе стали бы раздувать эту историю? Ладно, приятель, вода была вкусная, да и поболтали тоже неплохо. Извини, что именно от меня ты узнал о своем друге. Ладно, мне пора. Думаю, вся эта канитель скоро закончится. Надеюсь, доживу до этого дня. Тебе желаю того же. Мне жаль твоего друга. – Он коснулся почерневшей от грязи фуражки. – Бывай.

Джордж тоже попрощался, но так тихо, что южанин, скорее всего, и не расслышал его сквозь шум воды. Он медленно повернулся к железной дороге; слепящее солнце ударило в глаза. Палка, думал он. Дорогой мой Палка.

Почти не видя, куда идет, он потащился на звук кувалд, дважды споткнулся по дороге. Когда впереди показался мост, он снова свернул к деревьям и, спрятавшись за стволами, дал волю слезам, вспоминая своего друга.

Работу на мосту закончили до полудня. В офицерской столовой, куда Джордж зашел на воскресный обед, он сел в стороне от всех, даже не представившись остальным офицерам, как делал обычно. Столовая находилась в одном из нескольких укрытий, мимо которых он прошел, собираясь поесть и уже понимая, что есть ему совсем не хочется. Чем выше поднималась температура, тем более отвратительную вонь испускали редуты и примыкающие к ним траншеи, набитые скучающими людьми. Он чувствовал этот запах, глядя в свою тарелку. Это был смрад гибели. Потери, которую он еще не принял и в которую даже не поверил.

Услышав тихую музыку со стороны осадных рубежей, он отрешенно поднял голову. К флейте вскоре присоединился корнет, а потом некий импровизированный барабан, – скорее всего, кто-то просто колотил палкой по большой оловянной банке. Невидимые музыканты играли мелодию «Земли Дикси».

– Опять они за свое, – проворчал какой-то капитан соседям по столу.

– Эй, вы! – закричали из окопов. – А ну глушите свою музыку! Езжайте домой и лупите там своих ниггеров, если они у вас еще остались!

В ответ раздались насмешливые крики и боевой клич конфедератов, который в этот день звучал скорее весело, чем грозно. Джордж закрыл лицо ладонями, а потом быстро уронил руки на колени, сообразив, что другие могут увидеть. Так и оказалось. Многие за столом повернулись в его сторону, но он не стал ни на кого смотреть. Он был слишком несчастлив.

– А вот и они! – воскликнул кто-то. – Ну, сейчас дадут жару…

Снаружи началась какая-то суматоха. Несколько офицеров торопливо закончили обед, схватили свои шляпы и выбежали из укрытия. Веселая мелодия «Дикси» продолжала звучать над редутами союзных войск.

Внезапно другой оркестр, побольше, раздобывший Бог знает откуда колокольчики, заиграл «Тело Джона Брауна». Ответный ход приняли радостными возгласами и аплодисментами.

Все больше и больше офицеров уходило, по одному или группами, пока Джордж не остался один за перепачканным столом. Он устало взял свою фуражку и тоже вышел из укрытия. Оба оркестра играли в полную мощь, стараясь заглушить противника. Джордж с изумлением увидел, что на брустверах сидят солдаты в одних рубашках, без мундиров и оружия. Другие высовывались из окопов, наслаждаясь солнышком, пуская дым из кукурузных трубок или просто обмениваясь незлобными колкостями с другой стороной.

Джордж медленно пошел к смердящим траншеям. Посмотрев вдаль, через полоску обожженной, истоптанной земли, он увидел игрушечные фигурки в светло-сером и «сером сукне» над укреплениями конфедератов, которые находились теперь совсем близко от них.

Вскоре музыкальная схватка превратилась просто в шум, одна мелодия заглушала другую.

– Тише, тише! – вдруг зашикали все вокруг.

– Слушайте! – сказал кто-то.

Оба оркестра умолкли.

Снова прикрыв ладонью глаза от солнца, Джордж попытался рассмотреть источник прекрасных пронзительных звуков корнета. И наконец увидел на той стороне маленькую смутную фигурку – музыкант был то ли очень небольшого роста, то ли еще совсем мальчик. Он стоял на полуразрушенном редуте; его рваная рубашка развевалась на ветру, корнет в руке вспыхивал на солнце, как падающая звезда.

Джордж узнал мелодию еще до того, как услышал голоса вражеских солдат, которые вылезли из окопов и окружили корнетиста. Эту песню часто играли и пели по обе стороны фронта. Рядом с Джорджем какой-то некрасивый старший сержант подхватил:

Сколько б я ни скитался в далеких краях,

Сколько б чудных дворцов ни встречал на пути,

А все ж скромный наш дом на родимых полях

Мне милей всех красот чужедальней земли.

К нему присоединился чей-то баритон, потом еще тенор добавил благозвучности, и уже вскоре голоса солдат Союза и Конфедерации слились в единый могучий хор:

Небесами хранимый, мой дом дорогой

Защищает меня от напасти любой,

В целом свете огромном, куда ни пойти,

Мне другого такого нигде не найти.

Заклятые враги – янки и южане – открыто стояли или сидели на виду у тех, кто в другое время и в другом месте уже сделал бы все, чтобы убить их. Кто-то из северян помахал солдатам на другой стороне, и в ответ там тоже взметнулись в воздух несколько рук. Но в основном люди просто пели – сурово, очень серьезно и громко, как поют в церкви. Джордж вдруг заметил, что многие плачут, произнося незатейливые сентиментальные слова песни. Он насчитал не меньше десятка тех, кто утирал слезы, повторяя строки припева:

Дом, дом, Милый, милый дом,

Нет места на свете прекрасней, чем дом.

Наконец голоса смолкли, и в тишине прозвучала последняя нота корнета. Джордж надел фуражку, снова возвращаясь в реальность. Песня напомнила ему о Бельведере. Мадлен – ведь она сейчас там, и едва ли она уже знает о смерти мужа.

Сама мысль о том, что именно ему придется сообщить жене друга ужасную новость, удручала его, но скрывать правду было бы слишком жестоко. В Пенсильванию ей из Ричмонда никто писать не станет, и даже если бы Мадлен жила на Юге, надеяться на почту тоже не стоило – насколько он знал, она работала из рук вон плохо. Да и лучше будет, если она узнает об этом от близкого человека.

Разыскивая своих – они обедали с одним из негритянских подразделений, – он решил, что должен написать немедленно. Письмо нужно адресовать Констанции, с ее мягкостью и тактом, она сможет подготовить Мадлен и Бретт к печальному известию.

Весело переговариваясь, союзные солдаты продолжали наслаждаться солнечным теплым деньком, не прячась в укрытия. И вдруг прогремел выстрел.

– Эй, вы, там! – закричал кто-то. – Какого черта вы творите?

Все с завидной скоростью запрыгнули в окопы. Антракт закончился, и концерт возобновился музыкой ружейных выстрелов.

Глава 122

В темном вашингтонском небе грохотала февральская гроза. Молнии бросали зловещий свет на крупный бриллиантовый кулон, висевший между маленькими грудями Джинни Кэнери. Обнаженная, она лежала на влажной от пота постели и со счастливой улыбкой играла со своей новой драгоценностью.

Стэнли завязал пояс темно-синего бархатного халата и вылил в стакан оставшийся в графине виски. Потом, хлопая по полу мягкими шлепанцами, направился в кладовую пятикомнатной квартиры, в которой он поселил свою любовницу. Вернулся он с новой бутылкой солодового виски.

Бриллиант, лежавший на ладони мисс Кэнери, сверкнул в очередной вспышке молнии.

– Ты сегодня много пьешь, дорогой, – сказала она.

– Смазка для мозгов, – ответил Стэнли.

А еще защита от постоянного страха перед тем, что все это – его малышка-танцовщица, шесть миллионов прибыли от линнской фабрики, влияние в республиканских кругах – может быть в одночасье у него отобрано как у недостойного. Стэнли жадно осушил третий стакан.

Мисс Кэнери хватало ума, чтобы не слишком критиковать источник своих доходов и безопасности. Она оставила тему пьянства и перешла к уже привычным и порядком надоевшим ему жалобам:

– Мне так хочется, чтобы ты позволил мне пойти с тобой на инаугурацию мистера Линкольна!

– Я уже говорил тебе: это невозможно.

Ради этого события Изабель прервала свое добровольное изгнание в Ньюпорте и вернулась в Вашингтон. Она потратила немало денег, чтобы превратить «Зеленую сказку» в круглогодичную резиденцию, и поселилась там, не спросив согласия других членов семьи. Усадьба принадлежала трем братьям, однако Изабель проигнорировала этот факт, когда перебралась туда прошлой осенью, сразу после того, как пристроила своих неуправляемых сыновей в небольшой пансион в Массачусетсе. Пансион брал огромные деньги с тех, кто хотел сплавить своих отпрысков с глаз долой. Подражая отцу, ни один из близнецов не пожелал надевать военную форму, и закрытое учебное заведение стало единственной надеждой для их родителей.

Стэнли и мисс Кэнери уже несколько раз поссорились из-за инаугурации, назначенной на первую субботу марта. Чтобы компенсировать свой отказ взять ее с собой, Стэнли подарил девушке этот кулон. Разумеется, он был поддельным, но девушка не заметила разницы и в знак благодарности час назад позволила ему некие вольности в постели, даже при упоминании о которых Изабель упала бы в обморок.

Теперь девушка решила снова вернуться к той же теме.

– Мне так хочется поближе увидеть президента! – хныкала она. – Я же никогда его не видела!

– Поверь, ты ничего не потеряла.

– Ты ведь часто с ним говоришь, да? – (Стэнли кивнул и глотнул еще виски; ему нравилось, когда притуплялись чувства и все немного расплывалось перед глазами, поэтому он поддерживал это состояние все время, пока не спал.) – А правда, что он никогда не моется?

– Это явное преувеличение.

Мисс Кэнери почесалась:

– Но, говорят, женщины его избегают, потому что от него пахнет.

– Некоторые женщины избегают его потому, что иногда он рассказывает неприличные анекдоты. Западное чувство юмора. Фермерское, – с отвращением произнес Стэнли, пожимая плечами. – Но главная причина, разумеется, его жена. Мэри Линкольн ужасно ревнива и приходит в бешенство, если ее муж проводит больше пяти секунд наедине с другой женщиной.

– Ты же не имеешь в виду, что «наедине» – это как у нас с тобой? – хихикнула мисс Кэнери.

До чего же глупа, подумал Стэнли. Фамилия явно ей подходит.

– Нет, дорогая. – Он сбросил халат и начал одеваться. – Я имел в виду разговоры с женщинами на президентских приемах. Встречи в обществе.

– Ой, знаешь, что я вспомнила? Вчера вечером в театре кто-то говорил, что какие-то актеры собираются то ли похитить, то ли убить президента, точно не поняла. Они будто бы сочувствуют Югу, только вот имен я не разобрала.

Застегивая рубашку, Стэнли негромко рыгнул.

– Милая, по городу ходит столько подобных историй, что, если бы я получал хотя бы пенни за каждую, мы бы уже очень скоро набрали достаточно денег, чтобы отправиться в Египет.

Мисс Кэнери села в кровати, фальшивый бриллиант болтался на ее груди.

– Ты хочешь свозить меня в Египет?

Стэнли быстро вскинул руку:

– Это всего лишь пример.

Бедная малышка иной раз не на шутку испытывала его терпение, но он всегда ее прощал, стоило ей продемонстрировать свое искусство в постели.

– Тебе пора идти, милый?

– Да, пора. В половине десятого я жду гостя.

– Кстати, об ожидании… Деньги на аренду за этот месяц так и не поступили.

– Нет? Я своему бухгалтеру шею намылю. Ты получишь их завтра же.

В знак признательности мисс Кэнери подарила ему долгий страстный поцелуй. Потом, после еще одной основательной порции виски, Стэнли надел пальто и выскользнул за дверь, живо вспоминая, как Джинни стоит коленями на постели, прикрывая одной рукой кулон на груди, а другой нежно помахивая ему вслед.

Ожидавшая его карета поехала по мокрым от дождя улицам к большому дому на Ай-стрит. С тех пор как уехала Изабель, он проводил там мало времени. Иногда, чувствуя себя одиноким в пустых комнатах, Стэнли даже скучал по близнецам. Впрочем, он никогда не позволял таким глупым сентиментальным мыслям завладеть им надолго.

Слуги уже зажгли газовые лампы и подали закуски. Но гость явился только в четверть одиннадцатого.

Бен Уэйд сбросил влажный плащ. Лакей поднял его с пола. Стэнли резко махнул рукой, и лакей вышел, закрыв за собой дверь.

Уэйд подошел к камину, чтобы согреться.

– Извините, что я так запоздал. Ждал, пока вернется «Ривер куин». – Он потер ладони, явно довольный. – Мистер Сьюард и наш любимый вождь наконец-то встретились с уполномоченными конфедератов у Хэмптон-роудс. Однако мне сказали, что перемирия пока не будет.

– То есть застряли на прежнем месте?

Уэйд кивнул.

– Вопрос все тот же: одна страна или две. Президент продолжает настаивать на безусловном принятии второго варианта. Дэвис продолжает отказываться. А это значит, что у вас будет еще несколько месяцев на то, чтобы отправлять обувь в армию, – закончил он с хитроватой улыбкой, потом отошел от камина и положил себе на тарелку ломтик индюшачьей грудки с серебряного блюда. – Но у меня есть еще одна новость.

– Надеюсь, это то, что я жажду услышать.

– Не совсем. Я не смог добиться вашего назначения главой бюро по делам беженцев и освобожденных негров.

– Хотите сказать, конгресс отказался его создавать?

– О нет. Оно появится уже в этом месяце. В крайнем случае в следующем.

Создание такого бюро обсуждалось весь последний год, когда стало понятно, что Конфедерация в конце концов падет. Оно должно было заниматься всеми делами (в том числе распределением земли и переселением), касающимися миллионов чернокожих Юга, которые после войны в одночасье станут свободными. Должность главы бюро давала гигантскую власть, однако, если Стэнли правильно расценил поведение Уэйда – а сенатор явно больше интересовался едой, чем разговором, – возможность получить ее была безвозвратно упущена.

А для Стэнли это было примерно то же, что и президентская инаугурация для мисс Кэнери.

– Бен, я вложил в вашу партию чертову уйму денег. Только прошлой осенью на подкуп чиновников ушли тысячи, а теперь вы вдруг заявляете, что ничего не получится? Мне кажется, мои вложения дают мне по крайней мере право выслушать объяснения. Почему я не могу получить эту работу?

– Они… э-э… – Уэйд как загипнотизированный смотрел на кусок индюшки на своей вилке.

– Ответьте прямо, Бен.

Уэйд опустил вилку на тарелку и посмотрел на Стэнли так, что тот вздрогнул:

– Хорошо. Они хотят назначить человека с более обширным опытом управления. Рассматриваются кандидатуры нескольких генералов. Первый в списке – Оливер Ховард.

Стэнли понял, что на самом деле хотел сказать ему сенатор. Радикальные политики, решавшие в эти дни самые важные вопросы, – люди, которые в частных разговорах кичились тем, что им больше незачем прибегать к убийству, чтобы лишить президента власти, потому что он ее и так не имел, – сочли его недостойным.

Конечно, слово «они» здесь не слишком подходило, и оба хорошо это понимали. Уэйд входил в избранный круг, и он тоже выступил против. И не важно, сколько чернил требовалось, чтобы заполнять колонки прибыли от фабрики Лэшбрука, не важно, с каким неистовством он пытался забыться с разными танцовщицами варьете или сколько виски поглощал, – все это не помогало ему убежать от правды. А правда эта причиняла боль. Стэнли налил себе еще порцию лекарства.

– Генерал Джейк Кокс тоже в списке, – сказал Уэйд, – и помоги Бог бунтовщикам, если он получит это место. Вы ведь слышали, что они с Сэмом Стаутом предлагают?

– Не думаю, – неживым голосом откликнулся Стэнли.

Пытаясь немного развеселить его после перенесенного разочарования, Уэйд продолжил:

– Они хотят превратить Южную Каролину в нечто вроде американской Либерии. В этом новом княжестве, или как там его еще назовут, будут жить и править одни черномазые – ну, разумеется, те, которых мы убедим туда переехать. Мне кажется, в этом что-то есть, – закончил он, хихикнув, на что Стэнли никак не отреагировал.

Тогда Уэйд решил действовать более прямолинейно и, подойдя к своему богатому знакомому, по-товарищески обнял его за плечи:

– Послушайте, Стэнли… Я ведь никогда не обещал, что добьюсь для вас этой должности. Но если вы захотите, я наверняка смогу сделать так, что вас назначат одним из главных заместителей. В любом случае настоящая власть перейдет к тем, кто займется составлением основополагающих документов, а также будет управлять бюро на повседневном уровне. А какой-нибудь христианский размазня вроде Ховарда останется главой только на бумаге. Вот почему я за то, чтобы он получил этот пост. Когда это произойдет, именно те, кто сейчас скрывается за кулисами, и начнут дергать за веревочки цветных марионеток, заставляя их плясать под дудку республиканцев в день выборов. У нас будет целое государство в государстве, послушное нашей воле, и уже через год мы из незначительной превратимся в единственную правящую партию… если дадим ниггерам право голоса, но сохраним над ними контроль.

Блеск глаз Уэйда, сдержанный жар его слов успокоили и убедили Стэнли. Он даже повеселел.

– Ладно, Бен. Я приму должность, которую мне предложат в бюро. Только самую высокую.

– Отлично… великолепно! – Уэйд хотел еще раз хлопнуть его по плечу, но Стэнли уже направился к буфету с напитками. – Вы простите меня по старой дружбе, если я скажу… – Уэйд слегка откашлялся. – В последнее время вы что-то слишком много пьете. Честно говоря, об этом уже начинают судачить.

Стэнли вернул на место пробку графина, повернулся и поднял наполненный до краев бокал.

– Я знаю, – сказал он, глядя на Уэйда поверх мерцающего круга виски. – Но если у человека есть деньги и он их правильно вкладывает, никто не станет прислушиваться к такой болтовне. Никто не захочет рисковать его щедростью. Разве не так, Бен?

Оказавшись в затруднительном положении, Уэйд был вынужден отступить.

– И в самом деле! – засмеялся он и поднял свой пустой бокал в приветственном жесте.

Каффи все больше набирал силу, как и его шайка. Теперь в ней было пятьдесят два человека, и почти треть из них – дезертиры. Они занимали два акра густого леса на относительно сухом участке земли на краю болотистого берега Эшли. Оружие они забирали у убитых на дороге белых, а еду и выпивку воровали в домах, на небольших фермах и рисовых плантациях округа.

Трижды Каффи лично возглавлял набеги на птичники в Монт-Роял. Саму плантацию он приберегал для особого дня, которого очень ждал, и регулярно посылал одного из своих белых парней в Чарльстон, чтобы разведать обстановку.

За последний год Каффи открыл в себе некую инстинктивную способность руководить людьми, независимо от цвета их кожи. Он был уверен в себе, хитер и неумолим благодаря долгим годам рабства. Еще он испытывал особое удовольствие, объедаясь тем, что украл у местных белых, поэтому сильно полнел, и ему приходилось постоянно добывать себе новую одежду. Живот у него стал огромным, лицо – круглым как луна.

В короткие холодные дни начала февраля Каффи с растущим нетерпением всматривался в небо. Он знал, что генерал Шерман, чьей репутацией и тактикой он восхищался, уже прошел через Бофорт и Покаталиго и теперь движется на север, предположительно в Колумбию[63]. Значит, уже скоро, рассудил Каффи, генералу, стоявшему в Чарльстоне, придется перебросить большинство своих людей для обороны столицы, и тогда вся территория вокруг Эшли останется беззащитной, к его, Каффи, большой радости.

Как-то вечером, на второй неделе месяца, Каффи сидел у костра и жарил насаженного на прут голубя, вспоминая бледные, избитые ноги женщины, с которой он развлекался час назад. Его банда взяла к себе двух белых проституток, которым было уже по сорок, и двух мулаток помоложе, чтобы удовлетворять мужские нужды. Каффи как раз ощупывал себя, переживая, не подхватил ли он от шлюхи каких-нибудь паразитов, когда в темноте, за дубами, в дальнем конце их лагеря, послышались крики.

Бросив на землю недожаренную птицу, Каффи вскочил:

– Эй, что там за шум?

– Пленного захватили! – крикнул в ответ светлобородый дезертир из Джорджии в сером кителе. – Поймали на дороге! – Этот парень обладал природной страстью к убийству и был одним из лучших его бойцов.

Положив ладони на живот, Каффи смотрел, как джорджиец и двое негров волокут из тени деревьев насмерть перепуганного лысого коротышку.

– Тащи его сюда, Весельчак! – властно приказал он.

Пленник в замызганной одежде то и дело спотыкался, и что-то в его фигуре неожиданно показалось Каффи смутно знакомым. Парень, которого он назвал Весельчаком, ткнул коротышку штыком от винтовки. Каффи разинул рот от изумления:

– Черт побери… мистер Джонс?

– Это… Нет, неужели!.. – воскликнул Салем Джонс, не веря в такое везение. – Каффи? Каффи! – От восторга он едва не пускал слюни.

У другого костра с полдюжины негров запели боевую песню армии Шермана, припев которой повторялся от самой Саванны:

Привет, Колумбия, счастливая земля,

Пусть буду проклят я, коль не сожгу тебя!

– Да, сэр, это я, – ответил Каффи с ухмылкой, которая должна была успокоить пленника, а потом вдруг резко выбросил вперед руку и с яростью вцепился в правое ухо Джонса. – Я – тот самый чернокожий мальчик, которого вы вечно поносили последними словами, били и заставляли работать до полусмерти. Теперь я тут главный. Главный над всеми этими людьми. И я хочу, чтобы вы проявили ко мне уважение.

Еще один рывок за ухо, и Джонс, завывая, упал на колени. Пение прекратилось. Джонс потер распухшее красное ухо; на мочке выступила кровь. Каффи захихикал, поднял с земли прут с голубем и с некоторым трудом, потому что мешал живот, уселся на корточки перед огнем.

– И что вы тут делаете, в Южной Каролине-то, а, мистер Джонс? Я думал, вы давно уже к янки удрали.

– Он и от них тоже удрал, – усмехнулся Весельчак; глаза его подозрительно блеснули. – Я знаю, что это за клеймо, – добавил он, коснувшись концом штыка темно-красной буквы «Д» на правой щеке Джеймса. – Дезертир.

– Я слышал… что в здешних болотах… есть какая-то банда вроде вашей, – заговорил Джонс, задыхаясь на каждом слове, – искал ее, но даже подумать не мог, что ты у них главный.

– Да уж, сэр. – Каффи снова ухмыльнулся. – Такого вы точно не ожидали. – Он повернул птицу над огнем. – Ну что ж, мистер Джонс, вам повезло – вы попали куда надо. Мы тут живем не тужим, катаемся как сыр в масле. Скажу вам еще кое-что – вдруг интересно будет? Как только генерал Харди уйдет из Чарльстона, мы собираемся устроить настоящую потеху по всему берегу. – Он сверкнул зубами в ухмылке. – И обязательно навестим одну плантацию. Монт-Роял называется. Помните это место, а? Помнишь, ты, сукин сын?

Он внезапно взмахнул прутом и дымящимся, горячим голубем ткнул Джонса в шею. Джонс заорал и упал вбок. Каффи довольно засмеялся и снова сунул птицу в огонь. Он явно веселился.

– Я припас Монт-Роял на тот славный денек, когда можно будет заглянуть туда, не боясь солдат. Ну ничего, ждать уже недолго осталось. Скоро повеселимся. Мистер Купер сейчас там, и жена его, и малышка. И эта черная шлюшка Джейн тоже. Всех своих бродяг туда поведу, пусть развлекутся на славу. А пока… – Каффи провел языком по гнилому переднему зубу, – пока позабавимся с вами, мистер Джонс. Верно я говорю, Весельчак?

Джорджиец снова хихикнул:

– Еще как верно, босс.

Внезапно Джонс бросился к ногам Каффи и вцепился в них. Только его умоляющий вопль помешал Весельчаку воткнуть штык ему в спину.

– Прошу, не убивайте меня! Возьмите меня к себе!

– Чего-чего? Что ты там бормочешь? – Каффи лениво поднялся на ноги, волоча Джонса за собой.

– Я их всех ненавижу, Каффи! Всю их семью, как и ты! Ненавижу Купера Мэйна лютой ненавистью. Его брат опозорил меня, лишил всего. Послушай, я знаю, что плохо с тобой обращался. Видит Бог, как я жалею об этом! Но теперь все изменилось. Теперь все будет совсем не так…

– Да уж конечно изменилось, – согласился Каффи. – Белым господам больше не командовать здесь, теперь наш черед.

– Возьми меня к себе! – умолял Джонс. – Я отлично стреляю. Клянусь, я буду послушным! Пожалуйста… позволь…

Каффи посмотрел на человека, стоявшего перед ним на коленях, потом усмехнулся с ленивой издевкой и взглянул на Весельчака. Тот в ответ приложил три пальца к мокрым губам и пожал плечами, глупо хихикая. По лагерю с визгливым хохотом пробежала одна из шлюх-мулаток. За ней гнались двое мужчин; у одного были расстегнуты штаны. В болоте закаркала ворона.

– Ну… – Каффи сделал долгую паузу, терзая своего пленника, – я, вообще-то, мог бы. Только уж вам придется как следует попросить меня, мистер Джонс. Очень и очень сильно попросить, чтобы я согласился.

Но он уже знал, что согласится. Участие бывшего управляющего в их предстоящем набеге на Монт-Роял было слишком заманчивым, чтобы от него отказаться.

Глава 123

На следующее утро, около десяти, Чарльз добрался до того места, где речная дорога пересекалась с аллеей, ведущей к большому дому. Его лоскутное «пончо», чудовищно жаркое и тяжелое, давило на плечи. Маленький окурок последней сигары догорел, пока он смотрел с дороги вниз, на знакомые очертания верхней и нижней веранд, обвитых плющом.

Над зданием кухни поднимался дым. Чарльз увидел чернокожую девушку, торопливо шедшую к дому. Прямо перед ним пролетела ворона, и если бы он не чувствовал такую смертельную усталость, то непременно рассмеялся бы. Он был дома.

Хотя время для возвращения было не самое лучшее. Когда позавчера вечером он проходил недалеко от пути следования огромной армии Шермана, он видел много костров. Какой-то перепуганный фермер рассказал ему, что так шедшая впереди кавалерия Килпатрика сообщает следующей за ней пехоте о своем местоположении. Кавалеристы Малыша Кила приближались к Колумбии, выжигая дорогу между соснами и наполняя ночное небо светом пожарищ, а дневное – клубами смолистого дыма.

– Я слышал, что парни-то те говорили, – со страхом сказал фермер, пока Чарльз пил из его колодца. – Что, мол, сотрут этот рассадник бунта с лица земли. Дескать, здесь началось предательство, здесь ему и конец.

– На вашем месте я бы отнесся к их словам серьезно, – ответил ему Чарльз. – Берегите своих женщин и ожидайте самого худшего. Эта война стала совсем гнусной. Спасибо за воду.

По всей видимости, Шерман, который поклялся применять тактику «тотальной войны» в Джорджии и свое обещание сдержал, теперь двигался прямо на север, обойдя долину Эшли.

Чарльз медленно шел по аллее, глядя вокруг с усталым удивлением – война как будто совсем не коснулась этих мест. Вскоре, правда, он изменил свое мнение. Строения выглядели обветшавшими, а рабов стало заметно меньше. Сколько же их сбежало? – подумал он.

Чем ближе он подходил к дому, тем явственнее становились признаки запустения. Лужайки заросли высокими сорняками. Рядом с конторой стоял фургон без передних колес и оси. Пока Чарльз шел по дорожке к дому – грязный, бородатый призрак с револьвером у бедра, – никто не вышел на крыльцо и не открыл окно.

Было непривычно тепло для этой поры. На кустах азалии и лианах глициний уже набухали почки. Чарльз заметил женщину, которая до этого была скрыта колонной. Она с рассеянной улыбкой поднялась с кресла, когда он подошел.

Он остановился, радуясь тому, что скоро можно будет наконец сбросить ботинки и вымыть натертые ноги.

– Здравствуйте, тетя Кларисса! – вежливо сказал он сухонькой женщине на веранде.

Она нахмурилась и внимательно всмотрелась в его лицо, потом еще несколько секунд изучала его револьвер и саблю под мышкой, а потом подняла ладони к щекам и закричала, словно в смертельном ужасе.

Это наконец-то привлекло внимание людей. Из дома выбежали двое слуг, чтобы помочь Клариссе. Как же они поседели и сгорбились, с грустью отметил Чарльз, ожидая, когда его все-таки узнают. Слугам понадобилось для этого не меньше минуты, пока они хлопотали вокруг тетушки, а та отбивалась от них, и во время этой короткой заминки Чарльз думал о том, неужели в доме больше не осталось никого, кроме старых, измученных негров.

– Чарльз? Чарльз Мэйн?

Он сдвинул шляпу на затылок, но не смог заставить себя улыбнуться, хотя и был изумлен, пожалуй, не меньше Клариссы.

– Да, Юдифь, это я. Что ты здесь делаешь?

– Мне не терпится задать тебе тот же вопрос!

Она бросилась к нему, чтобы обнять, и почувствовала, как он весь напрягся от ее прикосновения. Его одежда была чудовищно грязной и воняла.

Двое слуг, один настолько старый, что едва переставлял ноги, увели Клариссу в дом. Старик с любопытством посмотрел на Чарльза, но не поздоровался. Чарльз видел, что негр узнал его. В прежние времена за такое неуважение он наверняка был бы наказан хозяином. Да, времена действительно очень переменились.

– Я потерял лошадь у Питерсберга, – сказал он, отвечая Юдифи. – Вот и решил добраться сюда, чтобы найти новую.

– Поезда ходят?

– Какие-то ходят. Но я почти весь путь прошел пешком. Думал, что хоть после Северной Каролины найду какую-нибудь клячу или по крайней мере мула, но увы, – мрачно закончил он.

На веранду вышел старший брат Орри. Он был в жилете поверх рубашки, с зажатой под мышкой конторской книгой. Купер сразу узнал Чарльза и радостно вскрикнул. Супруги повели его в родной дом, но он почти ничего не видел вокруг, думая только об одном: «Знают ли они уже о смерти Орри?»

За поворотом дорожки, по которой шел Чарльз, шевельнулись высокие, давно не подстригаемые кусты. В зарослях тревожно загомонили птицы. Однако все были так взволнованы появлением Чарльза, что никто ничего не заметил.

Когда дверь дома закрылась, стоящий за кустами узколицый молодой человек со светло-коричневой кожей осторожно отступил назад в траву. Он был бос, сзади на его старых парусиновых штанах желтела пришитая матерчатая звезда. Когда штаны протерлись на заду насквозь, мать молодого человека, которая потом вскоре умерла, зачинила дыру с помощью куска фланели и своего воображения. Это была Полярная звезда – звезда свободы, а когда мать нашивала ее на штаны сына, он был еще рабом.

Его послали в Монт-Роял, чтобы узнать, сколько мужчин осталось на плантации. Он родился здесь и бо́льшую часть жизни провел в поселке рабов, и ему не составило труда узнать все, что нужно, и остаться незамеченным.

Чарльз вымылся в большой цинковой ванне в спальне Купера и Юдифи. Когда-то эта самая просторная комната в доме принадлежала Тиллету и Клариссе, а потом, вероятно, перешла к Орри и Мадлен.

Он провел ладонями по чистым волосам, вспоминая давно забытые ощущения. Потом надел рубашку и штаны, одолженные Купером, и спустился вниз. Его неожиданное появление в Монт-Роял вызвало большую суету. Без всякой злобы – просто отмечая еще одну перемену – Чарльз обратил внимание, что негры в доме ведут себя с Купером и Юдифью на равных. Он познакомился с новым надсмотрщиком – крепким мускулистым парнем по имени Энди – и с красивой негритянкой, которую звали Джейн. Пожимая ему руку, она сказала без улыбки:

– Я слышала о вас.

Ее уверенный взгляд – не враждебный, но и не дружеский – четко выразил скрытую за словами мысль: «Я слышала, что вы служите в армии, которая сражается за то, чтобы удержать мой народ в кандалах».

Возможно, он был слишком мнителен, но почему-то подумал, что девушка имела в виду именно это. И все же, несмотря на ее отчужденность, она ему понравилась.

На обед пришел новый управляющий Филемон Мик. Юдифь смущенно извинилась за скудную трапезу. На каждой тарелке лежало немного риса с шафраном, горстка зеленого горошка, маленький кусочек кукурузного хлеба и два ломтика курицы, сначала обжаренной, а потом потушенной.

– Не извиняйся, – сказал Чарльз. – В сравнении с тем, что есть на Севере, это настоящий пир.

Уютная и такая знакомая столовая с добротной деревянной мебелью действовала успокаивающе. Чарльз с аппетитом принялся за еду. Мик наблюдал за ним поверх очков с половинками стекол, и уже вскоре именно от управляющего Чарльз узнал о бесчинствах орудующих в округе банд. Беглые рабы и армейские дезертиры, как паразиты, таскались по пятам армии Шермана.

– Но одна, видно, решила здесь подзадержаться, – добавил Мик. – Я слышал, ею верховодит ваш бывший раб. Каффи.

Слегка ошеломленный, Чарльз все же доел горошек и чуть было не вытер губы тыльной стороной ладони, но вовремя заметил, что Мари-Луиза, повзрослевшая и очень хорошенькая, пристально смотрит на него. Он порозовел и торопливо схватил салфетку, лежащую на коленях.

– Каффи, значит, – повторил он. – Ну надо же! Думаю, теперь надо ждать неприятностей.

– Да, мы понемногу готовимся, – сказал Мик.

– Мне показалось, что на плантации осталось совсем немного людей. Это так?

– Тридцать семь человек, – подтвердил Купер. – Едва ли достаточно для нормальной работы. Я уже думал о том, чтобы на время закрыть рисовую мельницу, но как нам прожить? Не только нам с Юдифью, Мари-Луизой и матушкой, но и всем остальным? Тем более старым неграм. Они слишком слабы и напуганы, чтобы убегать.

– Полагаю, остались в основном такие.

Купер кивнул:

– Свобода притягательна для людей. Это один из сильнейших магнитов во всем мироздании, о чем я постоянно твердил отцу, но он не слышал. Правда, должен признаться, что я и сам об этом забыл на время. Ладно, что толку копаться в прошлом? Расскажи лучше, что нового в Виргинии. Ты успел побывать в Ричмонде? Видел Орри или Мадлен?

Слева от Чарльза сидела Кларисса. К еде она так и не притронулась и с самого начала обеда, сложив руки на коленях, смотрела на Чарльза глазами испуганного ребенка. В ее взгляде светился тот первобытный ужас, который, наверное, испытывали древние европейские народы, глядя на вторжение татаро-монгольских полчищ.

Кусочки курицы, такие ароматные еще мгновение назад, внезапно приобрели вкус жеваной бумаги. Что ж, подумал Чарльз, отвечая на печальный, встревоженный взгляд тетушки, есть хотя бы одно благо в поврежденном уме. Кларисса ничего не поймет.

Купер ждал ответа. Чарльз медленно положил салфетку слева от тарелки.

– Я не ожидал, что стану тем, кто принесет вам дурные вести.

Юдифь наклонилась вперед:

– О Боже… кто-то из них заболел? Мадлен?

Наступило молчание. В памяти Чарльза вспыхнули те дни, когда Орри готовил его к вступительным экзаменам в Вест-Пойнт. Специально нанятый учитель-немец заставлял его читать Библию не только ради ее литературной ценности, но и ради ее священного смысла. Он вспомнил то место, которого тогда, в юности, не мог понять по-настоящему и понял только сейчас. Как и Господь перед распятием, он просил Господа, чтобы миновала его чаша сия.

– Чарльз? – едва слышно сказал Купер.

Чаша, конечно же, не миновала, и он сказал им то, что должен был сказать.

Стоя на коленях, Салем Джонс услышал какой-то шум за перекинутым через лиану глицинии одеялом, создававшим иллюзию уединения. Он отодвинулся от мрачной, пьяной белой женщины, которая мотала головой из стороны в сторону и требовала продолжения противным ноющим голосом. Он уже застегивал штаны.

Прихватив рубашку, Джонс обошел большой дуб, к которому привязал другой конец лианы. Дым и искры от вечерних костров поднимались к зимним звездам. Каффи сидел на своем любимом пне. Прямо как вождь черномазых в Африке, с отвращением подумал Джонс, но тут же отогнал эту мысль, чтобы она ненароком не отразилась у него на лице. Нужно было узнать, из-за чего поднялся такой шум.

Вокруг Каффи столпилось несколько человек, и двое из них одновременно пытались что-то рассказывать. Одним был Весельчак, который на пару дней уезжал в Чарльстон, чтобы, как обычно, разведать обстановку, а другим – молодой парень со светло-коричневой кожей; имени его Джонс не знал.

Бывший управляющий торопливо пошел к ним и на ходу услышал голос Весельчака:

– Харди выступил в поход. Я сам видел. Теперь в городе больше нет армии.

– Значит, защищать мой старый дом почти некому, – с задумчивой улыбкой проговорил Каффи. – Солдатики на помощь не придут. Этого я и ждал. Эй, Джонс… ты слушаешь?

– Да, сэр, – энергично закивал тот.

– Есть еще одна хорошая новость. Лон, – он ткнул большим пальцем в сторону мулата с фланелевой звездой на штанах, – видел утром в Монт-Роял одного старого приятеля. Кузена Чарльза.

– Вернулся домой, значит? Что, покалечили его в кавалерии Хэмптона?

Каффи вопросительно посмотрел на Лона.

– Ничего я такого не заметил, – замотал головой парень. – Только вот он шел пешком, без лошади был.

– Потому и вернулся, – кивнул Джонс.

На лице Каффи появилось мечтательное выражение.

– Когда-то мы вроде как друзьями с ним были. Рыбу вместе удили. На кулачках боролись опять же.

Он сплюнул в огонь. Стоявшие вокруг мужчины глупо ухмылялись и пихали друг друга, радуясь, что скучному безделью приходит конец. Каффи встал, сунул за пояс толстые пальцы и, выпятив вперед живот, важно, словно король, обошел вокруг костра. Джонса тошнило от этого невежественного болвана, но Каффи пощадил его и позволил присоединиться к банде в ожидании их следующего большого налета. Вероятно, ему следовало чувствовать благодарность за это, думал он, почесывая зудящую букву «Д» на щеке.

– Выждем еще день… может, два, – объявил наконец Каффи. – Пока не будем уверены, что солдаты точно ушли. – Он бросил взгляд на Салема Джонса сквозь прыгающие языки пламени. – А потом двинемся на Монт-Роял и сровняем его с землей. И ни одна тварь живой не уйдет.

– Молодой Чарльз может дать вам отпор, – опрометчиво заметил Джонс, нарушив всеобщую радость.

С лица Каффи мгновенно слетело веселое выражение.

– А я только этого и жду, – сказал он. – Может, мы еще разок сразимся напоследок, и кто кого одолеет, это уж я точно знаю.

Глава 124

Отправленный домой с раной в груди, Билли много спал. Он не проснулся и тогда, когда побледневшая Констанция принесла в библиотеку письмо, чтобы его прочитала Бретт.

– Это от Джорджа. Тебе лучше сначала присесть.

Новость о смерти Орри потрясла Бретт. Сидя в кресле, она вдруг почувствовала, как разом ослабели все мускулы и в какой-то момент стало нечем дышать. Констанция опустилась на колени рядом с ней, Бретт судорожно сглотнула, с трудом сдерживая слезы. Потом подняла два листка, зажатые в руке, в отчаянии махнула ими в воздухе и снова бессильно опустила на колени, молча качая головой.

– Я не понимаю, – произнесла она наконец. – Ведь Мадлен говорила – он остался в Ричмонде.

– Мы все так думали.

И тогда Бретт зарыдала в голос. Но больше всего Констанцию напугало то, что уже совсем скоро девушка внезапно перестала плакать и с застывшим лицом яростно уставилась на письменный стол. Констанция с ужасом поняла, что она смотрит на осколок метеорита, драгоценную реликвию Джорджа.

– Будь они прокляты! – воскликнула Бретт. – Будь проклята вся их болтовня, их драгоценные права и их генералы! – Она встала, пошатнувшись. – И их оружие…

Не успела Констанция опомниться, как Бретт схватила метеорит, чье значение понимали все в доме, резко развернулась и швырнула его в ближайшее окно. Со звоном разбив стекло, он приземлился на освещенную солнцем лужайку. «Джордж мне никогда не простит, – в панике подумала Констанция. – Надо немедленно его найти». Она тут же устыдилась своих мыслей, ведь сейчас намного важнее было поддержать сестру Орри.

Уронив письмо на пол, Бретт упала в кресло, скрестила руки на коленях и снова заплакала, низко опустив голову. Констанция с трудом разбирала слова сквозь рыдания.

– Я… Мне так жаль… Я найду… звездное железо… Я знаю, Джордж им так дорожит… Просто это… это…

Больше Констанция ничего не поняла.

На какой все-таки потрясающей женщине женился Билли, подумала она полчаса спустя. Смогла бы она сама держаться с таким же мужеством перед тем, что сейчас предстояло сделать Бретт?

– Нужно пойти к Мадлен, – сказала Бретт. – Она у себя в комнате?

– Да, хотела почитать, – кивнула Констанция. – Мне пойти с тобой?

– Спасибо, но, думаю, будет лучше, если я сама.

Бретт медленно прошла мимо стола. После десятиминутных поисков метеорит был найден садовником и возвращен на прежнее место, но она уже знала, что ненависть к этому предмету и ко всему, что он собой олицетворял, не пройдет до конца ее дней.

В коридоре она схватилась за недавно отполированные перила лестницы, чтобы не упасть, и посмотрела наверх. Перед глазами появилось лицо Орри, и к горлу подступили новые слезы, но она сдержалась и поставила ногу на первую ступеньку.

Ей показалось, что она поднималась целую вечность, еще никогда в жизни ей не приходилось совершать такого долгого и трудного путешествия. Наконец она повернула к комнате Мадлен, дверь была приоткрыта. Бретт увидела освещенный солнцем ковер; окна комнаты выходили на поросшие горным лавром холмы. Когда она постучала, ее рука дрожала.

– Да, входите! – весело откликнулась Мадлен.

Ну же, вперед, подумала Бретт. Это был молчаливый крик. «Вперед!» Ей хотелось убежать.

– Кто там?

Шурша юбками, Мадлен подошла к двери и распахнула ее. Другой рукой она держала тонкую книгу с тисненным золотом корешком, зажав указательный палец между страницами. На ней было одно из ее любимых платьев из синего шелка, которое казалось почти черным из-за глубокого темного цвета.

– Бретт! Входи же! Я как раз читала По. Одно из любимых стихотворений Орри… Милая, что случилось? – спросила она, заметив, что девушка плакала. – Билли стало хуже?

– Это не из-за Билли. Орри…

В темных глазах Мадлен мелькнул страх. Улыбка погасла. Она прижала книгу к груди, словно защищаясь ею. Письмо в руке Бретт она уже заметила.

– Что-то стряслось в Ричмонде?

– Орри не… не был… в Ричмонде… – Почему она медлит, ведь так только затягивается мучение их обеих. – Это от Джорджа… Боюсь, новости очень плохие…

Все еще не веря, Мадлен взяла письмо и отошла к освещенному солнцем эркеру, повернувшись спиной. Бретт ждала у двери и видела, как она чуть отодвинула от глаз первую страницу – зрение уже начинало ухудшаться.

Дочитав первую страницу, она принялась за вторую. Первым признаком какой-то реакции стала складка на ткани ее платья, когда она резко повернулась к Бретт и гневно спросила:

– Линии обороны Питерсберга? Но как он оказался у Питерсберга?

– Хотелось бы мне знать…

Мадлен заставила себя вернуться к письму. Видя ее в профиль, Бретт заметила, как в солнечном свете блеснула слеза. Книга выпала из руки Мадлен, с мягким стуком ударившись о ковер. Она стояла очень прямо и от этого казалась выше ростом, словно по какой-то причине встала на цыпочки.

Вдруг ее пальцы смяли письмо.

– Орри! – вскрикнула она и упала на бок.

– Кэтлин! – закричала Бретт, выглянув в коридор. – Кэтлин… кто-нибудь! Принесите нашатырный спирт!

Снизу донеслись взволнованные голоса. Бретт снова повернулась, с ужасом глядя на Мадлен, лежавшую на персидском ковре. Она уже очнулась после короткого обморока, но не встала и, лежа на боку, неловко опиралась на руки. Тело ее сотрясала сильная дрожь, рот был полуоткрыт, а когда она посмотрела на Бретт, то не узнала ее.

Это было нестерпимо. Несколько секунд Бретт стояла неподвижно и не могла сдвинуться с места, чтобы помочь своей невестке. Она не могла даже говорить. Билли судьба пощадила, но ее брат погиб, и боль от этой утраты была безжалостна. А что же должна чувствовать Мадлен? Найдет ли она в себе силы, чтобы жить? Или хотя бы одну причину, чтобы попытаться?

Глава 125

В воскресенье, девятнадцатого февраля, Чарльз проснулся на рассвете. Ему снилась Августа.

Это случалось часто. И пробуждение не избавляло от печали снов, не прогоняло ее образ. Она постоянно присутствовала рядом, каждый день прокрадываясь в его мысли…

Зевая, Чарльз взял легкую кавалерийскую саблю и с трудом потащился вниз по лестнице. В кухонном домике он нашел кофейник только что сваренного кофейного эрзаца, смешанного бог весть из чего. Никого из негров в кухне не было. Он выпил полчашки напитка, по вкусу напоминающего древесные опилки, больше проглотить не смог, остатки выплеснул за дверь.

Потом вернулся к дому, зашел на веранду и придвинул старое кресло к стене. Отсюда можно было наблюдать за аллеей между деревьями, которая вела к речной дороге, и за самой дорогой, освещенной зимним солнцем. Достав из заднего кармана тряпку, он нагнулся к краю веранды, чтобы взять щепотку песчаной почвы. Высыпав песок на тряпку, он смочил его слюной, снова сел в кресло, вынул саблю из ножен и начал полировать потускневший клинок.

Тишина казалась наполненной ожиданием. Оно ощущалось со вчерашнего дня, когда по округе разлетелись ужасные слухи о том, что позапрошлой ночью была сожжена Колумбия.

Около восьми утра на речной дороге началось некоторое оживление, со стороны Чарльстона время от времени проезжали военные повозки, проходили люди. Несколько солдат в форме из «серого сукна» повернули к дому и попросили напиться. Чарльз согласился показать им колодец в обмен на новости.

– Что происходит в городе? – спросил он.

– Да он почти весь сгорел. Мэр сдал его какому-то немцу – генералу Шиммелю, что ли, или как там его. Вчера утром. Мы идем по домам. Югу конец.

«Это и год назад уже было понятно…» Чарльз, конечно, не сказал этого вслух – парни и без того выглядели несчастными, как и Купер, который вышел на веранду в потрепанных домашних туфлях и в халате с большой дырой на локте.

– А в Самтере что? – спросил он одного из парней.

– От него ничего не осталось, только груда камней. Этого янки хотели больше всего, – добавил парень с горечью.

– У меня дом на Традд-стрит. Как думаете, он не сгорел?

– Не могу сказать, но я бы на это не рассчитывал. Ничего, если мы пойдем искать колодец?

Когда они ушли, Купер вернулся в дом, покачивая головой. Чарльз снова сел в кресло и продолжил полировать саблю. Выгравированные цветы. Медальон с буквами «К. Ш.». А на другой стороне клинка надпись: «Любимому Чарльзу Мэйну от родных. 1861 год».

Вот только тот Чарльз был совсем другим человеком. Из совершенно другой жизни.

Около полудня к дому с дороги свернула разбитая повозка. На облучке сидел Маркем Булл из большого уважаемого клана Буллов, их сосед. Лет ему было около пятидесяти пяти. Булл пребывал в сильном волнении. Он был в Колумбии по делам недавно умершей сестры, когда туда пришел Шерман, и едва успел спастись от ночного пожара в пятницу.

– Считай, весь город сгорел, – сказал он. – Эти проклятые янки заявляют, что первую спичку бросил Уэйд Хэмптон, приказав поджечь хлопок, чтобы он не достался северянам. Вы и представить себе не можете, что там творили молодчики Шермана! Готы и вандалы по сравнению с ними – сама любезность. Они даже Милвуд сожгли.

Чарльз вскинул брови:

– Милвуд Хэмптона?

– Да, сэр! Все их фамильные портреты, прекрасную библиотеку… все целиком!

– А где сейчас генерал?

– Не знаю. Я слышал, он собирался отправиться на запад Миссисипи, чтобы продолжить разгром, но может, это и не так.

Вполне может быть, думал Чарльз, когда Булл снова забрался в свою повозку и поехал дальше. Смерть сына озлобила Хэмптона. А теперь, если еще и прекрасная старинная усадьба разрушена, его горечь только удвоится. У Чарльза появилось мрачное предчувствие, что в следующие недели и месяцы подобное будет происходить со многими людьми на Юге. Кто-то мог считать это наказанием, кто-то – сочувствовать, но одно Чарльз знал уже твердо: эта война посеет очень много вражды.

После полудня путников на дороге стало больше. По небу бежали легкие облака, то заволакивая солнце тусклой дымкой, то закрывая его. Чарльз продолжал полировать саблю и к четырем часам уже почти вернул ей прежний блеск. Сплюнув на куст азалии, он потянулся всем телом и принюхался к ветру, дувшему с болота. Где-то у реки, за домом, каркнула ворона. Он вдруг удивился тому, что за последний час слышал слишком много воронья.

Около пяти на веранде снова появился Купер, он был бледен и напряжен.

– Чарльз, тебе лучше зайти в дом.

В библиотеке, куда они пришли, Чарльз увидел Энди и какого-то двенадцатилетнего черного паренька, мокрого от пота и очень возбужденного.

– Это Джарвис, сын Марты, – сказал Купер кузену. – Расскажи еще раз, что ты видел, Джарвис.

– Целую толпу белых и негров на болоте, где-то в миле от поселка. Они шли в эту сторону.

– Сколько их было? – спросил Чарльз.

– Сорок. Или пятьдесят. С ружьями. Только они всю дорогу смеялись и веселились – никуда не спешили, видно. Один мужик у них – жирный такой, как папа енот летом. Так он ехал на старом муле, песни горланил во все горло и шутки шутил со всеми…

– Каффи, будь он проклят! – нахмурился Энди.

– Спасибо, – сказал Чарльз мальчику.

Купер тоже поблагодарил его, а потом вдруг сказал:

– Постой.

Сунув руку в карман, он достал монетку и отдал ее Джарвису, к восторгу ребенка. Чарльз поразился, насколько прочно сидят старые традиции даже в таком вольнодумце, как Купер. Девушка, которая бесшумно появилась в дверях библиотеки секунду назад, тоже это заметила и с презрением посмотрела на Купера, когда мальчишка убежал.

Чарльз почувствовал знакомое напряжение в позвоночнике, которое всегда появлялось перед хорошей дракой, и в то же время неожиданную бодрость и прилив сил. Ожидание наконец закончилось.

– Интересно, когда они будут здесь? – сказал Купер.

– Я бы на месте Каффи подождал до рассвета, когда мы уже устанем как собаки, карауля его всю ночь без сна. Так что надо притащить те две винтовки Хокена и все, что можно использовать для сражения.

Энди нахмурился, словно сомневался, позволительно ли ему тоже высказать свое мнение. И все-таки решился:

– Можно просто собрать вещи и уехать, мистер Купер.

– Нет, – решительно и спокойно ответил Купер, чем поразил Чарльза уже во второй раз. – Это мой дом. Монт-Роял построила моя семья, и я не допущу, чтобы он был потерян без борьбы.

– Полностью согласен, – кивнул Чарльз. – Правда, это не слишком умно, – устало улыбнулся он, – но я так чувствую.

– А остальные, значит, должны рисковать жизнью, чтобы спасти место, где вы годами относились к ним как к вещам? – громко сказала Джейн, все еще стоявшая в дверях.

– Джейн… – начал было Энди, делая шаг вперед, но она даже бровью не повела.

Купер бросил на девушку сердитый взгляд, но тут же взял себя в руки.

– Мы никого не принуждаем остаться, – сказал он. – Ни вас, ни своих людей.

– Но большинство останется, – сказал Энди. – Я останусь. В Монт-Роял есть и хорошее.

– О да! – воскликнула Джейн, хотя ее тон говорил об обратном.

Пройдя мимо Чарльза, она подошла к книжным полкам и провела пальцем по длинному ряду роскошных кожаных переплетов – темно-зеленых, синих, бордовых.

– Хорошее есть. Например, вот это. «Заметки о штате Виргиния» мистера Джефферсона. – Она с вызовом посмотрела на Купера. – Он записал кое-какие мудрые мысли по поводу рабства и рабов, и, если бы Юг к ним прислушался, вам бы сейчас не пришлось испытывать все это.

– Вы прочтете нам лекцию позже, мисс Джейн, – сказал Чарльз, пожалуй, с излишней резкостью, потому что в душе был согласен с ней. – Сейчас нам надо срочно собрать всех людей.

– И увести женщин и детей в одно безопасное место, – добавил Купер. – Энди, займешься?

Кивнув, Энди взял Джейн за руку и повел из библиотеки – слишком энергично, как ей показалось. Она вывернулась. Чарльз слышал, как они спорили, выходя из дома.

Купер бросил взгляд на вешалку со старым мундиром Орри, потом опустился в кресло и мрачно посмотрел на двоюродного брата:

– Похоже, дела плохи, да?

– Боюсь, что так. Их больше, поэтому лучшее, что мы можем попытаться сделать, – это использовать старый трюк индейцев равнин, о котором я узнал в Техасе… – Он хмуро осмотрел свою саблю, которую принес с веранды – одна из бронзовых нитей оплетки на рукояти порвалась, – а потом вдруг сообразил, что Купер все еще ждет объяснения. – Убить главаря, иногда этого бывает достаточно, чтобы остальные повернули назад.

Купер выпятил нижнюю губу:

– На мой взгляд, надежда весьма невелика.

– Так и есть. А ты что предложишь?

– Уложить вещи и бежать.

– Мне казалось, ты говорил…

– Говорил. Я действительно хочу спасти этот дом, и не только по сентиментальным причинам. Думаю, он нам понадобится, чтобы выжить после капитуляции. Если мы сбежим, то уж точно все потеряем.

– Значит, решено. Остаемся.

– Тебе не обязательно.

– Что?!

– Я серьезно, Чарльз. Ты пришел сюда, чтобы найти лошадь, а не для того, чтобы драться.

– Черт, кузен, да я только и умею, что драться! Я уже давно понял, что не создан для нормальной жизни.

Они пристально смотрели друг на друга; ни один ни другой не улыбался. Чарльз чувствовал тревогу и нетерпение. От прежней вялости не осталось и следа. Впереди его ждала битва, и он был готов к ней. Вдали снова крикнула ворона, другая тут же отозвалась.

Глава 126

Каждый раз, заслышав стук колес по Тринадцатой улице, Вирджилия бросалась к окну – и разочаровывалась. Почему Сэм так опаздывает? Что-то случилось дома?

Она в очередной раз задернула занавеску. Снаружи, над Нортерн-Либертис, сгущались февральские сумерки. Отдаленная деревушка, в которой Сэм купил для нее этот заново покрашенный аккуратный домик из четырех комнат, располагалась не в самом лучшем месте, но и не в самом плохом. На маленьком, огороженном изгородью из нового белого штакетника участке росли два огромных дуба.

Став любовницей конгрессмена, Вирджилия открыла в себе таланты, о которых еще год назад не могла и помыслить. Этим вечером дом был наполнен соблазнительными запахами жаркого из утенка. Вирджилия всегда ненавидела кухонные дела и никогда не была приличной кулинаркой. Но она училась. Ее любовник обожал хорошую еду и вино.

Кроме того, теперь она следила за собой постоянно, а не просто от случая к случаю. Сэму нравилось, когда женщина тщательно причесана и нарядно одета везде, кроме спальни. Перед сегодняшним его визитом Вирджилия потратила сорок минут на прическу, подбор духов и выбор туалета, остановившись на своем лучшем платье из бордового бомбазина, надетом поверх тугого корсета, который стройнил талию и увеличивал грудь.

А еще, к ее огромной радости, она стала для своего любовника кем-то вроде неофициального советника. Он обсуждал с ней дела конгресса и даже спрашивал ее мнения по определенным вопросам. На столе в гостиной лежала пачка густо исписанных листов – наброски речи, которую он собирался произнести на закрытом собрании одной из республиканских фракций через несколько дней после инаугурации. Он хотел использовать эту возможность, чтобы установить некоторую дистанцию между собой и президентом, и просил Вирджилию прочесть речь, чтобы узнать ее мнение.

От жены он такой помощи не получал, да и не просил ее. И все-таки сохранял брак с этой женщиной, хотя, как давно признался Вирджилии, в постели она была ни на что не способна. Он подозревал, что жене известно о его связи с Вирджилией, но был уверен, что она не доставит хлопот. Причина такой уверенности была проста. Он не раз намекал ей, что в ее шатком положении ей следует вести себя осмотрительно, потому что он может уйти от нее в любой момент. И не важно, что он вовсе не собирался этого делать.

В половине восьмого утенок пережарился, Вирджилия расстроилась. Когда на улице раздался стук копыт, она бросилась к двери и распахнула ее:

– Сэм! О, я так волновалась!

– Я должен был посадить Эмили на поезд, – ответил он, к ее удивлению не выйдя сразу из крытой коляски. – У нее заболел отец в Манси. Она взяла с собой детей, пробудет там не меньше недели. – Свет, падавший из прихожей, осветил его улыбку. – И я смогу остаться на ночь, если меня пригласят.

– Милый, но это же прекрасно! Конечно ты приглашен!

– Тогда я поставлю лошадь. Ее нужно накормить. Это займет несколько минут.

Когда он уехал к маленькому строению за домом, Вирджилия разогрела утенка, батат и фасоль. Сенатор вернулся с заднего двора, на ходу стряхивая пыль с рукавов черного сюртука.

– Вокруг вокзала ужасное движение. И в центре города тоже. Думаю, уже полстраны приехало на инаугурацию. Сегодня днем в «Уилларде» мой официант сказал, что им пришлось поставить кровати прямо в коридорах. – Он чмокнул Вирджилию в щеку. – Если ты поставишь во дворе палатки, сможешь разбогатеть.

Она со смехом обняла его за шею и поцеловала. Ему нравилось, как умело она это делала.

– Поедим сейчас или потом? – спросила Вирджилия после долгих объятий. – Боюсь, утенок немного подгорел.

– Все равно давай перекусим. У нас впереди целая ночь, чтобы заняться тем, чем захочется.

Она одарила его теплой многозначительной улыбкой, и Сэм спустился в подвал, чтобы взять одну из нескольких дюжин бутылок вина, которые он привез сюда, когда обставлял дом. Пока Вирджилия расставляла тарелки, он ловко управился со штопором и перелил вино в графин.

Они уселись за стол и пригубили вина друг за друга. Любуясь им через край своего хрустального бокала, Вирджилия думала о том, что ей, в сущности, повезло гораздо больше, чем его жене. Недозволенный характер их отношений придавал каждой их встрече особую остроту, которой так не хватало большинству супружеских пар. То же волнительное чувство собственной безнравственности Вирджилия испытывала, когда жила с чернокожим мужчиной.

Бордо, которое выбрал Сэм, имело густой благородный вкус и явно было не из дешевых. Отпив глоток, сенатор сказал:

– Из-за этого бала в честь инаугурации поднялся такой скандал… Ты слышала?

– Нет, – покачала головой Вирджилия. – А что не так? Звучит все вполне пристойно: по десять долларов за ужин и танцы в патентном ведомстве – так писали в «Стар».

– Да, но кое-кто из наших черных братьев тоже выразил желание присутствовать. Жены конгрессменов, и моя в том числе, от такой новости едва не заболели. Эмили, наверное, не меньше часа с ужасом представляла, как ее пригласит на вальс Фред Дуглас или еще кто-нибудь из бабуинов. Бальный комитет был вынужден сделать специальное заявление, очень вежливое, но недвусмысленное. Неграм билеты продавать не будут.

– Мне кажется, это бесчестно.

– Не путай свободу с равенством, Вирджилия. Первое вполне приемлемо, это инструмент для получения голосов. Второе никогда не будет дозволено. По крайней мере, при нашей жизни.

Они поболтали еще несколько минут на более приятные темы. Вино помогло Вирджилии расслабиться и привело ее в игривое настроение, не слишком для нее характерное.

– А я могу попросить место на церемонии инаугурации?

– Я уже его приготовил для тебя. Оставил за собой целый сектор рядом с трибуной для первых лиц напротив восточного портика.

– О, как чудесно, Сэм! Спасибо!

– Это еще не все. В полдень я смогу провести тебя на балкон сената, когда этот дурень Джонсон будет принимать присягу. Линкольн будет сидеть в зале, а его жена – в особой ложе недалеко от тебя. Так что ты увидишь все вблизи. А когда все выйдут наружу и начнется сама инаугурация, мы с Эмили займем места на трибуне.

И вдруг – то ли от вина, то ли от радости – у нее вырвалась легкомысленная фраза, которой она сама от себя не ожидала:

– Может, я даже помашу вам рукой, когда увижу вас там.

Сенатор в этот момент нежно гладил ее руку, лежавшую на столе, но при этих словах резко отодвинулся и строго сказал:

– Мне не нравятся такие замечания.

– Сэм, я просто хотела посмешить тебя.

– Это не смешно.

Не на шутку испуганная и уже серьезная, Вирджилия быстро добавила:

– Прости меня, дорогой. – Извинения дались ей нелегко, но если она хотела удержать сенатора – а она хотела, – они были необходимы. – Я понимаю, что на публике мы не должны показывать, что знакомы. Я никогда бы не позволила себе ни малейшей вольности, которая могла бы навредить твоему имени или твоей карьере. Для меня они так же важны, как и для тебя. – Она сжала пальцы Сэма. – Ты мне веришь?

Последовало тревожное молчание. И только когда он наконец решил, что Вирджилия достаточно наказана, он позволил своему лицу немного смягчиться.

– Да.

Вирджилия поспешила перевести разговор в другую тему:

– Меня совершенно не интересует, что Горилла скажет в своей инаугурационной речи, но мне хочется рассмотреть его поближе. Он действительно так плохо выглядит, как говорят?

– Как мумия. Уже похудел на тридцать фунтов, и я слышал, что его постоянно знобит. Говорят, он смертельно болен. К сожалению, его недуги не мешают ему с прежним ослиным упрямством проталкивать везде свои программы и мнения. Хорошо бы слухи о его скорой кончине оказались верны. – Он отрезал кусочек утки, попробовал. – Очень вкусно!

– Я знаю, что это не так, но ты так добр, что готов солгать.

– У меня неплохо получается, правда? – снова улыбнулся он. – Я тренируюсь каждый раз, когда составляю речь или говорю с избирателями. Ты прочитала наброски? – (Вирджилия кивнула.) – И что думаешь?

Вирджилия отложила вилку.

– Ты говорил, что в инаугурационной речи Линкольна должна прозвучать примирительная позиция по отношению к Югу.

– Да, насколько мне известно, общий тон таков.

– Боюсь, в твоих набросках она тоже звучит.

– В самом деле? Слишком мягко?

– Не только. Условия, за которые ты выступаешь, на мой взгляд, выражены не вполне определенно. – В этой сфере Вирджилия чувствовала себя абсолютно уверенно, поэтому продолжила: – Текст уводит от цели, ради которой написан. У президента один подход к реконструкции Юга, у тебя и твоих друзей – совершенно иной. Ты должен не просто упомянуть об этой разнице и обозначить вашу фракцию в партии. Ты должен четко заявить о себе как о представителе некоей группы избранных, которая и возглавит в конце концов реконструкцию, отказавшись от президентского плана как от трусливой пустой болтовни. Публика должна запомнить твое имя, Сэм, и связать его с обязательством заключения жесткого мира. Никакого прощения предателям. Ты не должен просто пройти в колонне радикалов – ты должен показать, что возглавляешь ее.

– Мне казалось, я об этом и написал в своей речи.

– Ты ждешь от меня откровенности, милый? Речь получилась слишком вежливой и обобщенной. Например, в ней нет ничего даже отдаленно похожего на уже знаменитую угрозу Шермана, когда он сказал, что заставит Джорджию выть от горя. А теперь люди должны почувствовать в тебе того человека, который заставит выть весь Юг, и выть многие годы, расплачиваясь за свои преступления. Вот такую простую, образную мысль ты должен вложить в свое выступление, а потом повторять ее при каждой возможности. Если ты сделаешь это, люди, думая о конгрессменах, первым будут вспоминать твое имя.

– Весьма честолюбивая цель! – засмеялся сенатор.

– Именно к ней ты и стремишься, ведь так? – (Он перестал улыбаться.) – Конечно так. Но ты ее не достигнешь, если не будешь стараться. Что, если все-таки не достигнешь? Хорошо, тогда твое имя будет вторым, которое вспомнят люди. Но если ты не будешь стремиться стать первым, ты не станешь никем.

Сенатор снова засмеялся, потом взял ее правую руку и стал поглаживать ладонь большим пальцем.

– Ты удивительная женщина. Мне повезло, что ты стала моим другом.

– Я буду им столько, сколько ты захочешь, дорогой. Может, посмотрим твою речь?

Он продолжал водить пальцем по ее ладони.

– Не сейчас.

– Еще что-нибудь поешь?

– Нет.

– Ужин остынет, если…

– Пусть остывает, зато мы не остынем.

Он порывисто встал, едва не перевернув стол, и обнял ее сзади. Не вставая со стула, она чуть повернулась и прижалась к его напрягшейся плоти, а потом протянула руку и сжала ее, негромко застонав. Его рука ласкала ее грудь. Наконец, спотыкаясь, они пошли в спальню, на ходу срывая друг с друга одежду. Распустив волосы, Вирджилия присела на край кровати, позволив ему одной рукой развязывать шнуровку ее корсета, а другой ласкать ее соски, прикрытые кружевом. Когда грудь Вирджилии освободилась от тесного плена, Сэм встал в кровати на колени и стал целовать ее. Потом он целовал другие места, пока она сжимала руками его голову.

Она никогда не позволит ему уйти. Она будет помогать ему, утешать его, направлять… станет ему женой во всех смыслах, только не перед лицом закона.

Сэм опрокинул ее на спину; нижняя юбка все еще болталась на ее лодыжках. Когда он вошел в нее, она застонала, протянув к нему руки. Его член был огромным, как дуло пушки Паррота, и она чувствовала внутри себя мощные толчки. Он был очень сильным мужчиной, и не только в постели. С его помощью она могла отомстить за бедного Грейди и за миллионы ему подобных. Она наконец могла утолить свою ненависть. Это она заставит Юг выть от горя.

Когда все закончилось и она лежала в приятной истоме, к ней вдруг пришла неожиданная мысль. Эта война изменила не только ее внешность и отношение к себе. Да, ее ненависть к Югу теперь была глубже, чем прежде, а наказание южан стало навязчивой идеей.

Однако и здесь кое-что изменилось. Теперь Вирджилия не просто жаждала мести – ничуть не меньше ее привлекала та необузданная сила, которая помогла бы ей достичь не только этой цели, но и любой другой. Целая цепь событий ее жизни, на первый взгляд совершенно не связанных между собой, но на самом деле неразрывных, сплелась в некую схему, следуя которой она уже совсем скоро могла получить настоящую власть. И эта власть была так же близка, как тело ее любовника, лежавшего рядом с ней на постели.

Если такие изменения были результатом войны, значит война вовсе не ад, как, по слухам, заметил однажды Шерман, а одно из величайших чудес Господа. Поэтому, возможно, впервые за всю свою взрослую жизнь Вирджилия в ту ночь заснула спокойно.

Глава 127

На следующее утро, когда стрелки часов в Монт-Роял почти подошли к шести, в темноте вспыхнул яркий огонь, описал дугу и упал, рассыпав искры.

– Идут! – воскликнул Филемон Мик.

Не подумав, он схватил с обеденного стола слабо горевшую лампу и бросился к высокому окну. Чарльз вскочил, оттолкнув стул. Винтовка лежала перед ним на скатерти.

– Не подходите туда с лампой! – крикнул он.

Испуганный и взволнованный управляющий то ли не услышал его, то ли не обратил внимания на предостережение. Он отодвинул занавеску, чтобы лучше видеть:

– Они подожгли кухню. Сейчас идут к…

Ружейный выстрел разбил окно, рассыпав вокруг стекла, и отшвырнул Мика назад, на стулья. Разлитое масло мгновенно вспыхнуло. Чарльз с ругательствами прыгнул вперед.

В темноте послышались крики. Чарльз подбежал к управляющему, но было поздно. Рубашка на груди Мика была сплошь усеяна красными пятнами, выстрел дробовика убил его мгновенно.

Чарльз сорвал занавеску и набросил ее на лужу горящего масла, уже пожирающего блестящий деревянный пол. Потом несколько раз топнул по ней, гася пламя. Грянул еще один выстрел; невидимая пуля впилась в стену напротив разбитого окна.

Обгоревшая ткань испускала мерзкую вонь. Чарльз пригнулся и посмотрел в окно – на фоне пылающей кухни темнели силуэты людей. В комнату вбежал Энди, за ним Купер, с одной из старых винтовок в руке. Вторая так и лежала на столе.

Чарльз показал на нее:

– Теперь она твоя, Энди. Возьми и иди наверх, найди хорошую точку для стрельбы и начинай! Но выбери такое место, откуда можно легко уйти, если они подожгут дом.

– Да, майор, – кивнул Энди, хватая винтовку и два небольших мешочка, которые Юдифь сшила для пороха и пуль.

Чарльз не стал терять времени на размышления о том, как это странно – вооружать раба на каролинской рисовой плантации. Ему хватало о чем подумать, и прежде всего – о том, как им всем выжить.

– Вот еще что, Энди… Ты знаешь, как выглядит Каффи. Ищи его. Именно его нужно обезвредить.

– Конечно я его знаю. Говорят, он стал очень толстым и ездит на муле. Так что прицелиться будет легко. Надеюсь, именно мне удастся его прикончить.

Он вышел. Чарльз подкрался к окну. Снаружи вспыхнул второй костер. Контора плантации.

– Нам лучше наблюдать из нижнего холла, – сказал он Куперу. – Ты будешь следить за входом со стороны реки, а я – со стороны подъездной дороги. – Так они могли заодно прикрывать запертую дверь гостиной, куда отвели всех женщин и детей еще около пяти часов утра.

Чувствуя, что нервы напряжены до предела, Купер пошел следом за кузеном в просторный холл, проходящий через весь первый этаж.

– Нас так и не предупредили, Чарльз, – сказал он. – Что же случилось с теми людьми, которых ты поставил в караул?

– Откуда мне знать? Может, убили их, а может, они сбежали, а то и вовсе присоединились к банде.

Как любой опытный командир в подобной ситуации, Чарльз бо́льшую часть ночи провел снаружи, бегая от одного дозорного к другому, подбадривая их и помогая быть повнимательнее. В дом он вернулся лишь полчаса назад, чтобы немного отдохнуть и собраться с силами. И вот результат: никто так и не сообщил им, что банда уже здесь.

– Один сбоку, – вдруг прошептал он, снова пригибаясь.

Мимо узкого вытянутого окна слева от двери, выходившей на подъездную дорогу, мелькнула тень. Чарльз достал свой армейский кольт. Очерченная светом огня фигура появилась в таком же окне справа. Чарльз выстрелил, и человек упал среди осколков стекла.

– Один есть.

Сзади заскрежетал засов. Чарльз услышал детский плач, когда открылась дверь гостиной.

– Купер! – позвала Юдифь. – Сколько их…

– Слишком много! – крикнул в ответ Чарльз. – Сидите там и не высовывайтесь!

Дверь захлопнулась, засов снова встал на место.

– Не думаю, что мы это переживем, – ровным, безразличным голосом произнес Купер.

– А ну прекратить такие разговоры!

Увидев всадника, проскочившего мимо узкого окна, Чарльз бросился к двери. В дом вползал дым.

– Эй, Чарльз Мэйн, ты там? – вдруг услышал он наглый голос. – Это один из твоих ниггеров пришел по твою душу. Хочу зажарить тебя заживо и перетрахать твоих баб.

– Каффи, сукин ты сын… – Чарльз просунул кольт в разбитое окно и выстрелил. – Иди сюда, попробуй!

Кто-то завопил, задетый пулей. Чарльз услышал, как застучали копыта мула. Потом снова раздался голос Каффи:

– Теперь уже скоро. Очень скоро!

Кто-то получил пулю, предназначенную для него. Проклятье! У них было слишком мало зарядов, чтобы тратить их понапрасну.

– Сюда! – крикнул Купер за мгновение до того, как запертая дверь со стороны реки начала разлетаться в щепки под ударами садовых инструментов, которые бандиты нашли в сарае. Пока Чарльз ждал, когда ее вынесут окончательно, он увидел за окнами столовой яркий свет. В небе над деревьями полыхал огонь пожарищ.

Он хрипло выругался. Горел поселок рабов. Больничку и маленькую часовню наверняка тоже подожгли. Они не щадили даже своих, цвет кожи их жертв уже не имел значения. Мерзавцы. Ну ничего – прежде чем они доберутся до него, он постарается отправить в ад столько, сколько сможет.

Развороченная дверь наконец распахнулась, и в дом полезли сразу четверо. Смоляной факел, зажатый в руке одного из них, осветил два белых лица и два черных. Пока Купер целился из винтовки, Чарльз выстрелил, но промахнулся. Трое бандитов шарахнулись в сторону, а один из белых, невысокий мужчина с вилами в руках, потерял равновесие и качнулся в сторону холла. Упавший факел осветил его лицо с клеймом дезертира на щеке. Чарльзу показалось, что у него в голове что-то лопнуло.

– Салем Джонс?

– Да вот решил заглянуть по старой памяти, ты, спесивый уб… – Не договорив, Джонс бросился на Чарльза с вилами.

Купер выстрелил, Чарльз тоже, одновременно отпрыгивая в сторону, чтобы не напороться на острые зубья. Обе пули пролетели мимо. Салем Джонс по инерции проскочил до другого конца холла. Вилы вонзились в красивые обои, войдя в стену на пару дюймов.

Чарльз подбежал к бывшему управляющему, чувствуя ту же ярость, которая всегда охватывала его во время битвы. Через выбитые окна в столовую влетели зажженные факелы. Из гостиной донесся звон стекла и испуганные крики. У женщин для защиты были только кухонные ножи и топорик для рубки мяса. Двое из тех, что вломились со стороны реки, уже колотили в двери гостиной и остервенело дергали за ручки. В этом общем гвалте из криков и выстрелов Чарльз бросился на Джонса, который все еще пытался выдернуть вилы из стены.

Он понимал, что просто должен выстрелить Джонсу в спину, но не смог. Бандиты наконец оторвали одну створку дверей гостиной, закрытой изнутри на тяжелый засов. Раздался оглушительный выстрел винтовки Купера. Один из двоих упал. Чарльз схватил Джонса свободной рукой за талию, оттащил от стены и вдруг увидел на пороге гостиной маленькую хрупкую фигуру.

– Мама… боже, вернись назад! – закричал Купер Клариссе, которая, как всегда, рассеянно улыбалась.

Волоча Джонса, Чарльз не заметил, как бывший управляющий вытащил нож из-за пояса, и почувствовал его только тогда, когда ногу пронзила острая боль. Он хрипло вскрикнул, на мгновение ослепнув от слез, и, не подумав, оттолкнул от себя Джонса. Тот метнулся обратно к стене, выдернул вилы и снова побежал к Чарльзу, когда тот, переложив кольт в левую руку, правой сжимал кровоточащую рану на бедре.

– Сначала тебя, – заорал на бегу Джонс, размахиваясь для броска, – а потом твоего наглого братца!

Поблескивающие в огне зубья приближались к глазам Чарльза. Он решил, что придется стрелять левой рукой, хотя это у него всегда плохо получалось. Но делать нечего, и…

Раздался грохот выстрела. Джонс резко приподнялся над полом, как будто какой-то невидимый великан схватил его сзади за талию; ноги дернулись к груди и тут же опустились. Когда Джонс снова упал на пол, истекая кровью, он был уже мертв. Грохот вил за спиной Чарльза сообщил ему, что они пролетели рядом с его головой.

Когда он повернулся, чтобы убедиться в этом, то увидел сразу несколько застывших картин: Купера с дымящейся винтовкой, из которой он застрелил Джонса, сумев наконец-то ее перезарядить; Джейн в распахнутых дверях гостиной, которая пыталась затащить внутрь Клариссу; одного из бандитов, лежавшего на боку и прижимавшего руку к порезанной щеке; окровавленный нож в руке у девушки… Четвертый бандит исчез.

– Надо всех вывести, пока огонь не перекинулся дальше, – с трудом выговорил Купер, кивнув в сторону горящей столовой.

Чарльз, словно вспомнив что-то, вдруг с криком бросился туда и схватил с тлеющей скатерти лежавшую на ней саблю в ножнах.

Вернувшись в холл, он в изнеможении прислонился к стене. Кровь из раны стекала по ноге и собиралась в ботинке. Он думал о том, что чего-то подобного и стоило ожидать с самого начала. Он ведь сразу не верил, что все эти негры, которых он вооружил дубинками и разной подходящей утварью, и расставил вокруг усадьбы, действительно останутся, чтобы драться за Монт-Роял. Он бы на их месте не остался.

Что-то ударилось в дверь со стороны подъездной дороги. Пуля? Нет, звук был другим. Похоже, ударяли чем-то тяжелым, вроде тарана. Чарльз, прихрамывая, торопливо подошел к кузену, снова перезаряжавшему винтовку.

Дверь провалилась внутрь. Забыв о ране, Чарльз развернулся слишком резко и упал лицом вниз. Это спасло ему жизнь – пули просвистели там, где он только что стоял. Опомнившись, он стал стрелять, пока не кончились патроны. Нападавшие отступили.

Пот заливал лицо. Он с трудом встал на ноги и заметил, что кровь, сочившаяся из его раны, блестит на мозаичных квадратах деревянного пола.

– Нужно увести женщин, – сказал Купер.

– Хорошо, только теперь не отходи от них ни на шаг.

– Нас всех убьют, да?

– Не убьют, если… – Пытаясь перезарядить револьвер онемевшими непослушными пальцами, он никак не мог ухватить патрон, выронив два из них, потом, превозмогая боль, присел на корточки, чтобы поднять их, и после этого договорил: – Если я найду Каффи.

– Ты его нашел, белый! А он нашел тебя.

Чарльз посмотрел на верхнюю площадку лестницы и во второй раз за день решил, что повредился в уме. Там стоял разжиревший до безобразия Каффи, в бальном платье из ярко-желтого атласа.

Он уже слышал, что бездельники Шермана и кое-кто из освобожденных рабов любили наряжаться в женские платья, украденные в домах Джорджии. Наверное, Каффи тоже об этом слышал. Он шатался как пьяный, и это зрелище казалось еще более диким оттого, что в правой руке негр сжимал нож с широким лезвием для рубки сучьев. В длину лезвие было не меньше двух футов.

Чарльз смотрел на этого человека и пытался увидеть в нем того сорванца, с которым когда-то вместе рыбачил, устраивал шутливые потасовки, болтал о женщинах и делал еще много всякого, чем обычно занимаются мальчишки. Но сколько он ни старался, он видел только призрака в желтом с мачете в руке и обезумевшими от ненависти глазами.

– Ты его нашел, и он будет счастлив, когда убьет тебя.

Так и не перезарядив оружие, Купер и Чарльз смотрели, как он спускается по лестнице. Огонь уже добрался до второго этажа. Чарльз чувствовал идущий от потолка жар, видел струйки дыма, словно нимбом окружавшие голову Каффи.

– Уведи женщин, – шепнул Чарльз.

– Я не могу оставить тебя…

– Иди, Купер!

– Да уж, вы идите, – пробормотал Каффи. – Пока мне нужен только мистер Чарльз. А вы не лезьте, пока я не покончу с ним, слыхали? – крикнул он своим людям, столпившимся на веранде. – Не лезьте!

Чарльз медленно засунул кольт в кобуру, потом вытер обожженную правую руку о перед рубашки и взял ножны с маленького стола, на котором их оставил. Парадная сабля, слишком хрупкая и тонкая, едва ли могла стать грозным оружием, но у него не осталось времени искать упавшие вилы, а винтовка была нужна Куперу, уже скрывшемуся в гостиной.

– А мы ведь приятелями были, да? – Дразня Чарльза, Каффи водил ножом взад-вперед по желтому атласу, как будто полируя металл.

– Были. Сейчас нет, – ответил Чарльз, глядя на его обрюзгшее рябое лицо, освещенное светом пожара.

Из буфетной выскользнули двое, один из них, молодой светловолосый парень в сюртуке Купера и женской нижней юбке поверх него, глупо хихикал; за ними вырвалось облачко дыма. Оба тащили стопки фарфоровых тарелок со сложенными на них сверху грудами столового серебра. Каффи, уже спустившийся вниз, рявкнул на них, они послушно поплелись на улицу, и блондин, не переставая хихикать, ронял серебряные вилки одну за другой с постоянным звоном.

За мгновение до того, как они вышли, Чарльз увидел знакомую фигуру, которая медленно и степенно, словно на обычной утренней прогулке, шла по дорожке.

«Тетя Кларисса!»

Но она уже скрылась из вида.

Когда он на секунду отвел взгляд, Каффи получил преимущество, которого ждал. Негр бросился на Чарльза, держа гигантский нож обеими руками. Мощный удар со свистом рассек воздух и наверняка разрубил бы Чарльзу голову, если бы он не отскочил в сторону.

Маленький столик, где раньше лежала сабля, раскололся пополам. Чарльз пытался вытянуть саблю из ножен, но она, как назло, застряла. Каффи рубанул ножом горизонтально, метя ему в шею. Чарльз ушел и от этого удара. Нож вонзился в зеркало в резной раме, оно разлетелось на мелкие осколки, и отразившийся в каждом из них свет вспыхнул сотнями маленьких искорок.

Когда Чарльз наконец выдернул саблю из ножен, раненую ногу вдруг свело судорогой. Каффи снова занес нож над головой; под мышками у него расплывались огромные пятна пота. Нож задел подвески люстры.

От этого Каффи почему-то совсем взбеленился и с яростью дважды ударил по люстре ножом. Подвески разбились, и осколки сверкающим дождем посыпались на пол. Думая только о том, почему он так беспечно пропускал в Академии уроки фехтования, Чарльз просто прыгнул вперед, держа саблю в вытянутой руке.

Поскользнувшись на осколках, он покачнулся, и Каффи тут же пнул его в пах. Чарльз вскрикнул, резко сложился от боли, его левая нога подвернулась, и он упал на одно колено. Огромное лезвие уже тянулось к его открытой шее.

Он все же сумел взмахнуть саблей и ударить по правому запястью Каффи с внутренней стороны. Хлынула кровь. Каффи выпустил нож, и тот пролетел мимо уха Чарльза так близко, что он ощутил холод металла на мочке уха.

Чарльз все еще стоял на одном колене. Каффи пнул его по левой руке. Чарльз качнулся в другую сторону и растянулся на полу. Тогда Каффи тяжелым ботинком топнул по его вытянутой правой руке. Пальцы Чарльза, сжимавшие эфес сабли, разжались.

Скривившись, что, видимо, должно было означать улыбку, Каффи с размаху встал коленями на грудь Чарльза. Они сцепились, катаясь по осколкам люстры, зеркала и щепкам стола. Каффи попытался выцарапать ему глаза, Чарльзу удалось оттолкнуть его, но для этого пришлось схватиться за кровоточащее черное запястье обеими руками. Он чувствовал, что быстро теряет силы.

– Все равно… убью тебя… белая мразь… – выговорил Каффи, пытаясь выдернуть руку.

Задыхаясь, он наконец вырвался, и не успел Чарльз схватить его снова, как он вцепился ему в горло.

– Вам… всем тут конец… – сказал он, сжимая пальцы. – И дому вашему тоже…

Похоже, все к тому и шло. Чарльз уже чувствовал, что сдается, не в силах больше выдерживать боль. Перед глазами все расплывалось. Безотчетно двигая правой рукой вокруг себя, он искал хоть что-нибудь – осколок зеркала или люстры, – чтобы вонзить в лицо Каффи.

Пальцы на его шее сжимались все сильнее. Вдруг его ладонь нащупала какую-то шершавую поверхность, и он даже не сразу понял, что это.

Витая бронзовая проволока!

Чарльз сжал рукоять сабли, и не успел Каффи краем глаза заметить ее приближение, как он воткнул клинок прямо ему в левый бок. Каффи сразу разжал пальцы и отшатнулся, но сабля уже взрезала желтый атлас и погрузилась в тело на два дюйма. Потом еще на два… И еще.

Чарльз почувствовал, как клинок задел кость и пошел дальше. Двенадцать дюймов… Пятнадцать.

Негр завизжал, дергаясь изо всех сил, а смертоносная сталь пронзала его все глубже и глубже. Чарльз крепко держал рукоять. Каффи продолжал извиваться. Когда от эфеса до платья оставалось три дюйма, клинок сломался.

Каффи схватился за обломанную саблю, яростно попытался ее вытащить, шатаясь и вертясь на месте, и не заметил, как ступил в охваченную пламенем столовую. Пышная желтая юбка тут же вспыхнула. Огонь охватил подол, побежал вверх по оборкам… Кружась и размахивая руками, Каффи завершил фигуры своего смертельного вальса и упал в огонь, который тут же поглотил его.

Больше Чарльз его не видел.

Дымящийся потолок затрещал и осел. Чарльз с трудом поднялся на ноги, сжимая в руке обломок сабли, напоминавший металлический крест. Бо́льшая часть гравировки исчезла. Осталось только: «…родных. 1861 год».

Кровь текла по его правой ноге; в ботинке уже хлюпало. Он нашел свой упавший кольт и поднял его. Оказалось, что в гостиную огонь пока не проник. Окна там были выбиты, – вероятно, через них Купер и остальные выбрались наружу. Нужно было их найти. Дом уже не спасти.

Он сорвал одну из оставшихся занавесок, разорвал с помощью обломка сабли на полоски достаточно длинные, чтобы несколько раз обмотать ногу. Потом отломил ножку табурета, расщепил и с ее помощью сделал что-то вроде кровоостанавливающего жгута, надеясь, что этого будет достаточно.

Каждый вдох отдавался острой болью; в грудь как будто насыпали песка. Дым с каждой секундой становился все гуще. Он вылез через окно на веранду, держа в левой руке кольт, а в правой – обломок сабли.

Приближался рассвет. Бандиты Каффи успели унести из дома все ценное, до того как огонь охватил его целиком. Свидетельства грабежа усыпали подъездную дорогу. Налетчики опустошили винный погреб, гардеробные, кухонные кладовые. Чарльз видел оборванных бородатых мужчин, черных и белых, бежавших в дыму между деревьями с охапками награбленного добра.

Не всем из них повезло. Тот самый белобрысый парень в сюртуке Купера и нижней юбке лежал ничком среди столового серебра и разбитых тарелок. На его спине между лопатками темнела дырка от пули.

Звуков выстрелов уже почти не доносилось. Однако достаточно было и одной пули, поэтому Чарльз предусмотрительно не выходил из-за белой колонны.

– Купер! Купер! – позвал он.

Никто не ответил.

– Купер!

– Чарльз?

Далекий голос подсказал ему ориентир. Они прятались в английском парке у реки. Чарльз прокрался вдоль раскаленной стены, стараясь не касаться ее, обогнул угол дома, осмотрел лужайку.

Никого. Он уже приготовился сделать стремительный рывок, как вспомнил, что должен сообщить важную новость.

– Купер, Каффи мертв! Каффи мертв! Я убил его!

Треск пожара заполнял тишину. Ему никто не ответил, но он знал, что его услышали. Набрав побольше воздуха в саднящие легкие, он отошел от дома и, припадая на раненую ногу, побежал вниз по травянистому склону в сторону Эшли.

Кто-то выстрелил в него. Он слышал, как пуля шлепнула по мокрой траве справа, но выстрел оказался единственным. Когда в саду его окружили знакомые лица, он, даже не успев сказать никому ни слова, упал лицом вниз и потерял сознание.

Весь день они просидели на одном из рисовых квадратов, прислонившись к земляным насыпям, которые удерживали реку, до тех пор пока не приходило время открывать деревянные воротца, чтобы впустить воду на поля. Вместе с семьей Купера, Клариссой и Чарльзом здесь были Джейн, Энди, молоденькая кухарка Сью с двумя ее малютками и Цицерон – страдающий артритом старый раб с седыми кудрявыми волосами. Цицерон каким-то чудом успел набить рисом два больших кармана куртки и ближе к полудню начал раздавать его всем. Это было их единственной пищей.

Все, включая Купера, то и дело начинали говорить, что им хочется вернуться к дому и посмотреть, насколько он пострадал. Самой настойчивой оказалась Кларисса. Но Чарльз твердо стоял на своем:

– Нет, не раньше сумерек. И я сначала пойду один. Нет смысла нам всем рисковать.

Жгут помог, кровь из раны больше не текла. Он все еще чувствовал слабость, но мог не спать. Только хотелось глотнуть немного бурбона, чтобы приглушить боль.

– Посмотри на небо, – добавил он, видя, что Купер собирается спорить. – Оно все скажет лучше всяких слов. – Над насыпью и ровными рядами дубов и пальм, окружавших рисовые поля, поднимался черный дым.

Цицерон, явно расстроенный, какое-то время смотрел на дым, потом поджал губы и сказал, сверкнув глазами:

– А что же случилось с теми парнями, которых мы в караул поставили?

– Ушли, – ответил Купер.

Это было не обвинение, но старый негр разозлился:

– Трусы! Не захотели драться за свой дом…

– Не забывай, они этот дом не выбирали, – проговорил Энди, сидя на корточках и задумчиво рисуя прутиком узоры на земле.

– Презренные слабаки, вот кто они такие. Заячьи душонки. Черные отбросы!

– Не стоит на них сердиться, – сказал Чарльз. – Они знают, что Югу конец и что они получат свою свободу в ту же минуту, когда об этом объявят официально. Зачем им оставаться тут и умирать, когда можно пробежать всего одну милю, ну или чуть больше, и стать свободными уже сейчас? И вот еще что… Тысячи прекрасных, благородных белых парней с Юга сбежали из армии по гораздо менее веской причине. – Он сунул в рот два зернышка риса и стал их жевать.

Необходимость почти весь день оставаться в поле больше всего не нравилась Клариссе. Вскоре после полудня она вдруг расплакалась, потому что не могла уединиться. Джейн наклонилась к ее уху, стала что-то шептать, потом мягко взяла ее под руку и увела через рисовый квадрат за следующую насыпь, где осталась ждать, пока старушка снова не появилась с прежней счастливой улыбкой.

Когда Джейн привела ее обратно, она радостно сказала:

– Как чудесно пахнет воздух! Скоро весна. Разве это не прекрасно?

– Да, – согласилась Юдифь, обнимая ее за плечи. – Это действительно прекрасно.

Энди быстро, почти целомудренно поцеловал Джейн в щеку. Чарльзу показалось, что он расслышал его шепот: «Спасибо тебе».

Днем Чарльз немного подремал. Полузакрыв глаза, он вспоминал обрывки недавней схватки с Каффи и вдруг вздрогнул, сразу проснувшись. В памяти почему-то всплыли совсем другие дни, когда они с Каффи, тогда совсем еще мальчишки лет шести или семи и добрые приятели, дрались только за то, кому достанется удочка. Теперь, когда они стали злейшими врагами, победителю доставалась жизнь. Боже, как же далеко укатилось колесо времени.

Перед закатом Купер снова заявил, что хочет вернуться к дому. Уже больше четырех часов они не слышали выстрелов и вообще никаких необычных звуков. Дым продолжал подниматься к небу, хотя уже и не такой густой.

– Одному туда соваться точно не стоит, – сказал Энди. – Я отправлюсь с тем, кто решит пойти.

– Думаю, лучше нам пойти втроем, – предложил Купер.

Чарльз к этому времени слишком устал, чтобы спорить, поэтому просто пожал плечами.

Безоружные, они осторожно двинулись вдоль берега Эшли. В косых лучах вечернего солнца вода сверкала красно-золотым светом. Они миновали последний рисовый квадрат и прошли через полосу высоких деревьев, отделявших поля от английского сада и прибрежных лужаек. Первым, что они увидели, был сломанный настил и доски на берегу. Причала больше не было.

Бледный Купер облизнул губы и пошел через сад. Шагая за ним, Чарльз увидел на траве осколки двух позолоченных тарелок и порванное платье с наваленной сверху кучей дерьма.

Купер смотрел только на дом.

– Боже милостивый… – прошептал он.

Даже Энди выглядел потрясенным. Чарльзу не хотелось смотреть в ту сторону, но он посмотрел.

Монт-Роял сгорел до самого фундамента. На пепелище виднелись только несколько обрушившихся потолочных балок, черных от копоти, и большая каминная труба, тоже черная, но все еще обвитая лианами глициний.

– Как они могли? – с яростью пробормотал Купер. – Как они могли сотворить такое, проклятые дикари…

– Ты раньше говорил мне, – сказал Чарльз негромко, – что южнокаролинцы сами навлекают на себя войну, потому что очень хотят ее. Теперь мы получили то, что ты предсказывал. Мы звали войну, и она пришла к нам.

Он положил руку на вздрагивающее плечо кузена, а потом, прихрамывая, пошел вверх по травянистому склону. Жар камней чувствовался уже издали. Среди обломков тут и там светились раскаленные угли, словно глаза бесенят. Он медленно обошел вокруг огромной трубы.

Купер и Энди приближались еще медленнее. Чарльз исчез за трубой, и вдруг они услышали, что он хохочет как сумасшедший. Они с тревогой переглянулись.

– Скорее! – сказал наконец Купер, бросаясь бежать.

Они обогнули трубу и выскочили на подъездную дорогу, окруженную деревьями. Несколько балок возле дома еще дымились. Другие сгорели полностью. Чарльз стоял около трупа белобрысого парня, показывая рукой куда-то вдаль и захлебываясь безумным смехом.

Причина его веселья стояла дальше на дороге. Это был лопоухий мул с веревкой вместо уздечки.

– Это мул Каффи! – выдохнул Чарльз между приступами хохота. – Монт-Роял сровняли с землей, зато я получил замену своему коню! Слава Богу и Джеффу Дэвису! Война может снова продолжаться…

Безумный смех так же внезапно прекратился, Чарльз смущенно взглянул на Купера и Энди и отошел к ближайшему дубу. Там он встал лицом к дереву и прижался лбом к стволу, чтобы они не видели его лица.

Глава 128

Воскресным утром второго апреля мистер Лонзо Пердью, его жена и дочери стояли на коленях в боковом приделе церкви Святого Павла, вознося молитву, когда по проходу промчался посыльный и что-то шепнул президенту. Увидев, как глава правительства, уже совсем седой, вышел из церкви неуверенным шагом, мистер Пердью наклонился к уху жены.

– Оборона прорвана, – прошептал он. – Ты видела его лицо? Наверняка так и есть. Нужно как можно скорее собрать вещи и успеть на поезд.

После службы они не стали тратить время на разговоры со знакомыми, а прямиком отправились домой, уложили три дорожные сумки и поспешили на вокзал. Однако оказалось, что отправление всех поездов задерживается, и причины никто не называл. Весь день народу на станции все прибывало, толпы вели себя все более нагло и распущенно, толкаясь и заполняя все платформы и залы ожидания. Все кончилось тем, что мистера Пердью с семьей вытеснили за дверь вокзала.

Они услышали звон стекол на ближайших улицах.

– Погромщики… – вздрогнул мистер Пердью.

– Должно быть, черномазые, – сказала его жена.

К сумеркам окрестные улицы наводнились таким количеством людей, какого мистер Пердью не видел уже много месяцев. С приходом темноты понеслись слухи. Ли оттеснили от Питерсберга и с линий обороны Ричмонда. Его армия беспорядочно отступает на запад…

Терпение людей иссякало. Где-то уже вспыхивали ссоры и даже драки, и, чтобы навести порядок, на вокзал были посланы солдаты, которые не церемонились с гражданскими. А потом раздался первый взрыв.

– Папа! – вскрикнула Клитемнестра, дочь мистера Пердью, цепляясь за своего не менее напуганного отца. – Что они там делают?

– Уничтожают здания. Думаю, это была фабрика Тредегара.

Его дочь Марселина начала громко кричать и нести всякую околесицу, как будто лишилась рассудка, и мистер Пердью без колебаний дал ей несколько пощечин. Это помогло.

К одиннадцати часам уже весь город был залит светом пожарищ. К вокзалу подъехала карета Дэвиса, окруженная вооруженными до зубов солдатами. В дымном свете фонаря мистер Пердью увидел, как президент прошел в здание. Кто-то в толпе сказал, что его ждет поезд на Данвилл.

Мистер Пердью почуял предательство, когда заметил еще несколько известных персон, в сопровождении охраны проходящих в здание вокзала. Он увидел прохвоста Мэллори, который потратил кучу драгоценных долларов на бессмысленные военно-морские проекты; и заменившего Меммингера в министерстве финансов Тренхолма, который приехал в госпитальной повозке; потом появился этот проклятый еврей Бенджамин, холеный и бодрый, как всегда. Эту кучку избранных спешно отправляли в безопасное место, подальше от постоянных взрывов, зарева пожаров, которое становилось все ярче, грабежей и погромов.

– Сейчас будут поданы товарные вагоны специального поезда! – закричал со ступеней вокзала железнодорожный служащий. – Повторяю: вагоны будут открыты, но никакого багажа с собой брать нельзя. Никакого!

Толпа с криками рванулась вперед. Все толкались, били и царапали друг друга, как заклятые враги, пытаясь первыми протиснуться в станционные двери. Мистер Пердью увидел, как недалеко от него упала какая-то маленькая девочка и ее тут же затоптали. Он даже не попытался помочь, потому что упорно тащил свою жену к платформе.

– О Лонзо, как же так? – причитала она. – Без багажа? Но у нас здесь столько ценных вещей…

– Тогда останешься здесь без меня. Девочки, пинайте этих женщин, если они не хотят двигаться!

Так семья отвоевала себе место в поезде, отходившем от Ричмонда в одиннадцать вечера.

Когда поезд с грохотом и резкими рывками медленно тронулся с места, менее расторопные люди, оставшиеся на перроне, начали яростно отпихивать друг друга, пытаясь втиснуться в вагоны, уже набитые до отказа. Мистер Пердью и еще несколько мужчин в их вагоне стояли у открытой двери и защищали свои семьи, пиная по лицам и рукам тех, кто хотел влезть.

Марселина потянула отца за полу сюртука и показала на группу людей на платформе:

– Папа, это же мистер Сальварини с семьей!

– Да, очень плохо… – пробормотал мистер Пердью.

Он потянулся вниз к мягкой женской руке с двумя обручальными кольцами на безымянном пальце, которая, словно какое-то глубоководное создание, вынырнула из толпы и вцепилась в его ногу. Он ухватился за средний палец и выгнул его назад. Когда рука отпустила его, он услышал, как хрустнула кость. Самой женщины он так и не видел.

Толпа постепенно отставала; поезд набрал ход и въехал на эстакаду. Пальто и галстук мистера Пердью превратились в лохмотья. Он был измучен, но счастлив и весьма удовлетворен нетипичным для него проявлением героизма перед лицом опасности.

Вверх по реке темноту озаряли огромные столбы света – это горели другие мосты через Джеймс. «Наверное, и мне надо было пойти в армию», – думал мистер Пердью, когда поезд уносил его в ночную тьму.

Когда солдаты уже покидали город, часть из них, в основном раненые отставники, организовали рейд по правительственным хранилищам на Тринадцатой и Четырнадцатой улицах, поджигая коробки и ящики с официальными документами. Седой мужчина, на вид лет сорока, хотя ему было всего двадцать пять, из любопытства открыл один из деревянных ящиков и воскликнул:

– Эй, да тут что-то новенькое – недоставленная почта!

– Сожги ее, – приказал сержант.

Его брюки, как и у всех остальных, были мокрыми от виски. По улицам, через которые они проходили, текли буквально реки виски. Мародеры громили все.

Седой солдат чиркнул спичкой. Когда несколько писем загорелись, он выхватил их из ящика и с их помощью поджег второй, потом третий и четвертый. Когда пламя разгорелось, он бросил пачку на дощатый пол, уже горячий, и торопливо вышел за дверь.

Глава 129

Перед редакцией «Леджер юнион» мальчишка-посыльный почти каждый час вывешивал сводку телеграфных донесений. Каждая новость с ричмондского рубежа встречалась бодрыми криками толпы, которая постоянно разрасталась.

К полудню понедельника, третьего апреля, радостное волнение привело к остановке работы на заводе Хазардов и долетело до Бельведера, как пожар в засуху. Только Мадлен не захотела принимать участие во всеобщем ликовании и просто ушла в свои комнаты, закрыв дверь.

Она была рада, что конец близок. Фронтовые сводки не сообщали напрямую о том, что генерал Ли оставил свои безнадежные позиции в Питерсберге, на подходе к Ричмонду, но все в Бельведере, как и на заводе и во всем городке, думали именно так. Все чувствовали, что столица Конфедерации скоро падет. И если это означало, что кровопролитие наконец закончится, Мадлен была рада.

Однако та же новость несла с собой и менее приятные обстоятельства. После капитуляции у Мадлен больше не будет причин не возвращаться в Монт-Роял.

Эта мысль была для нее невыносимой, ведь каждый уголок там всегда будет напоминать ей об Орри. И все же она знала, что обязана поехать туда сразу, как только возобновится сообщение с Южной Каролиной. В Вашингтоне уже шли упорные разговоры о том, что вся собственность крупных рабовладельцев будет конфискована, и она должна быть дома, чтобы всеми силами противостоять этому. Ведь если у их любви и мог бы существовать какой-то памятник, то им был бы только Монт-Роял, пусть даже и оскверненный рабством. Поэтому ее непреложный долг – спасти его. Она будет черпать мужество в словах своего отца, который всегда говорил: «Мы все умрем от жизни», и пройдет этот путь до конца, сохраняя дом Орри, где они так недолго были счастливы. Разумеется, если имение еще не разрушено. Северные журналисты постоянно писали длинные статьи о наступлении армии генерала Шермана и «подвигах» его солдат в тылу противника. Каждое слово этих опусов пронизывали такая злоба и такое ликование, что представить Южную Каролину, а особенно Колумбию, в огне было нетрудно.

Но узнать о судьбе Монт-Роял она могла, только приехав туда, а для этого нужно было собраться. Устав рисовать себе картины разрушения, она решила заняться этим не откладывая.

Из кладовой она принесла небольшой сундучок, в котором привезла свои вещи из Ричмонда. Открыв его, она с наслаждением вдохнула аромат кедровых щепок, лежавших на дне. Потом достала из гардероба два платья, которые редко надевала, и, одно за другим, сложила их в сундучок. Когда он был уже наполовину полон вещами, которые тоже редко надевались или использовались со дня ее приезда, взгляд ее упал на полдюжины тоненьких книг на прикроватном столике. Она взяла одну из них, открыла на том месте, где лежала ленточка-закладка, и стала смотреть на строчки стихов, не видя ни слова.

Не надо, предостерег ее внутренний голос. Она закрыла книгу, прижала ее к груди и посмотрела в окно, на освещенные солнцем кусты горного лавра, растущие на склонах холмов. По щекам ее потекли слезы.

«Это было давно, это было давно, в королевстве приморской земли: там жила и цвела та, что звалась всегда…» Вздрогнув, Мадлен опустила голову.

Даже мысленно она не смогла дочитать стихи до конца – слишком много они значили для них обоих. Наклонившись над сундуком, Мадлен положила томик По на аккуратно сложенную шаль и опустила крышку, которая закрылась с тихим щелчком. Больше заниматься сборами сейчас у нее не было сил.

Бердетта Халлоран подготовилась к тому дню, когда победители вошли в Ричмонд. Почти все оставшиеся у нее деньги она потратила на один из старых флагов, которые теперь стоили очень дорого, потому что, как уверяли торговцы, все вдруг захотели их купить. Старый флаг Конфедерации миссис Халлоран сожгла в камине.

В то утро, когда колонна янки торжественно шла мимо ее дома во главе с чернокожими кавалеристами Пятого Массачусетского добровольческого полка цветной кавалерии, миссис Халлоран, затолкав отвращение поглубже, махала им с веранды носовым платком. Многие из ее соседок откровенно рыдали, хотя и не все, однако миссис Халлоран было совершенно наплевать, что эти плаксы подумают о ее поведении.

Теперь их шли уже сотни. Улицу оглашали пение флейт, победная дробь барабанов, смех и ликующие крики солдат армии Севера, шедших под ричмондским небом, затененным дымом пожарищ. Шагающие с краю колонны негры подскакивали к белым, что наблюдали с крылец или из верхних окон домов, отпускали нахальные шуточки и прыгали перед ними в диком танце.

Заметив, что на нее обратил внимание какой-то офицер, миссис Халлоран энергичнее замахала платочком. Быть может, сейчас, привлеченный ее внешностью, вот такой же мужчина остановится возле ее дома и захочет с ней познакомиться. Она ведь должна как-то выжить. И она выживет.

– О, слава Богу, слава Богу! – кричала она, стоя под старым флагом, размахивая платком так энергично, что заболела рука.

Играла она блестяще, по щекам даже потекли слезы, и вскоре полноватый полковник придержал лошадь и медленно подъехал к изгороди из штакетника. Миссис Халлоран тут же бросилась ему навстречу, ожидая, когда он заговорит, пока полковник с улыбкой снимал шляпу.

– Больше никакого рабства и скоро никакой войны, не так ли, капитан?

– Да, похоже, Ли окончательно отступает, – согласился Билли.

Маленькие яркие глаза Пинкни Герберта радостно блестели, когда он связывал бечевкой свернутый ремень для правки бритвы. С тех пор как Билли приехал домой, он растил бороду, но щеки брил регулярно, а старый ремень уже совсем износился, пришлось купить новый.

Прошел примерно час после того, как Мадлен закрылась у себя в комнате; был теплый, ясный день понедельника. Билли шел на поправку. Хотя верхнюю часть тела все еще часто пронзала сильная боль, он справлялся с нею, когда они с Бретт лежали рядом в постели, крепко прижавшись друг к другу. Она даже говорила – с большим удовольствием, – что он никогда не был так страстен во все их недолгие встречи за четыре года супружества. Билли обычно отвечал:

– Это все потому, что я так долго был на армейском рационе. Ну знаешь, кофе, кукурузный хлеб и воздержание.

Он поблагодарил Герберта, взял ремень и сдачу и вышел из темноватой пыльной лавки, пропитанной уютными запахами тканей, крекеров и лука-севка. И хотя в груди снова вспыхнула резкая боль, он чувствовал себя обновленным и радостным, ведь жизнь снова возвращалась в нормальное русло. Поэтому он больше не носил с собой оружия.

Конечно, владелец лавки был прав. Наступало совершенно новое время для всей страны. Тринадцатую поправку к Конституции, уже принятую Конгрессом, сейчас предстояло ратифицировать необходимому количеству штатов. Первым это сделал Иллинойс. Даже жалкий президент Конфедерации признал необходимость перемен, хотя и от отчаяния, как считал Билли, а отнюдь не по убеждению. Дэвис, которого вполне могли повесить по окончании войны – если бы поймали, конечно, потому что любой разумный человек на его месте сбежал бы, – в середине марта подписал закон, позволяющий чернокожим служить в армии. Билли счел этот жест и печальным, и недостойным одновременно.

Изо всех сил стараясь не обращать внимания на нараставшую боль в груди, Билли медленно пошел в сторону редакции «Леджер юнион», чтобы узнать, нет ли еще новостей. Путь его проходил мимо большого пивного салуна, наполненного людьми, которым через некоторое время предстояло тащиться вверх по холму – на заводе Хазардов вскоре начиналась дневная смена. Он пошел дальше по улице, в конце которой находился украшенный флагами вход в вербовочную контору.

За три дома до угла он остановился, увидев странную сцену. Трое грубых мужчин загораживали вход в контору перед широкоплечим чернокожим парнем, стоявшим на улице. На одном из белых был грязный армейский мундир. Билли узнал Фессендена, того самого, который когда-то оскорбил Бретт. На лице черного парня отразилась тревога.

– Катись отсюда, черномазый, – сказал один из троицы.

Он поднял с земли довольно большой камень и со смехом швырнул его в ноги парню. Камень с мягким шлепком упал в дюйме от носка старого потрескавшегося ботинка.

– Да уж, катись обратно на завод и вкалывай, – так же весело подхватил Фессенден и, лениво откинувшись назад, оперся локтями о поручень крыльца. – Боб Ли удирает. Войне скоро конец, и нам не надо, чтобы за нас сражались цветные.

Билли молча стоял у кирпичной стены кафе, закрытого в это время дня. Наклонный деревянный навес над тротуаром скрывал его в густой тени, но чернокожий парень, стоявший лицом к зданию, видел его. А Фессенден с дружками – нет. Всматриваясь в бедно одетого негра, Билли начал машинально водить большим пальцем по промасленному ремню для бритвы.

Парень был очевидно напуган, но все же сказал, судорожно сглотнув:

– Мне не нужны неприятности. Я просто хочу записаться, пока можно… – И сделал шаг вперед.

Молодой прыщавый хлыщ рядом с Фессенденом вдруг что-то выхватил из кармана клетчатых штанов. Раздался щелчок – и негр замер при виде длинного лезвия складного ножа.

– Слыхал, что тебе солдат сказал? Никакие черномазые из этого города армии Соединенных Штатов НЕ НУЖ-НЫ. Так что разворачивайся и вали назад в свою хибару, парень, или куски твоих черных яиц здесь в грязи еще неделю собирать будут. – Он помолчал. – Эй, ты что, не слышишь? Даже стоять не смей здесь, когда белый человек…

– Пропустите его.

Голос, раздавшийся из темно-синей тени, заставил всех троих хулиганов развернуться. Билли вышел на освещенный солнцем тротуар и остановился почти рядом с дверью конторы. Он не видел, кто там внутри, но они явно не решались вмешиваться. Какой же я болван, подумал Билли, сообразив, что безоружен. Фессенден, единственный из троицы, узнал его:

– Эй, Хазард, не лезь не в свое дело!

– Он имеет право записаться, если хочет.

– Право? – загоготал парень с ножом. – С каких это пор черномазые имеют какие-то…

– Пропустите его! – перебил его Билли уже громче.

– Пошли его куда подальше, Лют, – буркнул третий мужчина.

Фессенден почесал щетинистый подбородок и пробормотал:

– Черт, не могу я, парни. Он такой же солдат, как и я, тоже ранен был.

– Я слышал, тебя ранило в задницу, – сказал Билли, – когда ты удирал.

– Ах ты, сукин сын! – взвизгнул Фессенден.

Но первым на Билли бросился прыщавый парень с ножом. Билли быстро попятился к стене, сорвал бечевку с нового ремня, развернул его и со всей силы хлестнул нападавшего по лицу.

– Вот черт… – Тот с визгом выронил нож; от брови до подбородка набух багровый рубец – толстый ремень распорол кожу до крови.

Рана Билли начала пульсировать под плотной повязкой. Внезапно закружилась голова. Согнувшись, но в то же время наблюдая за Билли, прыщавый наклонился за ножом. Билли пинком отшвырнул нож с деревянного тротуара на пыльную дорогу. Фессенден, пожирая его яростным взглядом, обиженно вздохнул:

– Твою мать! А потом ты еще заявишь, что этот ниггер может голосовать… совсем как белый.

– Если ему разрешили умереть за правительство, думаю, он имеет право голосовать за него, тебе так не кажется, Лют?

– Охренеть! – Фессенден презрительно фыркнул и покачал головой. – Что там с тобой сделали в армии? Ты стал просто каким-то гребаным радикалом!

Билли и сам был удивлен не меньше. Он никогда не думал о том, что сказал сейчас, но, вероятно, эти мысли уже давно зрели в нем, и вот теперь особый случай потребовал, чтобы они вышли наружу. Он хлопнул себя ремнем по ноге:

– Радикалом? Что ж… пусть будет так.

Он посмотрел на прыщавого оболтуса и громовым голосом, в лучших традициях старшекурсников Вест-Пойнта, рявкнул:

– А ну, пошел вон отсюда, недоносок! – И взмахнул ремнем. – Это приказ!

Прыщавый не стал медлить и умчался, как олень, едва не сбив с ног Пинкни Герберта, наблюдавшего за всей сценой у дверей своего магазина.

– Можешь входить, – сказал Билли чернокожему парню.

Тот шагнул в сторону Люта Фессендена. Уже проходя мимо, он не ускорил шаг, хотя и шел достаточно уверенно, однако Фессенден лишь наблюдал за ним и, когда парень подошел к двери, отвернулся, не переставая сокрушенно качать головой. Прежде чем зайти внутрь, негр с улыбкой взглянул на Билли.

– Спасибо вам, сэр, – сказал он и исчез за дверью.

Билли поднял ремень, чтобы снова скрутить его. От этого неожиданного движения второй приятель Фессендена заметно вздрогнул. Чувствуя легкую вину, Билли все же воспользовался моментом и начал нарочито медленно тянуть ремень через левую ладонь. Приятель Фессендена отступил подальше.

– Всего хорошего, джентльмены! – снова командным тоном рявкнул Билли.

Испуганный парень подпрыгнул на месте и схватил Фессендена за руку.

– Да отстань ты, чтоб тебя… – Фессенден отмахнулся от него, и двое посрамленных белых быстро скрылись за углом.

Ай как стыдно, сказал себе Билли. Просто непростительно стыдно. Чтобы умерить чувство вины, пришлось вспомнить, что эти двое получили по заслугам.

Пинкни Герберт выбежал на тротуар, чтобы пожать ему руку. О своей ране Билли почти забыл. Он чувствовал себя до безобразия счастливым, гордым собой и – самое главное – живым.

Глава 130

В тот же день на долину обрушился ливень. Чарльз сидел под сенью огромного дуба и читал старую балтиморскую газету, неизвестно как оказавшуюся в Саммервилле, деревушке, куда они с Энди забрели в поисках провизии.

Чарльз задержался в Монт-Роял намного дольше, чем следовало, и дольше, чем он планировал. Но для строительства нового, совсем небольшого дома важна была каждая пара рук, поэтому он просто не мог уехать. Строили новое пристанище на месте старого летнего домика, который был разрушен налетчиками, но не сожжен. Все бревна и доски, какие только удалось найти, или были треснуты, или обгорели. В результате появилось довольно диковатое сооружение, но оно, по крайней мере, могло укрыть от непогоды всех уцелевших – и белых, и черных – в едином пространстве, разделенном только занавесками.

Положение с продуктами было отчаянным. Их сосед Маркем Булл поделился с ними небольшими запасами муки и дрожжей. Так что у них был хлеб и рис со своей плантации, но больше почти ничего. Люди, иногда появлявшиеся на речной дороге, говорили, что голодает весь штат.

Поездка в Саммервилл подтвердила это. Будь у Чарльза хоть мешки золота, он ничего не смог бы купить, потому что покупать было просто нечего. Нашлась только вот эта газета, оставленная каким-то беженцем.

Мечтая о сигаре – он ни разу не курил с тех пор, как вернулся домой, – Чарльз дочитал подробное описание второй инаугурации Линкольна. Война могла еще продолжаться какое-то время, но президент явно уже скоро начнет распоряжаться завоеванным Югом, поэтому Чарльз должен был знать, что он думает.

На первый взгляд речь мистера Линкольна выглядела великодушно. Несколько раз он призывал «не испытывать ни к кому злобы» и проявлять «милосердие ко всем». Говорил о том, что надо «перевязать раны нации», «помнить о тех, кто нес на себе тяжесть сражений, позаботиться об их вдовах и сиротах». Желал «справедливого и долгого мира».

Все это прекрасно и весьма гуманно, думал Чарльз. Однако некоторые отрывки президентской речи заставляли предположить, что даже если Линкольн готов простить южан в человеческом смысле, то греха рабства он им никогда не простит. И пока эта позорная система не будет отменена, война не закончится.

…если Богу угодно, чтобы она продолжалась, пока все богатства, накопленные рабами за двести пятьдесят лет неоплаченного изнуряющего труда, не исчезнут, и пока каждая капля крови, выбитая кнутом, не будет отмщена другой каплей, добытой мечом… мы будем повторять: «Кара Господня праведна и справедлива».

Кара Господня. Чарльз снова и снова возвращался к этим двум словам на пожелтевшей газетной странице. Они словно выразили и еще больше подкрепили то, что он чувствовал после пожара. Твердое, хоть и подпорченное чувством вины убеждение, что война заканчивается именно так, как она и должна была закончиться.

И все же чем больше Чарльз думал, прислонившись головой к дубу и закрыв глаза, тем яснее понимал, что все могло сложиться совсем по-другому, если бы удача не отворачивалась от Юга так часто.

Если бы перед Шарпсбергом не нашли те злосчастные три сигары, завернутые в копию приказа генерала Ли.

Если бы Джексон не был ранен каким-то северокаролинским стрелком.

Если бы Стюарт не увлекся своим разведывательным рейдом во время Геттисбергской кампании и вовремя помог Ли.

Если бы интендантским ведомством управлял знающий человек, а не головотяп.

Если бы Дэвис больше заботился о простых людях и стране и меньше думал о том, как защитить свои философские принципы.

Если, если, если – что толку бесконечно повторять это? Они бы все равно проиграли. Они уже проиграли.

Однако в Виргинии война продолжалась. И он нашел лошадь. Эта война опустошила его изнутри, измучила, сломала и выбросила, как ненужную вещь, но он все равно должен был вернуться. Вест-Пойнт научил его, что долг – превыше всего.

Чарльз смял газету и отшвырнул ее. Когда он снова посмотрел на дождь, ему показалось, что он видит Гус и она улыбается ему.

Он прикрыл глаза ладонью, задержал на полминуты прекрасный образ, убрал руку…

Гус исчезла.

С трудом встав на ноги, он вдруг ощутил невыносимую тяжесть тела, словно весил все семьсот фунтов, и, все еще прихрамывая, пошел искать своего мула, взяв с земли старый незаряженный кольт, обломок сабли, который в крайнем случае мог послужить кинжалом, и цыганский плащ из лоскутов тряпья. Еще до темноты он попрощался со всеми и поехал на север.

Глава 131

Вечером Вербного воскресенья Бретт и Билли гуляли по лавровой роще на холме за Бельведером. Завод отдыхал, как всегда в праздники, хотя часть печей все же работала и над несколькими трубами поднимался дым. В теплом душистом воздухе пахло весной. Ровные ряды улиц, спокойная лента реки и закат над горами наполняли раскинувшийся внизу пейзаж нежными оттенками серого и розовато-лилового с маленькими бледно-оранжевыми вкраплениями.

Утром они ходили в церковь, потом был большой праздничный обед, куда пригласили и мистера Уотерспуна, и с тех пор Бретт мысленно повторяла две вещи, которые хотела сказать мужу. Первая напрямую относилась к скорому окончанию войны, вторая – с меньшей очевидностью.

Бретт уже знала, как изложить Билли и то и другое, и даже подобрала нужные слова, но ей хотелось сделать это в подходящей обстановке. Поэтому она и предложила прогуляться, а теперь почему-то разволновалась и не могла заставить себя заговорить.

Билли, похоже, был доволен прогулкой в тишине, он наслаждался весенними сумерками и ощущением руки Бретт в своей ладони. Они дошли до метеоритного кратера, который обнаружили перед тем, как весной шестьдесят первого Билли вернулся в армию, в тот вечер, за коим последовало так много перемен в жизни самой Бретт и жизни всей страны, что порой они больше напоминали череду театральных сцен, наблюдаемых с балкона, чем подлинные события с ее собственным участием.

Она увидела, что в кратере наконец-то выросла трава, закрыв примерно две трети его склонов. Но на дне отравленная земля по-прежнему оставалась голой.

Может, стоит начать со второй темы, подумала она, когда они подошли к следующему холму. Нет, лучше все-таки прежде разобраться с первой.

– Как по-твоему, скоро Мадлен сможет поехать в Южную Каролину?

– Говорят, из армии Ли там уже почти никого не осталось, – немного подумав, ответил Билли. – Джо Джонстон тоже уходит. Едва ли они простоят там больше нескольких недель. Мне кажется, в мае, а то и раньше она вполне может вернуться.

Она взяла его другую руку и повернулась к нему лицом в угасавшем свете сумерек:

– Мне бы хотелось поехать с ней.

– Я так и предполагал, – улыбнулся он.

– Но не только по той причине, о которой ты мог подумать. Да, я действительно очень хочу увидеть, что стало с нашим домом, но это не все. Главное… – Собравшись с духом, она посмотрела мужу прямо в глаза. – Не уверена, что ты это одобришь… Я хочу пожить там какое-то время. Негры станут свободными, и им понадобится помощь, чтобы приспособиться к переменам.

– Прости меня, но ты говоришь как хозяйка плантации, проявившая великодушие.

Его ироническая улыбка внезапно разозлила Бретт.

– Может, и так, но не смей быть таким снисходительным!

Билли поспешил обнять жену:

– Послушай, я не хотел тебя обидеть…

– А я не хотела злиться, – вздохнула она. – Но меня там так долго не было… Я правда очень тоскую по дому. И когда я говорила о помощи людям в Монт-Роял, я вовсе не имела в виду какое-то высокомерное покровительство. Они нуждаются в защите. Им грозит опасность угодить из одного рабства в другое. Твой собственный брат Стэнли предостерег меня.

– Стэнли? О чем ты?

Настолько точно, насколько смогла, она повторила ему сказанные пару лет назад слова Стэнли о планах республиканцев использовать освобожденных негров в качестве управляемых марионеток на выборах.

– Стэнли так говорил?

– Вот именно. Он был пьян, иначе не стал бы так откровенничать. Заявил, что их партия – или, во всяком случае, одна ее фракция – уже выработала целую стратегию. Я ему верю. Поэтому хочу поехать домой и пожить там немного. Рабство невежества не лучше любого другого. Возможно, это как раз самое жестокое рабство, потому что железные кандалы на своих ногах увидит любой человек, а невидимые очень трудно заметить.

Она ждала его ответа. Билли чуть наклонил голову, поднявшийся ветер трепал его темные, как у Джорджа, волосы. На розовато-лиловом небе зажглись первые звезды. Молчание мужа она приняла за неодобрение.

Но не захотела так легко сдаться. Только не после того, как Сципион Браун с потерянными детьми полностью изменили ее отношение к людям. Занимаясь с ними, она в первый раз по-настоящему почувствовала, что ее жизнь имеет смысл. Она отломила маленькую веточку лавра и принялась вертеть ее в руках.

– Ты помнишь свою последнюю ночь дома, когда началась война? – (Он кивнул.) – Мы пришли сюда, и я сказала, что мне страшно. А ты меня успокоил, заговорив об этом. – Она протянула ему веточку. – Ты рассказал о том, чему учила вас мать. Что лавр похож на любовь близких друг другу людей. Она может выдержать все. Так вот, я сделала одно открытие, пока тебя не было. Я увидела это в глазах детей в школе мистера Брауна. Если та любовь, о которой говорила твоя мать, не касается всех, если она не охватывает каждого, не дарится свободно и одинаково всем людям, в ней нет смысла. Ее просто не существует.

– Значит, твоя поездка домой и помощь неграм – такая, какой ты ее себе представляешь, – это проявление любви?

– Для меня – да, – очень тихо ответила Бретт.

– Бретт… – Он откашлялся. – В армии я встречал сотни людей, которые в конце концов признали освобождение, потому что такова политика правительства, но и они пришли бы в ярость от того, что ты сейчас сказала. Там, куда ты собираешься, полно таких. И они схватятся за дубинки, а то и за ружья, чтобы отстаивать свое право стоять выше негров.

– Знаю. Но разве любовь может принадлежать лишь нескольким избранным? Или свобода? Меня всегда учили, что только так и должно быть. А потом я приехала в этот штат, в этот город, всем чужая, и многое поняла.

– Я бы сказал: изменилась.

– Называй как хочешь. Я вижу, что ты возражаешь против моего желания…

– Я ни против чего не возражаю. – Он ласково коснулся ее щеки. – Я люблю тебя. Я горжусь тобой. И верю в каждое сказанное тобой слово.

– Это действительно так?

– Не только на тебя повлияла война.

Он не рассказал ей о стычке перед вербовочной конторой, не стал говорить и теперь, боясь, что это прозвучит хвастливо, но его следующие слова касались самой сути того события.

– И я уже не тот мальчик-солдат, который стоял здесь четыре года назад. Я и сам не понимал, какую длинную дорогу прошел… ну, до недавнего времени. – Он ласково улыбнулся и поцеловал жену. – Я люблю тебя, Бретт. Люблю твою прекрасную душу и то, во что ты веришь. Ты очень правильно решила. Твоя помощь и вправду может понадобиться дома. Я буду рад и горд проводить вас с Мадлен в Монт-Роял. А поскольку в ближайшее время мне придется вернуться к своим обязанностям, у тебя не будет причин спешить с возвращением сюда.

– Одна причина есть. – (Ее странный тон поразил Билли. И почему она вдруг порозовела? Или ему только показалось в сгущавшейся темноте?) – Милый, ты был так страстен, несмотря на свою рану… ну, я пока не до конца уверена… к доктору я еще не ходила… но думаю, у нас будет ребенок.

Ошеломленный, Билли не мог найти слов. Новая жизнь после стольких потерь… в этом было какое-то волшебство. Чудо. Он посмотрел на веточку лавра в руке жены, осторожно взял ее и не отрывал глаз от темных листьев, пока Бретт говорила:

– Видишь ли, если я останусь в Монт-Роял, то ребенок может родиться там.

– Мне все равно где, главное – это произойдет! Все равно! – Он восторженно подбросил веточку в воздух и обнял Бретт, оглашая тишину счастливым криком, который откликнулся эхом с другого берега реки.

Вечером того же воскресенья, девятого апреля, Джордж был в Питерсберге; весь день они занимались тем, что собирали и грузили на две платформы строительные материалы. Проходящая западнее города железнодорожная линия Питерсберг – Линчберг сейчас восстанавливалась для снабжения армии, преследовавшей генерала Ли. Джорджу пришлось встать еще до рассвета и отправиться в сторону Берквилла.

Усталый, он шел к палаткам, предназначенным для офицеров. Где-то в темноте несколько труб, две флейты и барабан заиграли «Боевой клич свободы». Музыку сопровождали крики и свист.

– Нашли время для концерта, – пробормотал Джордж и вдруг отскочил в сторону от внезапно промчавшегося мимо всадника.

– Сдаемся! Сдаемся! – кричал тот.

Из ближайшей палатки вышел голый по пояс офицер со спущенными подтяжками.

– Сдаваться? – недоуменно огляделся он. – Бог мой, а я и не знал, что на нас напали!

– Думаю, к нам это не относится, – с усмешкой сказал ему Джордж. – Слышите музыку? Пойдемте выясним, в чем там дело.

И он пошел дальше на одеревеневших ногах. Офицер натянул на голые плечи подтяжки и поспешил за ним. Вскоре они увидели целую толпу возле палаток. Джордж никак не мог понять, из-за чего шумят эти люди.

– …сегодня после сражения…

– …Серый Лис спросил Гранта об условиях…

– …где-то у Аппоматтокса…

Через час в Питерсберге началась настоящая свистопляска. Это была правда – Северовиргинская армия слагала оружие, чтобы больше не проливать кровь в проигранной войне. Под звездами южного неба Джордж сорвал с себя фуражку и подбросил ее в воздух, а потом с наслаждением глотнул дрянного самогона из бутылок, которые совали ему в руки офицеры и рядовые; он никогда не видел их прежде и знал, что не увидит потом, но сейчас, в этот чудесный миг, они все были лучшими друзьями и самыми близкими товарищами.

В темноте люди палили из пистолетов и винтовок. Большие и маленькие оркестры играли патриотические мелодии. Джордж вдруг подумал, что теперь он наконец-то вернется домой и сможет каждую ночь до скончания века спать рядом с Констанцией и никто этому не помешает. Он принялся отплясывать джигу, сам не понимая почему.

Люди толпились вокруг него, прыгали, плясали, пили, спотыкались, орали… Он выпил еще из бутылки, которую передавали из рук в руки. И еще раз подбросил в воздух фуражку, крича во все горло, как мальчишка.

На радостях он не заметил в темноте выгребную яму, хотя и чувствовал ее запах. К счастью, провалился он только по колено, но и это было неприятно.

Он отмылся на берегу тихой реки Аппоматтокс, а когда вернулся в лагерь, то заметил, что люди уже не подходят к нему так же близко, как раньше. Но он все-таки умудрился раздобыть еще несколько глотков спиртного и, подкрепившись, смотрел на то, что с ним случилось, уже как на забавное довершение этой славной ночи. Ночи, которую они будут снова и снова вспоминать, рассказывать своим женам, возлюбленным, детям и внукам, как, где и когда впервые услышали эту радостную новость. Джордж со смехом представил себе этот будущий разговор, сомневаясь, что сможет быть до конца откровенным:

– Я был в Питерсберге, мы собирали рельсы и костыли для ремонта нового участка военной железной дороги.

– Дедушка, а ты обрадовался, когда услышал об этом?

– Ты и представить себе не можешь насколько!

– А как вы праздновали?

– Я стал отплясывать джигу и свалился в яму с дерьмом…

Глава 132

К концу недели Стэнли в полной мере ощутил утомительное бремя мира. Вашингтонские улицы заполнились пьяными толпами, и дорога, которая прежде занимала десять минут, могла растянуться на час, а то и вовсе стать невозможной. Изабель жаловалась, что праздничная иллюминация в окнах домов и общественных зданий вызывает у нее жуткую мигрень, хотя Стэнли и не понимал, как такое могло быть, если она вечно сидела дома и почти ничего не видела.

Ему уже надоели оглушительные залпы салютов ночи напролет, беспрестанно звонящие колокола, марширующие под окнами оркестры и вопящие толпы черных и белых, которые ходили, где им заблагорассудится, даже в самых лучших районах города. А если добавить к этому постоянную нервозность Стэнтона, который все время твердил о каких-то заговорах с целью убийства Гранта или самого президента, то неделя выдалась по-настоящему мучительной.

Стэнтон хотел, чтобы он занялся делами, связанными с его переходом из военного министерства на новый пост, предложенный Уэйдом. К девяти утра пятницы Стэнли подготовил все папки, но министр был слишком занят, а в одиннадцать умчался в Белый дом на какое-то закрытое совещание. Оно продлилось несколько часов, и все это время Стэнли никуда не уходил. Он проголодался и уже начал чувствовать себя неважно, когда его наконец пригласили в кабинет Стэнтона.

Едва он вошел, то сразу понял, что этот коренастый человек с надушенными усами по-прежнему одержим своими страхами заговора.

– Хотя бы Гранты не поедут к Форду, – сказал министр. – Уже половина дела.

– К Форду? – не понял Стэнли от усталости.

– Да что такое с вашей памятью? – раздраженно воскликнул Стэнтон. – Театр Форда на Десятой улице!

– О… Президент хочет посмотреть на мисс Кин?..

– Да, сегодня вечером. Он, по-видимому, считает, что появиться на публике – его патриотический долг. Не обратил никакого внимания на мои предупреждения. Вот Грант прислушался. Он был только рад поводу выпроводить жену из города и сразу же посадил ее на поезд до Нью-Джерси. – Тяжело ступая, он подошел к окну и сложил руки за спиной. – Какой-то подозрительный день. На этом длинном совещании мы потратили почти столько же времени на обсуждение последнего сна президента, сколько и на разговоры о конкретных шагах по восстановлению Союза.

Странные сны Линкольна были частой темой для вашингтонских сплетен.

– И что на этот раз? – спросил Стэнли, потому что иногда сны повторялись.

– Лодка, – ответил Стэнтон, по-прежнему глядя в окно. – Он видел, как плывет в лодке. Говорит, этот сон всегда ему снится накануне каких-то важных событий. Перед Энтитемом ему снилась лодка. И перед Геттисбергом. Удивительно, что он может описать саму лодку, но не знает, куда плыл. Просто к какому-то неопределенному темному берегу. Это его слова, – пояснил Стэнтон, возвращаясь к столу.

– А по-моему, ничего неопределенного в будущем нет, – заметил Стэнли, когда министр сел. – Война закончилась… – (С этим были согласны все, хотя часть армии генерала Джонстона еще оставалась где-то в Каролинах.) – Впереди нас ждет большая работа по восстановлению, ну и конечно, я надеюсь, наказание бунтовщиков.

– Да, наказание безусловно, – кивнул Стэнтон.

Стэнли улыбнулся, он бы сам с удовольствием поучаствовал в том, чтобы отмерить заслуженной кары каждому бывшему рабовладельцу.

Они быстро просмотрели план действий, подготовленный Стэнли. Стэнтон сделал несколько замечаний – эти отчеты переправить туда, те обязанности поручить тому-то. К радости Стэнли, министр был сильно загружен, а потому нетерпелив. Это позволило Стэнли уйти с работы на два часа раньше, чем он ожидал. Он знал, что следует пойти сразу домой, и все же, даже несмотря на плотно забитые улицы, отправился к Джинни Кэнери.

Оказалось, что это было неудачное решение. Плотских утех в тот день Джинни ему подарить не могла, к тому же постоянно хныкала.

– Милый, ты не хочешь прогуляться со мной вечером? Разумеется, мы не стали бы бродить по улицам, когда вокруг так много пьяных. Я ужасно хочу посмотреть спектакль у Форда. – (Сама она больше не выступала в варьете – предпочитала бездельничать и тратить его деньги.) – Говорят, там будет сам президент с супругой. Ты же знаешь, я никогда не видела миссис Линкольн! Правду говорят, что у нее безобразная фигура и взгляд жуткий?

– Да, ужасный, – подтвердил Стэнли, злясь на то, что Джейн не может сегодня заняться с ним любовью.

– Ты мог бы достать билеты?

– Боюсь, уже поздно. Но даже если бы и смог, нам пришлось бы потратить уйму времени, пробиваясь сквозь толпу в жуткой духоте. К тому же эта пьеса Тома Тейлора старая и дурацкая. Так что вечер получился бы паршивым и очень скучным.

Казалось, будто извращенная природа решила преподнести в этом году черную весну. В конце Пасхальной недели ленты траурного крепа виднелись повсюду – на рукавах пальто и сюртуков, на президентской скамейке в пресвитерианской церкви на Йорк-авеню, на мраморных фасадах общественных зданий. Магазины работали лишние часы, продавая черный креп ярд за ярдом.

Бут[64] сбежал. Стэнтон заявил, что следует судить весь Юг. Даже Грант говорил о «крайне жестких» ответных мерах. Готовясь к государственным похоронам, назначенным на среду, галантерейщики выполняли срочные заказы на траурные пелерины и черные розетки. В окнах появились портреты убитого президента. Группы потрясенных, горюющих негров стояли на перекрестках. Выпущенные из тюрем пленные конфедераты выворачивали свои мундиры наизнанку или вовсе снимали их и прятали из страха перед линчеванием.

Ранним утром вторника Вирджилия, со специальным пропуском, добытым для нее Сэмом Стаутом, сумела прорваться сквозь двойные ряды охраны вместе с дипломатами и официальными лицами. Только так можно было попасть в восточное крыло Белого дома.

Медленно продвигавшаяся очередь из желающих проститься с президентом была чрезвычайно длинной. Один из охранников сказал Вирджилии, что снаружи ждет примерно пятнадцать тысяч человек, большинство из которых так и простоит там напрасно до самого вечера, потому что тело президента останется здесь только на один день.

Сколоченный плотниками помост был покрыт черным шелком. Такой же балдахин с белой каймой по краю покачивался над прямоугольным гробом с рельефными серебряными звездами и цветами клевера, украшенный серебряными шнурами с кистями. На серебряной табличке было выбито:

АВРААМ ЛИНКОЛЬН,

ШЕСТНАДЦАТЫЙ ПРЕЗИДЕНТ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

РОДИЛСЯ 12 ФЕВРАЛЯ 1809 ГОДА

СКОНЧАЛСЯ 15 АПРЕЛЯ 1865 ГОДА

Черные драпировки, покровы и накидки скрывали почти все другие цвета, обычные для этого помещения. Все зеркала в обмотанных черным крепом рамах были завешены белыми полотнищами. Ожидая в очереди на выкрашенных черной краской ступенях, которые вели к правой стороне гроба, Вирджилия потуже натянула перчатки и разгладила траурное платье. Наконец подошла ее очередь. Она прошла мимо армейского офицера, напряженно застывшего у гроба, – второй страж стоял с другого конца – и посмотрела сверху вниз на Авраама Линкольна.

Никакие ухищрения владельцев похоронного бюро и никакая косметика не смогли улучшить его грубые, измученные черты. Вирджилия пришла сюда скорее из любопытства, чем по какой-то другой причине, и теперь, всматриваясь в его мертвое лицо, думала о том, что слишком мягкий и снисходительный президент всегда был настоящей угрозой для тех высоких целей, к которым стремились такие люди, как Сэм и Тад Стивенс.

Новый президент, Эндрю Джонсон, такой угрозы представлять явно не будет. Сэм считал его туповатым деревенщиной. Вместе с Беном Уэйдом и конгрессменом Доусом он уже нанес Джонсону визит вежливости, после чего рассказал Вирджилии, как Уэйд довольно прозрачными намеками дал понять новому хозяину Белого дома, чего от него ждет конгресс.

– Мистер Джонсон, я благодарю Бога, что вы здесь, – сказал ему Уэйд. – Линкольн слишком носился с этими проклятыми бунтовщиками, теперь же они получат то, чего заслужили.

Пока продолжались поиски Уилкса Бута, даже умеренные политики и газетчики по всему Северу проклинали за это убийство весь Юг. Намекали на какой-то заговор, поощряемый Дэвисом. Требовали мести, как весело говорил Сэм.

– Отдав свою жизнь, наш дражайший соперник оказал нам безмерную помощь, – сказал он ей.

Теория заговора заинтересовала Вирджилию, но у нее появилась своя, немного измененная версия. В день убийства Линкольна было совершено еще одно покушение. Какой-то громила – то ли Пейн, то ли Пенн – вломился в дом государственного секретаря Сьюарда, нанес ему несколько ножевых ранений и наверняка убил бы, если бы не сын Сьюарда и его помощник. Сразу поползли слухи о том, что были и другие участники заговора. Являлся ли Бут единственным вдохновителем группы? А если его направлял кто-то из радикальных республиканцев в надежде на тот результат, который они и получили теперь, – новые требования южной крови?

Такая вероятность вовсе не исключалась, хотя Вирджилия и полагала, что правды никто никогда не узнает. К тому же правда теперь не имела особого значения, после того, что начало происходить в последние несколько дней. Простые граждане требовали тех же суровых мер, за какие уже давно выступал Сэм.

– Мадам? Вы должны пройти дальше. Многие ждут своей очереди…

Громкий шепот распорядителя, стоявшего внизу, возле наскоро выкрашенных в черный цвет стульев для прессы, привлек к ней внимание. Она вздрогнула и уже хотела обругать невежу, но передумала – место не слишком подходило для сцен.

Кроме того, она была в прекрасном настроении. Вид мертвого президента вызывал у нее радость. Теперь программа фракции Сэма могла пройти с меньшим сопротивлением. Огромное большинство, неожиданно обращенное в другую веру одной пулей, жаждало поддержать эту программу. Вирджилия смерила распорядителя уничтожающим взглядом и медленно спустилась по ступеням помоста с другой стороны. Оглянувшись, она с трудом сдержала улыбку.

Сэм был прав. Умерев, этот уродливый адвокатишка из прерий послужил своей стране гораздо больше, чем при жизни.

Его смерть стала настоящим благословением.

Глава 133

Хантуну хотелось умереть. По крайней мере раз в день он был совершенно уверен, что не проживет и часа. Он потерял около двадцати пяти фунтов веса и весь свой пыл. Неужели ему больше никогда не удастся поспать в нормальной постели? Поесть пищу, приготовленную на плите? Справлять свои естественные надобности в уединении?

Каждый отрезок длинного пути от Сент-Луиса приносил все новые страхи и мучения. Пока они ехали в дилижансе, больше половины дороги их сопровождал кавалерийский отряд Союза. Говорили, что в этих местах часто совершают налеты индейцы равнин.

Впервые услышав про это, Хантун затрясся от страха. Зато Пауэлл, наоборот, только обрадовался возможности проявить себя бесстрашным уроженцем Кентукки. От этого Хантун возненавидел его еще больше.

Город Вирджиния-Сити, окруженный смутными очертаниями гор и населенный грубыми шахтерами, показался ему таким же пугающим, как Китай или русская степь. Всю ночь им пришлось грузить золотые слитки на плавильне, укладывая конусообразные бруски в полдюйма толщиной и размером три на пять дюймов в особом порядке в соответствии со схемой, нарисованной Пауэллом. На дно каждого фургона помещалось девяносто слитков общим весом примерно четыреста пятьдесят фунтов. Стоимость такого груза по существующим ценам в двадцать долларов и шестьдесят семь центов за унцию составляла без малого сто пятьдесят тысяч долларов. Количество и цена золота во втором фургоне были такими же.

– Это только первая партия, – напомнил ему Пауэлл. – Потом будет еще, только не сразу. Месторождение богатое, но требуется переработать слишком много руды, чтобы получить такое количество. Я готовил эту партию больше года. Но действовал втайне, через агентов, издалека. Теперь дело пойдет быстрее.

Из-за большого добавочного веса наружная часть каждого фургона была укреплена специальными скобами. Когда внутри были поставлены клинья, чтобы не дать грузу скользить, двое рабочих наколотили фальшивые полы, накрыв их грязными одеялами. На следующий день на одеяла были погружены бочки и коробки с провизией, а также несколько ящиков с винтовками Спенсера. Каждый такой фургон должна была везти шестерка лошадей.

Потом Пауэлл нанял возниц – двух постоянных и третьего на смену. Все трое выглядели как настоящие разбойники, разговаривали мало, имели общий арсенал оружия в семь единиц и постоянно пугали Хантуна тяжелыми взглядами исподлобья и недобрыми ухмылками. Каждый по окончании путешествия должен был получить по сто долларов, а проводник, который казался еще более грозным, чем эта троица, – вдвое больше.

Эта часть пути принесла с собой насекомых, плохую воду и холодные ночи. После того как они поднялись на перевалы Сьерры, а потом спустились в пустые туманные долины, Хантуна целую неделю мучили насморк и лихорадка.

Продвигаясь на юг, через места, которые проводник убежденно называл Калифорнией, они вскоре начали мучиться и даже ругаться из-за того, что приходилось умеренно расходовать воду, которой осталось совсем немного, а пополнить ее запасы в огромной пустыне, через которую они проезжали, было негде. От невыносимой жары у Хантуна постоянно кружилась голова, он даже не мог связно ответить, когда к нему кто-нибудь обращался.

Когда они повернули на юго-восток, нанятые Пауэллом возчики начали терзать Хантуна страшилками о каких-то следах индейцев, которых он, конечно, не видел. Пауэлл слушал все это с непроницаемым лицом, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. А Хантун, глядя на его мрачное лицо, решил, что они говорят правду, и испугался еще больше.

Он потерял счет дням. Было ли сейчас начало мая или конец апреля? Существовали ли на самом деле Конфедерация, Ричмонд, Чарльстон… даже Эштон? Чем дальше они углублялись в зловещие горы и сухие, продуваемые ветром долины, заросшие странными колючими растениями, тем больше он начинал сомневаться в этом.

Проводник быстро почувствовал его страх и воспользовался этим, чтобы развеять скуку. Банко Коллинзу было около сорока; это был крепкий мускулистый шотландец с длинными заостренными усами, которые он отпустил, наглядевшись на китайцев в Комстоке. Фамилия ему досталась от отца, бродячего актера, который родился в Глазго, учился в Лондоне и умер в нищете в Лос-Анджелесе. Имени своей матери Коллинз не знал.

Коллинз сразу понял, что может безнаказанно подшучивать над очкастым южанином. Другое дело – его наниматель. Пауэлла он считал сумасшедшим и шутить с ним опасался. Зато Хантун был прирожденной мишенью для издевательств.

Почти каждый день Хантун жалобно спрашивал:

– Где мы сейчас?

На что Коллинз обычно сначала изображал раздражение, а потом говорил:

– Вы не устали задавать этот вопрос, а? Я вот устал отвечать на него, потому что мы там же, где были вчера, и на прошлой неделе, и две недели назад. На пути к прекрасному Санта-Фе. Вот и все.

И он тут же, хлестнув коня, уносился к упряжке первого фургона, предоставляя Хантуну глотать пыль.

Прекрасному, он сказал? О Господи, да разве может быть что-нибудь прекрасное в этой части Америки? Ну почему Пауэлл выбрал именно ее? Зачем Конфедерации захватывать эти края, полные опасностей и такие же пустынные, как луна? Возчики с удовольствием предупреждали его быть осторожнее и случайно не наступить на аспида или, чего доброго, на огромную сосновую змею, забывая, правда, упомянуть при этом, что последняя совершенно безобидна; не спугнуть тарантула или ужасно ядовитых хвостатых скорпионов.

– Мексиканцы называют их солнечными пауками, – говорили они. – Вот уж от кого нет спасения!

Хантуна нисколько не интересовали встречавшиеся время от времени на их пути косматые бизоны, луговые собачки, иволги, колибри и сапсаны, которые вдруг внезапно устремлялись вниз; а также вкус жареных кедровых орешков или тот факт, что истолченные корни юкки отлично мылятся.

– Их здесь потому и называют мыльным корнем, ясно, южанчик?

Хантуну осточертели все эти подначки, но, когда однажды они вдруг прекратились, он испугался не на шутку. Возчики неотрывно смотрели на неровную линию горизонта. Коллинз снова начал предупреждать Хантуна о возможном появлении индейцев – только на этот раз не для того, чтобы позабавиться, а чтобы унять собственную растущую тревогу.

– Мы сейчас на земле апачей. Самых свирепых воинов, каких только создавал Господь… хотя их, как говорят, сотворил сам Сатана. Им плевать на все живое, будь то хоть люди, хоть лошади. Они скачут верхом, пока не проголодаются, а потом съедают своих коней. В битве лошади им не нужны, потому что сражаются они всегда пешими. Они любят подкрадываться незаметно и ничего не боятся. В случае крайней необходимости многие апачи могут обогнать мустанга.

– А вы… – Хантун судорожно сглотнул, – вы думаете, они где-то близко, Коллинз?

– Так точно. Отряд племени хикарилья, если я правильно прочитал следы. Сейчас они где-то справа от нас, наблюдают.

– Но ведь у нас достаточно оружия, чтобы напугать их?

– Э, парень, апачей ничем не напугаешь. Они на все пойдут, чтобы напакостить белым и друг дружке. Год или два назад здесь появились ваши солдаты-южане. Так апачи сначала заключили договор о дружбе с гарнизоном форта Стэнтон, а потом сами его отменили, устроили засаду и перебили шестнадцать человек. Хотя они не принимают ничью сторону, держат нейтралитет. В каком-то поселке Союза убили сорок шесть человек, и детей не пощадили.

– Зачем вы рассказываете мне всякие ужасы? – возмутился Хантун. – Какой в этом толк?

– Вы должны быть готовы к тому, с чем мы можем столкнуться. Если нам не повезет и хикарилья решат не просто наблюдать, вам придется сражаться, как и всем остальным. – Он хмыкнул. – Непохоже, правда, что вы в этом большой мастер. Ничего, быстро научитесь. Очень быстро, если захотите жить. – Он захохотал издевательским смехом, больше похожим на собачий лай, и умчался к первой шестерке лошадей.

Прожив много лет на юго-западе, Коллинз многому научился у индейцев. Вместо седла он пользовался набитой травой и бизоньей шерстью яркой кожаной подушкой, украшенной бахромой. На его небольшой лошади был веревочный недоуздок, сплетенный из шерсти буйвола, поводьями служили длинные концы веревки. Какое-то время у Коллинза была даже жена-индианка, но, несмотря на это, он ненавидел большинство краснокожих и уже жалел, что нанялся в эту компанию.

С опасностью его примиряла только возможность поживиться. Банко Коллинз догадывался, что в двух фургонах есть что-то еще, кроме оружия и провизии. Конечно, Пауэлл ничего об этом не говорил, однако, увидев еще в Вирджиния-Сити шестерку мощных лошадей, тащивших первый фургон, он что-то заподозрил. А когда обнаружил особые крестообразные крепления в днищах обоих повозок, уже не сомневался, что там есть какой-то дополнительный груз, хотя и невидимый.

Он не знал, сколько драгоценного металла везли повозки. Но, судя по всему, приличное количество. Возможно, золото в слитках. Что до цели путешествия и предназначения тайного груза, то это Пауэлл держал в секрете. Возможно, это было как-то связано с Конфедерацией, за которую он открыто выступал. Все южане, с которыми встречался Коллинз, были в той или иной степени фанатиками.

Тайный груз заставил Коллинза приготовиться ко всяким неожиданностям, так как он по-настоящему боялся, что они неизбежны. Он думал об этом уже три дня, после того как заметил кое-что. По меньшей мере именно три дня назад Коллинз увидел первый след, но никому об этом не сказал, пока не убедился, что не ошибается.

По его расчетам, хикарилья было от десяти до двадцати. В случае схватки с ними Коллинз решил действовать как «стеклянные змеи», этот курьез природы, которых он видел по дороге. На самом деле это была никакая не змея, а безногая ящерица, которая обладала способностью отбрасывать хвост при нападении. Отделившись от тела, хвост еще какое-то время продолжал извиваться, и, пока нападавший отвлекался на него, ящерица спокойно уползала в безопасное место.

Коллинз не только был полон решимости спасти свою шкуру и скальп, но еще и прихватить золотишка. Конечно, сотни фунтов ему не унести, но даже скромное количество позволило бы какое-то время пожить на широкую ногу.

Да, он поведет себя как «стеклянная змея». Разумеется, убедившись вначале, что либо с помощью апачей, либо его собственной ни мистер Пауэлл, ни адвокат уже ничего никому не расскажут о краже.

Вечером они остановились на ночлег среди высоких камней у глубокого оврага, над ручьем, который им предстояло перейти вброд. Коллинз заверил Пауэлла, что спуститься к ручью они смогут милях в трех южнее, но заночевать лучше под защитой естественных каменных укреплений.

– Здесь безопаснее, чем на открытом месте.

– Думаешь, апачи близко?

– Уверен в этом.

– Сколько нам еще добираться до Санта-Фе? Дня три?

– Или немного дольше. – Врать Пауэллу Коллинз никогда бы не рискнул, стоило только посмотреть в холодные глаза этого человека. – Думаю, сэр, нам лучше разжечь костер и всем держаться поближе к огню. Если захотите пройтись, то только недалеко.

– Хорошо.

– Пойду займусь своим ужином.

– А мы своим.

Пауэлл, Хантун и возчики ели галеты и вяленое мясо, что позволяло хоть немного спасаться от скуки, ведь их нужно было еще разжевать. Коллинз предпочел свои деликатесы – запеченные в земляной яме кусочки агавы, любимое лакомство индейцев, которое Пауэлл не захотел даже попробовать.

Пауэлл провел ладонью по волосам. Какими же они стали сухими, колючими. Помада закончилась еще много недель назад, а шляпы он не любил. В результате в волосах появлялось все больше и больше седины. Должно быть, он теперь похож на огородное пугало. К тому же старое. Интересно, что сказала бы Эштон? Посмеялась бы над ним? Прислонившись спиной к колесу фургона, он представил ее обнаженной.

Хантун встал и с виноватым выражением лица отошел за камень. Услышав журчащие звуки, двое возниц тихо захихикали.

До Санта-Фе три дня. Апачи совсем рядом. Дальше ждать не стоит, решил Пауэлл. Хантун был полезен для черной работы, послушно кивая всякий раз, когда Пауэлл напоминал ему, что, несмотря на все тяготы, он должен исполнять свой долг, чтобы доказать свое рвение. Теперь этот несчастный дурак больше не нужен.

В этой каменистой пустынной земле, не похожей ни на какую другую из тех, что видел Ламар Пауэлл в своих странствиях и в которой он находил даже своеобразную магическую красоту, сумерки сгущались быстро. Когда один из возчиков встал, потянулся и потер затекшую спину, Пауэлл отошел от костра, пробрался между камнями к краю оврага и посмотрел вниз. Дно оврага уже скрылось в прохладной черной тени.

Пауэлл устремил взгляд на восток, где плывущие по небу облака отражали косой огненно-красный свет с противоположной стороны. Там, на востоке, его ждала Эштон. Пауэлл был изумлен, осознав, как сильно скучает по ней. Он по-своему любил ее. Она была чрезвычайно привлекательной и страстной, и ее жалкий муж за время своего короткого пребывания на этой земле наверняка не оценил ее по-настоящему. Она стала бы идеальной первой леди для новой страны, которой Пауэлл будет управлять и которую будет защищать до конца своих дней.

Первые шаги Пауэлл обдумал еще много месяцев назад. Выбрал подходящее место – рядом с Санта-Фе, но не слишком близко. Нанял рабочих, чтобы построить небольшое ранчо и выкопать колодец. Нашел людей, сочувствующих конфедератам, чтобы те отправились в Техас, бросили клич и собрали недовольных солдат, которые если уже не остались без дел после капитуляции, то скоро останутся.

Поначалу они будут прибывать в Санта-Фе поодиночке или парами. Но еще до конца года их наберутся уже целые роты и полки, и земля содрогнется от их приближения. Он придумает для них новый флаг, который они поднимут в схватке со своими будущими врагами, напишет указ, провозглашающий новое правительство, равное не только вашингтонскому, но и всем европейским.

Вполне можно было бы нанять и Хантуна как своего первого герольда в Техасе, но Эштон сделала это невозможным. После того как они снова воссоединятся, Пауэлл собирался открыто жить с ней, а значит…

Удовлетворенный вздох только подтвердил, что его решение окончательно.

Пауэлл слегка вздрогнул; воздух становился все холоднее. Этот вечер подходит как нельзя лучше, подумал он, снова глядя на восток. Просто идеально. И вдруг почувствовал, что Эштон совсем близко.

Возможно, она сейчас тоже думает о нем с нарастающим возбуждением. Он отправил ей письмо из Вирджиния-Сити, и, скорее всего, она его уже получила – почта наверняка идет быстрее, чем его перегруженные фургоны. В письме он рассказал ей о том, что они везут, куда направляются и когда примерно рассчитывают прибыть на место. Что, если именно в эту минуту она вчитывается в строки письма, думая о том, как они будут шалить на простынях из президентского шелка? Какая восхитительная картина…

Примерно через час, когда все уже укладывались спать, Пауэлл проверил свой четырехзарядный револьвер, убеждаясь, что он полностью заряжен. Потом, спрятав револьвер под сюртук, пожелтевший от дорожной пыли, он нашел Хантуна у дымящего костра. Коллинз дремал, прислонившись к большому валуну в дальнем конце их стоянки. Двое возчиков сидели рядом на корточках, все еще продолжая жевать вяленое мясо. Третий уже встал в караул, его очередь была первой.

– Джеймс, друг мой… – заговорил Пауэлл, касаясь его плеча.

Тот повернулся, и в его блеснувших очках отразился свет костра.

– В чем дело?

– Не хотите немного прогуляться? Нужно кое-что обсудить.

– Это так важно? – раздраженно спросил Хантун.

Пауэлл одарил его обаятельной улыбкой:

– Иначе я бы не просил.

– Я чертовски устал.

Один холодный взгляд Пауэлла – и вся храбрость Хантуна вмиг улетучилась.

– Всего на пять минут. А потом сможете долго отдыхать.

– Ну ладно… – тоном капризного ребенка откликнулся Хантун.

Он смахнул с губ крошки галеты. За время их путешествия он стал невозможным неряхой. Пауэлл с отвращением заметил грязь под его ногтями.

Они пошли за камни; сзади под черным небом громко потрескивал костер. Где-то неподалеку то ли взвыл, то ли зарычал какой-то зверь. Банко Коллинз мгновенно сел, сдвинул назад кожаную шляпу. Один из возчиков посмотрел на проводника:

– Пума?

– Нет, приятель. Это зверь на двух ногах.

Глава 134

Раньше, в тот же день, Чарльз скакал на север. В Каролину пришла весна; на зеленых холмах под теплым ветром колыхались кусты азалий, глицинии уже надели свой роскошный наряд из лиловых цветов. Но Чарльз видел только Гус.

Он видел ее в лице пожилой фермерши, давшей ему напиться в ответ на его вежливую просьбу; в клубящихся облаках на синем небе. Ее образ вставал перед его закрытыми глазами всякий раз, когда он останавливал мула и садился немного отдохнуть под каким-нибудь придорожным деревом.

Когда бы он ни пытался вспомнить что-нибудь сто́ящее из всего сумбура и безумия последних четырех лет, это всегда была она. Его память цепко держала множество маленьких трогательных картин, которые помогали ему жить. Вот она бежит ему навстречу, вот готовит еду в кухне, намыливает ему спину, когда он сидит в цинковой ванне, наклоняется к нему в постели, обнимает…

За всю войну он нашел то единственное, что было по-настоящему ценно, и из-за всей этой путаницы и какого-то глупого, непонятного чувства долга, который и сейчас толкал его по незнакомым грязным дорогам, потерял. И когда он начал понимать это, его боль и сожаление стали нестерпимыми. Физическая рана могла зажить, но эта – не исцелится никогда.

Еще дома он случайно нашел в какой-то деревенской лавке четыре старые, пересохшие сигары, которые стояли на витрине в стеклянной банке. Остаток одной из них он сейчас сжимал в зубах, а начал ее курить накануне вечером. Остальные три торчали из кармана его серой рубашки.

Солнце палило нещадно; лоскутное «пончо» было свернуто и привязано сзади к седлу. Внезапно Чарльз увидел впереди на дороге всадника, скакавшего в его сторону. Он встревожился, но потом сообразил, что все еще находится в Северной Каролине, хотя черт ее знает, может, и нет. В клубах пыли он заметил, что на исхудавшем всаднике серый мундир.

Чарльз остановил мула и стал ждать. Над окрестными лугами кружили птицы, заливаясь веселым пением. Подъезжавший офицер чуть придержал коня, окидывая Чарльза настороженным взглядом, явной угрозы не заметил, но руку от револьвера на всякий случай не убрал.

Глядя на него усталыми глазами, Чарльз нервно жевал сигару. Офицер подвел своего тощего гнедого ближе и остановился:

– Полковник Кортни Талкотт, Первый Северокаролинский полк легкой кавалерии, к вашим услугам, сэр. Судя по вашей рубашке и револьверу, вы солдат?

Он всмотрелся в обломок сабли у пояса Чарльза и в его лицо. В тоне полковника слышалось легкое сомнение.

– Да, сэр, – почти машинально пробормотал Чарльз. – Майор Мэйн, конная разведка Хэмптона. Где сейчас армия?

– Северовиргинская?

Чарльз кивнул.

– Так вы ничего не знаете?

– Не знаю чего? Я был в долине Эшли, искал лошадь.

– Больше трех недель назад генерал Ли передал генералу Гранту условия капитуляции на станции Аппоматтокс в Виргинии.

Чарльз покачал головой:

– Не знал. Я как раз туда возвращаюсь.

– Разумеется… – Талкотт не скрывал своего неодобрения. – Можете не возвращаться. Армия расформирована. Только генерал Джонстон со своими людьми, насколько я слышал, еще где-то бродит, но и он мог уже сложить оружие к этому времени. Или сделает это в самое ближайшее время. Война окончена.

Наступило молчание. Самка птицы-кардинала с шумом метнулась в кусты, когда слишком близко от ее гнезда пролетела сойка. Артиллерийский офицер покосился на Чарльза, не выказавшего никаких чувств, и повторил уже более выразительно:

– Окончена.

Чарльз моргнул. Потом кивнул:

– Я знал, что это случится. Только не знал когда. – (Офицер нахмурился.) – Спасибо, что сообщили.

– Не стоит благодарности, – ледяным тоном произнес полковник. – Я бы на вашем месте повернул домой, майор. В Виргинии делать уже нечего.

«Да, вот именно».

Артиллерист проехал мимо, поднимая пыль. У него не было никакого желания находиться рядом с этим безразличным майором со странными полубезумными глазами. Даже не соизволил отсалютовать. Позор!

Пыль улеглась. Чарльз сидел на своем муле посреди дороги, вдруг почувствовав слабость, когда окончательно осознал то, что услышал. Значит, теперь все официально. Они проиграли. Столько крови, страданий, усилий, надежд – и все впустую. На несколько мгновений его разум затмил слепой гнев, и не важно, что их дело с самого начала было обречено. Он ненавидел всех янки, всех до единого.

К счастью, гнев быстро прошел. Но он был поражен тем, какую сильную боль испытал, услышав эту новость, хотя уже давно знал, что поражение неизбежно. Слишком многое говорило об этом задолго до официальной капитуляции. Умирающие от голода лошади в Виргинии; статьи в старых пожелтевших газетах о некоторых губернаторах Юга, открыто отвергающих священную доктрину Дэвиса о «правах штатов»; новые семизарядные карабины армии Севера.

Его разом захлестнули и облегчение, и отчаяние. Он снял с пояса то, что осталось от кавалерийской сабли, вгляделся в нее, и вдруг, когда луч света блеснул на обломке клинка, его глаза наполнились дикой яростью. Он размахнулся и резким движением руки зашвырнул металлический крест далеко в траву.

Теперь он понимал, что, если хочет сохранить остатки рассудка, у него только один путь. Он должен ехать в Виргинию и попытаться склеить то, что сам же и разбил из-за своей глупости. Но сначала – долг. Долг всегда на первом месте. Нужно было убедиться, что с теми, кто остался в Монт-Роял, все в порядке; что им не угрожают оккупационные войска или еще какая-нибудь опасность. Он постарается доскакать до плантации гораздо быстрее, чем ехал на север. А потом, покончив с делами дома, сразу в Виргинию.

Он взялся за поводья, развернул мула в обратную сторону и погнал его туда, откуда они выехали.

Глава 135

В ярком свете полной луны Хантун и Пауэлл дошли до края оврага. Хантун был рад наконец остановиться. У него болели ноги. Пауэлл опустил правую руку в карман сюртука.

Хантун снял очки и протер подолом рубашки одно стекло, затем второе.

– Что вы хотели обсудить? – наконец спросил он.

– Посмотрите туда, – с загадочным видом произнес Пауэлл и кивком показал на дно оврага.

Хантун наклонился вперед, вглядываясь в темноту. В ту же секунду Пауэлл выхватил четырехзарядный «шарпс» и выстрелил ему в спину.

Адвокат издал короткий сдавленный крик. Потом развернулся и протянул ладонь к лацкану Пауэлла. Тот резко ударил его свободной рукой. Очки Хантуна сорвались с его носа и улетели в темноту.

Моргая, как новорожденный зверек, Хантун попытался сфокусировать взгляд на человеке, выстрелившем в него. По телу разливалась жгучая боль. Так вот оно что – предательство. Задуманное с самого начала в этом путешествии.

Каким же глупым и наивным он был! Конечно, он подозревал, что Эштон и Пауэлл – любовники. Именно поэтому он и отправил письмо своему чарльстонскому юридическому партнеру. Но потом, вновь преисполнившись надежд на возвращение привязанности Эштон, пожалел об инструкциях, данных в том письме. Однако он ничего не сделал, чтобы отменить их, полагая, что для этого еще много времени впереди. А потом он увидел их в Сент-Луисе, и это заставило его написать второе письмо, то самое, которое он передал ей при расставании.

Как будто прошлую и нынешнюю боль можно было отменить одним только желанием и поступком, он схватился за рукав Пауэлла. Он хотел молить о милосердии и помощи, но уже не мог выговорить ни слова.

– Да не трогайте вы меня! – с отвращением сказал Пауэлл и выстрелил во второй раз.

Пуля, попавшая ему прямо в живот, отбросила Хантуна назад, и он шагнул в пустоту. Перед Пауэллом в последний раз мелькнули влажные глаза несчастного дурака и его искривленный рот. Потом тот полетел вниз.

Пауэлл дунул на ствол револьвера и убрал его. Сквозь резкий лай койотов на другой стороне оврага он слышал, как тело Хантуна глухо ударяется о камни, скатываясь все ниже и ниже.

Потом стало тихо. Со стороны стоянки донеслись крики Коллинза и остальных. Они звали его, волновались, все ли в порядке.

Пауэлл с улыбкой смотрел на высоко поднявшуюся луну. Несмотря на явный переполох в лагере, он еще немного помедлил, всматриваясь в небо и поздравляя себя. Он снова подумал об Эштон. Представил себе ее упругую грудь с темными сосками, которая отныне принадлежит только ему, как и темный треугольник волос ниже, скрывающий вход в райское блаженство. Он почувствовал себя совсем молодым. Удовлетворенным. Обновленным.

Из-за камней за его спиной показался маленький густоволосый человек в набедренной повязке; на мгновение его тощую фигуру ярко осветила луна. В правой руке он держал палицу, которая состояла из обтянутой буйволиной кожей деревянной рукояти с прикрепленным к ней с помощью кожаной петли небольшого заостренного камня. Пауэлл не видел индейца, как не видел и второго, который появился, когда первый прыгнул вперед.

Пауэлл обернулся на звук и почувствовал, как горло сжалось от ужаса. Он схватился за «шарпс», но револьвер зацепился за подкладку кармана. Камень попал ему в голову – единственный мощный и точный удар, проломив левый висок, убил его еще до того, как он упал на колени с открытым ртом. Когда он рухнул на землю, из раны хлынула кровь.

Маленький апач чуть заметно усмехнулся и торжествующе взмахнул палицей. Его спутник наклонился вперед и тоже спрыгнул с камней. Следом за ним показались еще с полдюжины босоногих воинов, легких, как танцоры. Все они осторожно двинулись в сторону мерцающего костра и звучащих рядом с ним голосов.

После того как Банко Коллинз услышал два выстрела и возчики стали нервничать, он быстро и незаметно посмотрел на свое собственное оружие.

– Кто стрелял? – спросил его один из парней. – Апачи?

– Вряд ли. Иногда они носят с собой украденные ружья, но чаще пользуются палицами, дубинками или маленьким ножом – чтобы перерезать тебе горло. К тому же они не стали бы затевать схватку сейчас, потому что боятся умереть ночью. Индейцы верят, что после смерти вместе с ними в мир духов переходит то, что окружало их в последний миг. А они хотят вечно греться на солнышке. Так что бояться нечего, ясно?

Говоря все это, Коллинз собрал все свое оружие, надвинул шляпу до самых глаз, повернулся и быстро пошел от костра. Парень, который спрашивал его, был слишком напуган и слишком глуп, чтобы сравнить слова проводника с реальностью: полная луна заливала все вокруг таким чистым белым светом, что казалось, будто сейчас не ночь, а зимний полдень. И все же быстрый уход Коллинза насторожил его.

– Эй, ты куда? – громко крикнул он.

Проводник продолжал идти, низко наклонив голову. Еще несколько шагов, и он сможет укрыться среди больших…

– Коллинз, пес паршивый! Вернись!

Нет, не пес – «стеклянная змея», подумал он, услышав панику в голосе парня и отпрыгивая в сторону. Пуля, выпущенная возчиком, просвистела в паре ярдах от него, отколов кусок камня. Он решил не отвечать на выстрел, чтобы не тратить напрасно заряды, но при прыжке сильно ударился о валун и ушиб плечо. Придя в себя, он пригнулся и побежал.

Через несколько шагов он снова повернул, заметив проход между высокими камнями. Он видел, как хикарилья выплеснулись из темноты и окружили троих у костра. По-настоящему испуганный, Коллинз бежал, оставляя позади прыгающих индейцев, с их резкими криками, похожими на лай койотов. Не настолько громкими, чтобы заглушить предсмертные крики.

То и дело спотыкаясь, Коллинз бежал до тех пор, пока боль в легких не заставила его замедлить бег. Грудь болела так, что готова была вот-вот разорваться. Немного передохнув, он заставил себя двинуться дальше, пока не нашел место, где, как ему казалось, мог спуститься к ручью. Раздирая руки, он стал ползти по каменной стене. Один камень выскользнул из-под его пальцев, и последние двадцать футов Коллинз пролетел вслед за ним и упал, едва не потеряв сознание.

Весь покрытый пылью, с кровавыми порезами и царапинами на руках и ногах, он снова немного отдохнул, а потом подобрался к ручью и перешел его, стараясь ступать как можно бесшумнее. Не то чтобы апачи могли услышать плеск воды – просто на всякий случай. Сверху слышался вой и торжествующие крики – индейцы праздновали победу.

Коллинз знал, что теперь они заберут лошадей, чтобы проскакать на них какое-то время, а потом зарезать. Еще они вскроют ящики с оружием и заберут винтовки Спенсера. Но ему очень хотелось узнать, что они сделают с тем тайным грузом, о котором так беспокоился покойный мистер Пауэлл. Когда он увидел апачей у костра, то сразу понял, что индейцы избавились от его полубезумного нанимателя и вечно ноющего адвоката. Ему было нисколько не жаль их. Эти люди для него ничего не значили, как и нанятые возчики. Те были просто хвостом ящерицы.

Значение имела только его собственная шкура и, во вторую очередь, фургоны с золотом. Перебравшись в тень на другой стороне ручья, Коллинз пошел вверх по течению, пока не набрел на хорошее место для наблюдения за можжевеловыми кустами. Вход в глубокий овраг рядом с их лагерем был почти напротив. Индейцы подбросили в огонь свежих дров. Он видел, как над высокими камнями время от времени подпрыгивали языки пламени.

Вскоре он понял, что это не костер. Горел один из фургонов. Коллинз увидел, как пятнадцать или двадцать разъяренных индейцев толкают его между камнями. Вся передняя часть повозки и два первых колеса были охвачены огнем.

Подкатив горящий фургон к краю оврага, апачи с ворчанием и громкими криками перевернули его, поставив на попа. Пустой фургон – если он действительно был полностью пуст, в чем Коллинз сомневался, – на мгновение замер вертикально, а потом опрокинулся, увенчанный двумя быстро вращающимися огненными дисками, напомнившими ему колеса святой Екатерины, о которых он слышал когда-то в детстве, когда приезжал в Глазго, родной город отца.

Деревянный фургон раскололся на части, и несколько ярко горящих огненных пятен разметало по дну оврага. Индейцы исчезли, вскоре вернувшись со вторым фургоном, тоже подожженным. Его постигла участь первого. После этого апачи стали громко вопить, потрясая в воздухе палицами и копьями.

Коллинзу показалось, что индейцы чем-то рассержены. Быть может, они ожидали найти в фургонах нечто более ценное, чем еда и оружие. А может, размышлял он, ощупывая порез на левой щеке, они просто не знали, где искать. Тяжесть обоих фургонов, не соответствующая их размерам, давно убедила Коллинза в том, что в них есть второе дно.

Он мог бы проверить свои догадки, хотя и не стал бы ради этого оставаться здесь на всю ночь. Ему совсем не хотелось встречаться с хикарилья. Не стоит искушать судьбу. Если повезло один раз, это не значит, что повезет и второй.

Только пережив эту ночь, он сможет сорвать по-настоящему большой куш. Тогда у него будет шанс вернуться в овраг. Он очень сомневался, что эти индейцы когда-нибудь забредут сюда снова. На рассвете они уйдут. Обломки фургонов еще какое-то время будут спокойно лежать внизу, а добраться до них не так уж сложно. Он сможет вернуться через несколько недель или даже месяцев и наверняка найдет то, что в них спрятано. Особенно если это золото.

Банко Коллинз не слишком разбирался в металлургии, но кое-что он знал. Золото может менять свою форму. Смешиваться с разными породами, и это будет золотая руда. Но оно не может разрушиться или исчезнуть. И пока кто-нибудь случайно не заглянет в этот овраг и как следует не покопается в обгоревших обломках, золото останется там.

Находясь в прекрасном настроении, Коллинз выскользнул из-за кустов можжевельника. Красный свет на дне оврага угас, когда он побрел на восток под освещенным полной луной небом, время от времени облизывая сухие губы, когда представлял себе, как глотает устриц где-нибудь в Сан-Франциско и качает на каждом колене по симпатичной шлюшке.

Глава 136

Идущие домой солдаты время от времени останавливались в Монт-Роял, во всех красках расписывая Мэйнам ужасные картины разрушений штата, которые они видели на пути. Этим они расплачивались за воду из колодца. Никакой еды Купер им предложить не мог.

Юдифь не могла слушать без слез о сгоревших лесах, вытоптанных полях, ограбленных домах, оставшихся после сокрушительного продвижения армии Шеридана, и постоянно плакала.

Колумбия была полностью уничтожена; на месте исчезнувших кварталов стояли только куски стен или одинокие печные трубы, торчащие посреди развалин. Недостроенное здание ратуши почему-то уцелело, хотя его западная стена навсегда получила отметины от четырех пушечных снарядов, выпущенных союзной артиллерией через Конгари во время обстрела с Лексингтон-Хиллс.

Гости рассказывали Мэйнам, что по дорогам бродят огромные толпы негров. Они стали свободными, но совершенно не знали, что с этой свободой делать, и большинство просто умирали от голода. Еды не было ни для черных, ни для белых, многие лавочники закрылись и заколотили свои лавки досками. Это тоже стало теперь одной из привычных картин всеобщего запустения в штате.

Когда миновала опасность нападения на поля весенних птиц, Купер решил засеять три квадратных участка для июньского урожая; так всегда делал отец, в случае если более ранний урожай риса был погублен птицами или соленой водой, прорвавшейся на поля после долгих ливней. Чтобы подготовить землю теми немногими ржавыми инструментами, что чудом уцелели, ему помогали только Энди, Цицерон, уже слишком старый для такой работы, Джейн и его дочь. Юдифь тоже приходила, когда не была занята кухней или уборкой в их новом маленьком доме, наскоро построенном из сосновой древесины.

Не привыкший к физическому труду, Купер каждый вечер едва добирался до дому, мучаясь от укусов насекомых и ломоты во всем теле – от шеи до лодыжек. Он съедал скромный ужин, почти не разговаривал и сразу падал на свой тюфяк. Часто во сне он громко стонал или вскрикивал.

Все время, пока он не спал, он изводил себя вопросами, не имевшими ответов. Смогут ли они вырастить достаточно риса, чтобы продать немного, а на остальное жить будущую зиму? Будет ли Юг на долгие годы оккупирован вражескими войсками теперь, когда, по слухам, весь Север жаждет мщения за убийство Линкольна? Узнает ли он когда-нибудь, что стало с телом Орри, после того как Ричмонд был сожжен и, скорее всего, все военные архивы пропали? Один из заходивших к ним солдат рассказывал о множестве братских могил вокруг Питерсберга, куда сваливали сотни трупов, даже не пытаясь их опознать.

Вопросы роились в его голове, вызывая такую же сильную боль, какая мучила его тело, пока он вскапывал каролинскую землю под нещадным солнцем. Так было и в тот день, когда Энди вдруг резко окликнул его. Купер поднял голову, смахнул пот и увидел Юдифь; она бежала по насыпи, разделяющей рисовые квадраты.

По ее лицу Купер сразу понял: что-то случилось. Он побежал ей навстречу.

– Купер, твоя мать… – задыхаясь, сказала Юдифь. – Я зашла к ней днем, когда она обычно отдыхала, и увидела, что она… Судя по выражению ее лица, она ушла легко. Возможно, безболезненно. Мне так жаль, милый…

Она замолчала, удивленная и даже слегка испуганная странной полуулыбкой, едва тронувшей его губы. Он не стал объяснять, что в этот момент вдруг вспомнил, как во время налета бандитов Кларисса спокойно бродила по дому, где то и дело палили ружья, и не получила ни царапины.

Улыбка исчезла с его лица.

– Как ты думаешь, мы сможем найти столько льда, чтобы сохранить тело?

– Сомневаюсь, – ответила она. – Лучше похоронить ее сразу.

– Да, пожалуй, ты права.

Он обнял ее дрожавшей от долгого напряжения рукой, и слезы наконец-то наполнили его глаза. В этот день они больше не работали и все вместе вернулись в домик из желтой сосны.

Купер давно уже понял, что жизнь имеет очень неприятную привычку преподносить сюрпризы, когда вам меньше всего этого хочется. Когда уже в сумерках, обливаясь по́том, он вместе с Энди сколачивал гроб для Клариссы, к ним вдруг подошла Джейн.

– У нас трое гостей, – сказала она.

Купер отер мокрый лоб ладонью.

– Опять солдаты?

Джейн покачала головой:

– Часть пути они проделали по железной дороге – ее уже, оказывается, кое-где снова открыли. А потом им повезло купить мула и повозку, причем…

– Кем бы они ни были, – сердито перебил ее Купер, – ты знаешь, что им сказать. Мы рады оставить их у себя на постой и разрешить пользоваться колодцем. Но еды у нас нет.

– Этих людей вам придется накормить, – ответила Джейн. – Это ваша сестра с мужем и мисс Мадлен.

Когда Джаспер Диллс решил, что это уже достаточно безопасно, он поехал в оккупированный Ричмонд.

Разрушения, сопровождавшие падение и бегство правительства Конфедерации, поразили его. Один из офицеров Союза рассказал ему, что, когда начались пожары, в городе несколько часов взрывались спешно заложенные снаряды. От взрывов загорались дома, которые никто не тушил. Лишь немногим зданиям удалось устоять, но целые кварталы лежали в руинах. Несмотря на то что была уже середина весны, в воздухе не чувствовалось ни запаха молодой листвы, ни аромата цветов, а только едкая вонь от дыма.

Разбитые улицы были засыпаны грудами сломанной и брошенной мебели, одежды, ковров, бутылок, книг, личных писем и документов, и весь этот хлам человеческой жизни показался Диллсу еще более отвратительным, чем сожженные здания. По дорогам бродили обездоленные белые семьи, лишенные всего. Голодные ветераны армии Конфедерации, многим из которых было не больше четырнадцати, сидели на солнышке, устремив в пустоту отрешенные взгляды. Негры ходили там, где им вздумается, с важным видом. А еще он повсюду видел солдат в синей форме победителей – пеших, конных, сидящих в повозках. Они были единственными белыми, которые улыбались.

Он был уже почти на взводе, когда наконец добрался до площади Капитолия. На лужайках, рядом с уличными столами и дешевыми стульями, стояли палатки маркитантов. Возле одной из таких палаток, принадлежащей, судя по тряпичной вывеске, некоему Хьюго Деланси, Диллс встретился со своим осведомителем, бывшим сыщиком из бейкеровской тайной полиции, которого он нанял за хорошие деньги, чтобы отправить в Виргинию в поисках хоть каких-нибудь следов, возможно уже не существующих.

Сыщик, дородный парень с косящим глазом, подвел Диллса к одному из столов рядом с палаткой и стал жадно заглатывать светлое пиво, пока адвокат пил жалкую водянистую смесь, выдаваемую за лимонад.

– Ну и что вы можете сообщить?

– Еще шесть дней назад уже не надеялся, что найду хоть какую-то чертову зацепку. Почти три недели таскался взад и вперед вдоль Джеймса, и только потом повезло, да и то не слишком. – Сыщик махнул рукой, требуя еще пива. – В прошлом году в начале июля один фермер видел, как по реке плыло тело. В гражданской одежде. Тело было слишком далеко от берега, чтобы его выловить, но по описанию – очень толстый темноволосый мужчина – оно в целом подходит под вашего капитана Дейтона.

– В прошлом июле, значит? – Диллс облизнул губы; все эти месяцы он исправно получал пособие. – Где это было?

– Фермер находился на восточном берегу реки, примерно в полумиле до понтонного моста у Бродвей-Лэндинга; его построили военные позже осенью. Я потратил еще три дня, расспрашивая всех в округе, но больше так ничего и не узнал. Так что я хочу получить деньги.

– Ваш отчет неубедителен. Он ничего не дает.

Сыщик схватил его за тонкое запястье:

– Я выполнил работу. Извольте заплатить.

Попытка Диллса сэкономить немного денег не удалась. Он неохотно полез во внутренний карман сюртука и достал чек, который сыщик, к его стыду, еще несколько секунд недоверчиво изучал и только потом сунул в карман, залпом допил пиво и ушел, оставив адвоката стоять между двумя столами, занятыми крикливыми шлюхами, недалеко от величественной статуи Джорджа Вашингтона.

Неужели сын Старквезера действительно перебежал к врагам, после того как Бейкер его выгнал? А если его убили, случилось ли это во время какой-то военной операции, или причина более зловещая? И принадлежало ли на самом деле то тело в реке Елкане Бенту? Все это необходимо выяснить. Если он перестанет посылать свои регулярные докладные, с вознаграждением тоже придется расстаться. Он в ярости стукнул кулаком по столу:

– Что же все-таки случилось?

Две шлюхи, сидящие справа за столом, с любопытством посмотрели в его сторону. Диллс взял себя в руки. Итак, след потерялся. Сын Старквезера мертв, став просто еще одной жертвой этой долгой, отвратительной и абсолютно бессмысленной войны.

Однако по зрелом размышлении он решил, что такой неубедительный отчет все же лучше, чем никакого. На самом деле отчет оказался даже очень полезен, если только толковать его правильно. Теперь, поскольку обратное так и не было доказано, он мог и дальше отправлять свои уведомительные письма, с уверенностью заявляя в них, что Бент жив. А это значит, что он еще неопределенно долго сможет увеличивать свой доход с помощью этих замечательных листочков бумаги – поистине огромный доход при таком скромном вложении.

Немного успокоившись, Диллс просто сидел на солнышке, не обращая внимания на запахи дыма и дешевых духов, и даже заказал еще стаканчик лимонада.

Глава 137

Клариссу Гоулт-Мэйн похоронили на полуакре огороженной земли, которая принимала умерших в Монт-Роял – белых и черных – уже три поколения подряд. Джейн плакала громче и безутешнее всех. Она очень привязалась к этой милой, хрупкой женщине, чей помутившийся рассудок уже давно освободил ее от обычных человеческих тягот. Джейн постоянно заботилась о Клариссе, как о ребенке. Тетушка Белле Нин однажды сказала ей, что для многих людей старость становится как бы возвращением в детство, поэтому они нуждаются в особом внимании, терпении и любви.

Энди стоял рядом с Джейн, плача вместе с ней. Бретт и Мадлен лучше справлялись с горем – наверное, потому, что уже испытали сильнейшее потрясение, когда, свернув с речной дороги, увидели, что старого дома больше нет, а потом еще узнали о смерти Клариссы.

Купер был сдержан. Он чувствовал, что обязан держаться и быть примером для всех в такое трудное время. Перед погребением он прочел строки из Нового Завета – беседу Христа с Никодимом о вечной жизни из Евангелия от Иоанна. Он еще продолжал читать, когда Энди и Билли опустили гроб в могилу и каждый бросил на крышку по горсти песчаной земли. Последним говорил Энди, прося Господа позаботиться об этой доброй и щедрой женщине.

После короткого молчания все пробормотали: «Аминь». Потом Энди сказал:

– Я сам все закончу. Вам незачем оставаться.

Билли обнял Бретт за плечи и вышел с ней через калитку сильно заржавевшей ограды. Плохое железо, машинально отметил он. Завод Хазардов делает лучше, то железо продержалось бы намного дольше. Он тут же устыдился собственных мыслей.

Купер и все остальные шли следом за молодой парой. Вдруг Бретт остановилась, устремив взгляд между дубов на горы золы, темнеющие на месте бывшего дома. На глаза ее навернулись слезы, но лишь на миг. Она покачала головой и повернулась к Билли:

– Мамина смерть прямо сейчас… она ведь обозначила какую-то границу, ведь правда? Что-то закончилось вместе с ее уходом. Наш дом и эта плантация никогда по-настоящему не были тем, чем казались. И все же теперь это исчезло навсегда.

Услышав ее слова, Мадлен печально кивнула. Но прежде, чем ответил Билли, она услышала тихий голос Купера, который поразил ее до глубины души:

– Мы должны забыть худшее, но восстановить лучшее. И бороться за него до последнего вздоха.

«Мой ли это брат? – с изумлением думала Бретт. – Я совсем не знаю этого человека. Прежний Купер никогда бы не сказал ничего подобного. Да, не меня одну изменила война».

Через три дня, вслед за прибытием испачканного землей письма, по ошибке доставленного ближайшему соседу, на аллее снова появился Чарльз верхом на своем муле. Бретт выбежала ему навстречу и крепко обняла. Он на секунду прижался бородатой щекой к ее лицу, но как-то слишком казенно. Бретт видела, что он угрюм и замкнут, и не на шутку встревожилась. Когда она попыталась расспросить его о службе в кавалерии Хэмптона, он отделался скупыми короткими фразами.

Перед ужином Мадлен выбрала момент, чтобы поговорить с ним.

– Как поживает Августа Барклай?

– Не знаю. Я давно ее не видел.

– Она все еще во Фредериксберге?

– Надеюсь. Поеду туда через несколько дней, тогда все и выясню.

После наступления темноты по просьбе Чарльза они с Купером пошли прогуляться вдоль реки в сторону разрушенной пристани. Прежде чем кузен начал разговор, Купер рассказал ему о новостях, появившихся после его отъезда.

– Мы получили более точные сведения об Орри. Только позавчера пришло письмо от генерала Пикетта, которое он отправил еще тогда. Орри не похоронили в общей могиле, его тело отправили на юг вместе с другими, когда смогли найти достаточно ломовых лошадей для перевозки гробов до какой-то железнодорожной ветки под Питерсбергом.

– Уэлдонской, – кивнул Чарльз.

– Это случилось уже много недель назад. Несчастный случай.

– Какой несчастный случай? – (Купер рассказал о том, что произошло на железной дороге.) – Боже… – покачал головой Чарльз. – Боже мой…

Несколько минут они шли молча. Наконец Чарльз собрался с духом и сказал, что хочет уехать в Виргинию, как только убедится, что им здесь ничто не угрожает.

– Мы в полной безопасности! – воскликнул Купер с невеселым смешком. – Возможно, будем голодать, но опасности никакой. Могу я спросить, что заставляет тебя вернуться в Виргинию?

– Личные причины.

«Каким же он стал замкнутым и мрачным», – подумал Купер.

– Но ты вернешься потом?

– Надеюсь, нет. Это связано с одной дамой.

– Чарльз… я даже не подозревал… как чудесно! И кто она?

– Я предпочел бы не говорить об этом, если ты не против.

Заинтригованный и немного задетый его холодностью, Купер просто кивнул, показывая, что согласен с кузеном, и надолго замолчал.

Похоже, для них начался сезон визитов. В следующий понедельник, когда Чарльз собирался уезжать, прискакал Уэйд Хэмптон. Он направлялся в Чарльстон, но, услышав о пожаре в Монт-Роял и смерти Клариссы, решил заехать. Хотя Хэмптоны и Мэйны никогда не были особо близки, их семьи знали друг друга уже три поколения. Большинство крупных плантаторов из предгорий и долины были знакомы лишь шапочно, но в их случае благодаря Чарльзу отношения двух семей стали теснее.

Сходив на могилу Клариссы и выразив сочувствие ее родным, Хэмптон сказал, что у него была еще одна причина заехать в Монт-Роял. Он надеялся услышать что-нибудь об одном из своих лучших разведчиков. Когда же, к его огромному изумлению, они с Чарльзом встретились лицом к лицу, он был поражен, насколько тот изменился.

Уже в штатском и еще более седой, чем помнил Чарльз, Хэмптон носил под сюртуком кобуру с револьвером. Его любимый, отметил Чарльз. С накладками из слоновой кости.

Имея высокий чин, Хэмптон не попадал под амнистию, дарованную большинству солдат Конфедерации после капитуляции. Генерал не скрывал тяжести своей ноши. Его горечь стала особенно заметной, когда он обходил руины, оставшиеся на месте старого дома.

– Так же ужасно, как в Милвуде, – сказал он, качая головой. – Нам бы следовало сделать фотографии и отослать их Гранту. Возможно, это дало бы ему представление о реальном смысле того, что он называет просвещенной войной.

Позже, в жарких майских сумерках, мужчины сидели на ящиках и маленьких бочонках на траве перед сосновым домиком. Хэмптон привез в седельной сумке бутылку персикового бренди, который они пили из разных чашек и стаканов.

Хэмптон спросил Чарльза о последних днях службы в кавалерии, но тому было почти нечем похвастаться. Тогда Хэмптон немного рассказал о себе. Да, он действительно хотел продолжать борьбу к западу от Миссисипи.

– То, что они сделали с моим сыном, с моим братом и с моим родовым гнездом, убедило меня, что я морально не готов к капитуляции. – (Поэтому он и отправился следом за сбежавшим президентом и его отрядом.) – Я готов был сопровождать мистера Дэвиса до Техаса. И даже до Мексики. У меня была группа преданных людей, или я так думал. Но они ушли один за другим, сдались. В конце концов я остался один. В Йорквилле я случайно встретил свою жену Мэри. Она и Джо Уилер, генерал Уилер, убедили меня, что мои попытки найти президента бессмысленны. Я устал и, наверное, был просто готов поддаться убеждению. Поэтому остановился.

– А вы знаете, где сейчас Дэвис? – спросил Купер.

– Нет. Думаю, где-нибудь в тюрьме. Или уже повешен. Какой бесславный конец всей этой затеи… – Он залпом допил остатки вина и как будто немного успокоился. Потом он рассказал, что живет в доме, принадлежавшем бывшему управляющему. – В июне моя дочь Салли выходит замуж. Я с радостью жду этого события и готов работать, чтобы возродить этот несчастный разоренный штат. И счастлив, что вы вернулись в Монт-Роял, Купер. Я помню, что вы говорили о сецессии. Нам понадобятся такие люди, как вы. Люди здравого рассудка и сильной воли. Терпение и сила… Думаю, янки будут наседать на нас. Постараются сурово наказать. А в этих хижинах мы очень уязвимы.

– Вы знаете, что с ним сейчас? – спросил Билли.

– Да, его схватили и расстреляли на какой-то ферме возле Раппаханнока две недели назад.

– Ну что ж, джентльмены… – Чарльз встал и поставил на бревно, служившее ему стулом, банку из-под варенья, из которой пил. – С вашего позволения, вынужден откланяться. У меня срочное дело в Виргинии, и я хочу бо́льшую часть пути проделать при свете. Засим оставляю вас с вашими высокими идеалами и мечтами и возрождении нашего прекрасного штата.

Билли был ошарашен язвительным тоном Чарльза. Он всегда помнил своего старого друга как легкого, веселого человека, но этот тощий бородатый оборванец уже не был тем Бизоном Мэйном, которого он знал в Академии, – это был почти старик с мрачным характером.

– Но кто-то же должен защищать Юг, – заявил Купер. – Мы должны обороняться всеми возможными мирными средствами, или от целых поколений наших предков здесь не останется ничего, кроме выжженной земли.

– Раньше ты говорил совсем другое, кузен, – сказал Чарльз, глядя на него тяжелым взглядом.

– И тем не менее он прав! – воскликнул Хэмптон с прежними властными нотками в голосе. – Штат нуждается в порядочных людях. Включая вас, Чарльз.

– Нет уж, спасибо, генерал, – с улыбкой поклонился ему Чарльз. – Я свое дело сделал. Убил Бог знает сколько людей, таких же американцев, и все ради благородных принципов благородного мистера Дэвиса и его благородных соратников. Не просите меня делать еще что-нибудь для Юга и его обреченного дела.

Хэмптон вскочил, его коренастая фигура обрисовалась на фоне угасавшего западного неба.

– Это и ваша земля тоже, сэр! Ваше дело!

– Позвольте уточнить, сэр. Так было раньше. Я исправно подчинялся приказам – до капитуляции. Но ни минуты дольше. Всего хорошего, джентльмены.

Чарльз уехал перед рассветом, когда Билли и Бретт еще спали, обнявшись, на раздобытой для них узкой шаткой кровати. Накануне Билли лег спать в плохом настроении, очень переживая из-за своего лучшего друга. Чарльз был не похож на себя, почти не говорил с ним, а когда он попытался вспомнить свой побег из тюрьмы, просто отмалчивался или уводил разговор в сторону. Утром он узнал, что Чарльз уехал, ни с кем не попрощавшись.

Вдохнув запах фальшивого кофе, он осторожно коснулся живота Бретт – теперь они уже точно знали, что она беременна, – поцеловал ее в теплую шею и выскользнул из постели. Когда он вышел из-за занавески, отделявшей их с Бретт «спальню», то увидел у плиты Энди. Тот подтвердил, что Чарльз уже уехал.

– Странный парень, – сказал Энди. – Он всегда такой угрюмый и сердитый?

– Нет. С ним что-то случилось в Виргинии. Что-то не связанное с войной. Он там ухаживал за одной женщиной, вдовой. Очень о ней беспокоился…

– Ничего об этом не слышал.

– Мне он тоже не говорил. Мадлен рассказала.

– Ну, тогда, может, в этом все дело, – кивнул Энди. – Если он думает, что потерял ее. Женщина может ранить мужчину больше, чем война.

Он улыбнулся, но Билли не ответил на улыбку.

Дни шли один за другим, и Бретт видела, насколько сильно изменилась их жизнь всего за четыре года. Купер трудился на рисовых полях, как какой-нибудь из рабов его отца. Мадлен, которая раньше, хоть и недолго, была здесь хозяйкой, теперь завязывала волосы платком и вставала рядом с ним. Да и сама Бретт, несмотря на протесты мужа, тоже работала в поле, заявив, что еще несколько месяцев вполне способна этим заниматься.

Несмотря на радость, которую она испытывала от зарождения в ней новой жизни, Бретт была откровенно разочарована, потому что в Монт-Роял больше не было тех, кому она так стремилась помочь.

– Весь штат нуждается в помощи, – ответил Купер, когда она поделилась с ним своими чувствами. – Ты же видела людей, которые живут прямо в поле или вдоль дорог…

Но это ее не убедило. Все изменилось, и в худшую сторону, если не считать того, что они с Билли снова были вместе.

Тринадцатого мая Джордж испытал очень похожие чувства. Была суббота той недели, на которой Дэвиса и его маленький отряд поймали в Джорджии, в лесном лагере под Ирвинвиллом. Джордж был потрясен руинами Чарльстона, куда их с Констанцией привез прибрежный пароход из Филадельфии. Вид сожженных домов и разрушенных общественных зданий привел его в горькое уныние, но еще печальнее было наблюдать бродящих повсюду неприкаянных негров. На их лицах он не заметил радости, – напротив, обретя свободу, они казались растерянными и угрюмыми.

– Это, безусловно, справедливо, что они получили свободу, – сказал Джордж, когда они сели на старенький шлюп «Оспри», чтобы отправиться вверх по Эшли.

Джордж был в темном суконном костюме; он еще не вышел в отставку, но формы больше не носил, чтобы не привлекать к себе враждебные взгляды и грубые замечания.

– Но сразу возникают практические трудности, – продолжал он. – Как свобода будет их кормить? Одевать? Учить?

Даже если ответы на все эти вопросы можно было найти, станут ли северяне заниматься этим теперь, когда победа в войне уже одержана? Конечно, кое-кто занимался – например, его сестра Вирджилия, но Джордж сомневался, что таких людей будет много. Мысли большинства отлично выражала телеграмма от Уотерспуна, лежавшая в его кармане.

Ее доставили на причал в Филадельфии за час до того, как пароход поднял якорь.

«ШЕСТЬ ЧЕЛОВЕК УВОЛИЛИСЬ В ЗНАК ПРОТЕСТА ПРОТИВ НАЙМА ДВУХ ЦВЕТНЫХ».

Он мгновенно отбил ответную телеграмму: «И ПУСТЬ УВОЛЬНЯЮТСЯ. ХАЗАРД». Но он понимал, что это не изменит картину в целом. Так же, как он, на севере думали единицы.

– Но ведь для этого и было создано бюро по делам беженцев и освобожденных негров, – сказала Констанция. – О генерале Говарде говорят как о достойном и знающем человеке.

– Возможно, только посмотри, кто втерся в круг его помощников. Неужели ты думаешь, что Стэнли пошел бы туда из каких-то благородных побуждений? Нет, здесь определенно кроется какая-то тайная цель, и, скорее всего, политическая. Боюсь, впереди нас ждет несколько тяжелых лет. И они не закончатся, пока все раны не будет залечены. Если, конечно, их позволят залечить.

Их короткое безмятежное путешествие по спокойной реке подходило к концу, когда, уже увидев впереди плантацию, Джордж вдруг тихо охнул. Констанция вцепилась в поручни.

– Боже мой! – выдохнул Джордж. – Даже причала нет…

– Именно так, сэр, – откликнулся стоявший у штурвала капитан.

Нарочитая вежливость, сквозившая в последнем слове, говорила о том, что он вообще не считает своего пассажира достойным такого обращения. Джордж уже знал, что так южане выражают свое презрение.

– Вам придется перебираться на берег по доске, – добавил капитан, и по его взгляду стало понятно, что он будет только рад, если эта парочка свалится в грязную воду.

Уже жалея, что не написали о своем приезде, Джордж и Констанция сошли на травянистый берег и замерли в растерянности, глядя на развалины когда-то великолепного поместья. Их багаж стоял рядом на траве, и в том числе старая сумка, с которой Джордж не спускал глаз с момента их отъезда из Лихай-Стейшн. Когда прозвучал свисток и пароходик с пыхтением потащился дальше, из-за развалин дома показался какой-то незнакомый молодой негр. Констанция осталась на месте, а Джордж свернул к лужайке. Негр быстро пошел к нему навстречу и назвал свое имя. Его звали Энди.

– Джордж Хазард.

Они пожали друг другу руки. Энди слышал о нем, поэтому тут же умчался сообщить новость Куперу и всем остальным, кто, очевидно, находился на рисовых полях.

Потрясение Джорджа еще больше усилилось, когда он, снова посмотрев на руины, вспомнил тот блистательный бал, который устроили Мэйны в честь приезда семьи Хазард. Словно наяву он видел перед собой сверкающие хрустальные люстры, весело смеющихся мужчин и обворожительных женщин с обнаженными плечами, слышал нежную музыку.

Навстречу ему уже бежал Купер. Он был без рубашки, весь мокрый от пота, с изможденным лицом. За ним спешили Билли, Бретт и Мадлен, грязные, как фермеры; жаркий полуденный ветер доносил от них запахи тяжелого труда.

Джордж мысленно выругал себя за такую реакцию. Мэйны всегда были фермерами, хотя, безусловно, очень элегантными и не совсем обычными. Теперь же у них не было других рабочих рук, кроме их собственных. Джордж заметил, что ладони Билли влажны от лопнувших мозолей.

Он ничуть не удивился, увидев здесь своего брата. Констанция говорила ему, что Билли отправился в Монт-Роял вместе с Бретт и Мадлен, когда он в конце апреля приезжал домой в отпуск. Задумав эту поездку, он совершенно беззастенчиво отправил телеграмму Стэнли, просто предупреждая о том, что задержится.

Купера и Юдифь приезд четы Хазард явно удивил. Хоть они и изображали радость, но усталость на лицах была слишком очевидной. Как и некое напряжение, если не отчужденность. Джордж едва мог поверить, что он действительно когда-то слушал музыку на том чудесном балу. Разоренный дом Мэйнов, их обнищавший вид и ужасная бедность наполнили его душу отчаянием. Он надеялся, что сможет хоть немного облегчить их страдания с помощью содержимого сумки, которая стояла возле его ног на яркой весенней траве.

Мадлен и Юдифь проводили гостей к тому, что теперь заменяло веранду, – бревнам, деревянным ящикам и бочонкам, расставленным перед новым домом из сосновых досок, а сами скрылись внутри, чтобы приготовить что-нибудь поесть.

Примерно полчаса они с небольшими заминками обменивались новостями о жизни обеих семей. Джордж выразил соболезнования Мадлен, а потом спросил Купера:

– Где могила Орри? Я бы хотел почтить его память.

– Я покажу тебе надгробие, которые мы сделали. Но сама могила пуста.

– Значит, его тело не отправили домой?

– О нет, отправили. Поездом. Но где-то в Северной Каролине на нашей великолепной железной дороге произошла катастрофа. Поезд слетел под откос. Все вагоны всмятку. Сорок сосновых гробов сгорели дотла. Джордж Пикетт написал мне, что от тел ничего не осталось.

Джордж почувствовал такую боль, какой не испытывал почти ни разу за всю свою жизнь. В голове раздался все тот же звон тех апрельских пожарных колоколов.

– Все равно… – с трудом произнес он, – я бы хотел туда пойти и побыть там один.

– Когда? – спросил Купер.

– Сейчас, если ты не против. Но сначала я должен кое-что достать из багажа.

Купер объяснил, как дойти до их маленького кладбища. Найдя символическую могилу, Джордж достал из кармана письмо, которое все четыре года держал в кожаном футляре в своем письменном столе. Письмо к Орри. Опустившись на колени, он выкопал руками небольшую ямку в песчаной почве, в шести дюймах от памятного камня. Сложил письмо вдвое, опустил его в ямку и засыпал землей, тщательно разровняв ее. Потом, хотя он никогда не был по-настоящему религиозным человеком, Джордж сложил перед собой ладони и склонил голову. И простоял так с полчаса, прощаясь с другом.

День стал настоящим испытанием. Мэйны казались совершенно чужими людьми. Или это их бедственное положение так искажало его собственный взгляд?

Нет, решил он, здесь действительно многое изменилось, и заметнее всего эти перемены чувствовались в Купере, который вдруг стал вести себя с ним с неприятной холодной учтивостью, чего не было прежде. Хотя брат Орри сказал, что с радостью приостановил работы в поле на полдня, его измученный тревожный взгляд говорил об обратном. Да, многое изменилось, но значило ли это, что изменилось вообще все?

За ужином все немного повеселели. Еда была скудной – в основном рис, – но разговор шел более оживленно и не так напряженно, как раньше. Только Купер почти все время молчал. Джордж еще больше забеспокоился. Понять по лицу Купера, о чем он думает, было все равно что пытаться прочесть страницу на каком-нибудь незнакомом восточном языке.

После того как все поели, гости и хозяева снова расселись перед домом на импровизированной мебели. Уже смеркалось; воздух стал холоднее. Мадлен спросила Джорджа о том, что сейчас происходит в Чарльстоне.

– Все просто ужасно, – ответил он. – Я чувствовал себя виноватым, потому что не мог дать по нескольку долларов каждому из людей на улицах.

– Черных людей, – сказала Джейн, и это был не вопрос.

– И белых тоже. Они все выглядели одинаково нищими и голодными. На пристани мы видели десятки людей, которые пытались ловить рыбу с помощью обычных веревок. И десятки бездомных, спавших прямо на улицах под навесами из одеял. То, что произошло там, просто чудовищно.

– Таким было и рабство, мистер Хазард.

– Джейн… – тихо сказал Энди, но она взглядом заставила его замолчать.

Джордж растерялся, увидев, что на лицо Купера легла тень. Юдифь тоже это заметила, и ее губы сжались в тонкую линию. Несмотря на растущую тревогу, Джордж все же решил высказаться до конца:

– Разумеется, ты права, Джейн. Я уверен, все порядочные люди именно так и думают. Но горькая правда в том, что пострадали все. И я не имею в виду потерю собственности. Я говорю в первую очередь о том, какой непоправимый урон нанесен чувствам людей. И на Севере, и на Юге все чувствуют только гнев, растерянность и боль утраты. – Он посмотрел на Мадлен, потом встал и немного прошелся по лужайке, стараясь сосредоточиться, чтобы найти точные слова. – В тот день, когда убили Линкольна, если верить моему брату Стэнли, он рассказывал министрам о том, какой сон видел накануне ночью. Будто бы он плыл на лодке в сторону какого-то темного неясного берега. – Джордж повернулся лицом к полукругу слушателей, белых и черных, сидевших перед простым сосновым домиком, еще даже не побеленным. – Темного неясного берега, – повторил он. – Меня поразило, насколько эта метафора подходит для описания нашей нынешней ситуации. И не только нашей личной, но и всей страны. Рабство уничтожено, и я благодарю Бога за это. Оно было злом, и не только для Юга – над головами северян эта дубинка тоже висела многие годы.

– И когда эта дубинка наконец опустилась, она ударила по нам точно так же, как и по вам, – сказала Бретт.

Джордж заметил, как Купер снова бросил на него быстрый взгляд. Неужели он действительно настолько изменился? Неужели потеря сына на пути из Ливерпуля уничтожила все прекрасные убеждения его пылкой юности? Он искренне надеялся, что эта новая колючая позиция самообороны, характерная для других южан, но прежде несвойственная брату Орри, была лишь временным явлением. Он неловко откашлялся.

– В любом случае дружба наших семей зародилась задолго до этих ужасных событий.

Бретт прислонилась к Билли, стоявшему слева от нее.

– И даже стала больше чем дружбой, – уточнил Билли с мягкой улыбкой.

Подбодренный нежным взглядом Констанции, Джордж продолжил уже более уверенно:

– И мы должны сберечь ее во что бы то ни стало. Четыре года назад я понял, что всех нас ждут суровые испытания. Тогда мы с Орри поклялись, что сохраним узы дружбы и любви между нами и нашими семьями, несмотря на войну. – «А потом вспыхнул пожар, и я испугался, что мы не сможем…» – Мы сдержали слово. – Теперь Джордж обращался только к Куперу. – По крайней мере, по моей оценке. – Брат Орри по-прежнему молчал, и Джордж, сделав над собой усилие, снова заговорил: – Но теперь я боюсь другого. Новый берег, к которому мы все движемся, еще более темный и неясный, чем когда-либо. Мне кажется, нам суждено пройти через второй период вражды и противостояния, и он может оказаться в каком-то смысле даже хуже, чем война. Как этого избежать, когда с обеих сторон столько горя и потерь? Когда целый народ получил свободу, но по-прежнему вполне справедливо возмущен своим прошлым? Когда корыстолюбцы – я могу назвать имена, но не стану – только и ждут выгоды от каждого ошибочного шага или проявления слабости? Мы должны быть готовы пережить все это. Мы должны снова… – он махнул правой рукой, медленно обвел взглядом всех сидящих и стоящих перед ним людей и тихо закончил: – поддерживать друг друга.

Никто не шелохнулся. Никто не сказал ни слова. Боже правый, он проиграл. Проиграл лично, но самое ужасное – подвел Орри. Если бы только он умел складно говорить, находить правильные слова, как делают опытные политики…

Первой отреагировала Бретт: она взяла руку мужа в свою и крепко сжала ее. Потом Мадлен, с полными слез глазами, энергично кивнула в знак согласия. Но высказался за всех именно Купер.

– Да, – сказал он очень серьезно.

Джордж почувствовал, как с души словно свалился огромный груз. У него даже слегка закружилась голова, когда он увидел улыбающиеся лица Мэйнов, которые радовались так же, как и он. Он быстро вскинул вверх руки:

– Потерпите меня еще минутку… Одной из главных причин, по которым я хотел приехать в Монт-Роял, было мое желание привезти вам небольшой символ моей веры в то, что все мы подтвердили. – Он вернулся к бревну, на котором сидел, и коснулся ногой отполированного ботинка стоящей рядом небольшой кожаной сумки. – Кто-нибудь узнает это?

Купер со слегка озадаченной улыбкой почесал подбородок:

– Неужели это сумка Орри?

– Точно. Когда-то Орри привез в ней деньги, чтобы вернуть мне долг за ссуду, вложенную в строительство «Звезды Каролины». Он проделал путь до Лихай-Стейшн в очень опасное время, весной шестьдесят первого года, имея при себе больше шестисот тысяч долларов наличными… все, что смог собрать. Я никогда не забуду ни этого, ни… – Джордж снова откашлялся, – ни того, как много сам Орри значил для меня. Я приехал сюда вернуть свой долг чести и дружбы, так же как это сделал он. И хочу передать вам часть своих средств, чтобы помочь вам отстроить ваш дом заново. – Он поднял сумку и протянул ее Куперу. – До того как я уехал из дому, я просто не мог получить надежных сведений о том, как обстоят дела в этом штате, но догадывался, что они плохи. – (Купер молча кивнул.) – Ну, в общем, я главный совладелец Банка Лихай-Стейшн, который сам и основал в самом начале войны. В сумке аккредитив в моем банке. Начальная сумма – сорок тысяч долларов… – (Мадлен охнула.) – Но вы можете получить и больше. Столько, сколько понадобится. А теперь… – он неожиданно покраснел, – можно мне попросить немного того изумительного ягодного пунша, который вы подавали днем? У меня что-то вдруг в горле пересохло.

Несколько долгих мгновений сумеречную тишину нарушал только гул насекомых. И вдруг, взметнув выгоревшие на солнце юбки, к нему бросилась Мадлен, пылко обняв его за шею:

– Я люблю тебя, Джордж Хазард! – (Он почувствовал слезы на ее щеке.) – И не надо неверно истолковывать причину. Если бы у тебя не было ни пенни, я бы любила тебя точно так же!

Теперь уже все подошли к гостям. Юдифь дважды расцеловала их обоих. Энди сказал несколько слов восхищения и благодарности. Джейн тоже мягко поблагодарила. Бретт обняла Джорджа и Констанцию по очереди. Последним Джорджу пожал руку Купер, он был настолько переполнен чувствами, что едва мог говорить.

– Благослови тебя Господь, Джордж!

Смущенному Джорджу хотелось, чтобы на его месте сейчас стоял Орри. Он отвернулся, чтобы никто не видел его глаз.

Глава 138

Санта-Фе был полон мух и отвратительных католиков. Эштон подумала о том, что если и существует ад, то там не может быть жарче.

Она поселилась в чистой, но тесной комнатке на втором этаже дома с желтыми стенами на узкой улочке всего в нескольких шагах от кантины и кафедральной площади. Три недели ожидания, в течение которых она почти никуда не выходила, заставили ее почувствовать себя древней старухой. От горячего воздуха у нее появились новые морщинки, в основном вокруг глаз. Не меньше двух раз в день Эштон изучала свое увядающее лицо в треугольнике разбитого зеркала, висевшего на кирпичной стене рядом с жесткой кроватью. Что, если Ламару не понравится ее пересохшая, обожженная солнцем кожа? Эти мысли изводили ее каждый день и мешали спать по ночам. Но ей оставалось только ждать.

Даже теперь она с трудом верила, что женщина ее происхождения и воспитания смогла выдержать все эти испытания, чтобы добраться до этого убогого места. Невыносимо долгое, иногда пугающее путешествие в дилижансе; бессонные ночи; плохую еду в грязных придорожных харчевнях; грубых уроженцев Запада, ставших ее спутниками; омерзительных янки из кавалерии Союза, которые сопровождали дилижанс пару сотен миль из-за опасности нападения индейцев. К счастью, никаких происшествий по дороге не случилось.

В Санта-Фе ее ждало письмо от Пауэлла, и она решила, что уже через неделю он и сам будет здесь. Но прошла одна неделя, потом вторая, за ней третья… Ее оптимизм начал таять вместе с наличностью. В кошельке оставалось всего несколько долларов – только для того, чтобы платить за комнату еще неделю, питаясь дикарской острой едой, которую хозяйка покупала в кантине.

В субботу третьей недели шум на площади заставил Эштон выйти на улицу. На площади она увидела несколько десятков людей. Переполох вызвал приезд кавалерийского патруля в синих мундирах, который привез тело какого-то молодого человека с тремя ножевыми ранами.

– Его нашли на фактории Уинслоу, западнее Рио-Пуэрко, – объяснил лейтенант-янки в ответ на вопрос какого-то важного толстяка, которого Эштон приняла за местного чиновника.

«Индюк надутый!» – подумала она, пока лейтенант продолжал:

– Хикарилья перерезали весь его отряд – только ему удалось уйти. Как он смог уползти на две или три мили с такими ранами, непонятно.

Эштон похолодела, сквозь гул в ушах слова лейтенанта доносились до нее словно издалека.

– Уинслоу промыл и перевязал ему раны, но все равно парень протянул всего сутки.

«Нет! – обмирая от страха, подумала Эштон. – Нет, это не мог быть отряд Пауэлла…»

Ей ужасно хотелось выспросить у лейтенанта подробности, но она испугалась, что ее акцент вызовет у янки подозрения. Это были самые жалкие и самые отвратительные солдаты из всех, кого ей доводилось видеть, намного хуже тех, кто сопровождал дилижанс. У одного на руке был только большой палец, другой ходил с черной повязкой на глазу; бородач разговаривал как ирландский комик из варьете, а еще двое болтали на каком-то иностранном языке – наверное, венгерском. В дилижансе один пассажир рассказал ей, что правительство Союза сейчас испытывает большие трудности с набором в западную армию, поэтому вынуждено брать калек, иммигрантов, почти не говорящих по-английски, и даже конфедератов.

Наконец, измученная неведением, она подошла к сержанту, который выглядел почище остальных, и задала самый важный для себя вопрос:

– Скажите, а у этого отряда были фургоны?

Для уроженца Индианы сержант был достаточно учтив и доброжелателен.

– Да, мэм, – ответил он. – Торговец говорил, что этот парень перед смертью упоминал о каких-то фургонах. Будто бы их было два. Индейцы сожгли их и сбросили в овраг, там, где вся эта резня случилась.

Эштон пошатнулась, чувствуя, что вот-вот упадет. Сержант, прищурившись, с подозрением посмотрел на нее, но ей было уже все равно.

– А этот отряд, случайно, не вел человек по имени Пауэлл?

– Так и есть. Какой-то бунтовщик.

– И он?..

Сержант кивнул. Только тогда Эштон вспомнила о муже:

– А остальные?

– Все до единого. Вы кого-то из них знали?

– Мистера Пауэлла… не лично, понаслышке.

Такой ответ явно насторожил сержанта. Если эта женщина никак не связана с жертвами, почему она спросила о фургонах? Эштон уже осознала свой промах и отвернулась, прежде чем начались расспросы. Тем временем лейтенант тоже рассказывал толпе зевак о фургонах. Она прислушалась, напустив на себя высокомерный вид и стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд сержанта.

– Когда этот парень умер, Уинслоу с двумя сыновьями поехали на то место. Апачи давно исчезли. Они нашли только обломки одного колеса и кучу пепла на две оврага, но больше ничего. С трупами уже расправились птицы и пумы.

Эштон развернулась и пошла по улице в сторону дома, чувствуя, как все сильнее слабеет от этой ужасной новости. Индианец смотрел ей вслед, спрашивая себя, почему эта красивая молодая женщина в сером летнем платье так странно себя вела. Одно ясно: она явно не отсюда. Вернувшись в свою комнату, Эштон села на кровать, дрожа всем телом. Два фургона, везущие триста тысяч золотом, уничтожены. Пауэлл мертв. Ни к кому из мужчин она никогда не была так привязана, как к Ламару Пауэллу. И не только потому, что он был просто невероятным, умопомрачительным любовником, но и потому, что он обладал огромными амбициями, которые помогли бы им…

Нет. Все кончено, и она должна это принять. Она осталась одна в этой глуши, без денег, кроме тех, что лежали на депозите в Нассау и принадлежали ей и ее покойному мужу. Теперь только ей.

Через два или три месяца у нее будет вполне приличное состояние. По крайней мере, столько времени понадобится, чтобы переправить багамским банкирам свидетельство о смерти Хантуна и доказательства ее прав на этот счет. Смогут ли они перевести ей деньги сюда, в Санта-Фе? Ответов на все эти вопросы, возникшие в связи с таким жестоким поворотом судьбы, она не знала.

Зато одно знала точно. Она сможет жить на те багамские деньги столько, сколько понадобится для того, чтобы найти тот злосчастный овраг. Торговец и его сыновья не особо копались в обломках, наверное, потому, что никакому обычному человеку не пришло бы в голову искать в золе золотые слитки.

А если дикари все-таки унесли золото? Такая вероятность вовсе не исключалась, но она не могла сбить Эштон с намеченного пути. Пусть золото, которое может удвоить ее состояние, пока подождет в том безвестном овраге, решила она, ведь о том, что там скрывается, никто, кроме нее, не знает. Эта приятная мысль немного смягчила ее печаль по Пауэллу, и чем больше она думала об ожидавших ее сокровищах, тем быстрее утихало ее горе.

О Джеймсе она не горевала совсем. Слабый и бесхребетный, он всегда был мужчиной лишь по названию. Однако при мысли о нем она кое-что вспомнила и стала рыться в ридикюле в поисках запечатанного письма, которое он дал ей при расставании. Тогда она решила, что письмо содержит какую-нибудь сентиментальную чепуху, и не вспоминала о нем до этой минуты.

Ничего сентиментального в письме не оказалось. После скупого приветствия, которое состояло только из ее имени, подчеркнутого дважды, и короткого, весьма нелюбезного вступления она прочитала следующее:

Я присоединился к авантюре мистера Пауэлла не только из преданности основным принципам первой Конфедерации и надежды возродить их в качестве краеугольных камней во второй, но также и ради того, чтобы вернуть твое уважение и ту благосклонность, которая всегда принадлежала мне по праву твоего законного мужа.

Ты постоянно и грубо отказывала мне в моих правах, Эштон. Ты раз за разом унижала меня, несмотря на мою огромную любовь к тебе, и погубила меня – и как политика, и как мужчину. Я восхищаюсь отношением мистера Пауэлла к правам и идеалам Юга, но как человек он вызывает у меня глубокое презрение, потому что я догадываюсь о вашей с ним связи. Хотя у меня нет достаточных доказательств, я уверен, что вы давно уже любовники.

Поэтому на тот случай, если меня постигнет безвременная кончина, я хочу быть уверенным в том, что ты наказана за свое распутство. Перед отъездом из Ричмонда я отправил должным образом заверенное распоряжение своему старому партнеру в чарльстонской фирме «Томас и Хантун». В Детройте я получил подтверждение, что мое письмо получено и его законность подтверждена, как и законность завещания, заменившего прежнее, составленное в твою пользу. Теперь все твои грязные деньги от «Уотер Уитч», по закону принадлежащие мне, будут в случае моей смерти разделены между моими кузенами и прочими дальними родственниками, каких только удастся найти. Часть суммы передается на благотворительность. Ты не получишь ни пенни.

Это моя маленькая месть за те многие горести, которые ты мне причинила.

Джеймс

Эштон пошатнулась, смяв письмо в повлажневшей ладони.

– Неправда… – прошептала она. – Схватив ридикюль, она швырнула его о стену. – Неправда!

Задыхаясь от бешенства, она перевернула кровать, запустила в стену стулом. Снизу прибежала хозяйка и заколотила в дверь, запертую изнутри на железный крючок.

– ¿Señora, qué pasa ahí adentro?[65]

Стул сломался. Она расколотила фарфоровый таз для умывания – осколки разлетелись вокруг, как шрапнель, – потом кувшин для воды и разбитое зеркало на стене, теперь уже крича во все горло:

– Неправда!.. Неправда… Неправда!!!

– ¿Señora, está enferma? ¡Conteste o tumbaré la puerta![66]

Последние слова донеслись до нее как в тумане; глаза ее вдруг закатились, и она упала без чувств.

Хозяйка толкала дверь до тех пор, пока крючок не сломался. А потом принялась трясти свою постоялицу и даже несколько раз ударила ее по щекам. Когда Эштон наконец очнулась, она весьма туманно объяснила свое поведение неким загадочным приступом, пообещав возместить все убытки, что, разумеется, было ложью. Потом попросила хозяйку помочь ей лечь в постель, потому что очень больна. Женщина с ворчанием согласилась.

Оставшись в одном белье, Эштон пролежала в постели весь день и почти всю ночь, мучаясь от духоты. Голова пухла от страха, тревог и раздумий. Наконец ближе к утру воздух стал прохладнее. Эштон заснула и проснулась вскоре после полудня, когда ансамбль мариачи, который, похоже, прочно обосновался в кантине, опять затянул свои заунывные мелодии гитар и скрипок.

Эштон села в постели и схватилась за голову. Значит, в Нассау она не получит ни доллара. Но ведь здесь же, совсем рядом, лежит золото. Нет, она не могла считать себя побежденной. Ничего подобного. Она стала рыться в своем багаже и наконец нашла лакированную японскую шкатулку, которую не открывала с тех пор, как положила туда сувенир от Пауэлла. Медленно подняв крышку, она посмотрела на изображенную внутри счастливую совокупляющуюся пару и начала перебирать коллекцию пуговиц. Пора было ее обновить после четырех лет перерыва, и не только ради удовольствия. Она опустила крышку, уверенная в том, что такой способ выживания ей вполне подходит.

Ее лучшее летнее платье из лилового и зеленого шелка после долгой дороги было не в лучшем состоянии, но крошечный треугольник зеркала, который она подняла с пола, сказал ей, что оно вполне подойдет. Корсет очень выгодно подчеркивал грудь, хотя носить его в такую жару было настоящей пыткой. Но ничего, придется помучиться, главное – произвести впечатление.

Она вышла из комнаты, с царственным видом спустилась по скрипучей лестнице и прошла небольшое расстояние до входа в кантину. Ей говорили, что хозяином заведения был янки, который раньше занимался трапперством вместе с Китом Карсоном, а потом ушел ради более оседлой жизни.

Когда она толкнула дверь и вошла в прохладное полутемное помещение, музыканты замерли, оборвав мелодию. От изумления усы у них встали торчком, рты открылись. Несколько пожилых посетителей, то ли мексиканцы, то ли испанцы, то ли еще кто-то, смотрели на нее с явным неодобрением, но ей было плевать на их хмурые взгляды. Как и крепышу за барной стойкой в фартуке и с заметной сединой в светлых волосах.

– Вы американец, да? – улыбнулась ему Эштон.

– Точно.

– Я тоже. – Она старалась сделать свой акцент как можно более незаметным. – Попала сюда совершенно случайно.

– Я видел вас на улице. Еще подумал, что вы тут…

– Могу я задать вам вопрос? – перебила она его. – По секрету?

– Конечно.

Эштон не упустила его взгляда, скользнувшего по ее груди.

– Мне бы хотелось узнать имена двух-трех богатых людей в этих краях.

– Двух-трех?..

– Самых богатых.

– Я подумал, что ослышался. Женатиков или холостых? – добавил он с усмешкой.

«Чтоб ему… Думает, я просто легкомысленная особа в поисках развлечений. Ничего, переживу и это, как пережила все остальное. А потом еще каждый мужчина в этой глуши будет ползать передо мной на коленях…»

– Мэм? Холостых или женатых?

Эштон ослепительно улыбнулась:

– Вообще-то, не важно.

Глава 139

В тихий звездный час после заката Энди и Джейн прогуливались по берегу Эшли, вполголоса обсуждая важный вопрос, который задала Мадлен.

Конечно, касался он в основном Цицерона. Цицерон был слишком стар, чтобы научиться чему-нибудь, кроме того, чем он всю жизнь занимался в Монт-Роял. Он выражал явное недовольство исходом войны и жаловался, что свобода, которую ему даровал папаша Авраам, ему совершенно не нужна, потому что она разрушила его привычную жизнь. Джейн один раз попыталась переубедить его, но потом отступилась. Цицерону было уже за семьдесят, и она прекрасно понимала, что он боится любых перемен.

Сама она, как и Энди, наоборот, ждала их. Об этом и о своем будущем они и говорили, когда гуляли по берегу, обнимая друг друга за талию. Время от времени беседа прерывалась поцелуями. Примерно через час, держась за руки, они вернулись в сосновый дом, где уже зажгли лампы.

Никто еще не ложился спать, потому что утром Джордж с Констанцией собирались покинуть их на том же пароходе «Оспри», который пойдет обратно вниз по реке. Когда Джейн и Энди вошли в большую скромную комнату, считавшуюся гостиной, Джордж как раз говорил о том, как ему не терпится поскорее вернуться в Лихай-Стейшн, чтобы снова в полной мере ощутить себя отцом, теперь, когда закончилась война и уже ничто не будет отрывать его от семьи. Мадлен, сидевшая на бочонке, который служил ей стулом, улыбнулась чернокожей паре:

– Энди, Джейн, входите же…

– Наверное, сейчас неудачное время, чтобы поговорить с вами, – сказала Джейн.

– Ну что ты, вовсе нет.

Энди откашлялся.

– Мы только хотели ответить на ваш вопрос о наших планах.

Все замолчали, внимательно глядя на молодых людей. Джейн заговорила за них обоих:

– Мы подумали, что можем еще остаться на какое-то время в Южной Каролине…

– Как свободные люди, – добавил Энди.

– Это ведь теперь и наш штат, – продолжила Джейн. – Наша земля, так же как земля белых людей.

В ее словах прозвучал легкий вызов. Возможно, именно поэтому Купер слегка заколебался, прежде чем ответил:

– Разумеется. Я рад вашему решению. И был бы рад, если бы вы захотели остаться совсем, если не придумаете ничего лучшего.

Джейн встряхнула головой, потом посмотрела на сильного, гордого мужчину, стоявшего рядом с ней:

– Монт-Роял был добр ко мне. Добрее, чем я ожидала.

– Но мы не можем работать без жалованья, – добавил Энди. – Теперь не можем.

Купер и Мадлен переглянулись и поняли друг друга.

– Согласен, – кивнул Купер. – Теперь это возможно – благодаря Джорджу.

– Тогда мы остаемся, – сказал Энди. – Но если мы решим, что сделали неправильный выбор… если кто-то из нас так решит, мы вам скажем об этом и уйдем. Мы больше ни перед кем не в ответе, только перед собой.

Купер лишь коротко кивнул.

– Надеюсь, вы никогда не придете к такому решению, – сказал он. – Вы оба мне очень нужны.

Джейн улыбнулась. Все облегченно заулыбались ей в ответ. Энди шагнул вперед:

– И вот еще что…

– Да? – откликнулась Юдифь.

– Мы хотим пожениться. – Все дружно начали поздравлять их, но смолкли, когда Энди продолжил ровным, уверенным голосом: – Только не на старый манер. Не будем мы прыгать через метлы. И мы хотим сменить имена. Джейн и Энди – имена рабов, нам их дали чужие люди. Мы хотим сами выбрать новые.

Наступило напряженное молчание. Потом Купер просто взмахнул рукой:

– Ладно.

Мадлен встала и расправила юбки.

– У нас найдется что-нибудь, чтобы поздравить жениха и невесту?

Энди широко улыбнулся и снова обнял Джейн за плечи:

– Я так счастлив, что мне хватит и воды из колодца.

– Думаю, у нас есть кое-что получше! – воскликнула Юдифь и отдернула занавеску, отделявшую кухню. – Да, вот оно! – крикнула она из кладовки, а потом вышла оттуда с улыбкой. – Вы, джентльмены, слава Богу, не допили персиковый бренди Уэйда Хэмптона.

Она налила всем по нескольку капель, и спокойная, дружеская беседа возобновилась. Джордж поднял банку из-под варенья, поздравляя Энди и Джейн:

– Я желаю вам обоим всего самого лучшего. Вам здесь придется нелегко, во всяком случае в ближайшем будущем. Но, мне кажется, на Севере было бы не легче.

– Знаю, – с легкой грустью ответила Джейн. – Черные лица почему-то пугают белых. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Мы пройдем через это. Вы боролись за то, чтобы освободить нас, майор Хазард, так что теперь борьбу должны продолжить мы сами. Думаю, впереди еще много сражений, до того как белые люди начнут просто признавать нас.

За ее словами наступило неловкое молчание; Купер нахмурился, а Билли мысленно признал, что Джейн права. Стоило лишь вспомнить собственные взгляды двухлетней давности. И хотя война закончилась, он разделял уверенность своего брата в том, что другая война еще только начинается.

Глава 140

«СНОВА АТКРЫТЫ!» – было написано на криво висевшей вывеске над большим бревенчатым домом сразу за Голдсборо в Северной Каролине, куда Чарльз добрался как раз перед наступлением темноты. Было непривычно холодно для мая, да еще час назад начался дождь, и Чарльзу пришлось надеть свое пончо.

Ниже большой вывески висело объявление поменьше: «Бангноты Конфидирации сдесь с гордостю принемают!» У Чарльза по карманам рубашки и штанов было рассовано девять сотен таких долларов – его жалованье. Он искренне пожалел человека, который пытался продолжать свой бизнес, из простой гордости принимая ничего не стоящие бумажки, но готов был поддержать гостеприимство этого безумца. К тому же ему совсем не хотелось снова ночевать под открытым небом, тем более под дождем, и шарить по заброшенным садам или курятникам в надежде стащить что-нибудь съестное.

Чернокожий парнишка увел его мула, пообещав хорошенько вычистить и накормить его. Чарльз вошел в зал придорожной таверны – унылое серое местечко, где разговаривали или лениво переставляли по доске шашки несколько несчастного вида мужчин. В каменном очаге горел огонь.

Чарльз заказал виски, тарелку жареной баранины и купил у хозяина сигару. Заметив выставленные на продажу несколько ржавых ружей и старых ящиков с боеприпасами, он с радостью увидел в одном из них патроны для своего кольта и тут же купил все за пятьдесят долларов Конфедерации.

Пока он ел, сверху, из комнат для постояльцев, с шумом спустился мужчина лет сорока. Он потер руки перед очагом и огляделся вокруг, явно ища компанию.

Чарльз старательно отводил взгляд, но разговора избежать не удалось. У мужчины было розовое лицо, поседевшие раньше времени кудрявые волосы и страдальчески изогнутый рот. Он представился как Мордекай Вудвайн, разъездной торговец Библиями и христианскими брошюрами.

– Очень надеюсь, что скоро дела наладятся, – сказал он Чарльзу. – В последние пару лет было совсем плохо, никто ничего не покупал. Как же я теперь ненавижу разъезды! Вокруг стало столько этих наглых свободных ниггеров. Но я работаю во славу Господа, так что, наверное, не должен жаловаться. – Несмотря на эти слова, вид у него был несчастный.

Не дожидаясь приглашения, он сел рядом с Чарльзом, спросил, как его зовут и служил ли он в армии.

– Да, служил. Разведчиком в кавалерии Хэмптона.

– В кавалерии! В Откровениях много говорится о лошадях. «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним». – Чарльз хмуро смотрел на него сквозь сигарный дым, а торговец воздел указательный палец к небу и нараспев продолжил: – «И дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными…»

– Прямо как о нашей службе написано, – с нарочитой грубостью перебил его Чарльз. Ему хотелось придушить этого болвана за то, что он напомнил ему о Бедовом, но торговец все не умолкал:

– Мой кузен Флетчер тоже служил в кавалерии, на западе. Раньше-то он сражался с Бедфордом Форрестом, вот, скажу я вам, настоящий южанин, так и не принял всю эту свободу для ниггеров. Так вот, Флетчера моего захватили в плен, и знаете, что дальше случилось? – (Чарльз встал из-за стола, не желая слушать продолжения, но все равно услышал.) – Ему предложили выбор: тюрьма или кавалерия янки. Правда-правда, его отправили в какой-то полк на равнинах, драться с индейцами. Говорят, там полно наших парней. Их еще называют оцинкованными янки. – Он наклонился вперед с видом заговорщика. – Понимаете, в чем смысл, да? Железо покрывают цинком, чтобы защитить его от коррозии, но ведь оно все равно остается железом. Так и конфедерат в синем мундире все равно остается конфедератом…

– Я знаю, что такое «оцинкованный».

– О… ну да… я просто подумал, вдруг вы не знаете. Ну, все равно, если очень захотите остаться в какой-нибудь армии, лучше это помнить. Если вы, конечно, готовы служить с людьми, напустившими на нас эту чуму равноправия. Я бы не смог. Кишки бы выблевал, извините за грубость, но не смог бы.

– Конечно, – кивнул Чарльз, уже едва сдерживая ярость. – Значит, оцинкованные янки. Да, стоит об этом подумать. Скажите, мистер Вудвайн, а в каких частях служили вы?

– Я? Ну… э-э… я не служил. Я слишком старый.

– Вам больше сорока пяти? А на вид не скажешь.

– Ну, были разные причины… Слабое здоровье…

– И поэтому вы, наверное, всю войну провели в глуши, продавая свои Библии дубам и березам и цитируя Писание можжевеловым кустам, чтобы вас никто не нашел. Я прав, мистер Вудвайн?

– Что… Что вы такое говорите?..

– Доброй ночи, мистер Вудвайн.

Чарльз пошел наверх в свою комнату. Поднимаясь по лестнице, он услышал брошенные ему вслед слова:

– Ох уж эти ветераны… Как напьются, житья от них нет. Только и видишь теперь их пьяные рожи. Это в армии их научили виски любить, выдавали постоянно, вот вам и результат. Стыд-позор, я считаю.

Чарльзу захотелось вернуться и врезать Вудвайну прямо по его унылой физиономии, но он просто зашел в свою комнату, хлопнул дверью и застыл, прислонившись к косяку. Как глупо. И зачем он только так разозлился? Какое ему дело до этого торгаша и его кузена? Если раньше он действительно мечтал вернуться в Техас, где был так счастлив, то теперь служба в кавалерии его совершенно не интересовала. Единственное, чего он хотел, – это как можно скорее добраться до Спотсильвейни.

Он лег в постель и укрылся одеялом. По крыше заколотил дождь. Слышно было, как сквозь дыру в потолке падают капли у изножья кровати. Внизу, оживившись от выпивки, кто-то из несчастных мужчин затянул песню.

Чарльз сразу узнал мелодию. Уехав из Южной Каролины, он уже несколько раз слышал «Старого доброго бунтовщика». После того как армия Джонстона сдалась Шерману возле станции Дарем, ее исполняли с особенным вдохновением.

Я старый добрый «бунтовщик» – такой, какой уж есть,

Для ненавистных северян проклятий мне не счесть.

Я рад, что бился против них, жаль, что не победил,

И я прощенья не прошу за то, что совершил.

Я ненавижу янки – всё, что по нраву им,

Их символы и память я превратил бы в дым.

На нашей крови и слезах прославлен их Союз,

И звездно-полосатый флаг топтать я не боюсь.

– О Боже… – простонал Чарльз, накрывая голову подушкой.

Но она не помогла заглушить ритмичный стук оловянных кружек, топот ног и хор голосов, к которому присоединился прекрасный баритон Мордекая Вудвайна:

Мне больше не поднять мушкет и не вернуться в бой,

Но никому из них вовек не заслужить мою любовь,

Мне не ужиться с теми, кто Юг наш разгромил,

И я прощенья не прошу за все то, чем я был[67].

Высокие сорняки и дикие травы колыхались под теплым ветром. Было видно, что поля никто не готовил к посеву. Когда Чарльз повернул мула к палисаднику, у него вдруг появились дурные предчувствия. В такой погожий день все окна дома были наглухо закрыты ставнями. У заднего крыльца, где раньше ничего не росло, цвели дикие фиалки. Амбар был распахнут настежь, зияя черным прямоугольником открытой двери.

– Вашингтон? Бос? – позвал он.

Ему отозвался лишь ветер.

– Есть тут кто-нибудь?

В маленьком саду раскачивались подсолнухи. Почему он еще ждал ответа? Разве он не получил его уже тогда, когда проехал последний поворот ухабистой дороги и увидел молчаливый дом и эти пустые, освещенные солнцем поля?

Наверное, она просто куда-то уехала ненадолго, поэтому и заперла дом. Чарльз локтем выбил стекло в кухонной двери, повернул ручку и вошел внутрь. Вся мебель стояла на своих местах, стулья были аккуратно расставлены вокруг стола. Кастрюли и сковорода с длинной ручкой висели на своих колышках так же, как прежде. Чарльз открыл буфет. Тарелки тоже были на месте.

Он побежал в ее спальню, громко топая по дощатому полу. Кровать была тщательно заправлена, а на столике рядом с изголовьем лежал томик Поупа с голубой лентой-закладкой. Конечно же, она уехала ненадолго. Разве иначе она оставила бы здесь эту книгу? Наверняка просто отправилась куда-то на день-другой вместе со своими неграми.

Чтобы убедиться в этом, Чарльз распахнул дверцы платяного шкафа, ожидая увидеть там всю одежду Августы.

Шкаф был пуст.

Он замер на месте и в тревоге нахмурился. Как же это понимать – одежды нет, а любимая книга на месте?

Входя в дом, он оставил дверь открытой, и теперь сильный ветер, пролетев через холл, со стуком захлопнул дверцу шкафа. Чарльз вздрогнул и, словно очнувшись, вернулся в кухню. Там он положил книгу на стол и, выбежав во двор, поспешил к амбару, где негры хранили инструменты. Все лежало на своих местах.

Он отпилил несколько кусков доски, изнутри заколотил ими разбитую дверь, взял книгу и завязал дверную ручку веревкой. За это ему тоже придется попросить прощения у Августы, когда они увидятся. Как и за многое другое.

Уже собираясь влезть на мула, он остановился и открыл книгу на странице, заложенной голубой лентой. Там он увидел маленький незнакомый цветок, плоский и усохший, почти потерявший свой желтый цвет. Чарльз вдруг почувствовал, как перехватило горло.

Стихотворение называлось «Ода уединению». Четыре строчки Августа подчеркнула тонкой чернильной линией.

Прожить в безвестности, дай Бог!

Почить в конце земного бытия,

И чтобы камень ни один не мог

Поведать миру, где схоронен я[68].

Чарльз выругался и захлопнул книгу. По спине пробежал холодок. Всю дорогу до Фредериксберга он нещадно подгонял мула.

Хотя бо́льшая часть горожан уже вернулась, работы по восстановлению пока велись не слишком активно. В двух лавках, где Чарльз спрашивал об Августе, никто ничего не знал, и только от владельца третьей, после того как он представился, ему удалось хоть что-то узнать.

– Она отпустила обоих своих негров, – сказал Чарльзу хозяин лавки, дюжий мясник. – Это я от Боса узнал, того, что помоложе, когда он был здесь, в городе. А через пару дней она исчезла, никому ни слова не сказав. Я уж потом вспомнил, что за день до этого она приходила и расплатилась по всем счетам.

– Как давно это было?

– Да уж несколько месяцев прошло.

– И вы ее больше не видели?

– Именно так.

– Но куда же, черт побери, она могла поехать?

– Эй, солдат, полегче. Ты что, не знаешь, с кем говоришь? Я гражданин Союза. – Его рука скользнула по красной от крови колоде к огромному ножу. – На твоем месте я был бы повежливее с теми, кто вас на лопатки положил, а то ведь так и схлопотать недолго.

– Извините, – с трудом выговорил Чарльз, едва сдерживая ярость. – Просто я так долго ехал сюда, чтобы найти ее…

– А может, она как раз и не хотела, чтобы вы ее нашли? – с довольной ухмылкой ответил мясник. – Это вам в голову не приходило? Миссис Барклай бросила дом и ни единой живой душе ни во Фредериксберге, ни во всем округе не сказала, куда направляется. Не верите мне, спросите кого угодно. – Он взял нож и сильными, быстрыми движениями начал рубить на куски большой пласт мяса.

Чарльз вышел наружу. Прислонившись к стене лавки, он вдруг с ужасом понял, что мясник говорил правду.

Она не хотела, чтобы он возвращался, и не хотела ждать. Поэтому и не оставила никакой записки – только стихотворение о смерти. Это значит – конец всему. Он понял, почему закладка лежала на этой странице и почему были подчеркнуты строки. Это послание предназначалось ему.

Он обошел железную коновязь, положил руку на истертое седло и что-то пробормотал себе под нос. Мул насторожил уши, но мухи, сидевшие на его голове, даже не сдвинулись с места. Боль потери обрушилась на Чарльза в одну секунду, и он даже не пытался справиться с ней. Да он не смог бы, если бы и захотел.

Глава 141

Капрал, командовавший нарядом из двух человек, был направлен сюда из Иллинойса. Учился он в соседней Индиане, в небольшом методистском колледже Асбери, потом вернулся в Данвилл, родной город Уорда Леймона, близкого друга Линкольна, где два года, до того как началась война, преподавал в крошечной школе, состоявшей из одной комнаты. Теперь ему минуло двадцать четыре, а рядовой из их маленького наряда был еще на четыре года моложе. Вместе с другими солдатами их направили в Ричмонд, чтобы на развалинах разрушенных зданий с помощью лопат и голых рук откапывать уцелевшие после пожара правительственные документы.

Сейчас они работали на месте бывшего склада. Часть крыши и две стены здания чудом сохранились. Их день обычно начинался рано утром; сегодня в воздухе висел легкий туман, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь дыры в крыше, казались дымчато-серыми.

– Смотри, Сид, этот ящик почти совсем целый! – крикнул рядовой.

Вчера в этой части здания они нашли пачки недоставленных писем, большинство из которых хотя бы частично обгорело, но когда они открыли этот ящик, оказалось, что его содержимое огонь не затронул.

Поскольку в их задачу входило находить любую корреспонденцию, которую можно было бы отправить, они обрадовались, что их поиски наконец-то увенчались успехом. Однако их ждало разочарование.

– Смотри, – рядовой показал Сиду верхнее письмо в пачке, которую держал в руках, – адрес размыло. Наверное, ящик протек под дождем.

Капрал рассмотрел письмо. Действительно, под пятнами и потеками воды разобрать адрес было невозможно.

– И остальные такие же?

Рядовой просмотрел пачку:

– Все до единого.

– Ну, тогда, – с довольным видом сказал Сид, – придется их распечатать. Адрес может повторяться в начале письма.

Конечно, это был всего лишь предлог; просто он ужасно устал от скучной работы и хотел немного посидеть. Ему смертельно надоело рыться в отсыревших, пахнущих золой письмах, которыми уже провонял весь мундир.

Кроме того, возможность прочитать чужие письма будоражила его воображение. Он всегда любил «Отелло», «Ромео и Джульетту» и романы Диккенса и мечтал о том, чтобы когда-нибудь самому написать книгу. Возможно, в этих письмах он сможет найти интересные сюжеты для своих будущих историй.

Они уселись на упавшую потолочную балку и начали одно за другим вскрывать письма. Рядовой делал это чисто механически, оставаясь равнодушным к тому, что читал. Сид же очень быстро почувствовал отвращение. Вопреки его романтическим ожиданиям он видел только написанные – за редким исключением – безграмотным языком совершенно неинтересные послания о тоске по родному дому, вкусных обедах матушки или безупречном образе девушки, если письмо было обращено к ней. Минут через двадцать он опять заскучал. Но работа есть работа.

Прошел час, и вдруг он резко выпрямился:

– Постой-ка, здесь кое-что интересное! Подписано «Дж. Б. Дункан», это же один из наших офицеров. – Он показал рядовому сокращения, стоящие рядом с подписью. – Смотри: «бригадный генерал добровольческой армии Соединенных Штатов». Но пишет он кому-то, кого называет «дорогой майор Мэйн». Как думаешь, Чонси, это бунтовщик?

– Скорее всего, раз уж письмо здесь оказалось.

– Похоже, тут речь о какой-то женщине по имени Августа… О Боже, ты только послушай! «Она носит вашего ребенка и, хотя уже знала об этом в ваш последний приезд, ничего не сказала, не желая возлагать на вас моральное бремя…» – С пробудившимся энтузиазмом Сид воскликнул: – Это образованный человек! Пишет, как в книге!

– Да, и история ничего себе, – согласился Сид.

– «Беременность, – продолжил читать Сид, – протекала тяжело, если не сказать опасно, как и тогда, когда она была замужем за мистером Барклаем. Думаю, вы осведомлены о той печальной истории. Я очень боялся за ее самочувствие и ее безопасность на этой отдаленной ферме, откуда она так упрямо отказывалась уезжать, даже когда совсем рядом грохотали бои, поэтому сделал все, чтобы перевезти свою племянницу за Потомак и поселить в своем нынешнем вашингтонском доме. Там двадцать третьего декабря прошлого года она родила вам сына, крепкого младенца, которого назвала Чарльзом. Но с прискорбием вынужден вам сообщить, что…» – Сид грустно посмотрел на своего товарища.

– Что не так, Сид?

– «…роды, хоть и прошли благополучно, не обошлись без трагедии. Час спустя бедняжка Августа умерла. Она покинула этот мир с вашим именем на устах. Я знаю, что она любила вас больше жизни, потому что она говорила мне об этом». – Сид вытер нос. – Боже мой… – Он стал читать дальше: – «Я уже дважды писал вам, оплачивая услуги своего личного посыльного, чтобы послания были доставлены в Ричмонд. Теперь пишу в третий раз, потому что знаю – почтовая служба расстроена, а я хочу быть уверен в том, что хотя бы одно из моих писем дошло до вас. К сожалению, каждый раз приходится писать очень короткий адрес, но это все, что у меня есть». – Он глубоко вздохнул. – Дальше с красной строки. «Эта разрушительная война, возможно угодная Богу, но ставшая трагедией для его детей, очевидно, подходит к концу. Когда это случится, вы сможете забрать своего сына. Я буду заботиться о нем и обеспечу всем необходимым, пока вы не приедете или в том случае, если вы не появитесь, пока это будет возможно для старого холостяка, все еще состоящего на военной службе. Никакой враждебности я к вам не испытываю и молюсь, чтобы мое письмо нашло вас в полном здравии и вы смогли порадоваться хорошей части этих новостей. С уважением…» – Сид опустил на колени последний листок письма. – Вот и все. Дальше подпись.

– Это уж точно надо доставить, – сказал Чонси подавленно.

– Да… – Капрал повернул конверт к свету и еще раз всмотрелся как следует. – Эй, а вот так лучше. Здесь опять имя. Мэйн и слово «майор». А больше ничего. Ну, может, и этого хватит. – Он сложил обе страницы, вернул их в конверт и сунул в карман. – Отнесу лейтенанту сам.

– Хорошо, – кивнул Чонси и пристально посмотрел на него; Сид ответил ему таким же взглядом.

Когда правительство этого проклятого Дэвиса сожгло столько своих архивов, как найти одного-единственного солдата армии конфедератов среди сотен тысяч, возвращающихся сейчас домой по дорогам Юга или лежащих в братских могилах, в лесах и на полях от Виргинии и гор Пенсильвании до утесов Виксберга и холмов Арканзаса?

Оба знали, что это почти невозможно. И все же Сид хотел попытаться, хотя и чувствовал всю безнадежность такой затеи.

Глава 142

Покинув Фредериксберг, Чарльз бесцельно блуждал три дня. Каждую ночь он просто лежал, не в силах заснуть. В очередной придорожной таверне без всякой причины устроил скандал, и его чуть не прирезали за это. Хотел плакать и не мог.

За Рапиданом, в разоренных войной местах, он доехал до развилки четырех дорог и спешился. Пока мул щипал траву, Чарльз снял свое цыганское пончо и улегся на обочине. Он надеялся, что мул будет жевать долго. Ехать ему было некуда.

С северной дороги приближались трое пеших мужчин. Все были в рваных серых мундирах. Один, светловолосый парень лет восемнадцати-девятнадцати, ковылял с помощью самодельного костыля. Его правая нога была отрезана ниже колена.

Он улыбнулся Чарльзу и помахал ему рукой:

– Привет! Ты ведь из наших, да?

Чарльз вынул изо рта сигару:

– Вообще-то, я больше не из чьих.

Окинув его хмурыми взглядами, солдаты тихо переговорили между собой, вернулись на дорогу и пошли дальше на юг. Наверное, домой, хотя их до́ма, скорее всего, больше не существовало, подумал Чарльз.

Потом с дороги послышался звук, похожий на шум колес. Чарльз повернулся, приподнявшись на локте, прищурился и увидел, что навстречу солдатам идет группа из четырех человек. Солдаты молча прошли мимо. Группа состояла из мужчины, женщины и двух маленьких девочек. Все были чернокожими.

Когда они подошли ближе, Чарльз увидел, что одежда на них очень старая, но чистая. Тележка, в которой рядом с какими-то увязанными в узлы пожитками сидели девочки, хоть и имела крепкие колеса, была слишком хлипкой, потому что мастерил ее человек, явно не имеющий опыта в таком деле.

Животного у семьи не было. Тележку тащил сам отец. Мать шла рядом с ним, босая.

Однако родители совсем не выглядели несчастными. Они улыбались и что-то напевали вместе с детьми. Мать и девочки ладонями отбивали ритм. Чарльз смотрел на них, когда они проходили мимо. Негры, увидев его, лежавшего в траве, заметно напряглись. Пение затихло, Чарльз успел услышать только слово «праздник».

Он скривил губы в подобии улыбки. Отец семейства заметил это, как и серую форменную рубашку Чарльза, крепче вцепился в ручки тележки и как можно быстрее потащил ее через перекресток и дальше по дороге на север. Дети оглянулись на Чарльза, но взрослые – нет.

Слишком усталый и подавленный, чтобы сдвинуться с места, Чарльз привязал мула к ветке дерева, а сам прислонился к стволу, собираясь вздремнуть несколько минут. Спешить ему было некуда и незачем. Августа исчезла навсегда.

Проснулся он внезапно. Косой свет означал, что день уже подходил к концу. Что-то защекотало его лицо, и он поднял голову. Это была уздечка, все еще привязанная к ветке. Перерезанная пополам. Мул исчез вместе с седлом и всем остальным. Слава Богу, хоть кольт остался при нем.

От перекрестка он прошел примерно по полмили в каждом направлении. Дорога на запад исчезала за поворотом; вдали виднелись предгорья хребта Блу-Ридж. С минуту он смотрел на горы, вспоминая свой любимый Техас.

Он вернулся к перекрестку. Нигде никаких следов мула. Проклятье!..

Солнце опустилось ниже, бросая длинные стрелы света между деревьями на юго-западной стороне перекрестка. Чарльз внезапно напрягся. Со стороны Шенандоа, за лесом, раздался знакомый клич конфедератов…

Он покачал головой. Это был просто свисток поезда, шедшего через равнину. Скорее всего, поезда янки. У них ведь так много поездов. И так много оружия. И так много людей, которые покинули свои конторы, заводы, склады и амбары, чтобы пойти на войну, какой прежде никогда не бывало.

Чарльз снова вышел в центр пустого перекрестка и оглядел пустую мертвую землю вокруг себя. На один странный миг у него вдруг появилось чувство, словно вся огромная мощь Союза ринулась на него.

И раздавила.

Сгущались сумерки. Он по-прежнему стоял на перекрестке; в глазах его были только отчаяние и невыносимая усталость. Хотелось лечь и никогда больше не вставать.

Но в голове упорно продолжали возникать разные образы. Он вспомнил, как продавец Библий в Голдсборо говорил о том, что на равнинах нужны кавалеристы. У него был опыт. Может быть, это его шанс выжить, начать все сначала и даже когда-нибудь обрести каплю надежды?

Надежду в этом новом мире? Глупая идея. Лучше просто лечь на траву на обочине и больше не подниматься.

Но образы в памяти никак не хотели оставлять его в покое. Он вспомнил дорогих ему людей, с которыми служил: Эба Вулнера, Кэлбрайта Батлера, Уэйда Хэмптона, генерала Ли. Попробовал представить себе, что должен был чувствовать бывший суперинтендант Вест-Пойнта, самый знаменитый военный страны, когда направлял своему товарищу по Академии условия капитуляции. Говорили, что старина Боб вел себя очень достойно и решительно осадил тех, кто не хотел принять поражение и собирался продолжать партизанскую войну в горах и лесных долинах.

Хотя все эти люди воевали, по его мнению, за ошибочные идеи, они не были трусами. Как и Августа, вдруг подумал он. Она всегда была храброй и не сдавалась ни перед какими трудностями. Он снова начал прокручивать в памяти подробности их встреч и разговоров и неожиданно вспомнил одно имя, о котором давно забыл.

Бригадный генерал Дункан.

Он быстро вытер губы тыльной стороной ладони. Гус явно дала ему понять, что их любви конец, но он мог, по крайней мере, узнать о том, где она и все ли у нее в порядке. И поможет ему в этом именно Дункан, если его удастся отыскать.

Начать поиски можно было только в одном месте. Пусть и не в самом безопасном. Но Чарльза это меньше всего беспокоило, потому что неожиданно появившаяся цель наполнила его такой могучей энергией, какой он не ощущал уже очень давно. Голова начала проясняться, терзавшее его уныние постепенно отступало. Еще не стемнело, и какое-то время можно было пройти по дороге. Он подобрал с земли свое пончо и решительно двинулся от перекрестка на север.

Через полчаса он нагнал негритянскую семью, отдыхавшую на обочине. Увидев его, взрослые явно испугались. Чарльз остановился на середине дороги, снял шляпу и попытался улыбнуться. Получилось не очень. И дело было вовсе не в этих людях – просто он разучился улыбаться.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Добрый вечер, – откликнулся отец семейства.

– Вы идете на север? – спросила женщина, не такая подозрительная, как ее муж.

– В Вашингтон.

– И мы туда же. Не хотите присесть и немного отдохнуть с нами?

– Да, буду рад, спасибо. – Он сел рядом с ними; одна из девочек захихикала и улыбнулась ему. – Я потерял своего мула. И очень устал.

Наконец и глава семьи улыбнулся:

– А я родился уставшим, но в последнее время чувствую себя все лучше и лучше.

К сожалению, о себе Чарльз не мог бы сказать то же самое.

– Если хотите, я с радостью помогу вам тащить тележку, – предложил он.

– Вы солдат, – ответил негр, и Чарльз понял, что он имеет в виду не армию Союза.

– Был, – ответил Чарльз. – Был.

Глава 143

Бригадный генерал Джек Дункан, невысокий крепыш с седыми волнистыми волосами, красным носом старого выпивохи и квадратной челюстью, расправив плечи, решительно вошел в здание военного министерства, держа левую ладонь на рукояти парадной сабли. Полчаса спустя он вышел оттуда, очень довольный.

Разговор с мистером Стэнтоном был коротким, но весьма продуктивным. Министр похвалил генерала за отличную работу в вашингтонском штабе во время войны и за то терпение, с которым он встречал неизменные отказы на свои просьбы о переводе в действующую армию, понимая, что генерал Халлек нуждается в его административных талантах. Теперь же, когда война окончилась, его желание наконец-то было удовлетворено, и в кармане у него лежал приказ о новом назначении и все дорожные документы.

Его направляли в кавалерию равнин, где требовались опытные люди, чтобы противостоять постоянной угрозе со стороны индейцев. Генерал должен был отправиться туда незамедлительно и даже не попадал на грандиозный парад армии Гранта, запланированный через несколько дней. Для этого парада в городе уже были вывешены целые мили патриотических лозунгов и установлены трибуны для зрителей.

Размышляя о том, как придется снова привыкать постоянно ездить верхом – в последние пару лет ему удавалось только изредка в воскресный день проскакать легким галопом вдоль Рок-Крика на какой-нибудь застоявшейся в стойле кляче, – генерал уже собирался перейти шумную и людную Пенсильвания-авеню, как вдруг заметил худого напряженного человека с длинной бородой, в рубашке серого кадетского цвета, с прицепленной к поясу кобурой, из которой торчала рукоять кольта. Явно нервничая, мужчина мусолил во рту окурок сигары и рассматривал здание, из которого только что вышел Дункан.

Его манеры заставляли предположить, что он мог иметь некое отношение к кавалерии. Южной, судя по его грязной, потрепанной одежде и запущенному виду. Солдаты союзной армии сейчас готовились к параду, поэтому приводили себя в порядок.

Вообще сейчас по городу бродили сотни бывших конфедератов, но если этот странный тип действительно был из их числа, он сильно рисковал, разгуливая с оружием. Шагнув с тротуара на мостовую, Дункан ловко увернулся сначала от телеги, потом от омнибуса и тут же забыл о мужчине. Из всех бунтовщиков его интересовал только один человек: майор Мэйн.

Услышит ли он когда-нибудь о нем? Надежды оставалось все меньше. Генерал уже отправил три письма, заплатив огромные деньги за то, чтобы их доставили в Ричмонд, но ответа так и не получил. Скорее всего, этот Мэйн давно уже погиб.

Впрочем, он отчасти даже радовался такому затянувшемуся молчанию, хотя и чувствовал себя из-за этого немного виноватым. Как отец, Мэйн, безусловно, заслуживал того, чтобы сын был с ним, но Дункан очень привязался к малышу и не хотел бы с ним расставаться. Он держал экономку, а недавно нанял еще и прекрасную ирландскую няню, которая не только кормила ребенка, но и выполняла другие, довольно отвратительные обязанности, связанные с младенцами.

Свое дело няня знала превосходно и уже пообещала, что поедет с ним, куда бы его в скором времени ни позвал долг. Экономку придется рассчитать, выдав ей жалованье за месяц – нет, за два месяца. Правда, ирландка могла испугаться, узнав об индейцах, но ничего – он найдет другую. Главное – чтобы малыш отправился с ним. Роль двоюродного деда, а по сути – отца добавила в жизнь старого холостяка неожиданно новый и очень приятный опыт. Единственная девушка, которую он обожал в юности, умерла от чахотки до того, как они успели пожениться, и он так и не смог найти никого, кто занял бы ее место в его сердце. Теперь та пустота, в которой должна жить любовь, снова заполнялась.

Дункан быстро дошел до небольшого арендованного дома в нескольких кварталах от Пенсильвания-авеню, с мальчишеской резвостью, перепрыгивая через две ступеньки, взбежал на крыльцо, распахнул дверь и закричал с порога:

– Морин! Где мой внучатый племянник? Неси его сюда! У меня отличные новости! Мы сегодня уезжаем.

За всю свою жизнь Чарльз испытывал страх очень редко. Пару дней его пугала непривычная обстановка в Вест-Пойнте, потом был Шарпсберг и вот теперь – Вашингтон. Сколько же здесь этих чертовых янки! Хоть солдаты, хоть штатские, все только шипели как змеи, когда он вежливо задавал вопросы со своим явным южным акцентом. Висевшие на каждом углу флаги и лозунги еще больше вгоняли его в уныние, напоминая о поражении. Он чувствовал себя как дикий зверь, выскочивший из леса и тут же окруженный охотниками.

Напустив на себя уверенность, которой совсем не чувствовал, он прошел через Президентский парк и поднялся по ступеням военного министерства. Цыганский плащ он оставил в жалких меблирашках на острове, а пуговицы выгоревшей серой рубашки застегнул до горла, чтобы выглядеть более опрятно, но этого все равно было не видно из-за длинной нечесаной бороды. Ладно, подумал он, все равно его волчий вид уже ничем не исправишь.

Нервно вертя в пальцах новую сигару, он вошел в вестибюль первого этажа и сунулся в первую же открытую дверь. Большая комната была разделена стойкой, за которой он увидел множество людей в форме и штатских, деловито носивших кипы бумаг от стола к столу. Да, это было похуже любого сражения.

Что ж, придется пройти и через это. Он готов вынести любое унижение, лишь бы найти Дункана и узнать наконец, где Августа.

Один из клерков, в синем мундире, лысый как набалдашник трости, хотя на вид был не старше тридцати, подошел наконец к своему столу, заставив Чарльза прождать минуты три. Разгладив огромные напомаженные усы – сначала правый, затем левый, – он внимательно посмотрел на своего тощего посетителя.

Сначала он отметил грязную рубашку кадетского серого цвета, потом армейский кольт модели шестидесятого года и наконец зажатую между коричневыми от солнца пальцами сигару, которую тоже можно было приравнять к оружию. В результате этого осмотра он счел стоящего перед ним человека личностью малоприятной, на которую едва ли стоить тратить время.

– Да? – сухо спросил он.

– Я пытаюсь найти одного офицера, – сказал Чарльз. – Могу я…

– А вы, часом, городом не ошиблись? – надменно перебил его клерк. – В военном министерстве Соединенных Штатов нет личных дел бунтовщиков. И, на тот случай, если вам никто не сказал, вы, как условно освобожденный, не имеете права носить оружие. – С этими словами он отвернулся.

– Простите, – добавил Чарльз, – но это офицер вашей армии. – Он слишком поздно понял, что говорить этого не стоило, ведь таким заявлением он только подтверждал преданность своему старому флагу, но все же закончил: – Его имя…

– Боюсь, мы не сможем вам помочь. Нам некогда рыться в архивах ради каждого предателя, который входит в эту дверь.

– Послушайте, рядовой, – сказал Чарльз, уже закипая, – я прошу вас так любезно, как только могу. Мне очень нужна помощь. Я должен найти этого человека, это вопрос жизни и смерти. Просто скажите мне, в какой кабинет мне…

– В этом здании вам никто не поможет, – громко огрызнулся клерк явно в расчете на то, чтобы его услышали все; судя по тому, как резко поднялись головы остальных служащих, как зависли в воздухе только что скрипевшие перья и как любопытные взгляды устремились в сторону Чарльза, своей цели он достиг. – Почему бы вам не спросить Джеффа Дэвиса? – издевательским тоном произнес клерк. – Его как раз утром отправили в форт Монро.

– Мне плевать, где сейчас Джефф…

Но клерк уже снова отвернулся.

Чарльз бросил сигару, быстро вытянул руку над стойкой и схватил его за воротник:

– Выслушайте меня, черт побери!

Застывшие от ужаса лица, бросившиеся врассыпную люди, пронзительные крики – и его собственный громче всех:

– Будьте хотя бы просто вежливы!

Послышались голоса:

– У него револьвер!

– Отберите его!

– Осторожнее, он может…

В общей суматохе чьи-то руки схватили его сзади. Потом еще двое сержантов – один невероятно огромный – выбежали из-за стойки и тоже поспешили к нему.

– Тебе лучше убраться отсюда, парень, – сказал здоровяк, пока клерк старательно надувал щеки, изображая ярость, и брезгливо, двумя пальцами, держался за воротник, как будто после прикосновения Чарльза он стал заразным. – Начнешь шуметь – и придется тебе обедать в Старой Капитолийской тюрьме. А может, и ужинать тоже.

Чарльз вывернулся из державших его рук, сверкая глазами. Сержанты вели себя совсем не враждебно, по крайней мере здоровяк, но настроены были очень решительно. Ему ужасно хотелось пустить в ход кулаки. Сзади в коридоре уже собирались зрители. Он слышал их глухое бормотание, когда высокий сержант цепко сжал его запястье:

– Идем, бунтовщик. Веди себя разумно.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Резкий голос заставил их отпустить Чарльза и вытянуться в струнку. Чарльз обернулся и увидел подтянутого седоволосого офицера средних лет, без трех пальцев на правой руке. На эполете его темно-синего мундира он заметил вышитого серебряного орла.

– Полковник, – начал клерк, – этот бунтовщик заявился сюда и начал что-то требовать в оскорбительной форме. Мой вежливый отказ он принять отказался и вместо этого попытался…

Но Чарльз уже не слышал, что лепетал этот мерзавец, он во все глаза смотрел на офицера и видел ферму на севере Виргинии, словно из какой-то другой жизни.

– Чего именно он требовал? – спросил офицер, бросив на Чарльза сердитый короткий взгляд, и вдруг, словно не поверив своим глазам, посмотрел на него еще раз, не скрывая изумления.

«Боже мой, – подумал Чарльз, – ведь он же совсем не старый, просто выглядит так».

– Прево? – произнес он внезапно охрипшим голосом.

– Да, верно. Я вас помню. Кавалерия Хэмптона. А до того – Вест-Пойнт.

– О, да у нас тут встреча выпускников намечается, – пробормотал кто-то.

Прево одним взглядом заставил его умолкнуть и уже более мягко спросил у Чарльза:

– Что же здесь все-таки произошло?

– Я пришел просить о помощи. Мне очень нужно найти бригадного генерала Дункана из армии Союза.

– В этом нет ничего сложного, – сказал Прево, переведя взгляд на покрасневшего клерка. – Однако вам не следует ходить по городу с револьвером, особенно в этом здании. Прошу вас отдать его мне, а потом мы решим, что можно сделать.

Успокоившись, Чарльз расстегнул ремень с кобурой и протянул его Прево. Тот повесил ремень себе на плечо, а лысому клерку сказал:

– Назовите свое имя, солдат. Почему вы не выполнили свои обязанности и не проводили этого человека в службу личного состава? – Он снова повернулся к Чарльзу. – Там должен быть нынешний адрес бригадного генерала. Я его не знаю.

– Сэр… – забормотал клерк. – Я объяснял… Этот человек – бунтовщик. Вы только гляньте на него… Наглый, грязный…

– А ну молчать! – рявкнул Прево. – Война закончилась. Пора успокоиться! Генералы Грант и Ли, кажется, уже приняли этот факт, даже если вам это не под силу.

Униженный клерк уставился в пол.

– В течение часа его фамилия должна лежать на моем столе, – сказал Прево здоровяку-сержанту.

– Да, сэр.

– Идемте, Мэйн. Я тоже вспомнил ваше имя. Я покажу вам нужный кабинет. – Они уже пошли к двери, как вдруг полковник остановился. – Кажется, вы уронили свою сигару.

Толпа в коридоре рассеялась, хотя Чарльз продолжал привлекать к себе взгляды, пока они поднимались на следующий этаж.

– Спасибо, Прево, – сказал Чарльз. – Я вас сразу узнал. Джорджтаунский драгунский полк…

– И с тех пор еще много других. Все они в конце концов были уничтожены в Виргинии, так я в итоге и попал сюда с передовой. Через пару месяцев ухожу в отставку. Нам сюда, направо. Сейчас узнаем, где этот генерал Дункан.

– Я вам бесконечно благодарен, Прево. Мне действительно очень нужно его найти по важному делу.

– Служебному?

– Нет, личному.

Прево остановился перед закрытой дверью:

– Это здесь. Посмотрим, что можно сделать. – Морщины на его измученном лице дернулись, когда он попытался улыбнуться. – Хотя я пробыл в Академии всего год, мне приятно о ней вспоминать. Те, кто там учился, всегда заботятся друг о друге. Кстати… вы торопитесь?

– Нет. Найти Дункана очень важно для меня, но спешки нет.

– Отлично. После мы обязательно где-нибудь выпьем, я угощаю. И, – добавил он, понижая голос, – верну вам револьвер.

Он легко открыл дверь, как будто у него на руке были все пальцы, а не два.

Глава 144

В ответ на крик Дункана Морин, пухлая молодая женщина с некрасивым лицом, принесла из кухни младенца, который лежал там на одеяльце под солнечными лучами, пока она чистила бобы для ужина. У малыша были темные волосы и веселое круглое личико; крошечную рубашку, штанишки и пинеточки, все из нежно-голубой фланели, Морин сшила сама.

– Вы сказали – сегодня, сэр? И куда мы едем?

Ребенок узнал двоюродного деда и радостно загулил, когда генерал ловко уложил его на свою согнутую левую руку.

– На границу… Следить за краснокожими. – И тут же обеспокоенно добавил: – Ты поедешь?

– Конечно поеду, генерал. Я читала о Западе. Там у людей гораздо больше возможностей, чем здесь, на востоке, где так много народу.

Чтобы убедиться в согласии Морин, генерал сказал с хитрой улыбкой:

– А еще в кавалерии Соединенных Штатов много достойных одиноких мужчин, которые очень хотят найти добрую привлекательную молодую женщину, чтобы жениться на ней.

Глаза Морин вспыхнули.

– Да, сэр. Об этом я тоже читала.

Сверху спустилась миссис Колдуэлл – экономка, пышногрудая женщина средних лет:

– А, сэр, это вы. Я была на чердаке, и мне показалось, что я слышала, как вы пришли.

– Только для того, чтобы сообщить об отъезде сегодня же вечером.

Пока генерал говорил, Морин вытерла фартуком его указательный палец, который он тут же осторожно сунул малютке в рот. Ребенок поднял крошечную ручку и вцепился всеми пальчиками в свою новую игрушку.

Дункан объяснил экономке ситуацию, одновременно забавляясь с малышом. У крохи уже начали резаться зубки, и он с удовольствием грыз генеральский палец, старательно мусоля его деснами и радостно пуская слюни.

– Значит, это повышение, сэр?

– Да, миссис Колдуэлл.

– Примите мои искренние поздравления. – Она коснулась пальцем уголка глаза. – Мне будет грустно прощаться с вами. Эти пять лет пролетели так быстро… и доставили мне много приятных минут, должна добавить.

– Спасибо. Но теперь мы должны обсудить ваше будущее.

Миссис Колдуэлл была рада такому щедрому вознаграждению и даже нашла положительную сторону в его отъезде.

– Моя вдовая сестра в Александрии давно просит меня приехать. Я могу побыть у нее недельку-другую…

– Разумеется. О хранении мебели и закрытии аренды я договорюсь письменно. Так что сегодня об этом думать не будем, и без того дел хватит.

– Когда ваш поезд, генерал?

– Ровно в шесть.

– Тогда я точно поеду к сестре вечером. Найму кеб.

– Берите мою лошадь и коляску. Я вам их дарю. Мне они уже не понадобятся.

– О, сэр, вы так щедры…

– Не больше, чем вы, – сказал он, вспоминая те несколько ночей, когда она становилась для него чем-то большим, чем обычная экономка.

Их взгляды на мгновение встретились, но потом она, зардевшись, смущенно отвела глаза.

– Давайте я хотя бы отвезу вас на вокзал.

– Нет, мы наймем кеб. Так что вы сможете добраться до сестры еще засветло.

– Прекрасно, сэр. А теперь простите меня, я должна заняться укладкой ваших вещей.

В следующие несколько часов им предстояло сделать кучу дел, но даже малыш Чарльз, казалось, радовался таким неожиданным переменам в их жизни, потому что вдруг еще энергичнее начал жевать палец деда.

Меж тем Чарльз-старший продолжал привлекать к себе хмурые взгляды в баре отеля «Уиллард», и только присутствие рядом Прево не дало разразиться скандалу. Лежавшая на столе кобура с револьвером тоже оказывала свое действие.

Начали они с одной порции виски. За ней последовали еще три; за легкой беседой в приятных воспоминаниях время текло незаметно. В последний раз Чарльз был в таком же прекрасном настроении еще до Шарпсберга. И не только потому, что в кармане у него лежала бумажка с адресом Дункана, но и потому, что генерал находился в Вашингтоне и уже скоро Чарльз мог увидеться с ним. Дункан всю войну прослужил при штабе.

Прево, у которого уже слегка заплетался язык, достал карманные часы и поднес их к самому лицу:

– У меня в четверть шестого встреча в министерстве. Так что у нас остается двадцать минут еще на один стаканчик. Согласен?

– Безусловно. А потом не спеша побреду к Дункану.

Прево кивнул и подал знак официанту.

– Кстати, – добавил Чарльз, – хочу воспользоваться случаем и сказать то, что волновало меня долгое время. К тому же я уже достаточно пьян для признаний.

Заинтригованный, полковник улыбнулся и выжидающе посмотрел на Чарльза.

– Ты помнишь тот день, когда мы встретились? Я еще дал тебе слово, что той женщины-контрабандистки в доме нет.

– Да, – кивнул полковник, – слово офицера и выпускника Вест-Пойнта. И я ему поверил.

– Но я тебя обманул. То есть на самом деле я сказал чистую правду – в доме ее действительно не было. – Подошел официант; Чарльз подождал, пока он поставит на стол два стакана виски и уйдет, и только потом продолжил: – Она пряталась в лесу.

– Я знаю.

Чарльз, уже поднесший стакан к губам, чуть не поперхнулся; несколько брызг виски упали на Прево. Полковник невозмутимо достал носовой платок, вытер их и объяснил:

– Я заметил двуколку. К счастью, никто из моих людей ее не видел.

Чарльз поставил стакан на стол. Покачал головой:

– Не понимаю. Почему же тогда…

– Я должен был ее искать, но это не значило, что я должен был ее схватить. Мне не нравилось воевать с женщинами и сейчас не нравится.

Глуповато заморгав, Чарльз вдруг брякнул:

– Жаль, что не все ваши парни думали так, как ты. То, что Шерман с его громилами творили в Южной Каролине, просто в голове не укладывается… – Он осекся, увидев, как изменился взгляд Прево. К своему виски полковник не притронулся. Чарльз вытер губы ладонью. – Я прошу прощения. То, что ты говорил тому клерку в министерстве, я должен повторять и себе. Война окончена, а я иногда забываю об этом.

Прево посмотрел на свою искалеченную правую руку, лежавшую на столе рядом со стаканом:

– Я тоже, Чарльз. Мы все дорого заплатили и будем помнить это долгие годы.

В десять минут шестого, уже на улице перед отелем, они расстались друзьями, крепко пожав друг другу руки.

На перроне вокзала железной дороги Балтимор – Огайо, в шумной толпе пассажиров, бригадный генерал Дункан и Морин с младенцем на руках садились в свои вагоны. Дункан посадил девушку на ее место в вагоне второго класса – сам он ехал первым классом – и вернулся на платформу, чтобы найти своего носильщика и убедиться, что все вещи погружены.

Часы на перроне показывали пять тридцать пять.

Глава 145

Всматриваясь в номера домов, Чарльз шел вдоль улицы, еще чувствуя легкое опьянение. Наверное, один из этих, подумал он, сверяя номера, написанные на жестяных табличках, с тем, что был у него на бумажке. На мгновение у него сжалось горло, и он начал быстро трезветь.

Дом казался пустым. Все занавески на окнах были задернуты, свет нигде не горел. С замиранием сердца Чарльз поднялся на веранду и заколотил в дверь:

– Эй, есть там кто-нибудь?

«А вдруг генерал переехал? – думал он в панике. – Вдруг я не смогу его найти?»

– Эй!

Он продолжал стучать, уже привлекая сердитые взгляды пары, отдыхавшей на своей веранде на другой стороне улицы. Вдруг из-за угла дома послышался скрип колес и лошадиное фырканье. Он быстро пробежал до конца веранды и в эту минуту увидел, как из-за дома выезжает двуколка; лошадью правила дородная женщина средних лет. На сиденье рядом с ней стояла дорожная сумка.

– Мэм? Можно с вами поговорить? – крикнул он, понимая, что коляска выехала из сарая на заднем дворе дома.

Женщина подняла голову, и глаза ее расширились от ужаса при виде страшной бородатой фигуры, перегнувшейся через перила веранды. Миссис Колдуэлл очень испугалась и с силой хлестнула лошадь.

– Постойте! Я хочу только спросить…

Коляска повернула на улицу. Чарльз перепрыгнул через перила, тяжело приземлившись на обочину подъездной дорожки, и бросился вслед за ней. Мужчина и женщина, наблюдавшие за всей сценой, встали со своих кресел, с испугом глядя, как этот похожий на безумца оборванец гонится за коляской, набиравшей ход.

Чарльз побежал еще быстрее и наконец поравнялся с двуколкой.

– Прошу вас, остановитесь! – задыхаясь, выкрикнул он. – Мне очень нужно…

– Отстаньте от меня! – Миссис Колдуэлл хлестнула его кнутом, попав по щеке.

Только лишь повинуясь инстинкту самозащиты, он выбросил вперед руку и схватил ее за запястье:

– Стойте! Я не сделаю вам ничего плохого, но…

Пытаясь вырваться, женщина все же была вынуждена остановить коляску.

– Полиция! – закричала она. – Кто-нибудь, позовите полицию!

– Черт побери, женщина, да послушайте наконец! – рявкнул Чарльз, тяжело дыша. – Я ищу генерала Дункана!

Он отпустил ее руку и отступил на шаг. Кнут в другой ее руке дрогнул, но она как будто слегка успокоилась.

– Я не хотел вас пугать, я… простите, что схватил вас. Но мне чрезвычайно важно найти генерала. Это ведь его дом?

– Был, – осторожно ответила женщина.

– Был?

– Генерал получил новое назначение.

У него екнуло сердце.

– Когда?

– Как раз сейчас он на вокзале железной дороги Балтимор – Огайо. Его поезд отходит в шесть часов. А теперь, сэр, я требую, чтобы вы назвали свое имя и объяснили, зачем вам генерал.

– В шесть… – повторил Чарльз. – Да ведь уже почти шесть…

– Ваше имя, сэр, или я уезжаю!

– Чарльз Мэйн.

Она отшатнулась, как будто он ее ударил.

– Из бывшей армии конфедератов? – (Чарльз машинально кивнул.) – Тогда вы как раз тот…

– Поехали, – внезапно сказал Чарльз, запрыгивая в коляску и ловко оттесняя женщину в сторону. – Держитесь покрепче. Я хочу успеть к поезду. Эгей!..

Он хлестнул лошадь поводьями. Миссис Колдуэлл взвизгнула, схватилась одной рукой за шляпку, другой за поручень сиденья, и двуколка рванулась вперед как стрела.

Миссис Колдуэлл была уверена, что не доживет до конца поездки. Бородач, тот самый, которого так упорно разыскивал генерал Дункан, но в конце концов счел погибшим, умудрялся втискивать двуколку в любой самый узкий кусочек невероятно загруженных дорог вечернего города, отчего пешеходы с криком бросались врассыпную, кучеры наемных экипажей посылали ему вслед проклятия, а ломовые лошади, запряженные в подводы, испуганно пятились с громким ржанием. Повернув на Нью-Джерси-авеню, они чуть не наткнулись на телегу водовоза. Чарльз резко натянул поводья, лошадь остановилась, саму коляску занесло влево, и она на мгновение встала на два колеса. Миссис Колдуэлл испуганно взвизгнула, когда двуколка снова опустилась на все четыре колеса и они пронеслись в паре дюймов от бочки водовоза.

Наконец с громким скрипом коляска остановилась прямо напротив вокзала; от колес шел легкий дым. Часы над входом показывали одну минуту седьмого.

Соскочив на землю, Чарльз бросил поводья ошеломленной женщине, не забыв крикнуть: «Спасибо!», и помчался к вокзалу.

– Где поезд на Балтимор? – спросил он служащему, закрывающему железные раздвижные ворота.

– Только что отошел, – ответил тот, показывая на платформу, в конце которой еще виднелся хвост поезда в клубах пара.

Чарльз проскочил в щель ворот.

– Эй, туда нельзя!

Почти в то же мгновение за Чарльзом погнались трое других служащих вокзала. Они были старше его и явно не в лучшей физической форме; его же подгоняло отчаяние. От быстрого бега вскоре заболели легкие, а поезд уже выходил из-под навеса платформы.

Он видел край последнего вагона. И спрыгнул на рельсы.

Приземлился он неудачно. Раненая нога подвернулась, и он упал.

– Хватайте его! – закричал один из преследователей.

Задыхаясь и мучаясь от боли, он кое-как встал и побежал снова, так быстро, как никогда не бегал в жизни. Длинная борода развевалась на ветру. Он подумал о Бедовом. Если бы его любимый серый был сейчас здесь, он бы смог это сделать. У него бы хватило стойкости…

Эта мысль придала сил ему самому. Он уже был на расстоянии вытянутой руки от последнего вагона. Тянулся к поручням. Но промахнулся, едва не упал… поручни отдалились. Представляя себе лицо Августы, он вложил все силы в последний рывок.

Он ухватился за поручни перед дверью вагона обеими руками. Поезд потащил его, ноги Чарльза ударялись о землю. Он закинул их вперед, понимая, что иначе они могут попасть под колеса.

Одна нога соскользнула с металлической ступеньки. Чарльз едва не упал вниз. Руки горели от напряжения. Но он подтягивался…

Подтягивался…

Слабея и задыхаясь, он взобрался за заднюю площадку и тут же увидел, как дверь вагона открылась и появился широкоплечий кондуктор, преградивший ему дорогу. Кондуктор видел человека, бежавшего за поездом, и прекрасно понял его намерения.

– Пожалуйста, – выдохнул Чарльз, – впустите меня.

– Убирайтесь отсюда!

– Вы не понимаете. Это очень важно. Один из ваших пассажиров…

– Убирайтесь, или я вас сброшу! – заявил кондуктор, толкая Чарльза.

Чарльз пошатнулся, и одна его нога повисла в воздухе. Он яростно вцепился в поручни и только так смог не упасть.

– Прочь! – заорал кондуктор, снова пытаясь спихнуть Чарльза с площадки.

Но тут в его живот уперлось что-то твердое. Он посмотрел вниз – и увидел кольт, прижатый к его жилету.

– У вас десять секунд, чтобы остановить поезд.

– Но я не могу…

Чарльз взвел курок:

– Десять секунд.

В ответ на отчаянные взмахи флажков и тревожный свисток поезд затормозил и остановился.

Глава 146

Только вмешательство влиятельного генерала Дункана предотвратило немедленный арест Чарльза. В тот же вечер в половине одиннадцатого двое мужчин сидели в гостиной вновь открытого дома; лица у обоих были мрачными, словно они все еще продолжали воевать по разные стороны фронта. Ирландка с малышом поднялась наверх; Чарльз уже дважды приходил смотреть на ребенка, причем и во второй раз чувствовал не только растерянность, но и почти отвращение. После возвращения с вокзала генерал рассказал ему всю историю, но Чарльз никак не мог поверить в то, что случилось.

Вечер был душным, с северо-запада надвигалась гроза. Чарльз, в застегнутой на все пуговицы рубашке, неподвижно сидел в бархатном кресле, даже не притронувшись к стоявшему справа на маленьком столике виски. Его глаза, освещенные светом лампы, казались мертвыми. Он и не чувствовал ничего, кроме пустоты.

– Ну почему она мне не сказала? – внезапно наклонившись вперед, сказал он со злостью.

– Майор Мэйн, – с ледяной вежливостью ответил генерал, – вы уже в третий или в четвертый раз задаете мне этот вопрос. Она очень вас любила… как я и сообщал вам в письмах, которые до вас не дошли. И очень горевала из-за того, что война так надломила вас – это ее слова. Надломила до такой степени, что вы даже, пусть ненароком, решили, что не можете больше продолжать ваши с ней отношения. Но моя племянница была достойной и благородной женщиной… – Сам он, как видно, считал, что Чарльз не обладает ни одним из этих качеств. – Она не могла допустить, – продолжал Дункан, – чтобы ее… состояние стало чем-то вроде дубинки над вашей головой. В общем, я не хочу повторять это снова. К тому же я уже начинаю жалеть, что вы нашли меня. Ваша холодность к собственному ребенку, вашей плоти и крови, мне совершенно непонятна.

– Этот ребенок убил ее.

– Да, у вас и в самом деле не в порядке с головой, Мэйн. Ее убили обстоятельства. Собственная хрупкость. Она хотела ребенка. Вашего ребенка. Хотела выносить его и назвала сына в вашу честь. Неужели вы всерьез хотите мне сказать, что он вам не нужен?

– Я не знаю, – с болью в голосе откликнулся Чарльз.

– Что ж, я не намерен задерживаться в Вашингтоне, пока вы разберетесь в себе и примете решение. Я полагал, что наша встреча будет счастливой, если она когда-нибудь состоится. Теперь я вижу, что все как раз наоборот.

– Просто дайте мне немного времени…

– Едва ли вы того стоите, майор… если учесть все ваши слова. Я уеду завтра, тем же шестичасовым поездом. Сначала в Балтимор, потом дальше, на Запад. Если вам не нужен ваш сын, то он нужен мне.

– На Запад?.. – недоуменно моргнул Чарльз.

– Да, я получил назначение в кавалерию на равнинах, если это вас вообще касается. А теперь прошу меня извинить, но мне наскучил этот разговор. Я иду спать. – Он встал, но уже у двери гостиной вдруг остановился и нехотя добавил: – На втором этаже есть свободная комната. Можете остаться там на ночь, если хотите. – Он смерил Чарльза ледяным взглядом. – Если ваш сын вдруг заплачет, вам незачем беспокоиться. Мы с Морин сами о нем позаботимся.

– Черт вас побери, хватит говорить со мной таким тоном! – взорвался Чарльз, вскакивая. – Я любил ее! Я никого никогда так не любил! Я готов был умереть ради нее, и я не хотел, чтобы она постоянно тревожилась из-за меня. Если вы считаете это преступлением, ну и черт с вами! Когда я остановил ваш поезд и нашел вас там, я не знал, что у меня есть сын! Я хотел только одного – узнать, где она… была…

– Она похоронена на частном кладбище в Джорджтауне. Там есть надгробие с надписью. Но я прошу вас, майор, принять решение относительно Чарльза завтра, до моего отъезда.

– Я не могу. Я просто не знаю, что мне делать.

– Да поможет Господь каждому, кто так говорит.

Генерал ушел вверх по лестнице. На площадке он услышал, как хлопнула входная дверь, потом раздался раскат грома, и все стихло. Белая вспышка молнии осветила дом. Дункан поднял голову, услышав стук дождевых капель по крыше. Снизу больше не доносилось никаких звуков.

Растерянный и печальный, он покачал головой и, внезапно ссутулившись, пошел к своей спальне.

Чарльз дошел до Джорджтауна под дождем, не обращая внимания на гремевший гром и сполохи молний. Постучавшись в какой-то дом и перебудив хозяев, он спросил, как дойти до частного кладбища. Сонная пара была так напугана его диким видом, что не посмела ему отказать. Чарльз появился на их веранде подобно адскому чудовищу из ночного кошмара – мокрый насквозь человек с длинной бородой до пояса, безумными глазами, в конфедератской рубашке и с кольтом на ремне.

Прибавив шагу, Чарльз добрался до кладбища уже в кромешной тьме. На мокрой траве он поскользнулся и чуть не упал, наткнувшись на прутья невысокой изгороди. Колени уперлись в металл. Кованое железо.

Неужто с завода Хазардов? Из горла вырвался безумный смешок. Он чувствовал, что теряет рассудок. Перед глазами все кружилось и путалось. Ему хотелось кричать. Хотелось умереть.

Пинком открыв калитку, он вошел на кладбище, глядя на могильные надписи в свете молний. Раскинув гранитные крылья, гранитные ангелы протягивали к нему гранитные руки, о чем-то умоляя его гранитными глазами.

«Нет, спасибо, я уж сам как-нибудь найду то, что мне нужно…»

В темноте он то и дело спотыкался о низкие надгробия, больно ударяясь о холодный мрамор. В вышине проносились белые зигзаги молний. В какой-то момент он вдруг увидел высокий обелиск и огромную надпись, высеченную на пьедестале: «СТАРКВЕЗЕР».

Он долго брел сначала в одну сторону, потом в другую, пока наконец не нашел ее могилу. На маленьком прямоугольном камне, немного скошенном сверху, Дункан поместил только имя и две даты – больше ничего.

Чарльз упал на колени под проливным дождем, мокрый с головы до ног. Но он не чувствовал ни сырости, ни холода – только бесконечное, раздирающее его изнутри горе. Он стоял на коленях перед могилой и вдруг, совершенно не осознавая, что делает, начал колотить себя кулаками по ногам.

Он бил все сильнее и сильнее, словно хотел наказать себя. Сжатые в кулаки руки свело болью, но он все продолжал бить. Гром гремел, как пушки возле Шарпсберга. Молнии вспыхивали снова и снова, освещая пятно крови на его правой штанине. Удары стали чаще.

Как ему жить с таким грузом вины? Что делать с этим ребенком, который появился на свет из-за него, как из-за него же появился и этот могильный камень? Что ему делать?

Из его горла вырвался короткий странный крик раненого зверя. А потом откуда-то из глубины начала подниматься некая сила, которая неизбежно должна была вырваться наружу. Он разжал пульсирующие от боли кулаки, поднял правую руку к мокрому лицу и потрогал щеку.

Это был не дождь.

Он упал на могилу и первый раз после Шарпсберга зарыдал.

Чарльз пролежал на могиле Августы Барклай до рассвета, когда гроза наконец утихла. Потом, стуча зубами от холода, он долго шел до центра города и добрался к дому генерала часам к десяти.

После физических и душевных потрясений прошедшего вечера Дункан плохо спал и встал поздно. Он только собирался приступить к завтраку, когда в дверях столовой предстало душераздирающе печальное явление по имени Чарльз Мэйн. Сверху донеслось хныканье Чарльза-младшего и ласковый голос Морин.

Стиснув зубы, Дункан постарался успокоиться. Это оказалось нелегко.

– Черт побери… – проговорил он, побагровев от возмущения. – Чем вы занимались всю ночь? Пили, валялись в канаве?

Все выглядело именно так. На правой штанине Чарльза расплывалось большое пятно крови; мокрая рубашка на груди была вся в грязи, как и всклокоченная длинная борода.

– Я провел ночь на ее могиле. И я много думал о своем сыне. Пытался понять, что мне делать.

Дункан медленно выпрямился на стуле; в его глазах светилась холодная неприязнь.

– Ну и?..

Глава 147

– Следующая станция – Лихай-Стейшн. Будьте внимательны: следующая станция – Лихай-Стейшн.

Кондуктор вышел из вагона, и его голос стал тише. Местный поезд отходил от Бетлехема в половине седьмого. Это означало, что уже меньше чем через полчаса они переступят порог Бельведера. Джордж был рад этому – он смертельно устал. Констанция наверняка тоже, судя по тому, как она молча сидела, прислонившись к нему.

Джордж занял место у окна и теперь наблюдал за тем, как сумеречный свет мерцает на глади реки и на голубых силуэтах далеких гор на западе. Он повернулся, собираясь что-то сказать жене, но осекся. Ее глаза были закрыты, голова свесилась вперед, так что вместо одного подбородка образовалось три.

Усталое лицо Джорджа разгладилось, когда он с любовью всматривался в нее. Потом краем глаза он заметил какое-то движение за окном по ту сторону прохода. Когда поезд замедлил ход перед поворотом, Джордж увидел кладбище и на переднем плане – три ряда новых белых крестов, по пять в каждом. Движение, которое привлекло его внимание, исходило от двух рабочих, закапывающих в открытую могилу невидимый гроб. Рядом с могилой неподвижно стояли пожилые мужчина и женщина. В скрещенных руках мужчина держал что-то красно-белое. Флаг.

Поезд свернул за поворот. Кладбище исчезло. Джордж осторожно обнял Констанцию, стараясь не разбудить ее. Просто ему было приятно к ней прикасаться.

Он вдруг почувствовал, как его захлестывает огромная любовь к этой располневшей женщине, дремавшей рядом. Любовь к ней и к их детям, чьей жизнью он теперь снова начнет заниматься, перестав быть солдатом и снова став отцом. Он подумал, что только любовь и поддерживала его эти последние четыре года. Его взгляд снова устремился за реку, к зарослям горного лавра на склонах. «Только любовь способна вести нас вперед…» – вспомнил он слова матери.

– …исчезло так быстро. И теперь вокруг столько перемен.

– Да, вы совершенно правы. Мне жаль, что Линкольна так жестоко убили, но он, несомненно, пострадал за свою политику.

Джордж нахмурился, услышав разговор пассажиров, сидевших сзади него. Первый голос принадлежал старику, в нем слышалось ворчливое недовольство, столь частое сейчас для всей страны. Его собеседницей была женщина, судя по всему молодая. Она снова заговорила:

– Я могу допустить, что черные заслужили свою свободу, но этим и следовало ограничиться.

– Так и будет. Пусть только какой-нибудь черномазый попробует войти в мой дом через парадную дверь, как белый, – я ему быстро все объясню с помощью своего старого седельного пистолета.

Женщина вздохнула:

– Не все наши политики так же храбры, как вы. Они на полном серьезе говорят о том, что цветные должны иметь право голоса.

– Глупости. С какой стати кому-то поощрять такие перемены? Это же безумие.

Явно придя к согласию, они погрузились в молчание, оставив Джорджа размышлять в тишине, среди витающих по проходу запахов пыльных сидений и переполненной плевательницы, стоявшей в начале вагона. Холмы на западе теперь стали выше и время от времени перекрывали прямые лучи низко висящего солнца. Задумчивое лицо Джорджа то освещалось мерцающим светом, то скрывалось в тени.

Действительно, все менялось. Он думал об убитом президенте, чью совершенно поразительную фотографию, из последних сделанных, они видели в траурно украшенной витрине какого-то магазинчика в Филадельфии, когда приехали туда. В 1860 году партия Авраама Линкольна выдвинула его потому, что он был наименее известным, а значит, и наименее неприятным из всех возможных кандидатов. Человек более радикальных взглядов мог бы отпугнуть бо́льшую часть консервативно настроенных граждан, на которых они так рассчитывали.

Однако уже в Белом доме, да еще в горниле войны, он, как металл, который сначала нагревают, потом куют молотом, расплавляют, формуют и превращают в нечто совершенно новое, стал другим человеком. Из захудалого провинциального политика с никому не известными идеями, или вполне безопасными идеями, или вообще без идей, или с идеями безумца – в зависимости от того, кто о нем говорил, – а также не без помощи уколов совести и сложившихся обстоятельств, вдруг получился президент, который сделал понятие свободы настолько новым и настолько разрушительным для всей нации, что понадобятся еще долгие годы, для того чтобы понять и осознать все его значения.

В сердцах черного народа Линкольн с помощью одного росчерка пера превратился из человека в бога. Но кое в чем, думал Джордж, он так и не изменился. И хотя вашингтонские сплетники то и дело твердили, что президент часто терял терпение, свое замечательное чувство юмора, а порой и жалость по отношению к врагам, Джордж почему-то был уверен, что Линкольн до конца так и остался верен своей путеводной звезде. Он был великодушен и любил всех людей – и с Юга, и с Севера. Но Союз он любил больше.

Именно для того, чтобы сохранить то, чем он так дорожил, он и вел эту губительную войну. Страдал от депрессий и ночных кошмаров, боролся с демонами глупости, некомпетентности и напраслины, грубил, шутил, проповедовал и умасливал, мечтал и оплакивал. А потом его избрали для последнего жертвоприношения на кровавом алтаре.

Но по крайней мере, Авраам Линкольн еще пять дней[69] знал, что его путеводная звезда, яркая и чистая, по-прежнему сияет над остывающими углями пожарищ, впервые разожженных той давней весной, которую Джордж живо помнил и по сей день. Союз выстоял, кардинально измененный, но, по сути, все тот же.

Джордж признавал, но не мог до конца понять этот парадокс. Он просто существовал – могучий, величественный и загадочный, как и сам убитый президент. И скорее всего, так будет всегда.

Закрыв глаза, Джордж просто отдохнул пару минут, не думая ни о чем, а потом его мысли потекли уже по более близкому кругу.

Орри мертв, а его вдова не стала скрывать, что она – по крайней мере, с точки зрения южан – негритянка по крови. Впервые Джордж услышал от этом от Билли, но потом Мадлен сама откровенно поговорила с ним, перед тем как Хазарды покинули Монт-Роял.

Чарльз – все соглашались с тем, что война сломала его. Он стал мрачным и злым. А вот Бретт, которая с нетерпением ждала рождения ребенка, рассуждала теперь скорее как Вирджилия, а не как южанка.

Купер очень переменился, став чуть ли не ретроградом, словно признал наконец свое южное наследие, которое его отец всегда хотел передать ему, а он только презрительно открещивался от всего, что с этим связано. Впрочем, в случае Купера Джордж вполне понимал причины таких разительных перемен. Купер потерял сына, и он старел. А возраст всегда делает человека консервативнее и в мыслях, и в суждениях. Это Джордж хорошо знал.

Изменилось и отношение Билли к чернокожим, а вот его планы на будущее остались неизменными, как мало что теперь. Когда он прощался с Джорджем в Южной Каролине, собираясь провести там оставшиеся две недели отпуска, чтобы помочь Мэйнам, он сказал, что планирует и дальше служить в инженерных войсках. Если, конечно, ничто не помешает его продвижению, но в этом случае всегда останется в запасе строительство железных дорог, которое он уже обсудил со старшим братом. Всем было ясно, что за железными дорогами будущее. Люди уже даже придумали для поездов новое название – железные кони.

Как же сильно процесс перемен, запущенный войной, затронул каждого из них и всю страну в целом. Как глубоко повлияли эти перемены на их жизнь! Никто не остался в стороне – ни те, кто принял изменения, ни те, кто отвергал их. Случайно подслушанный разговор пары за его спиной был еще одним свидетельством этого. Даже твердость убеждений в ответ на грядущие перемены тоже менялась.

Но почему же так много людей сопротивляются этому процессу, который неизбежно происходит везде, размышлял Джордж. То ли в силу характера, то ли воспитания, сам он довольно рано смирился с ним, занимаясь семейным бизнесом. Он всегда был открыт всему новому и постоянно боролся со Стэнли, которого любые нововведения только раздражали. Но постепенно и Стэнли пересмотрел свои взгляды, когда увидел выгоду или, по крайней мере, неизбежность изменений, в том числе и за воротами завода Хазардов.

Почему некоторые люди пренебрегают и уроками истории, и собственными ощущениями, отрицая законы жизни, столь же непреложные, как смена времен года, и воздвигая в своих головах какие-то извращенные барьеры на их пути? Джордж не знал ответа, но это было действительно так. Эти люди рыдали по добродетелям прошлого, которые существовали во многом лишь в их воображении, вместо того чтобы радоваться новым прекрасным возможностям дня грядущего и помогать их осуществлению. Они всегда находили, что обвинить в потоке событий, которые они хотели бы остановить, но не могли. Они обвиняли Бога, своих жен, правительство, книги, странные сочетания безымянных людей, иногда даже голоса в собственных головах. Они проживали мучительную, несчастливую жизнь, пытаясь чайной чашкой вычерпать Ниагару.

Но Джордж очень сомневался, что кто-нибудь способен изменить людей такой породы. Они были проклятием и тяжким бременем для любого народа, который пытается взобраться на гору в полутьме. Их присутствие – при этой мысли он устало улыбнулся – было таким же неизбежным, как те перемены, которые они ненавидели.

Все это напомнило Джорджу об одной маленькой, но важной перемене, которую он хотел ввести в Бельведере. Когда-то он нашел в холмах под Вест-Пойнтом осколок железного метеорита и с тех пор постоянно держал его на столе библиотеки как некий символ силы и могущества металла, создавшего состояние семьи Хазард. Многие годы Джорджа увлекала именно военная сторона применения железа и его возможность влиять на судьбы целых народов и всего мира.

Но после Виргинии он больше так не думал. Последние четыре года американцы нападали на других американцев, как хищные звери. Истинные последствия этого кровопролития, то потрясение, когда все потери, поддающиеся оценке и нет, будут наконец подсчитаны, еще ждало впереди. И отголоски этого потрясения будут преследовать их еще долгие годы – в этом Джордж не сомневался. Поэтому самым разумным было подготовиться и определить уравновешивающую силу.

Когда они приехали в Бельведер, Джордж удивил Констанцию тем, что сделал сразу после того, как потратил полчаса на объятия и разговоры с сыном и дочерью. Он вышел через кухню за задний двор дома, поднялся на холм и принес оттуда зеленую веточку лавра, которую бережно положил рядом с куском звездного железа в библиотеке.

– Мне бы хотелось, – сказал он, – чтобы здесь всегда лежала свежая ветка. Так, чтобы мы все могли ее видеть.

Тем же вечером бригадный генерал Дункан и Чарльз сидели друг против друга в вагоне первого класса балтиморского поезда, который ровно в шесть часов отошел от перрона в Вашингтоне. Чарльз, в его потрепанном пончо, сшитым из лоскутков, и с зажатой в зубах сигарой, выбивался из общего облика респектабельных пассажиров, и Дункан уже настоял, чтобы еще до приезда на Запад они купили ему приличный костюм, пока он не получит новый мундир.

После того как Чарльз вернулся с кладбища, генерал уже несколько раз пытался поговорить с ним о том, как он в конце концов все же пришел к своему решению, но Чарльз просто не мог описать все те мысли и чувства, которые одолевали его в ту длинную ночь нескончаемого дождя, горя и отчаяния.

Что он мог рассказать? Как думал о том, чтобы отправиться в Египет, в армию хедива, как сделали некоторые из офицеров Конфедерации? Или о том, чтобы уйти в горы и вместе с партизанами продолжать сражаться против янки? О том, чтобы вернуться домой и погрязнуть в пьянстве и безделье? Или покончить с собой?

Но ведь был еще Запад, куда направлялся Дункан. Чарльз всегда любил эту часть страны и вспомнил о том, как генерал говорил о нехватке кавалеристов. А он ничего другого и не умел.

Только все эти мысли о собственном будущем меньше всего занимали его в ту бессонную ночь на кладбище. Смерть Августы и жизнь его сына – вот о чем он думал, рыдая над ее могилой, и не мог отделить одно от другого.

Именно Гус тогда спасла его, указав ему путь, когда он снова и снова вспоминал их самые прекрасные дни, вспоминал ее силу и храбрость. Нет, никаких чудесных превращений с ним не случилось, когда тот ливень в Джорджтауне поливал ночь напролет, смывая слезы с его щек. Он никогда не испытывал такой боли, она до сих пор не прошла и не пройдет еще много лет. Но в ту страшную ночь, когда он убивался от горя и проклинал себя за все, что случилось, он понял главное – он все еще любил Августу Барклай больше самой жизни. А значит, должен полюбить и мальчика. Он должен жить ради этого ребенка, как и ради нее, потому что они были одним целым.

Дункан хмуро посмотрел на мрачное лицо Чарльза, глядящего на залитые вечерним светом луга за окном вагона. Он никак не мог привыкнуть к тому, что сидит рядом с офицером Конфедерации, и даже сомневался, что это чувство неловкости когда-нибудь пройдет. А еще думал о том, понимает ли Чарльз все последствия своего решения. Когда поезд проезжал мимо одной из маленьких деревень, рассыпанных по дороге в Мэриленд, и взгляд Чарльза устремился на два разрушенных дома и рядом разбитый снарядом амбар, генерал наконец не выдержал.

– Знаешь, мальчик мой, – сказал он, откашлявшись, – служба, на которую ты хочешь поступить… ну, я имею в виду службу в регулярной армии… может оказаться нелегкой для человека с твоим прошлым.

Его слова разозлили Чарльза.

– Генерал, я, как и вы, окончил Академию, – ответил он, зажав в зубах окурок потухшей сигары. – Я кадровый военный. И я уже однажды менял мундир. Могу и второй раз сменить. Это ведь снова единая страна, разве не так?

– Верно. И тем не менее не все будут относиться к вам так, как нам обоим хотелось бы. Я лишь хочу предупредить вас о том, с чем неизбежно придется столкнуться. Неучтивость, оскорбления…

– С этим я справлюсь, – жестко перебил его Чарльз; луч солнца, прорвавшийся между холмами, осветил его злое лицо.

Дункан вскинул голову, обрадовавшись возможности прервать этот тяжелый разговор:

– О… Морин идет.

В проходе появилась кормилица, бережно баюкая на руках младенца:

– Он проснулся, генерал. Я подумала, может, вы захотите… – Девушка вдруг растерянно умолкла, явно не зная, к кому из этих мужчин ей теперь следует обращаться.

– Дайте его мне! – резко сказал Чарльз и, тут же спохватившись, добавил уже мягче: – Спасибо, Морин.

С огромной осторожностью он взял у нее маленький сверток. Дункан наклонился, приподнял уголок одеяла, которым Морин прикрыла лицо малютки, пока несла его по вагонам, и просиял с дедовской гордостью.

Розовощекий малыш уставился на отца широко раскрытыми глазами. Чарльз, замерев от благоговения и страха как-то навредить ребенку, попытался улыбнуться. Чарльз-младший скривился и захныкал.

– Покачай же его, Бога ради! – воскликнул Дункан.

Это помогло. Чарльз никогда в жизни не качал младенцев, но быстро понял, как это делается. Поезд проезжал мимо поля, где какой-то фермер шел за плугом, запряженным в мула, готовя землю к будущему посеву.

– Честно говоря, мой мальчик, – сказал Дункан, – хотя я чрезвычайно рад тому, что мы все трое здесь вместе и едем туда, куда едем, я все же продолжаю пребывать в некоем недоумении. Когда ты принял своего сына, мне показалось, что ты хочешь вернуться с ним в Южную Каролину и воспитать его как южанина.

Новоиспеченный отец пристально посмотрел на него:

– Чарльз – американец. Так я его и воспитаю.

Дункан что-то одобрительно проворчал, а потом добавил:

– У него, кстати, двойное имя.

– Вы мне не говорили.

– Из головы вылетело – день уж больно суматошный был. Его полное имя – Чарльз-Август. Моя племянница назвала его так перед тем, как… – Он прижал к губам сложенные ладони, и Чарльз понял, что генералу тоже тяжело вспоминать об этом. – Перед родами. Сказала, что ей всегда нравилось, когда ее называли Гус.

Чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, Чарльз несколько раз моргнул, потом посмотрел на сына, лицо которого, к его испугу, вдруг напряглось и покраснело.

Дункан заглянул в сверток:

– О, думаю, нам понадобится помощь Морин. Извини, пойду найду ее.

Он вышел в проход, а Чарльз бережно коснулся подбородка ребенка. Малыш тут же протянул ручку, схватил отца за указательный палец, сунул его в рот и стал энергично жевать.

Дункан несколько раз прочел Чарльзу лекцию о необходимости соблюдать чистоту, и за весь день тот уже трижды помыл руки, что было своеобразным рекордом для его взрослой жизни. Он осторожно пошевелил пальцем. Чарльз-Август издал булькающий звук. Чарльз улыбнулся и, полностью сосредоточившись на сыне, не видел, как вдоль путей вдруг появилась высокая изгородь из жердей и как, спугнутые поездом, вспорхнули вороны, пировавшие на останках черной лошади.

Эта война оставила огромную пропасть между тем, что было до нее, и тем, что стало после. Мне кажется, что теперь я живу совсем не в той стране, в которой родился.

Джордж Тикнор, Гарвард, 1869 год

Послесловие

Все изменилось, неузнаваемо изменилось:

Родилась страшная красота[70].

Так писал Йейтс в «Пасхе 1916 года». И эти семь слов – основа всей книги.

Роман «Любовь и война» был написан совсем не для того, чтобы еще раз продемонстрировать, что война – это ад, хотя она и есть ад; и не для того, чтобы еще раз напомнить, что рабство – наше самое гнусное национальное преступление, пусть даже это спорно. Обе эти мысли представлены в книге, и в немалом объеме. Но главной ее задачей было показать неизбежность и всеобъемлющую силу перемен на примере персонажей, живших в эпоху Гражданской войны, когда грандиознейшие изменения в истории Америки произошли за очень короткий период, чего не случалось ни до, ни после.

В своей книге «Испытание огнем. Гражданская война и Реконструкция» профессор Джеймс Макферсон из Принстонского университета великолепно охарактеризовал эту войну как «центральное событие в американском историческом сознании… [Она] уберегла страну от разрушения и определила, в немалой степени, по какому пути ей следует идти. Эта война поставила два фундаментальных вопроса… будут ли [Соединенные Штаты] страной с суверенным национальным правительством или раздробленной конфедерацией независимых штатов; и будет ли эта страна, рожденная декларацией о том, что все люди созданы с равным правом на свободу, и дальше существовать как самое крупное рабовладельческое государство в мире».

Я понимал, что, кроме основных составляющих сюжета, книга нуждается еще в трех вещах, чтобы полностью отвечать цели своего написания.

Во-первых, нужны были детали. Причем детали не самых известных событий. Пока книга развивалась от первого наброска на пищущей машинке к ее окончательному варианту на персональном компьютере, перед моим мысленным взором появился новый дорожный знак, который я не мог пропустить. (Старый знак, теперь уже постоянный, гласил: «В первую очередь рассказать историю».) Новый знак предупреждал: «Только не надо снова о Геттисберге».

Нужные мне детали приходилось искать не на главной дороге, а на безвестных проселочных тропах, как я это называю, то есть в тех увлекательных местах, куда романы о Гражданской войне обычно забредают редко. Это и Чарльстонская бухта, где маленькая подводная лодка «Ханли» предвосхитила драматические перемены в ведении войны на море; государственные чиновники; и кавалерийские лагеря; и конкретная работа инженерных батальонов и службы военных железных дорог, а также жизнь пленных в ричмондской тюрьме Либби; Ливерпуль, артиллерийское управление военного министерства в Вашингтоне, с его вечным потоком изобретателей, не всегда психически здоровых.

Надеясь, что читателей это заинтересует так же, как и меня, я выбрал несколько таких наименее известных троп и начал исследование, которое заняло целый год. В материалах недостатка не было. Снова процитирую Макферсона: «Возможно, причина в том, что сам конфликт был невероятно широк и многообразен, а потому неисчерпаем». Историк Бёрк Дэвис заметил, что «более ста тысяч томов литературы [о Гражданской войне] не смогли рассказать все так, чтобы удовлетворить читателей». Или писателей, если уж на то пошло.

Я не нашел способа включить в сюжет относительно недавнее, совершенно поразительное открытие о том, что буквально в последние часы жизни Конфедерации тайным агентам удалось узнать о создании в Англии примитивной двухступенчатой управляемой ракеты. По неподтвержденным данным, ее переправили в Виргинию, где она прошла испытания, после чего была запущена по Вашингтону. К сожалению, все военные архивы сгорели в Ричмонде, поэтому не сохранилось ни одного отчета о том, состоялся ли этот запуск, дошла ли ракета до цели и существовала ли она вообще. Для этого эпизода места в книге не нашлось – как и для многих других.

Но я надеюсь, что в ней достаточно других деталей, которые смогут дать представление о том, что на самом деле представляла собой эта война и каково было жить в это непростое время.

Ученый и библиограф Ричард Х. Шриок еще пятьдесят лет назад очень точно сказал о важности деталей: «Только знание политических и военных традиций, а также очевидная необходимость отвлеченного взгляда на события вкупе с обязательным изучением исторической хроники может показать читателю то, что на самом деле чувствовали участники любой большой войны. Каждый историк, пишущий о сражении при Геттисберге, наверняка подробно расскажет вам, что происходило на правом фланге армии Ли или в корпусе Лонгстрита, но далеко не каждый посчитает нужным упомянуть, что случилось с телом какого-нибудь простого Джона Джонса и тысяч ему подобных. Однако историки тоже смогут не только правдиво изображать реальные события, но и дать читателю почувствовать их настоящую цену, если при описании какого-либо сражения будут меньше уделять внимание тактике боя и больше – будням военных лагерей и госпиталей».

Истинные слова. Вот почему Чарльз находит первые сухопутные мины во время кампании на полуострове, а Купер проводит испытания «торпед» (по непонятной причине именно так в то время назывались морские мины). Вот почему Купер совершает погружение на подводной лодке «Ханли», точная копия которой сейчас стоит перед входом в городской музей Чарльстона. Вот почему здесь подробнее говорится не о генералах, а о более низших чинах, которые заботились о своих лошадях, проигрывали выборы в своих ротах, болели, скучали по дому, читали религиозные брошюры и дешевые порнографические книжонки в желтых обложках, воровали еду, шили себе одежду, страдали от вшей.

Одной из проблем некоторых деталей войны является то, что нам трудно полностью поверить в них, глядя на события прошлого сквозь линзы современности, искаженные условиями и скептицизмом нашего собственного времени. Возможно, поэтому нам трудно признать факт реального отсутствия какой бы то ни было системы безопасности даже в Белом доме или то обстоятельство, что Линкольн получил первые достоверные сведения о поражении под Фредериксбергом от какого-то разгневанного военкора, обозленного на армейскую цензуру; или что генерал Бернсайд, чувствуя неуверенность, советовался о стратегии будущего боя со своим личным поваром. Читатель должен просто принять все эти моменты на веру, они вовсе не выдуманы, насколько бы странными ни казались.

В свою очередь, некоторые выдуманные эпизоды сюжета имеют под собой вполне реальную основу. К примеру, заговор Пауэлла не менее правдоподобен, чем действительно существовавший план создания некоего «третьего государства» с помощью объединения Верхнего Юга – так называемых пограничных штатов – со Средним Западом. Эта идея возникла в Ричмонде зимой шестьдесят второго – шестьдесят третьего года. Тихоокеанская Конфедерация, также упомянутая в романе, широко обсуждалась в начале войны.

Заговор с целью устранения Дэвиса – выдумка, но она тоже выглядит логичной с учетом двух фактов. Первый – если о возможном покушении на Линкольна говорили постоянно, то почему целью убийц не мог стать и президент Конфедерации, ведь его, и это второй факт, ненавидели ничуть не меньше, особенно жители хлопковых штатов. Иногда я думаю, слышали ли когда-нибудь те современные южане, которые пишут на своих машинах: «Черта с два я когда-нибудь забуду!», о мистере Брауне и мистере Вэнсе, военных губернаторах Джорджии и Северной Каролины – уж они-то точно были самыми непримиримыми врагами президента. Под прикрытием лозунгов о правах штатов они полностью пренебрегали распоряжениями центрального правительства, игнорировали военный призыв, не отправляли в армию форму и обувь, в которых она так нуждалась, и в целом причинили Конфедерации столько же, если не больше, вреда, чем любой полевой командир Севера.

Никто из этих губернаторов здесь не обвиняется в жестоком заговоре, но человек, подобный Пауэллу, который считает пули единственным лекарством от своего недовольства правительством, не так далеко ушел от Брауна и Вэнса, при каждом удобном случае называвших Джефферсона Дэвиса «диктатором» и «деспотом».

Вторая составляющая, необходимая мне и также упомянутая в послесловии к «Северу и Югу», – достоверность.

Я не имею в виду безупречную точность. В таком длинном и сложном романе невозможно достичь совершенства, но стремиться к нему абсолютно необходимо. Еще на начальном этапе работы над книгой я получил серьезный урок на эту тему.

Будучи поклонником фильмов с Эрролом Флинном, я купил и заново посмотрел один из них, который не видел много лет. «Дорога на Санта-Фе» вышла на студии «Уорнер бразерс» в 1940 году и до сих пор часто показывается по телевидению. Перечислю лишь некоторых персонажей, представленных в качестве выпускников Вест-Пойнта 1854 года. С Джебом Стюартом, которого и играет Флинн, по крайней мере, ошибки нет. Но Лонгстрит на самом деле окончил Академию в 1842 году, Пикетт – в 1846-м, Худ – в 1853-м и лучший друг Стюарта Джордж Кастер – в 1861-м. Молодого Кастера играет молодой Рональд Рейган.

По ходу весьма запутанного сюжета в фильме, который поклонники Флинна считают не самой удачной его работой на студии Уорнеров, появляется некий убеленный сединами актер в образе весьма узнаваемого персонажа – некоего Уважаемого Коммерсанта. Этот Уважаемый Коммерсант оказывается владельцем Канзасской железной дороги, у него есть дочь на выданье, на которой женится Джеб. Иными словами, делает то, что не имеет ничего общего с его реальной жизнью, ведь на самом деле его спутницей была дочь Филиппа Сент-Джорджа Кука, кадрового офицера, который во время войны станет его заклятым врагом и будет противостоять своему зятю, хотя и не очень удачно, во время первого рейда вокруг Макклеллана.

Закадычного друга Стюарта, постоянно улыбающегося Кастера, авторы фильма заставили жениться на невзрачной блондинке, дочери Джефферсона Дэвиса. Дэвиса изобразили как дешевую копию Линкольна, а девушка похожа на хористку из мюзиклов Бетти Грейбл.

Но еще хуже этих досадных неточностей то, что фильм на удивление вяло отражает отношение героев к рабству. В одном эпизоде, правда, показана борьба кавалерии с Джоном Брауном в «кровавом» (цитирую фильм) Канзасе, но сами Стюарт и Кастер хором заявляют, что эту важнейшую проблему должны решать «другие». Сами они «просто выполняют приказы» и как бы не имеют собственного мнения по государственным вопросам.

Впрочем, не по всем. В какой-то момент Кастер мягко высказывается в пользу позиции одного аболициониста. Но тут же подвергается осуждению и по воле сценария вынужден с глупой улыбкой сказать: «Извините».

Я намеренно вспомнил этот фильм, говоря о достоверности. Поскольку романы, как и сценарии, пишут люди, а не машины, то искажение любой части прошлого почти всегда является результатом по меньшей мере нескольких невольных ошибок. Но эти невольные ошибки не имеют ничего общего с грубым извращением фактов, предпринятым один Бог знает по каким причинам авторами многих романов и еще чаще – авторами известных фильмов. Такие приемы я называю «историей для светских салонов». Надеюсь, в моей книге читатели такого не найдут.

Справедливости ради нужно отметить, что в переписывании истории виноваты не только кинопродюсеры. Людям свойственно создавать мифы о прошлом. К примеру, нынешний образ Линкольна рисует нам неизменно спокойного и уверенного в себе идеалиста и гуманиста, а не полного сомнений, подверженного вечным депрессиям, ненавидимого многими политического прагматика, вознесенного к власти необходимостью и собственной совестью. Ли в наших представлениях – великодушный герой верхом на белом коне, а вовсе не человек, склонный к подозрительности, который своими зачастую весьма спорными решениями заслужил в собственной армии прозвища Бабуля и Удирающий Ли.

Мифологизируются не только отдельные люди, но и сама война. Возможно, «эффект светских салонов», отказ большинства серьезных историков (хотя есть и прекрасные исключения, такие как ныне покойный Белл Вайли) от личных суждений, а также вполне естественная человеческая склонность предпочитать красивую обертку мрачному содержанию – все это вместе накладывает на войну некую романтическую патину. Примерно первые три месяца ореол романтики действительно окружал ее, но потом наступил ужас, который со временем только нарастал.

И все же романтический флер побеждает.

Хотя фильм «Унесенные ветром» по праву заслужил все восторги и свою славу, причина такого успеха вовсе не в достоверном отображении истории, а в романтическом сюжете. Выхолощенные картины сражений попали в окончательный монтаж лишь в качестве коротких эпизодов, а то и просто сопровождают титры. Пожар в Атланте снят грандиозно, но о личных трагедиях, которые он повлек, сказано вскользь. Вопрос рабства вообще ни разу не поднимается в фильме – негры, живущие в Таре, счастливы, милы и, очевидно, всем довольны. И несмотря на несколько сцен в госпиталях, подлинные страдания так и не отображены, за исключением знаменитой сцены на вокзале, когда камера поднимается выше и выше, чтобы с беспощадной силой показывать все больше и больше искалеченных мужчин.

Быть может, несправедливо судить о любом классическом произведении по стандартам, отличным от тех, которые существовали во времена его создания. Но с другой стороны, большинство социальных идей Чарльза Диккенса актуальны и сегодня. Чего нет в «Унесенных ветром».

В 1939 году белые американцы считали совершенно нормальным, что Баттерфлай Маккуин и Хэтти Макдэниел выглядят умилительно в роли рабынь, как и то, что Мантан Морлэнд создает стереотипные образы вокзальных носильщиков и прочей обслуги в фильмах Чарли Чена; чернокожий актер, который обычно требовался для комического образа трусливого негра, должен был трястись, как заяц, выпучивать глаза и произносить запоминающиеся фразочки вроде знаменитой «Эй, ноженьки, не подведите меня!».

Мне трудно оценивать фильм «Унесенные ветром», который я до неприличия сильно люблю, несмотря на все его очевидные недостатки, по двум причинам. Во-первых, это крупнейшее кинопроизведение о войне, а следовательно – скрытое подтверждение ее собственной сомнительной морали. А во-вторых, из всего недавно созданного я могу вспомнить только сериал «Корни» Дэвида Л. Вулнера, который приблизился к «Унесенным ветром» по степени популярности и силе воздействия на зрителя. И тем не менее это признание стало лишь еще одним подтверждением того, насколько отличаются стандарты восприятия зрителей тридцатых годов и современной Америки, насколько велика разница между мифом и правдой.

Время от времени появляются книги – такие как «Красный знак доблести» и «Андерсонвилл» Стивена Крэйна или великолепные «Ангелы смерти», – которые докапываются до сути и вскрывают правду о войне. Ложные легенды о неизменном благородстве с обеих сторон действительно уходят в прошлое. Вместе с достоверными деталями я искал и этот, более важный смысл в своей книге. А нашел или нет, не мне судить.

В стремлении к достоверности я заново обошел все места сражений на Восточном театре военных действий и все исторические парки. Большинство из них я посещал и раньше, но не все. На маленькую станцию Бренди я приехал в один прекрасный весенний день 1982 года. На той же неделе я провел целую сырую туманную субботу на Энтитеме, бродя по мемориалу близ Шарпсберга, среди памятников и надгробий, над которыми еще витают духи прошлого.

Читатели могут заметить, что в сценах, посвященных отдельным сражениям, я редко упоминаю названия и количество воинских подразделений. Структура любых вооруженных сил всегда очень сложна, но для Гражданской войны это утверждение справедливо вдвойне, поскольку армии обеих сторон несколько раз подвергались реорганизации для воплощения в жизнь идей очередного командующего. К тому же я убежден, что точные сведения о корпусах, дивизиях и полках интересны в основном специалистам. Во всяком случае, во мне они вызывали только растерянность и раздражение, когда я читал архивные материалы о разных сражениях. Потому я избегал подобных деталей, но тем не менее старался помещать важные для романа воинские части в правильные места и в правильное время.

Считаю своим долгом упомянуть еще о нескольких моментах.

В кавалерии Уэйда Хэмптона действительно существовал особый разведотряд, но все подвиги разведчиков, описанные в книге, выдуманы.

Замечания сенаторов, участвовавших в 1863 году в обсуждении дальнейшего финансирования Вест-Пойнта, взяты из отчетов конгресса за 15 января 1863 года. Хотя моя версия содержания и общего хода заседания достаточно точна, реальные дебаты были намного более многословными, и их полное описание занимает десять страниц, сверстанных в три колонки мелким шрифтом. Также я выбрал лишь отдельные фразы из длинных выступлений Бена Уэйда и других ораторов, уменьшив их до приемлемого размера. Таким образом, я позволил себе единственную вольность сократить реально существующий документ, но не придумывал новый.

Должен признать себя виновным за одно намеренное и довольно длинное отступление от истины. Я решил отказаться от попыток воспроизвести то, что Дуглас Саутхолл Фримен очень правильно назвал «цвестистым разговорным стилем» эпохи. Такой выбор был неслучаен. «Даже самый обычный разговор… по меркам сегодняшнего дня, показался бы слишком нарочитым и неестественным». Только Фармеру, офицеру Инженерного батальона и другу Билли, я отчасти позволил разговаривать в таком стиле. Но только отчасти.

И последняя из трех вещей, о которых я хотел написать, – это помощь. Помощь экспертов, давших мне ответы на ряд специфических вопросов. Помощь тех, кто работал в областях, не связанных напрямую с исследованием. А также помощь тех, кто давал мне поддержку просто своим присутствием. Я хочу поблагодарить всех их публично и в то же время не пытаюсь возложить на них ответственность за возможное неверное использование предоставленных ими материалов. Они не отвечают ни за мою интерпретацию фактов, ни за сам роман – в отдельных его частях и в целом.

Начну с Руфи Гаул, из Центральной библиотеки Хилтон-Хед-Айленда, она дотошно и терпеливо находила любые источники из моего длинного списка. Книги, дневники, письма, монографии и фотокопии, карты и прочее – общим числом около трехсот. Нашелся даже тоненький, но совершенно удивительный сборник кулинарных рецептов, популярных в Конфедерации военного времени, во многих из которых вместо привычных составляющих использовались разные заменители. Без Руфи, а также многих других людей из библиотек округа Бофорт и штата Южная Каролина я просто ничего бы не нашел.

Так же как и все, кто изучает Гражданскую войну, я весьма обязан труду «Война с мятежниками: сборник официальных докладов армий Союза и Конфедерации», или О. Д., как его обычно называют. Эта фундаментальная и справедливо прославленная работа была начата в 1864 году и закончена в 1927-м. Она включает в себя сто двадцать восемь томов, не считая отдельных атласов. У меня есть друг, который является обладателем одного из немногих экземпляров этого грандиозного издания, попавших в частные руки. Я благодарю его за неоценимую помощь, не называя его имени, как он сам захотел.

Я получил двух новых замечательных друзей в Ливерпуле. К. Дж. Уильямс, почетный секретарь Общества военно-морской истории графства Мерсисайд, и Клифф Торнтон, куратор Музея Уильямсона и художественной галереи в Беркенхеде, проявили себя как выдающиеся знатоки памятных мест Англии, связанных с Конфедерацией. Моя благодарность Джерри просто не знает границ. И я никогда не забуду тот ветреный летний день, когда мы с Клиффом и моей женой получили великодушное разрешение попасть на огороженный участок берега Мерси, откуда во время отлива смотрели на те самые стапели, которые Клифф сам никогда раньше не видел, откуда, возможно, когда-то сошла знаменитая «Алабама». Никто точно не знает, где именно она стояла, но на этих заброшенных землях в шестидесятые годы девятнадцатого столетия работала верфь Лэрда. То волнение, которое всегда охватывает человека перед совершением какого-либо открытия, запомнится мне навсегда.

Сенатор Эрнест Холлингс, а также миссис Джен Бувингер с ее сотрудниками в Чарльстонской публичной библиотеке помогли мне найти копию захватывающих, хотя и немного нудных дебатов о Вест-Пойнте.

Мой друг Джей Мундхенк, чьи познания в истории Гражданской войны могут сравниться только с его искусством шеф-повара и гостеприимного хозяина, вывел меня из тупика, когда я слегка запутался в военных операциях, происходивших на севере Виргинии.

Роберт Е. Снар, хранитель отдела особых собраний в библиотеке Военной академии Соединенных Штатов, щедро поделился со мной знаниями о повседневной жизни Инженерного батальона Потомакской армии во время войны, помог найти материалы по обучению тактике кавалерийского боя.

Доктор медицины Арнольд Грэхэм Смит оказал мне бесценную помощь в вопросах, касающихся его профессии. На другие специальные вопросы я получил ответы с помощью Белдена Ли Даниэлса, Пегги Джилмер, доктора Томаса Ли Джонсона из Библиотеки Южной Каролины, Боба Меррита из «Ричмонд таймс-диспатч», Донны Пейн, президента Общества Гражданской войны в Рочестере, штат Нью-Йорк, Джона Стэнчака, редактора «Сивил уор таймс», и Дана Старера. Две мои дочери, доктор Андреа Джейкс-Шауер и Виктория Джейкс-Монтгомери, помогали по некоторым отдельным темам.

Кроме того, я выражаю искреннюю признательность своему редактору, а также не могу не вспомнить и других людей в издательстве, оказавших мне огромную помощь.

Это помощница Джулиана Мюллера Джоан Джадж, которая с присущим ей мастерством перепечатала мою весьма внушительную по объему рукопись на компьютере. Это Роуз-Энн Феррик, которая без лишних проволочек подготовила книгу к печати, и Роберта Лейтон, которая вычитала текст, только улучшив его своими талантами.

Мой старый друг и однокурсник Уолтер Мид из «Эйвон букс» также внес вклад в создание этой книги совершенно особым образом, о чем он сам знает.

Мой адвокат, советник и друг Фрэнк Кёртис прослеживал каждый шаг этого двухлетнего путешествия, до самого его завершения.

И конечно, мне помогали все члены моей семьи, но особенно – моя жена Рейчел, которой я еще и еще раз выражаю свою признательность и любовь.

Джон Джейкс

Хилтон-Хед-Айленд

30 апреля 1984 года

Примечания

1

Нет жизни без риска! – Здесь и далее примеч. перев.

2

Автор ссылается на поэму английского поэта и прозаика Оливера Голдсмита (1730–1734) «Покинутая деревня».

3

Вальтер Скотт. Лохинвар. Перевод Г. Усовой.

4

Просецессионистское движение, возникшее на Юге США.

5

Железнодорожный вокзал в Ливерпуле.

6

Общее название южных штатов.

7

Джон Мильтон. Потерянный рай. Перевод А. Штейнберга.

8

Строка из поэмы Александра Поупа «Опыт о человеке». Перевод В. Микушевича.

9

Александр Поуп. Дурак и Поэт. Перевод В. А. Гурвича.

10

Подпольная железная дорога – так в США называли тайную систему для организации побегов рабов и перевозки их из рабовладельческих штатов на Север.

11

Мик (англ. meek) означает кроткий, мягкий.

12

«Плебеями» в Вест-Пойнте называли первокурсников.

13

Задница (фр.).

14

Американская аболиционистка.

15

Бывшая усадьба Хэмптона, впоследствии сожженная, находилась в местечке Милвуд, близ Колумбии (Южная Каролина).

16

Пьеса, поставленная в XIX в., рассказывала о двух мужчинах, снимавших комнату у мошенницы-домохозяйки и не подозревавших о существовании друг друга.

17

Закон о личной неприкосновенности в англосаксонском праве.

18

Дядя Сэм, или просто Сэм – прозвище, полученное Улиссом Симпсоном Грантом в Вест-Пойнте.

19

Конфедеративные Штаты Америки.

20

Река в Италии.

21

Армия США, сосредоточенная в штатах Союза, расположенных на побережье Мексиканского залива.

22

В переводе с английского означает Черный ручей.

23

Книга пророка Иеремии, 20: 7.

24

Книга пророка Иезекииля, 37: 10.

25

На военном сленге ротой Q называли вымышленное подразделение для трусов и штабных, не участвующих в боевых действиях, а также для кавалеристов, оставшихся без лошади.

26

Американская «поющая семья» Хатчинсон, получившая наибольшую популярность в 1840-х гг. Исполняла в том числе песни на социальные темы, затрагивающие проблемы аболиционизма, равенства женщин и борьбы с пьянством.

27

Евангелие от Матфея.

28

Одно из прозвищ Роберта Ли.

29

Имеется в виду «Колыбельная Баттерфилда», которая впервые появилась в Потомакской армии в 1862 г. и с 1891 г. официально была принята в качестве стандарта при проведении церемонии военных похорон.

30

Африканский корпус (фр.).

31

Великий правитель – древний титул Японии.

32

У. Шекспир. Трагедия о Кориолане. Перевод под ред. А. Смирнова.

33

Страна великанов из сатирического романа Джонатана Свифта «Путешествие Гулливера».

34

Луиза Олкотт ссылается на книгу Чарльза Карлтона Коффина «Мальчики семьдесят шестого года. История сражений Революции» о событиях американской Войны за независимость 1776 г.

35

Слова из «Боевого гимна Республики».

36

Оперативный псевдоним (фр.).

37

Эдгар Аллан По. Аннабель Ли. Перевод К. Бальмонта.

38

Имеется в виду Мартовская революция в Германском союзе (1848–1849).

39

Прозвище Джозефа Хукера.

40

Евангелие от Иоанна, 5: 24.

41

Мера объема, равная примерно 8,8 литра.

42

По-армейски (фр.).

43

На южный манер (фр.).

44

На манер янки (фр.).

45

Бронированный (фр.).

46

Уильям Эдмондсон Джонс, бригадный генерал армии КША.

47

Черными ирландцами в США и некоторых других странах называют людей ирландского происхождения с черными или темно-коричневыми волосами, которые отличаются от стереотипа рыжеволосых ирландцев.

48

Ч. Диккенс. Холодный дом. Перевод М. Клягиной-Кондратьевой.

49

Речь идет о генерале Миде.

50

Прозвище Джона Мосби, кавалерийского офицера армии Конфедерации.

51

Старое название района Ист-Виллидж, расположенного в Нижнем Манхэттене.

52

Книга пророка Иезекииля, 36: 24.

53

Эрастус Бидл – американский издатель, один из первых, кто начал выпускать дешевые книги в мягкой обложке.

54

Целиком (лат.).

55

В англосаксонском праве – презумпция незаконности задержания.

56

У. Шекспир. Кориолан. Перевод Ю. Корнеева.

57

Едоками картофеля в США называли эмигрантов из Ирландии.

58

Демократическая фракция мирных демократов, выступавшая за восстановление Союза в довоенном виде.

59

Суп из телячьей головы и мозгов.

60

Перевод В. Микушевича.

61

Воронка, давшая название этой битве, образовалась в результате мощнейшего взрыва в тайном туннеле, проложенном под позиции южан.

62

Особый цвет формы, ставший одним из символов Конфедерации.

63

Столица Южной Каролины.

64

Убийца Авраама Линкольна, актер Джон Уилкс Бут, сторонник Юга.

65

Сеньора, что случилось? (исп.)

66

Сеньора, с вами все хорошо? Открывайте, или я выломаю дверь! (исп.)

67

Перевод с английского В. Ю. Мартыненко.

68

Перевод Ольги Стельмак.

69

Авраам Линкольн был убит спустя пять дней после окончания войны.

70

Перевод А. Сергеева.

Content

Джон Джейкс
Любовь и война
Великая сага
Книга 2

Пролог Пепел апреля

Часть первая Дальновидность Скотта

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть вторая Крушение

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Часть третья Хуже, чем в аду

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Часть четвертая «Умрем за свободу людей»

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Часть пятая Сводки потерь

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Часть шестая Суд Божий

Глава 119

Глава 120

Глава 121

Глава 122

Глава 123

Глава 124

Глава 125

Глава 126

Глава 127

Глава 128

Глава 129

Глава 130

Глава 131

Глава 132

Глава 133

Глава 134

Глава 135

Глава 136

Глава 137

Глава 138

Глава 139

Глава 140

Глава 141

Глава 142

Глава 143

Глава 144

Глава 145

Глава 146

Глава 147

Послесловие

Примечания