Суздаль. Это моя земля

Легенды и мифы Владимиро-Суздальской земли

Издано при информационной поддержке

Администрации Владимирской области

Издано при информационной поддержке

Администрации города Суздаля

Издано при финансовой поддержке

Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

в рамках реализации федеральной целевой программы

«Культура России»

Авторы: Сулейков Андрей, Подорожная Анастасия, Шипилова Анна, Киселёв Даниил, Пильникова Ольга, Архипова Татьяна, Востокова Анна

Редактор Елена Яковлева

Иллюстратор Наталья Рыбальченко

Корректор Анастасия Подорожная

© Андрей Сулейков, 2019

© Анастасия Подорожная, 2019

© Анна Шипилова, 2019

© Даниил Киселёв, 2019

© Ольга Пильникова, 2019

© Татьяна Архипова, 2019

© Анна Востокова, 2019

© Наталья Рыбальченко, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-4496-7123-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие редактора

У каждого города есть своя история. Она всегда вписана в историю страны, в которой он находится, и неотъемлема от событий, происходящих в ней. И будь этому городу тысяча, пятьсот, триста лет — эта история есть. Чем больше городу лет — тем больше историй в нём.

История Суздаля насчитывает почти тысячу лет, первое упоминание о нём в «Повести временных лет» датируется 1024 годом. Представляете, какая это богатая история? А сколько здесь накопилось историй за всё время? В них живут волхвы и русские князья, цари и их ссыльные в монастыри жёны, пропавшие дети и подставные государи, купечество, дворянство, крестьянство, ремесленники и монахи.

Это так и не построенная железная дорога, благодаря которой город сохранился в своей истинной красоте и почти первозданности. Это колокольни и купола, золотящиеся на солнце. Это советский кинематограф с нашими любимыми фильмами и советские же казематы тюрем, в которые превращали монастыри.

Этот город — место силы, где можно напитаться энергией, получить её из воздуха, из колокольного перезвона, из бесконечного неба над куполами и маковками церквей. Из искрящегося февральского снега. Из яркого июльского солнца. Из тех далей, что простираются от Суздаля и до горизонта на много вёрст вокруг. В этот город хочется возвращаться, где бы ты ни находился.

Мы написали свои истории, которые происходили, могли произойти или когда-нибудь произойдут в этом удивительном городе, равного которому нет ни в нашей стране, ни в мире, ни в одной точке на карте целой вселенной.

Авторы рассказов о Суздале вложили в них всю свою любовь к этому городу, всё своё восхищение им. И всю радость от того, что прикоснулись к его земле.

Благодарность

Мы познакомились в литературной мастерской, куда пришли за знаниями, вдохновением и бережным редактором, а вышли — с целым проектом, который воплотили в единой команде. Без учёбы в мастерской, без продюсера Елены Помазан, которая по счастливой случайности собрала нас, этого сборника не было бы, или он выглядел бы по-другому. Работать, писать, воплощать замыслы, брейнштормить идеи, искать, находить и договариваться гораздо легче, когда ощущаешь поддержку дружеского плеча. Мы все друг для друга за два месяца учебы и работы над сборником стали таким плечом. Главную задачу начинающих авторов — сделать так, чтобы твой голос был услышан — мы решили, потому что нас учили не только писать, но и слышать друг друга. Книга рождается в бумаге. Автор рождается в Litband. Хочешь реализовать себя в одном из литературных проектов — заходи на bandband.ru.

Дом.

Даниил Киселёв

[Пролог]

В центре Суздаля стоит дом. Он спрятан в глубине двора, и с улицы Ленина его не видно. Но если по какой-то причине вы обратите на него внимание, желания зайти в него не возникнет: узкий и длинный, высотой в два этажа, построенный из красного кирпича, тут и там глядящего на мир из-под давно облупившейся извёстки. Согнутое временем в небольшую дугу, с ветхим деревянным крыльцом, это здание выглядит уродливым и старым.

[1]

Бабка никак не хотела продавать свою развалюху. Место золотое: Кремль, река — всё буквально за огородом. Косой домик с побелёнными стенами давно пора снести и построить на участке гостиницу с причалом. Приходили с уговорами и денег предлагали, даже процент от будущего дохода.

«Нашто мне ваша доля? Только испортите всё. Видала я таких», — прошамкала старуха и захлопнула дверь.

Думали, помрёт скоро, всё равно земля наша станет — наследников нет. Годы шли, упрямая бабка не помирала.

Угрожали — нет и всё.

Хоть что с ней делай. Думает, шутки с ней шутят.

[2]

Безлунной осенней ночью домик подожгли. Огонь взметнулся, облизав стену до самой крыши, и через минуту потух, будто стену облили не бензином, а водой. Невесть откуда взявшиеся мужики, один из которых был с раскосыми глазами, а второй пьяный вдрызг, поймали горе-поджигателя у самого моста и как следует отлупили: заломив руки, поставили на колени, раскосый держал парня, а пьяный пинал его по голове и рёбрам, пока тот не потерял сознание.

[3]

Очнулся в помещении: подо мной — мягкий топчан, вокруг — полумрак, из звуков только тишина и мягкая дрожь поленьев в топке. «Где я?» Лежал, не двигаясь и почти не дыша. Тело ныло. Лицо разбито, саднит. «Надеюсь, ничего не сломали».

— Не бойся, не сломали!

От неожиданности я вздрогнул и ощутил капли холодного пота на спине. Со стула в углу комнаты поднялась фигура, её лицо прятала темнота.

— Садись, лечить буду, — услышал я спокойный шамкающий голос. Бабка скрылась в проходе на кухню. Самообладание медленно возвращалось, но неизвестность пугала.

Через несколько минут бабка вернулась и протянула мне большую кружку. Из кружки шёл пар.

— Что это? — Проскочила мысль, что ведьма яду в питьё насыпала.

— Не отрава это. Травки разные, волшебные. Сама собирала. Вмиг на ноги поставят.

«Мысли мои читает, что ли?»

Осторожно глотнул — тепло разлилось по груди, запах трав вернул меня в радость и беззаботность детского лета.

— Ну, давай знакомиться.

— Я Никита, шёл никого не трогал, тут выскочили…

— Нельзя это место портить, Игорь.

И я испугался по-настоящему. «Откуда она знает моё имя?» Мысли закружились, я будто падал с огромной высоты, медленно и долго, как во сне.

— Тут ведь дом. Он — мост, он — связь. Разрушишь — и ребятки мои пропадут. За тыщу лет не научились, как ужиться.

«Совсем у бабули крыша поехала». Я швыркал чаем и кивал, а мозг искал варианты, как объяснить дяде, что с заданием я не справился.

— Пошто с окаянными связался?

Я поперхнулся.

— Пошто дом хотел сжечь? — старуха говорила ровным сухим голосом, её лицо было абсолютно спокойным.

— Мама у меня… больная очень. И никого у неё нет кроме меня, — я опустил голову и врал на ходу, всё же допуская, что ведьма умеет читать мысли, — в Москву везти надо, на операцию, а денег нет. Вот и…

— Помрёт твоя мамка скоро. Не болеет, но помрёт, судьба у неё такая. И тебе недолго осталось, если не бросишь разбойничать.

Внутри меня всё похолодело, и даже горячий травяной чай не мог согреть сжавшиеся в комок внутренности.

— Хороший ты парень, Игорь. А дядька твой — бандит. Покажу тебе кое-что. Не хочу, но так нужно. Вставай.

Я осторожно поднялся и не сразу понял: не больно. Вышли на кухню, и мой взгляд, привыкший к полумраку, наткнулся на сидящего на табурете мужчину с нерусским лицом.

— Это Акчура. Погорячились они с Томашем, ты уж их извини. Он отведёт.

— Попытаешься убежать — убью, — узкоглазый так спокойно это сказал, что я понял: убьёт.

[4]

В лунном свете, пробившемся сквозь тучи, шёл Акчура, невысокий жилистый татарин с ногами в виде буквы «о», рядом неуверенно ступал Игорь. Через пятьсот метров они упёрлись в облупившуюся стену кирпичного дома, обошли его с правой стороны и оказались возле деревянного крыльца. На крутых полуистлевших ступенях сидел человек и курил. Заметив Игоря, он привстал, вглядываясь в его лицо.

— Ах, ты ж…

Длинную руку, ободрав костяшки, остановила стенка узкого крыльца. Завязалась драка. На шум из дома кто-то выскочил, и вместе с Акчурой они разняли дерущихся. Огромный бородатый мужик крепко обхватил Игоря, татарин держал нападавшего.

— Акчура, — пьяно орал тот, — пусти меня! Дай саблю, я… — конец фразы утонул в зажавшей рот руке.

[5]

Бородатый притащил меня на кухню. В проходе уже столпились, по-видимому, все разбуженные жильцы дряхлой коммуналки.

— Я отец Фёдор, — представился бородатый. Посиди пока тут, а мы разберёмся, в чём дело.

Я остался один. Огляделся: облезлые стены, дощатый пол, старый советский холодильник «Бирюса», на шкафчиках самоклеящаяся плёнка, деревянный стол с истёртой зелёной клеёнкой и газовая плита с баллоном под ней. При этом было идеально чисто и даже как-то уютно. В ожидании хозяев дома я сел на табурет и прислонился спиной к стене. Краем глаза уловил какое-то движение, но не успел повернуть голову, как почувствовал у горла холодное и острое — нож.

— Сжечь хотел, значит? Хранительницу? — услышал я над самым ухом, — душегуб проклятый, — голос был холодным, загробным.

— Если кто и душегуб, так это ты! — раздалось откуда-то из-под стола. — А ну-ка не балуйся, не пугай гостя, вишь, белее тебя стал.

Нож исчез так же быстро, как и появился. Медленно, очень медленно я повернулся — за мной была только стена. Под столом кто-то копошился и пыхтел, я сидел, боясь пошевелиться. Пыхтение вскоре прекратилось, и из-под свисающей почти до пола клеёнки вылез маленький старичок, ростом не больше тридцати сантиметров. Он встал в центре кухни, в кругу лунного света, падавшего из окна с железными решётками, и добро на меня посмотрел.

— Ты читать умеешь? — спросил старичок, будто стесняясь.

— Ага.

Он положил мне на колени кусочек бересты и снова отбежал назад. Не без труда я прочитал: «я дамавой бирёза хочишь чай». Скрипнула входная дверь, и через мгновение на кухне собрались шесть человек, а старичок мигом куда-то спрятался.

— Миритесь, — отец Фёдор подвёл ко мне пьяного. Высокий и худой, он с насмешливым взглядом протянул мне длинную руку:

— Томаш. Поляк. Грабил Суздаль в Смутное время. Водку пьёшь?

— Всё бы тебе водку хлестать, не все такие алкаши, как ты, — сказала женщина в чёрном сарафане и чёрном головном платке.

— Молчи, баба, тебя не спросили.

— Чай! Мы будем пить чай! У нас гостей уже тридцать лет не было! — завизжал старичок и обиженно запыхтел.

Я подумал, что схожу с ума. «Или это сон? Конечно, всё сон. Домовой, поляк с шизофренией…»

— Тихо все! — рявкнул отец Фёдор, и воцарилась тишина. — Красин.

— Тихо, тихо. Вишь, раскомандовался, — заворчал домовой.

— Здравствуй, Игорь, — мне протянул руку мужчина средних лет. У него было русское (иначе не опишешь) лицо, и говорил он голосом, какой обычно бывает у прирождённых переговорщиков. Меня зовут Михаил, но все называют по фамилии — Красин. Мы решили, что я тебе всё объясню. Но для начала, — он обратился ко всем, — давайте успокоимся и заварим чаю.

— Машка, сделай-ка! — звонко и со смешком сказала молодая девушка восточной внешности. Акчура дал ей подзатыльник. Она, не обидевшись, всё ещё посмеиваясь, подошла к плите и поставила чайник.

[6]

Красин говорил красиво, кратко и понятно:

— В доме всего пять квартир, и в каждой из них живёт, так скажем, слуга времени. Я — купец, видел постройку колокольни в честь победы над французами. Томаш — поляк, прибежал Русь грабить во время Смуты, да так тут и остался. За три века до него Акчура с младшей сестрой — Бархят — прискакали и сожгли Суздаль дотла. Отец Фёдор — священник из пятнадцатого столетия. Мария…

— Машка-мономашка, — вставила Бархят.

— …самая старшая из нас. По возрасту. Она здесь почти с самого основания.

Все молча наблюдали за моей реакцией. Может, дело было в прирождённом таланте купца, может ещё по какой причине, но я с удивлением поймал себя на мысли, что рассказ Красина не кажется мне бредом. После домового и ножа у горла от невидимой руки я готов был поверить во что угодно. Не понимал только, зачем меня сюда привели и всё это рассказывают.

Когда он заговорил о Хранительнице, мне хотелось провалиться от стыда:

— Хранительница, у которой в гостях ты уже побывал, видела рождение города, при ней он сгорал и возрождался. Она собрала нас вместе и связала века одной нитью. Всё идёт так, как должно, Игорь, своим чередом. Но иногда появляются те, кто хочет эту нить разрезать, изменить ход истории, и каждый из нас во вверенном ему отрезке времени следит, чтобы этого не случилось.

Дом Хранительницы стоит там, где должен, и будет стоять столько, сколько должен. Не пришло ещё время строить на том месте что-то другое.

Я хотел было о чём-то спросить, но тут засвистел чайник.

[7]

Бархят выключила плиту и открыла шкаф. Там не было ни одной кружки.

— Мо-и чашки. Мо-и… Верни! — задыхаясь от негодования, домовой выбежал из кухни в коридор.

— Да, у нас в доме есть ещё жители. С Берёзой вы уже, я понимаю, познакомились, — Красин кивнул на бересту в моих руках.

— Ну да. Он забавный, — с Красиным было легко, с ним я чувствовал себя свободно.

— И привидение. Мы зовём его Кудеяром, хотя при жизни оно было девушкой, ограбленной и убитой недалеко от Суздаля триста лет назад. С тех пор и живёт с нами, неприкаянная. Пакостит иногда, чтобы домового позлить: то насорит, то бересту спрячет. А тот за ней с веником бегает и татем проклятущим обзывает. Но это они по любви.

Откуда-то из глубины дома послышались крики, Мария и отец Фёдор пошли унимать влюблённых, а поляк заржал, широко открыв рот, после чего достал из холодильника начатую бутылку водки и банку огурцов.

— Стопарики-то не прячет мои, знает, с кем связываться, — подмигнул он мне, вынул из шкафа стопки, налил до краёв и жестом пригласил выпить. Я вежливо отказался, и мою стопку взял Акчура.

Вошёл довольный Берёза, он держал в ручонках несколько чашек и бурчал:

— Вишь, повадилась. Тать проклятый. Я тебя завтра…

— Молчи, нехристь. Наливай свой чай и давай за дело, — оборвал его поляк, чокнулся с татарином, опрокинул стопку и даже не закусил.

[8]

— Понимаешь, Игорь, — продолжил Красин, — мы не можем отдать землю. Сейчас мы постараемся убедить тебя в этом, чтобы ты потом убедил своего дядьку. Шею бы тебе свернуть за поджог да в реку бросить.

Бархят хихикнула, отец Фёдор стоял в проходе и гладил бороду, Мария склонила голову у окна, Берёза сидел на табурете, болтал ногами и швыркал чаем. Я покосился на поляка с татарином. Оба, не мигая, смотрели на меня. Стало не по себе.

— Но что-то в тебе увидела Хранительница. Поэтому не бойся, уйдёшь отсюда живой, как и пришёл.

Я медленно и беззвучно выдохнул.

— Допивай свой чай и пойдём, — купец поднялся. — Маша!

Мария будто очнулась ото сна, встала, оправилась. По её скользнувшему по мне взгляду я понял, что нужно идти за ней, бородач посторонился, освобождая проход.

— Эта ночка будет для тебя долгой, — услышал я за собой пьяный шёпот. От этих слов у меня внутри что-то оборвалось.

Мария остановилась у входа в одну из комнат. Левой рукой она взяла меня за плечо, ладонь правой приложила к двери и быстро зашептала. Слов разобрать я не мог, но мне показалось, что говорила она на старославянском. Резко замолкнув, толкнула дверь и рывком втащила меня за собой. Дальше всё было как в тумане.

[9]

Лето 6532. По всей суздальской земле поднялось крестьянское восстание, возглавляемое волхвами. Усмирять его приехал сам князь Ярослав Мудрый со своей дружиной. Лилась кровь волхвов и крестьян, дружинники пировали свои победы. Насыпались валы, строились оборонительные башни. Зимой по снегу, весной и осенью по размякшей от грязи бесплотным телом, не оставляя следов, ходил Игорь. Он видел болезни крестьян, рождения и смерти князей и их жён, измены и предательства, драки и свадьбы. Он видел таинство рождения. Рождался его родной город. И от увиденного сердце замирало. Игорь не ел, не спал и не старел, и сотня лет прошла как одно мгновение.

Лето 6640. На Суздаль опустился туман, такой густой, что собственной вытянутой руки не увидать. И в этой непроглядной мгле к Игорю подошла Мария, молодая русоволосая красавица. Она стояла совсем рядом, держала его за руку и улыбалась. «Поспи», — уложила его на мягкую летнюю траву, легла рядом. Игорь вдруг почувствовал себя абсолютно счастливым, как чувствует себя молодой муж, засыпая рядом с любимой женой, недавно родившей ему сына. Он обнял девушку и мгновенно провалился в сон.

Лето 6746. Туман рассеялся, Игорь проснулся. Вокруг валялись горы трупов. Суздаль тонул в крови убитых, но эти красные реки не могли затушить разгорающийся пожар. Огонь пожирал дома, стены, башни города, съедал без остатка тела мёртвых мужчин, женщин и детей. Ржали кони, лаяли псы. Игорь выбежал из умирающего города и увидел, как победители уводят в рабство побеждённых. Сердце ныло, хотелось рыдать, хотелось хоть как-то помочь, но Игорь был всего лишь бесплотным духом. Он почти догнал конников, когда один из них обернулся и посмотрел прямо на него. Акчура. Татарин пришпорил коня и, догнав Игоря, ударил плёткой по спине с такой силой, что лопнула одежда и кожа под ней. «Акчура! Не надо! Это же я!» — крикнул Игорь с мольбой. Татарин усмехнулся и натянул тетиву. «Надо!» Свистнув, стрела попала прямо в сердце. Игорь упал замертво с широко открытыми в ужасе глазами.

Лето 7081. Звонили колокола, краснощёкие дети барахтались в снегу, город разговлялся и провожал зиму. Растерзанный и сожжённый ордой, древний Суздаль возродился в камне. С ещё не затянувшейся раной в груди, в порванной одежде Игорь замерзал. Никто не обращал внимания на грязного попрошайку. Его будто не замечали. Только одна баба кинула ему блин, а другая — корку хлеба. Игорь обежал весь город, кричал: «Мария! Томаш! Акчура! Домовой!» — но никто не отзывался. Однажды он увидел проходящего мимо отца Фёдора, со слезами счастья кинулся к нему на шею, но священник отстранил его и брезгливо поморщился. «Всё идёт своим чередом. Смирись», — сказал и пошёл дальше. Последующие тридцать пять лет Игорь провёл, нищенствуя и побираясь.

Лето 7116. Город снова разрушен и разграблен. Женщины изнасилованы, мужчины убиты. Томаш, сильно хмельной, рассказывал товарищам о своих недавних подвигах, похваляясь, что может отрубить голову саблей с одного удара. Друзья потребовали доказательств. Вызов был принят, и они поехали искать «ненужного» человека, чтобы проверить пановскую удаль.

— Вытяни руку, — услышал Игорь властный пьяный голос. Он узнал его, даже не видя лица говорившего. — Руку, собака.

Игорь послушно вытянул вперёд левую руку. Сверкнула сталь, и на месте кисти остался только обрубок с белеющей в середине костью. Разгоряченный поляк спрыгнул с коня и замахнулся. Нищий покорно сидел на коленях, склонив голову. Томашу понадобился всего один удар, чтобы разрубить шею. Довольный, он кинул на тело Игоря монетку:

— Спасибо за помощь.

Лето 7162. Чума унесла жизни почти половины города. Игорь, уже седой, помогает больным. Врач по образованию, он рассказывал коллегам о пенициллине и стрептомицине, когда к нему подошёл высокий худой мужчина и попросил срочно поговорить с ним наедине. Когда они вышли на улицу, Томаш сказал:

— Не надо торопиться. Пусть всё идёт своим чередом.

Год 1819. Совсем уже дряхлый старик, в которого превратился Игорь, стоял на звоннице семидесятидвухметровой Преподобенской колокольни и смотрел на город. Рядом стоял Красин.

— Всему своё время. Время рождаться и время умирать. Время строить и разрушать. Время жить и время спать. Всё идёт своим чередом. Пусть всё идёт своим чередом.

Он по-дружески улыбнулся и столкнул Игоря с колокольни.

[10]

Я очнулся под мостом. Уже светало. Голова раскалывалась на части, больно было шевелиться. Еле-еле добрёл до машины. Посмотрел на своё отражение в стекле. Молодой, седых волос нет, руки-ноги руки целы. Только во взгляде что-то изменилось. Или кажется?

Воспоминания накрыли меня волной. Я будто попал в водоворот: меня мутило, тело как тряпочное, я задыхался, заново переживая свой сон. Я физически испытывал боль в сердце: от проткнувшей его стрелы, от осознания мук, испытанных многажды разрушенным и сожжённым, но всякий раз восстававшим из пепла городом.

Немного отдышавшись, я расстегнул куртку, задрал футболку и на груди увидел уродливый след от убившей меня стрелы. Поднял рукав — ещё один шрам чуть повыше запястья. Я уже знал, что увижу на своей шее. Я посмотрел на домик, который ещё вчера (вчера ли?) пытался поджечь. Он будет стоять здесь столько, сколько нужно.

— Он будет стоять столько, сколько нужно, — сказал я вслух самому себе и своему дяде-бизнесмену. В поисках ключей сунул руки в карманы. В правом нащупал странный упругий свиток. Кусок березовой коры с нацарапанным:

«тыхарошийзахадиначай

якудиярапраганюдамавой».

Сузь даль.

Андрей Сулейков

«Не раздобыть надёжной славы, покуда кровь не пролилась».

Булат Окуджава

[1]

Понедельник, утро, пробки, чуть не опоздал. Сам слежу за дисциплиной, должен пример подавать. Натыкаясь на столы, пробираюсь на кухню. А там очередь из таких же, как я, кофеманов, столпилась у кофемашины, жмёт на рычаги. Воды нет, зёрен нет — ни тебе кофе, ни тебе булочек с корицей.

— Лёха, какого чёрта, утро же, — думаю про себя. Разминаю пальцами лицо, на щеках остаются красные пятна. Лёха — начальник административно-хозяйственного отдела — должен следить за кофемашиной!

В офисе аромат кофе обычно распространяется с самого утра, но не сегодня. Без кофе сердце не стучит и душа не поёт. Без кофе нет работы и отдыха тоже нет.

Набираю Лёхин номер один раз, второй, третий, он сбрасывает звонки. Скребу ногтями трёхдневную щетину, оставляя на щеках кроме пятен ещё и полосы. Кофеманы отходят, прячут глаза. Наверное, перешёптываются, мол, шефу кофе не достался, а ночка тёмная была.

Лёха!

Не берёт.

Пойду перекурю.

Выхожу. А там — здрасьте, пожалуйста, вот он Лёха! Любезничает с Лерой из пиара, гляди ты! Иду к ним, впечатывая в асфальт каждый шаг.

— А у меня свободное место в палатке, — слышу Лёхин голос, вытягиваюсь вверх, изменяясь в росте. Свободное место в палатке у него? Да что ты!

— Эй, коллеги! — поезд, стой, раз-два. — Как насчёт кофе? — замечаю в руках у Лёхи и зёрна, и воду, и молоко для капучино. — Кому-то очень хочется лишиться премии, ага?

— Так ведь рано, шеф!

— Да что ты! Который час? — Лёха смотрит на часы. Рабочий день начался N минут назад. Ни он, ни Лера не отметились на стойке прибытия, а значит, опоздали на работу, а значит, премиальные долой.

— Кофе где?

— Ща всё будет, шеф, — Лёха отворачивается, но недостаточно быстро, и я вижу, как он скалится, обнажая жёлтые зубы с неровной кромкой. Кому он место предлагает в палатке, я не понял?

— Коллеги, коллеги, — быстрым шёпотом, оглушая «г», говорит Лера. Получается «калеки». Кто здесь калеки, интересно? — Это я виновата. Собираю группу наших на байках в Суздаль на фестиваль. Логотипы компании, все дела, реклама. Тома с телевизионщиками договорилась: интервью, съёмки… Сан Саныч, поехали с нами, а? Выезжаем с Курского в субботу утром, возвращаемся в воскресенье.

— Суздаль — это где? — я смотрю на крестик у Леры в декольте. Она нервничает, грудь вздымается, крестик меняет положение. Переводит стрелки, ясно же.

— От Владимира 30 километров. У тебя есть байк?

— Нет.

— Готов купить?

— Не вопрос. Поможешь выбрать?

— Конечно. Сегодня? — Запросто.

[2]

Вообще-то, велосипед у меня был. В школьные годы. С тех пор 40 лет прошло. Говорят, на велосипеде учатся кататься один раз и на всю жизнь, вот и проверим заодно.

Выбор аппарата похож на сеанс у психотерапевта. Нужно в себе покопаться, чтобы пройти интервью у продавца. Кроме роста, веса и ценовых ожиданий, консультанта неподдельно интересовали мои планы на жизнь. Где буду кататься? Что там за дороги: асфальт или грунт? Собираюсь ли в горы с байком? О! Опять это словечко. Любопытство продавца я переадресовал Лере с Лёхой, а сам только успевал фиксировать термины: обвес, кронштейн, контакты, рога, гидравлика… Мамочки мои, пять минут назад я был убеждён, что знаю, что такое велосипед.

Продавец предложил купить «штаны» на багажник — перемётную суму на заднее колесо. На витрине стояла такая, действительно похожа на штаны. Этакая веловерсия нижней части Венеры Милосской.

— Ни к чему, — морщится Лёха, — мы же на пару дней.

— Тяжёлые вещи можно в «штаны», а легкие в рюкзак! — продавец смотрит на доблестного велотуриста с подозрительным прищуром, типа, что ж ты, мерзавец, мне выручку сокращаешь.

— Говорю, ни к чему.

Я по-детски обрадовался трогательной заботе о моих финансах. Лёха домовитый — крепкий хозяйственник.

В финале взяли шорты с мягкими вкладками для филейных мест, очки с жёлтыми стеклами, велозамок, фонарик, термос, спальник, палатку и рюкзак. Примерять шорты пришлось при Лёхе.

— Бери на размер меньше, — наставлял он, — а то свободные при движении не отводят влагу и парусят. Помнишь, мы на скалодроме были, брали скальные туфли на размер меньше? Так и здесь.

— Лёха, не влезу, — хрипел я, втягивая живот, с треском натягивая ткань на тело.

— Ещё как влезешь, — улыбался, сверкая жёлтыми зубами, Лёха.

Ну вот и я втиснулся, сразу почувствовал себя колбасой-вязанкой. Швы разделили икры на порции. Если я в этом наряде попаду к людоедам, им не придется отчерчивать когтем свою долю. Насечки готовы! Палатка на одного — на сленге — гробик. И выглядит, как гробик. А я-то помню, Лёха, что у тебя палатка на двоих.

Весь скарб продавец поместил в рюкзак с запасом. Чемпион по тетрису, а не продавец. Как говорил в таких случаях Остап Ибрагимович: «Заверните в бумажку!»

[3]

Рассветная Москва создана для велопоездок. Велик круто меняет отношение к миру. Скорость перемещения выше, при этом успеваешь увидеть детали. С первым оборотом педали к физиономии прилипает блаженная улыбка, контрастируя с хмурыми лицами в окнах автобусов, которые обгоняешь на каждой остановке.

Сбор назначен в 7 утра в субботу на Курском. Билеты, чтобы ехать вместе, взяли заранее. На перроне, в обтягивающих одеждах, цокая металлом велосипедных туфель и пластиком шлемов, роилось и галдело человек двадцать. Я тоже галдел и цокал, шорты непривычно давили, я взмок, влага быстро испарялась с поверхности ткани, как и ванговал Лёха. Тома из пиара возглавила группу, раздаёт жилетки с логотипом. Никогда не думал, что Тома, с её застенчивостью, может так лихо руководить. А она, гляди-ка, распоряжается:

— Жилетки не теряем, не пачкаем. На фестивале будет репортаж. Телек, интервью, все дела. В понедельник проснётесь знаменитостями!

Лера прислала смс, она уже рядом. Успевает впритык. У Лёхи что-то с лицом, тревога? Не парься, бро, до Владимира поезда каждый час.

До отправления две минуты, появляется Лера, она никуда не спешит. Тоже небось знает, что поездов полно, как птиц на вокзале. Хочешь — сядешь на «Стрижа», хочешь — на «Ласточку». Лёха хватает велик Леры, затаскивает в вагон.

— Сан Саныч первый раз в велопоходе, — воркует она, — прошу не терять, любить и жаловать.

В глазах группы читаю не жалование, но жалость. Или померещилось. Впрочем, некогда. Быстро по местам. Отправляемся.

Пока трясёмся в вагоне, знакомлюсь с завсегдатаями клуба. Получаю инструктаж: сколько до места, как двигаемся, где магазины, как часто привалы. Лёха предложил проверить настройки моего велосипеда. Новый всё-таки. В магазине могли чего-нибудь недозакрепить. Заботливый такой АХОшник, должен упреждать хотелки. Я сначала вникал, потом бросил.

Лёха возился с байком минут тридцать. Я ничего не понял в настройках, зато сколько новых слов узнал: грейдер, говны, гары… на все остальные буквы алфавита сленга тоже достаточно. У велотусовки свой язык, или, как написано на сайте клуба, «бестолковый словарь». Читаешь эту феню и радуешься: все словечки вокруг любви, бухла и заботы о ближнем. Наши люди! Приятно!

Выгрузились во Владимире, ломанули в магазин. Затарились «Дымовым» — колбасами и копчёностями местного производства.

[4]

Прокатились по центру Владимира мимо храмов с фресками Андрея Рублёва, по пешеходной зоне, к Золотым воротам. Затем выехали из города и встали на маршрут. Странное ощущение от байка, будто всё время еду в гору.

Главная задача Томы как руководителя группы — довести коллектив до фестиваля без использования автомобильных дорог с интенсивным движением. Здесь много резонов: безопасность, чистый воздух, тишина и пасторальные пейзажи. Скорость, по сравнению с асфальтом, ниже, но из-за слепней всё равно чувствуешь себя кометой, хвост которой — насекомые. Если двигаться медленно, эти твари жрут беспощадно. Если резко остановиться, жужжащая гвардия горохом стучит в рюкзак и затылок. А в лесах живут комары и искренне радуются потным гостям. А ещё там горы валежника. И, чтобы пробраться через него, приходиться спешиваться и тащить байки в руках.

Парни помогают девушкам. Белый танец с препятствиями. Ухаживание на велоязыке называется «фламинго». Прикольно, если пару раз. А если каждые сто метров? Напоминает исполнение священного долга на армейской полосе. Вспомнилось, как однокашник, когда зубрили текст присяги, озадачил: «Что тебе больше нравится — тяготы или лишения воинской службы?»

Так, через броды, буреломы и говны, дорога вместо 30 километров по трассе превратилась в 60 километров испытаний на пересечённой местности. И, поверьте, по усилиям это превращение далеко не в два раза. Бодрые коллеги держались вместе, беседуя на ходу и похохатывая. Мои же порывы сублимировались в образ вороны из анекдота, которая, подвизавшись с перелётными птицами через океан, твердила: «Я смогу, я — крутая, но дууууурааааа…»

В антицеллюлитных поездках по лесным корням дали жару не только шорты на размер меньше, но и заводское сиденье. Уверен, что данный БДСМ-аксессуар прикручивают к велосипедам брутальные персонажи из рекламы, приговаривая «всё равно купят». Забегая вперёд, скажу, что после похода нормально сидеть на офисном кресле я не мог две недели. Друзья, заклинаю, при покупке надо сразу скручивать в магазине пыточный кол и ставить нормальный диван.

Вслед за шортами и бандана категорически не справлялась. Пот жёг глаза. За поездку я собственным потом растворил на очках жёлтое напыление. Какая занимательная химия! Надо будет ещё что-нибудь порастворять на досуге, раз уж я такой шкаф с реактивами.

Выгребаю сзади со стойким ощущением, что тяну за собой плуг и крепко порчу борозду. Силы уходят в обнимку с самооценкой. Мой зубовный скрежет и тяжёлое педалирование резко контрастируют с изяществом движения группы. Неужели я настолько рыхлый?

Прилично отстав, но ещё сохранив визуальный контакт со спинами сподвижников, поймал нечаянную радость. Местный парень на ржавой «Украине» бог знает каких годов издания выехал на перекресток просёлочных дорог. Некоторое время мы с ним ехали параллельно. Такой байк, как у него, я и сам пользовал на бабушкиной даче. Тяжелый, как слон, ваще не ломабельный. Знай, смазывай цепь и качай шины. Одна передача, восьмерка на заднем колесе, скрипучие пружины сиденья, тормоз обратным ходом — всё родное, знакомое.

Аборигену на вид лет 20, независимый вид, волосы в колтунах, видавшая виды рубаха с единственной пуговицей, сандалии из кожзама на босу ногу, немыслимые штаны то ли от свадебного, то ли от спортивного костюма и велосумка размером с две сигаретные пачки, привязанная к раме бельевыми веревками. Вот что там может поместиться, а? Благодаря геометрии «Украины», посадка у парня, как у отличника с первой парты, являла полную противоположность экстерьера любого из тех, кто выгрузился на Владимирском вокзале пару часов назад. Как сообщает нам велословарь, таких ребят, пренебрегающих брендами и техническим прогрессом, называют гарами.

Парень притормозил и помахал мне. Я остановился.

— Дядя, у тебя вода есть?

— Да. Вот, пожалуйста, — открепляю флягу от рамы, протягиваю.

— Дядя, ты очень странно едешь, — говорит абориген между глотками, — можно я посмотрю твой велосипед?

Я был рад любой паузе, лишь бы немного передохнуть. Гар перевернул велик. Ловко поставил на руль и сиденье. Сильно крутанул оба колеса. Через два оборота они остановились.

— Дядя, у тебя обе оси перетянуты.

Он полез в свою нановелосумку. Достал оттуда льняную куколку и советский мультитул — пару ключей с десятком вариантов под разные гайки. Через пару минут колёса крутились безостановочно.

— Ты давно так едешь? Ты очень сильный!

— Да я чуть не помер.

— А зачем ты так закрутил гайки?

— Это не я…

[5]

Подо мной был другой велосипед и другая дорога. Всё стало значительно радостнее. Дальше поехали вместе с аборигеном. Он стал мне Пятницей, родной душой. Парень тоже слышал о фестивале и собирался поглазеть.

— Хочешь, кое-что подскажу, будет чуть проще ехать? — Ещё как хочу! Делись скорее!

— Есть несколько правил. Первое — разгон. Ты слишком быстро набираешь скорость. В каждый момент времени крутить педали должно быть комфортно. Как только становится слишком легко или слишком тяжело, переключай передачу. Второе — переключение передач. Чем чаще, тем лучше. Так быстрее придёшь к автоматизму. Не забывай, что кроме девяти маленьких звёздочек есть три больших. Щёлкай постоянно, вырабатывай рефлексы. Третья — руки. Ты много веса отдаёшь в руки. Разгружай, переноси центр тяжести на ноги и на сиденье. Четвёртое — непрерывность. Нужно крутить постоянно. Ты же крутишь взрывно и через паузы. Общий совет — всё постепенно.

Посмотрел в небо и добавил:

— Любое действо без образа — это безобразное действо. Вот тебе притча. В храме есть колокол. Туристам предлагают ударить в него. Выбирают самого крепкого мужчину из группы. Тот дёргает канат изо всех сил, но язык колокола не шелохнётся. Он ещё, ещё, ещё — результат тот же. Когда мужчина сдаётся, из соседнего помещения выходит ребёнок, берёт канат, чуть тянет на себя, отпускает, ещё раз тянет, отпускает. Каждый раз при натяжении каната язык отклоняется на миллиметры, а потом ловит ритм. И через несколько минут весь Суздаль слышит колокольный звон. Представь, что, набирая скорость, ты не со светофора стартуешь на красном болиде, а деликатно, аккуратно, последовательно входишь в ритм вместе со своим велосипедом. И в этом мире, и в этом мгновении вы не существуете друг без друга.

[6]

Размышлений и попыток следовать советам Пятницы хватило, чтобы добраться до фестиваля без проклятий. Проще не стало, наоборот. Следить за техникой я не мог, сбивалось дыхание. Но зато полностью сосредоточился. Осознал происходящее. Сузил даль.

И ещё. У меня возникла пара вопросов к Лёхе. На очередном привале поговорить не удалось. Когда мы с Пятницей добрались, коллеги готовились двигаться дальше. Задорно поинтересовались, как дела. Спазм моей клоунской улыбки трактовали, как полное удовлетворение, а отставание от группы — как любовь к одиночеству. Социопат, что с него взять! Стало окончательно понятно, что их догнать — утопия почище Савранского. Доедем — поговорим. Теперь уж точно!

Очередной участок проехал в медитативном состоянии. Параллельно приходили размышления о смысле жизни, отношениях с людьми, текущем состоянии бизнеса. Подобные ритмичные нагрузки подталкивают к философствованию и переоценке ценностей. Так, пока ехал, провёл встречу с гуру, психотерапевтом, производственное совещание и экологический митинг.

[7]

До фестивальной поляны допедалили в сумерках. Только когда слез с велика, заметил, как затекли руки и окаменели мышцы. Узкие велосипедные шорты натёрли ровно в том месте, куда приводят все швы.

На сцену тем временем уже вышли основные звёзды. Музыкальная программа близилась к апофеозу. Тысячи лиц в фанзоне светились не хуже «юпитеров» по периметру площадки. Народ двигался и кайфовал. Сколько их приехало? Тысяч семь? Десять? Готовились. Планировали. Собирались в компании. И теперь наслаждаются. Снимают происходящее на смартфоны и ведут трансляции в соцсетях на зависть друзьям. Им там, в бетонных городских клетках, есть чему завидовать.

Лера, Лёха и большинство наших побросали вещи и растворились в толпе. Мне этот ухающий турбосаунд показался чрезмерным. Грезилось полное отсутствие движений.

В финальном рывке стреножили коней велозамками. Окунулись в речку. Поставили палатки. Переоделись. Утеплились. Натаскали сухих веток. Релакс.

Полулёг, облокотившись спиной на сосновый ствол, хлебнул чай, загрыз курагу, преломил с Пятницей шоколадку, затупил на костер. Запах дыма сдобрился нотками копчёностей и колбас…

Проснулся в той же позе. Конечности затекли, замёрзли, ну и комары попировали. Сцена утихла, на экране мельтешили клипы вперемешку с мультиками без звука. Жизнь на поляне в разгаре. Десятки костров, заздравные тосты, гитарный звон, хиты ДДТ, Чайфа… и куда ж без Батарейки. В нашем кругу солировал Лёха, но выбирал какой-то смурной, безрадостный репертуар и после каждой песни по 50. Пора поговорить.

— Лёш, можно тебя на минутку.

— Чё надо?

— Пойдём, прогуляемся, и ты мне расскажешь, зачем перетянул оси.

— Саныч, да иди ты! — в Лёхе уже плескалось грамм 300 водки, и он не фильтровал. Повернулся и прошипел:

— Ты не должен был сюда доехать. Ты должен был плюнуть через час, выйти на трассу, поймать попутку и вернуться. Пятница все испортил. Ты здесь лишний со своей деревенщиной. А у меня может другого шанса с Лерой не будет!

В нашем дворе за такое полагалось в табло. Я схватил Лёху за грудки.

— Слышь, ты! Плевать на твои амуры! Ты — не мужик, если из-за юбки творишь такое. Если бы не Пятница, я бы выплюнул сердце.

Лёха намного сильнее, нельзя дать ему размахнуться. Желтый оскал, тяжёлое дыхание, багровое лицо, жилка на виске надулась и пульсирует.

— Эй, парни!

Пятница и Лера подорвались от костра и втиснулись между нами. Лёха прёт через них на меня, как лось. Лера не пускает, виснет на руках.

— Отвалите все! Сами разберемся, — прохрипел я.

Тома метнулась к котелку с водой из речки, приготовленной для залива костра. Метко выплеснула нам на головы. Стоим, набычившись. Обтекаем. Пятница отошел на два шага и выступил:

— Я счастлив, что познакомился с каждым из вас. Ещё вчера у меня был только пустой дом в деревне, велосипед и колокольня. А сегодня у меня есть друзья и любовь. Лера, выходи за меня замуж!

Все онемели. И только Тома:

— Ой. Как красиво! Пойдёмте к костру. У нас выпивка осталась?

Упс, я, кажется, всё! Скорей в гробик. В спальник. Скорей.

[8]

Обожаю раннее утро. Идея встать пораньше и самостоятельно прокатиться по Суздалю родилась ещё в Москве. Заранее скачал мобильный путеводитель. Удобная штука. Видишь себя на карте, интересные места рядом. Читаешь, сравниваешь фото с реальностью. Впечатлил памятник Тарковскому. Проехал вдоль красной стены Спасо-Евфимиева.

А тут деревянные мостки и сияющий дедушка берендеевского вида. Зачем-то купил у него банку груздей. Отдал деньги, забеспокоился. Грибы-то домашние. Стрёмно. А он голубоглазо улыбнулся, любовно протёр банку шершавой ладонью и говорит:

— Лучок порежь тоненько колечками и сметанки добавь. Вспомнишь меня потом, спасибо скажешь!

Катанул ещё, почитал о храмах и монастырях — местах ссылок для неугодных царских жен. Увидел площадки, где снимали фильмы «Женитьба Бальзаминова», «Андрей Рублёв», «Метель» … Дал круг вдоль Торговых рядов. Зацепился за дегустационный зал медовухи.

Про Никольскую церковь, построенную без единого гвоздя, написано в путеводителе и на стенде рядом. На самом деле, гвоздей в этом сооружении — как иголок у ёжика, и все современники. Чтоб не ломать легенду, решил, что всё это последствия косметического ремонта.

Поглазел на вечный огонь. Над ним сонм ворон кружил. Прям Хичкок. Прям жуть. Сбежал.

Наткнулся на описание Пушкарской слободы, куда манят баней с сеновалом и фермерской кулинарией. Хочу! Пропарить забитые мышцы — то, что надо! Работают круглосуточно.

Пять минут на велике. Утром там ни души. Попал в сказку. Затейливый интерьер с ладьёй, сервируют чай с травами. Голубой бассейн с лагунами и мостиками, сауна, баня… прилёг на полок, потом окунулся и… опять стратегическая ошибка. Ещё бы пару раз повторить парилку, а я соблазнился на иван-чай, к которому предлагался список лакомств. Глаз выхватил земляничное варенье, и понеслось. Это, други моя, не аромат, это дурман. Вкусно так, что жалко глотать. Короче, час провел в гастрономических, а не в банных наслаждениях. И снова заметил, что получил пронзительный кайф, как только сузил пространство до ложки земляничного.

[9]

Во Владимир возвращались по трассе, так короче и быстрее, но я сдох через 15 минут после старта. Буксир невозможен. Оставлять одного не хотят. Вызывать такси — позориться перед коллегами. Решил умереть в седле! Собрал в кулак творожистый осадок, поскольку назвать это мышцами не поворачивается язык. Оскалился. Ребята выстроились, Лёха впереди, Лера рядом, Тома сзади. Лёха поучает:

— Держи, — говорит, — переднее колесо в сантиметрах десяти — пятнадцати от моего заднего, в разреженном потоке у тебя сопротивление воздуха будет меньше. Смотри, как переключаю передачи. Повторяй переключения. Жми педали в моём темпе.

На поезд успели. Только тронулись, проставился берендеевым деликатесом. Грузди с хрустом зашли на одном вдохе. Награждены титулом кулинарного шедевра без всяких излишеств, типа лучка и сметанки. Спасибо голубоглазому дедушке.

Дома встал на весы: минус 5 кг за двое суток.

Летняя жизнь длиной в полтора дня открыла новый мир, подружила с давно знакомыми людьми, преподнесла минуты восторга, серьёзные уроки и щелчки по носу. Бравое решение, принятое «на слабо», вылилось в тёплые воспоминания. Не забуду притчу, землянику, грузди, стаю ворон, Пятницу, костёр, схватку. Столько событий произошло за выходные — не верится. Улетучились иллюзии по поводу собственной спортивности. Через неделю, как только смог нормально сидеть, записался на велотренажёр с тренером.

А Суздаль навсегда остался городом, где время становится густо насыщенным и ароматным, как земляничное варенье. Где в единицу времени помещается больше, чем обычно. Сознание сужается и лезвием прорезает материю до самой сути. Так что теперь, когда жизнь подкидывает задачки, знаю, куда возвращаться за вдохновением.

Хочешь качественно прожить миг? Есть решение! Сузь даль!

Виноградов.

Анна Востокова

[1]

Он не понимает дочь. Понимал когда-нибудь? Савельев смотрел на угловатую вылинявшую девушку-подростка, спящую на пассажирском сидении. Смотрел и не узнавал. В худой, сутулой, иссушенной Арме, одетой по московской моде в бесцветные бесформенные одежды, отец не мог найти доверчивой румяной Ариши, которую он помнил.

Тогда ей было пять. Она была его принцессой, а может, медвежонком. Потом под колесами чёрного лимузина с мигалками погибла Наталья. Пятилетняя принцесса-медвежонок и Савельев остались одни. Медвежонок перестал быть смешным и румяным: Аришины большие глаза теперь не смеялись, девочка будто нетерпеливо и тревожно ждала кого-то очень нужного. Вечерами детские глаза уставали искать, они тускнели, становились пусты и бесконечно печальны.

Ещё какое-то время, совсем недолго, Савельев чувствовал дочь: по инерции, умел покупать ей одежду, отводить и забирать из детского сада. Москва заставила больше работать. Помогала тёща, пока могла. В первый класс Аришу отвели папа и бабушка, во второй папа, начиная с третьего — соседка Саида. Престарелая одинокая Саида сначала помогала по хозяйству, потом стала готовить для печальной и не по годам мудрой девочки, потом попросилась в няни. Савельев не возражал, как не возражал против любой помощи по дому и дочери. Так и повелось.

Савельев сначала устроился дизайнером в архитектурное бюро, потом открыл свое, заказов становилось больше, Савельев не отказывался ни от ресторанов в Махачкале, ни от особняков в Красноярске. Пока высокомерные коллеги ловили жирных клиентов в пределах МКАД, Савельев на три круга объехал Россию: Калининград, Краснодар, Иркутск, Владивосток… В командировках было проще — рядом не было девочки с большими взрослыми глазами.

Савельев избегал её, признался себе в этом, когда Арме было двенадцать. Тогда он впервые увидел, как похожа Арина на Наталью. Так же как мать, Арина иронично подхмыкивала над глупостью мира и существ, его населявших. Как мать, закусывала нижнюю губу, когда была погружена в работу. Как мать перебирала волосы за ухом, когда долго не могла найти нужное решение. То и дело подмечая знакомые черты и сплетая из них иллюзию Натальи, Савельев не мог «вернуть» их обратно дочери: Арина стала для него ожившей неточной фотографией, быть рядом с которой больно. За прошедшие годы принять смерть жены Савельев так и не смог: запретил себе осознавать, отложил на потом. Пока Арина была маленькой — полно хлопот, ими удобно заполнять мысли и время. Потом работа, много работы. Калининград, Краснодар, Иркутск… Только тогда, взглянув на двенадцатилетнюю Арину, понял — не сбежать, не обмануться. Натальи не будет никогда.

Тогда же Арина стала Армой:

— Папа, а правда, что мама хотела назвать меня Машей, а ты настоял на Арине? — спросила дочь за завтраком.

— Правда, — ответил Савельев, — Маш тогда было много, а Арина всего одна. Как няня Пушкина, — не признаваться же дочери, что Машей он не согласился её назвать, потому что так звали тещу, а имя Арина выбрали «чтобы никому не обидно», ткнув в перечень женских имен в орфографическом словаре.

— Я вот что подумала, здорово было бы два имени иметь, как в Америке.

— Здорово, но неудобно, — перебил Савельев.

— Неудобно, да, но я новое придумала. Буду Армой, Арина и Мария вместе.

Арма, так Арма. В свои двенадцать Савельева звали Тучей за тёмные кудри на голове и привычку хмуриться. Кого-то звали Длинный, кого-то Чиж. Эта пусть будет Армой.

[2]

Что у Армы проблемы, поняли не сразу. Савельев окончательно выключился из системы «дочь — школа», когда Арина стала для всех Армой, классу к восьмому. Арине-Арме повезло со школой — Савельев искал подходящую школу для девочки с печальными глазами и нашёл. Ради крошечной школы с художественным уклоном пришлось переехать с Таганки на север Москвы. Верная Саида провожала и встречала девочку, покупала ручки, фломастеры, балетки, готовила с собой бутерброды, ходила на родительские собрания и отчётные концерты. Пока Арина играла на флейте, разучивала партии в школьных спектаклях, ходила по театрам и музеям, всё было ровно: в школе накачанных искусством детей боготворили.

Дети, выросшие в свободе джаза, независимого кино и творческого бардака, именуемого поиском, отличались от сверстников. Они научились видеть красоту, но совершенно не умели видеть опасности, они ценили личность, не признавали общих условностей, соперничали в творчестве и совсем не гнались за модой. Арма жила в школе, возвращалась домой не раньше восьми. Инструмент, танцы и студия керамики. Лепить, обжигать и расписывать Арма полюбила сразу, как взяла ком пластичной глины в руки. За годы учёбы полки в детской и библиотеке покрылись бессчётными уточками, слониками, ангелочками. Арма росла, глянцевые фигурки становились всё более точными, изящными, сложными. Слоников и ангелочков сменили сгорбленные клоуны с вытянутыми обречёнными лицами, уставшие хрупкие балерины, царственные колдуньи, одинокие и закрытые. Арма лепила фигурки такими, что даже стоя тесной толпой на книжной полке, они не смотрели друг на друга. Все в себе.

Савельев в поделках дочери искусства не признавал, хотя керамические фигурки охотно принимали на детские выставки. Иногда Арма приносила дипломы и грамоты: её керамику хвалили за характер и образность. Какая, к чёрту, образность, если все на одно лицо: уныние, отчаяние и мрак. Обычный подростковый максимализм, только в глине, морщился Савельев.

В пятнадцать лет, несмотря на увещевания Саиды и протесты самой Армы, Савельев забрал дочь из творческой школы. Пора жить нормальной жизнью. После натужного лета с репетиторами по запущенной — чёртова студия керамики! — учебной программе Арма поступила в лицей при лучшем экономическом вузе. Два года в лицее повышали шансы девочки на поступление на «нормальный» факультет.

В декабре из лицея позвонили. Арму нашли в подсобке с признаками отравления. В рюкзаке девочки не было ни одного учебника: только телефон и два кома гончарной глины.

[3]

Дом в Суздале Савельев снял сразу, как только вопрос с поступлением в реставрационное училище был решён. Поживёт до начала учебного года, потом приедет Саида. Сам будет приезжать по мере возможности. Во Владимире живет младшая сестра Натальи — в случае чего присмотрит за племянницей.

Не такого пути хотел Савельев для Армы. От специальности «Реставрация, консервация произведений декоративно-прикладного искусства из керамики» несло пылью музейных архивов, дешевым порошковым кофе и нищетой. Реставрация и консервация. Да ещё и средне-профессиональное. Знающие коллеги успокаивали тем, что выпускники суздальского художественно-реставрационного училища горячо востребованы в центральных музеях обеих столиц; что работа в Эрмитаже, Пушкинском, или у Грабаря Арме почти обеспечена.

Остаток учебного года Арма провела дома и в школьной гончарной мастерской. Коллекцию клоунов и балерин пополнили субтильные ломаные фигурки, балансирующие на канатах, подоконниках, оградах мостов. Балансирующие и готовые сделать шаг вперед.

Савельев смотрел на спящую дочь, на глубокие тёмные пятна в глазницах, на короткие неровные ногти, на гладкие — будто сами из керамики — ладони. В ней почти не осталось Натальи. В ней и жизни-то почти не осталось.

Арма проснулась, пока он выгружал вещи из машины. С собой привезла только чемодан джинсов, холщовый мешок с инструментами для лепки и три десятикилограммовых мешка глины. Ни бутыльков с косметикой, ни пёстрых тряпок, которые, наверное, должны были быть у подростка, Арма не взяла. Может, у дочери их никогда не было?

Поделили комнаты. Дом был старый, но старательно отремонтированный специально под сдачу — с кондиционером, вай-фаем и исправным водоснабжением. Арма заняла одну из спален и угол веранды. Застеклённая веранда, опоясывающая две стороны дома, была гордостью хозяев: прохладная летом и тёплая зимой, она служила и гостиной, и столовой, и библиотекой, и курительной комнатой. Теперь ту часть, что окнами выходила на сад, заняла Арма. Оборудовала угол под мастерскую: на большом застланном клеёнкой столе лепила, сушила. Обжигать готовые фигурки было негде, они копились на столе, на стеллаже и комоде. Савельев пообещал отвезти заготовки на обжиг в школьную мастерскую, как только соберётся в Москву.

За лето исходили Суздаль вдоль и поперёк, выучили названия половины городских церквей, объехали ближние достопримечательности, многовековые храмы, музеи соседнего Владимира. Бесконечно много ходили и бесконечно много разговаривали. Сначала на безопасные дежурные темы: о том, как устроить быт, о Суздале, о дурацких его огурцах, которых в городе летом было особенно много. Потом о керамике. Оказалось, Арма не просто лепила, но живо интересовалась историей.

— Знаешь, Виноградов, который русский фарфор придумал, тоже отсюда, из Суздаля, — рассказывала Арма, пока они взбирались на земляной вал у Кремля, чтобы посмотреть на закатную реку — а погиб, между прочим, из-за своего открытия.

— Вот как? — Савельеву не было никакого дела ни до русского фарфора, ни до его изобретателя. Но ему нравилось слушать дочь. Впервые за десять лет он слушал и слышал Арму. По-настоящему. Будто не было долгого отчуждения, будто несказанные ею слова копились в огромный загашник и сейчас нескончаемым потоком обрушивались на готового слушать отца.

— Да, погиб. Прожил всего 38 лет. Виноградов долго искал рецепт, пробовал копировать европейцев, но в конце концов создал собственную технологию на местных ингредиентах. Его фарфор был получше мейсенского, даже с китайским можно сравнить, представляешь?

— Ну молодец мужик этот Виноградов, — согласился Савельев, — а в чём трагедия?

— После того, как из виноградовского фарфора научились делать всякие штуки, Черкасов, Елизаветин кабинет-министр, запер Виноградова на заводе. И никуда не выпускал, даже к семье. И здесь, в Суздале, Виноградов больше не был. Тогда рецепт фарфора считался государственной тайной. Черкасов к Виноградову специальных надзирателей приставлял, и они постоянно следили, чтобы он кому-нибудь секрета не выдал. Много всякого. Историки пишут, что его били, унижали, пишут даже, что во время обжига Виноградова силой у печи держали — чтобы постоянно за процессом следил. Хотя что там следить? Если в печь засунул и с режимом ошибся, расслабься уже.

— И чего он, сгорел что ли в печи? — отец и дочь стояли на верхушке вала, провожая последние всполохи летнего заката. Розовые, лиловые, они бликовали то здесь, то там, путаясь в бесчисленных куполах Суздаля.

— Не, не сгорел. Сначала с ума сошёл от издевательств, потом заболел и умер. Причина неизвестна. Считается, что от заточения и разлуки с родными.

— Да уж, поучительная история, — Савельев поёжился. Не то влажная ночная прохлада, не то история фарфорового первооткрывателя, но холодно стало резко и пробирало до костей, — пойдём-ка домой, темно уже.

[4]

Вернувшись домой, Савельев устроился на просторной веранде, полюбил долгие ночные чаепития. Налить пузатую кружку горячего чая с медом или домашним вареньем, уставиться в летнюю ночь и молчать о своём. Арма обычно чаёвничала с отцом, но сегодня ушла спать. От ежедневных прогулок на свежем воздухе дочь ожила, на острых скулах выступил румянец, но сил ещё не хватало.

Ночи в Суздале совсем не такие, как в Москве. Темнее, гуще. В такую ночь нельзя заглянуть — вязкая темнота, не разбавленная уличными фонарями или светом фар, надёжно укрывает пространство за окном. Кажется, снаружи нет вообще ничего — в окнах отражается только свет абажура над чайным столом, чашки, блюдца, сам Савельев. Будто враз исчезло всё лишнее, ненужное, можно сосредоточиться, подумать.

В Суздале думалось глубже, честнее. За время, проведённое здесь, Савельев многое передумал — о себе, о дочери, о том, как дальше потечёт их жизнь. Сначала мелкими рваными мыслишками — о том, что надо будет свозить Арму в Москву за новой одеждой к осени, что нужно проверить систему отопления в доме, что Саиде нужно завести карточку удобного банка, что в четверг нужно отправить эскиз заказчику из Казани… Потом научился мыслить долго, неспешно обдумывая каждую задачу, встраивая её в общий жизненный уклад.

Ночами на веранде и работалось хорошо, Савельев раньше срока закончил чертежи и рисунки по текущим заказам, навёл порядок на заброшенном сайте, обновил информацию, портфолио работ, разобрал почту — скоро и «висяков» почти не осталось. Арма тоже работала ночами. В её импровизированной мастерской на другом конце веранды свет горел и после того, как Савельев закрывал компьютер и ложился спать. Говорит, в дневном свете у фигурок выражение лиц другое, обманчивое. Ну и пусть.

Савельев включил компьютер, но против привычки открыл не служебную почту или фейсбук, а поисковик. «Фарфор Виноградов», — спросил у всезнающей паутины. «Трагедия Дмитрия Виноградова», «отец русского фарфора» — Гугл выдал полтора десятка однотипных статей, ничего нового к рассказу Армы не добавивших. История плохо помнила жизнь фарфорового гения до изобретения им фарфора. Сведений о семье Виноградова в Гугле тоже не нашлось.

«А ведь он мог жить где-то здесь, да вот хоть бы на месте нашего дома», — подумал Савельев. Подумал и спохватился: фантазия, чистая фантазия, как давно он не фантазировал? Как давно не выуживал образы из зыбкого, висящего на паутине сознания, между сном и явью? А ведь он тоже художник. Был когда-то. Когда поступал на архитектурный и носился с пёстрыми эскизами по мастерским. Савельев никогда не стремился жить у мольберта, но ловить на холсте силуэты, цвета, динамику — это он умел. Савельев читал о гении русского фарфора, а воображение рисовало сломленного человека, мечущегося по тусклым цехам «порцелиновой мануфактуры», как называли первый фарфоровый завод. Вот уже виден худой угловатый профиль с высокими скулами в парике, в посеревшей от времени и заводской грязи рубахе. Выжженный страданием мужчина со старческим лицом сидит на полу у огромного горна, где в тысяче градусов сушатся блюда и вазы для императорского сервиза. Стенки печи раскалили воздух в цеху — дышать тяжело, рубаха липнет к мокрой спине, испарина крупными бусинами выступила на лбу и переносице страдальца, вот уже еле видимые струйки, упираясь в брови, сочатся по вискам, щекам, подбородку. Губы Виноградова сухи до корок. Нынешнему тюремщику капитану Хвостову, приставленному охранять секреты производства, издевательства над барином доставляли скотское наслаждение. Стоны запертого в цеху Виноградова ему не досаждали, наоборот! Чуя особо надрывную ноту, он входил и — смотря по настроению — или молча лыбился, или делал так, чтобы «посуднику» стало хуже. Цех обжига Хвостов любил особенно: в этом цеху полубезумный уже Виноградов был полностью в его власти. Захочет — даст воды, не захочет — валяйся, собака учёная, по полу, скули, да погромче. Или — как сегодня — принёс ведро студёной воды и вылил на каменный пол. Прямо перед носом краснорожего потного «анженера». Тот в пол лицом бухнулся, лужицы в стыках каменной кладки лижет, щеками о мокрое трётся — смотреть тошно. Хвостов и не стал смотреть, вышел из раскалённой духоты. Проверил замок: «Крепко, изнутри не выбить!» — и ушёл по служебной нужде.

Сухой горячий воздух распарывает горло. Сознания нет — в голове тугим и красным пульсирует жар. Много его, много! Жаром залита вся черепная ёмкость, бух-бух-бух, виски вот-вот выломаются наружу от его давления.

— Ваа… — скоблит сухими губами Виноградов. Выходит еле слышное «фаа». — Фаа…

Хрюкает дверной замок, тяжёлая кованая дверь отходит с разноголосым скрипом — вернулся Хвостов.

— Как поживаешь, ваше благородие? Не мёрзнешь? А то шубку принесу медвежью. Да надеть заставлю.

— Фа… — Виноградов уже не сидит, распластался на животе, хочет ползти к мучителю, но получается только вытянуть руку вперёд да оторвать от пола голову:

— Фаа…

— Не болтлив ты сегодня, как я погляжу. Уйти мне может? Сам поди с обжигом справишься. Тут работы всего ничего, часов на десять. Прям прогулка по райскому саду у тебя, а не работа.

— Фааа, Фареньке перетай, — выдрав остатки воздуха из лёгких, шепчет Виноградов.

— Что? Ты, Дмитрий Иванович, человек вроде ученый, а как мужик деревенский. Кто ж в приличном обществе шепчет? С капитаном царской Её Императорского Величества армии говоришь. Так говори, как положено, неча морду воротить, — Хвостов подошёл ближе к худому мокрому телу и носком сапога перевернул Виноградова на спину. — Во, дело, так и говори.

Вместо слов Виноградов непослушной рукой из-за пояса штанов вытянул что-то белое, маленькое. Фарфоровая свистулька-уточка. Протянул нависшему над ним тюремщику:

— Фареньке перетай, день ангела у неё, — и откинулся на пол, голова гулко стукнула о каменный пол.

Хвостов взял игрушку, рассмотрел. Свистулька как свистулька, сбоку завитушка для украшения. Снизу, где лапы — двойная «Вэ», вроде как фирменный знак Winogradow. Совсем полетел разумом посудник. Ему государыня-матушка великое дело доверила, а он свистульки лепит. И кто такая эта Варенька? Жена, что ль, или дочь? А может девка какая заводская? Хвостов сочно сплюнул, бросил свистульку на пол, раздавил сапогом. Цацка беспомощно хрустнула и осталась лежать пятном фарфоровых осколков рядом с недвижимым создателем.

[5]

От экрана Савельева отвлёк звон. Тонкий, но ярко заметный в плотной ночной тишине. Не звон — прерывистый стук металла о стекло. Нет, не стекло, керамика. Будто чайной ложкой по стенкам чашки задевают, когда чай размешивают. Савельев вскинулся, прислушался. Позвякивало совсем рядом, будто за его же столом. Замер, тело вмиг засвинцовело. Не сразу, медленно, усилием воли отвёл глаза от светлого прямоугольника экрана и вгляделся в соседнюю, бурую от отблесков тьму. Никого. Сорвался с места, нащупал выключатель, веранду залило электрическим светом. Никого. Вернулся за стол успокоить дыхание. Рядом с ноутбуком стояла пустая фарфоровая чашка, на дне остатки чая. Савельев аккуратно, как до спящего опасного зверя, дотронулся до чашки. Теплая — чай из неё только-только выпили. Рядом витая ложечка — таких в доме Савельева не было. В осмелевшее вроде тело вернулась неподъёмная тяжесть. В основании черепа стало липко и холодно. Шевелиться, главное, шевелиться. Страх парализует, но мгновенно отступает, если пошевелить хотя бы пальцем, сделать шаг, махнуть рукой — не важно. Зажмурился, заставил ладонь сжаться в кулак, разжаться. Помогло. Открыл глаза. Никакой чашки, кроме его собственной с остатками холодного чая, на столе не было — всё как обычно. Чёрт, спать пора.

Уже почти зашёл в дом, как увидел, что на другом конце веранды тускло горит свет. Видимо, не заметил, как Арма проснулась и проскользнула в мастерскую. Дочь, ссутулившись, сидела за столом, в одной руке держала маленькую заготовку, другой оглаживала её, придавая нужную форму.

— Не крадись, я вижу отражение в окне, — не оборачиваясь, сказала она. От звука её голоса, пусть тихого, но живого и знакомого, морок Савельева вовсе растаял. Чего только не примерещится ночью.

— Я спать, — подошел к Арме, поцеловал во взлохмаченную макушку, — чего лепишь?

— А вот, посмотри, приснилась, — Арма протянула отцу круглую уточку-свистульку, — не «Мыслитель», конечно, зато свистит. Высохнет, можно попробовать.

— Слушай, а можно мне?

— Что, посвистеть?

— Нет, можно я тоже вылеплю? Ну вот, хоть такую же уточку?

— Попробуй, — Арма протянула отцу ком белой гончарной глины.

Савельев сел рядом с Армой, взял глиняный шар, размял непослушными руками, сплюснул по сторонам, и ногтем выдавил двойную «Вэ» — начну, пожалуй, с основания.

Реставратор.

Татьяна Архипова

[1]

Как всегда, работала «Культура»: «…На территории Владимиро-Суздальского заповедника реставрируют усадьбу Храповицкого… объектом культурного наследия… утрата живописи… руками Суздальских реставраторов… реставраторы… реставраторы… станковой и темперной живописи… икон…».

В своей динамичной вечерней рутине я остановилась и села на край дивана. С мокрыми руками и чашкой.

«…Реставрация икон и произведений темперной живописи…» Звук понемногу стихал, на экране мелькали иконы: до (в своём плачевном состоянии) и после восстановления. Женщина со светлым лицом что-то рассказывала корреспонденту. Я смотрела сюжет уже без звука, кто-то выключил его внутри меня. Что-то кольнуло, а потом медленно начало ныть, какое-то глубинное чувство чего-то неприятного, недоделанного, смешанного то ли с долгом, то ли со стыдом.

Поставив недомытую чашку на пол, я вытерла руки и обречённо пошла к шкафу. Открыла створку, потянула нижний ящик на себя. Под старым бабушкиным альбомом в коленкоровом красном переплете с золотой окантовкой лежал свёрток такого же размера в мягком выцветшем ситце. Я подержала его пару минут в руках, как будто готовясь, а может, скрывая внутреннюю неловкость, а потом начала медленно разворачивать ситцевое полотно. К горлу подступил комок. На моих руках лежала она — икона.

Деревянная доска выгнулась и совсем рассохлась. Всё больше и больше была видна граница между двумя досками, части иконы еле держались вместе. Лик сильно потемнел. Мелкие трещины паутиной затянули края иконы. Кое-где краска потрескалась и обнажила марлевую основу. Несколько слоёв краски неумолимо осыпались по краям. Я задержала свой взгляд на торце иконы. Торец — точно из тёмного янтаря, только древние крохотные лазы жучков говорят о том, что когда-то это было дерево.

Я её не любила. Да. У нас с ней были сложные отношения. Она досталась мне от бабушки, а ей — то ли от свекрови, то ли ещё от какой-то муромской родни. Историю иконы я особо не знала, да и бабушка вряд ли знала, а то рассказала бы мне.

Икона никогда не стояла у бабушки в красном углу, а тоже лежала в шкафу, с одной только разницей, что шкаф был другой, а ситец, по-моему, тот же. Помню, в детстве я вглядывалась в её потемневший от времени лик и долго, часами рассматривала его. Во взгляде я различала суровость и сдержанность. Бабушка сказала, что это Богородица. Лик был сильно повреждён. Буквы надписей стёрлись. Я видела женщину с ребёнком на руках, склонившую голову. У ребёнка было взрослое лицо.

Я часами рассматривала остатки очертаний глаз, бровей, носа, мягкий овал лица Богородицы. Сильно потемневшая от времени, она смотрела на меня строго и отрешённо. Ещё в юности, когда бабушка была жива, я так же подолгу заглядывала Богородице в лицо, пробуя найти то сочувствие, то одобрение, то поддержку, то помощь. Пробовала с ней говорить тогда ещё, в юности, но она молчала. Наверняка я просила её о чем-то, уже и не помню, а она молчала в ответ.

Открыв икону несколько лет спустя, я заметила во взгляде Богородицы осуждение: мол, ходишь, небо коптишь, ни семьи, ни детей. Показалось. Точно, показалось. Но всякий раз, когда я видела это, мне становилось страшно. Я быстро накрывала её ситцем и убирала обратно в шкаф.

Шли годы. Воздух, сильно пересушенный отоплением, конечно же, не шёл иконе на пользу, она разрушалась. Я время от времени всматривалась в лицо Богородицы, иногда понимающее, иногда сочувствующее, но наши с ней отношения явно были далеки от душевных.

Кто-то сказал мне, или я сама это почувствовала, что надо отнести икону в храм, только вначале хорошо бы позаботиться о ней и отдать реставратору. Но руки так и не доходили, реставратора я не нашла, а каждый раз подойти к ящику, открыть икону и всмотреться в неё было делом нелёгким.

Сон! Точно, сон! Пару дней назад я видела очень странный сон. Будто стою на остановке, на «Чистых прудах» со стороны «Современника», на улице тепло, приходит трамвай, я захожу, смотрю, а внутри никого нет, ни одного человека. И водителя нет. Оборачиваюсь и вижу: на задней площадке во всю высоту трамвайного вагона стоит огромная икона. Богородица с поднятыми к небу руками. Я на неё смотрю, а она — на меня. Так и едем, уже Чистые пруды обогнули, и трамвай идёт вниз, по бульварам, а я все смотрю на неё и не могу оторвать глаз. Так и проснулась. Как же я могла забыть этот сон… Пора. Видимо, пора привести и мою в порядок, раз так. Раз вот так случайно попался сюжет с именами-фамилиями, да и хорошо, что Суздаль, а не Москва. Я ещё со времен 90-х и шумихи всей этой вокруг икон и утвари церковной всегда обходила столичные салоны стороной. На Пречистенке, на Гоголевском в антикварные лавки даже просто зайти не хотелось — уж слишком явный там был фейс-контроль и слишком красивые, лубочные какие-то, одинаковые иконы висели под светом ярких ламп, отливая ну слишком золотыми окладами. Слишком.

[2]

— Грачи прилетели… Не уверена, что грачи, но вороны точно прилетели, — бормотала я про себя, разглядывая суздальский полдень.

Как будто и вправду с этой точки в такой вот день Саврасов писал «Грачей»: март плакал капелью, развесистая голая береза приютила с пяток чёрных гнёзд, на заднем плане виднелась долговязая церковь.

Я стояла во дворе реставрационных мастерских и не представляла, ни что это за место, ни как меня там встретят. Домофон, открытая дверь, второй этаж.

— Сюжет о вас видела по «Культуре». Про Храповицких, про плафон и иконы.

— Проходите, раз приехали. Я Светлана.

Сначала я увидела только глаза. Живые, серо-голубые глаза, в них не мелькнуло ни тени вопроса или оценки.

— Проходите, раздевайтесь, чаем вас напою с дороги.

Большое светлое помещение состояло из двух комнат. Я зашла в первую, побольше, с огромным окном и двумя столами: на одном большой светло-серый микроскоп, на втором — холст и утюг. Я порядком устала с дороги, хотелось согреться, посидеть. Я почувствовала, что попала в другой мир, в другое время. Кто эта женщина? Почему она выглядит счастливой, почему мне не хочется отсюда уйти?

— Вы давно здесь работаете? — начала я разговор.

— Да всю жизнь. Как училище суздальское закончила, так и позвали в бригаду. В первую бригаду художников-реставраторов, тогда ещё, в 90-е. Руководитель у нас был прекрасный, Некрасов Александр Петрович, знаете такого? — начала как будто подготовленный текст Светлана.

— Нет.

— Ну как же, фрески Андрея Рублева в Успенском соборе восстанавливал, Спасо-Преображенский, Рождественский в Суздале. Я девчонкой была, сразу после училища и попала сюда. А у Некрасова учителем Сычёв был, Николай Петрович, директор Русского Музея, умница. Храм Василия Блаженного, Сретенский собор, у вас, в Москве, — как будто подбирая знакомые мне московские образы, продолжала Светлана:

— Вы в Успенском-то были? Сходите обязательно, хоть ненадолго зайдите.

— Хорошо.

— Много у нас народу побывало, всё про историю усадьбы Храповицких расспрашивали. Вы журналист?

— Нет.

— Нет? А зачем приехали?

Я наклонилась с своему бумажному пакету, доставая из него обувную коробку. Пакет хрустел, коробка была неуклюжей, с яркой надписью. Я перенесла коробку на пустой стол, открыла крышку, вынула покрытую ситцем икону. Развернула. При ярком дневном свете икона выглядела совсем разрушенной. За время нашего недолгого пути до Суздаля два деревянных полотна иконы (одно побольше, с ликом Богородицы, второе поменьше) рассохлись ещё сильнее. Я не осмелилась посмотреть на неё.

— Вот, — протянула я икону, поддерживая снизу деревянные полотна.

— Мдааа… — на лице Светланы не появилось ни удивления, ни явного интереса. — Что вы хотите? Мы ведь здесь музейной реставрацией в основном занимаемся.

— А что это?

— Ну, в двух словах, это консервация иконы. Освободим первоначальное изображение от более поздних записей, наслоений, копоти или олифы, а дописывать не будем. Тут у вас правда доска рушится, дайте я посмотрю.

Светлана взяла на руки икону и поднесла её ближе к свету.

— А какая ещё реставрация бывает?

— Антикварная, чтобы образ восстановить, дописать, где надо, да продать побыстрее. Вы подумайте, а мне кое-что доделать надо, хотите, оставляйте свою икону, взгляну на неё часика через два.

Я вышла на улицу. Плана на судьбу иконы у меня не было. На улице похолодало. Я почему-то вспомнила про Успенский собор. До Владимира рукой подать — всего каких-то полчаса.

[3]

В храме было достаточно темно, на входе церковная лавка. Всё как обычно. Чей-то голос монотонно бубнил:

— Билетики, билетики предъявляем.

Я подняла голову — яркая синяя роспись, золото, массивная люстра.

— Простите, а где у вас Рублев? — поинтересовалась я.

— Вот прямо проходите, увидите своды.

Я прошла вперёд и подняла глаза: два свода храма, южный и северный, были пронизаны пастельными ликами. Лики, кажется, десятки, сотни ликов святых. Лики, лишь обозначенные нимбами, уходящие в горизонт, но присутствующие здесь, со мной, в этом пространстве. Пастельная, охровая, неброская, удивительно чистая красота. Эфирная красота.

— Понимаешь, доводишь до совершенства не мастерством, а состоянием, — громко шептал кто-то рядом со мной. Его собеседник только кивал, не отрывая глаз от космоса в отдельно взятом Успенском храме.

[4]

— Светлана, музейную, — с порога выпалила я, открыв дверь в мастерскую.

Светлана сидела спиной ко входу и рассматривала икону под микроскопом. Я подошла, встала рядом.

— Ну что вам сказать, икона интересная. Возможно, XVIII век. Дерево — скорее кипарис, это привозные доски. У нас-то липа, сосна, в Сибири лиственница. Раньше ведь как: и когда дерево рубить знали, и как потом ощелачивать его на дне реки, и как сушить на русской печи.

Светлана бережно перевернула икону.

— Видите, вот здесь доски скреплены врезными шпонками, их надо заменить, рассыпались совсем, смотрите, вот-вот выпадут, оттого и трещины здесь. Вы вовремя успели.

— Да уж…

— Где же она у вас так высохла?

— В квартире, где. Топят у нас хорошо.

— Связь паволоки[1] с левкасом[2] и основы нарушена. Посмотрите, этого никак не видно, — Светлана начала осторожно поглаживать ладонью поверхность иконы:

— Слышите, на здоровых участках звук глухой, а там, где пустоты — звонкий. Это паволока вздулась вместе с левкасом и красочным слоем. Видите, тут было сначала закрытое вздутие, затем левкас растрескался, фрагменты оторвались и осыпались. И кракелюр[3], видите?

Светлана показала на сетки трещинок по краям.

— Я посмотрела на утраты. Паволока, похоже, наклеена на всю поверхность иконы, она сплошная. Левкас сильно пострадал, смотрите, вот здесь и здесь, зато видны слои краски. Смотрите сюда, — Светлана показала осыпавшийся край, — раскрывать её надо… — А это как?

— Слой за слоем будем убирать запись, лак, загрязнения.

— То есть? Вы уберёте этот образ?

— Есть более старые, первоначальные. Знаете, в старину образ обновляли, «поновляли», часто на одной доске поверх старого писали новый, а иногда и не разглядеть было старый под почерневшей олифой, так поверх него сразу и писали. Хоть ту же Богородицу, а хоть и другого святого. Иконы ведь до XVII века писались по канону, без малейшего отступления. И храниться они могут долго, если условия соблюдать. Одно дерево-то как заготавливали, поэтому оно ценнее иконописи и было, вот и записывали его по несколько раз.

— Дааа… меняются ценности.

— Лучше так, чем как после революции, когда баржи, гружёные иконами, по Волге шли. Позолоту с них счищали, а деревом печки топили…

— Смотрите, смотрите сюда, видите слой — олифа, а дальше слой лазурь. Видите? Раскрывать её надо. Бывает как: открываются слои XIX, XVIII век, пять-шесть-семь слоёв, а там родная авторская живопись… — Хорошо.

Я не ожидала такого поворота. Смотрела и запоминала Богородицу в малейших деталях.

— Только я у вас её не возьму, у меня проект большой музейный, заказы из частных коллекций. Да вы не расстраивайтесь, есть у меня выпускница Суздальского училища, тоже станковой живописи, правда она во Владимире, я дам её контакт, может она возьмётся, поговорите.

[5]

Дверь открыла невысокая хрупкая женщина.

— Проходите, мне Светлана звонила.

Самая обычная трёшка, только вместо гостиной в большой комнате оборудована мастерская. Я прошла туда. Картины, храмовые иконы стояли вдоль стен на полу. На чистом столе всего несколько инструментов.

— Много вы икон сделали?

— Да уж больше тысячи, я и не помню.

— Интересная у вас работа. С иконами находитесь в одном пространстве. Чудеса какие-нибудь случаются? — почему-то вдруг мне пришла в голову именно эта мысль.

— Чудеса? Да… Не знаю. Вроде как. Да вот они, мои чудеса, — в комнату со звонким криком вбежали две маленькие девчушки и повисли на своей маме, не замечая меня.

— Ну, я поеду, Галина, звоните, — я записала телефон и оставила свою ситцевую тайну.

[6]

Ежедневная московская суета через пару дней смыла магию моей Суздальской поездки. Прошёл месяц, возможно даже немножко больше, всё закрутилось, поменялось, срослось. Я почти забыла о том дне, о тех удивительных людях, их глазах, трепете, преданности прекрасному и подвижническому делу. Где-то в глубине сумки вибрировал телефон, я одной рукой не без труда выудила его с самого дна, второй рукой балансируя руль:

— Да, я, здравствуйте, Галина… а… да, помню.

— Да, хорошо, приеду в субботу.

— С ней все нормально?

— Да, обязательно.

Лифт был слишком хорош для обычного блочного дома. Он шёл медленно, как в больнице, казалось, вечность поднимаясь на седьмой этаж. Остановился на третьем.

— Вы вниз? — спросил крупный суровый мужчина с собакой.

Я не смогла ничего ответить и только через длинную, как мне показалось, паузу замотала головой. Мужчина уже вошёл и встал спиной. Маленький щенок — не взрослая собака, теперь я его разглядела — улёгся рядом и вытянул лапы.

Дверь открыла Галина. Девчушки носились по коридору. Я прошла в комнату и… выронила телефон из рук. Со стола на меня смотрела икона из того самого трамвая на Чистых Прудах. Это была она! У меня перехватило дыхание, я не могла издать ни звука, только долго смотрела на чистый манящий лик, утопающий в лазурном фоне.

— Это «Знамение», список с Новгородской иконы. Он в храме Успения в Суздале. Видели, наверное?

— Дааа… Я её в другом месте видела.

«…в момент созерцания иконы молящемуся как бы открывается святая святых, внутренняя Марии, в недрах Которой Духом Святым зачинается Богочеловек…»[4] Руки Богородицы воздеты к небу, они распахнуты навстречу Тому, кто выше всей вселенной, и в тоже время благословляют каждого из нас.

Волшебная крынка.

Ольга Пильникова

[1]

Я думала, что никогда не любила Марка. Да, он мне нравился, даже очень, особенно в старших классах, но это скорее была увлечённость. Он сильно выделялся на фоне наших остальных одноклассников не столько внешностью, сколько манерой одеваться, нарочитыми жестами и речью невпопад, за что бесконечно получал подзатыльники, насмешки, плевки — то есть, всё то, чем так богата подростковая бескомпромиссность и нетерпимость.

Правда, в отличие от многих, Марк очень тонко чувствовал красоту. Возможно, потому что вырос в семье творческих людей. Его папа был художником, картины которого выставлялись даже в московских галереях, а мама занималась реставрацией икон. Марка же интересовала керамика.

Мне иногда казалось, что он родился с куском глины в руке, настолько тонкие и изящные вещи он мог делать из довольно грубой и неподатливой материи. Я к нему относилась с большой теплотой, мне импонировали все его странности, которые в любом мегаполисе пришлись бы кстати, но не в нашей закостенелой деревне, где проживало десять тысяч человек, и телефон каждого был в записной книжке.

После окончания школы, когда большинство в поисках приключений и масштабных проектов разъехались кто в Москву, кто в Питер, а кто, на худой конец, как я, во Владимир, он решил остаться в Суздале, полностью посвящая себя керамике. Мы вели длинные, пространные беседы, о предназначении, смысле жизни и любви. Я всё никак не могла понять, почему он не едет в Москву, в Суриковское или в Питер, на архитектурный, но он твердил про память рода, про «где родился, там и пригодился».

— Ну и зря ты, Марк! Закопаешь свой талант в свою любимую суздальскую землю!

— А ты, Юль, так ничего про себя не поняла. Думаешь, от себя убежишь?

— Ты хоть раз пытался?

— А зачем? У меня здесь есть всё. А чего нет, я сам сделаю.

Я уехала во Владимир, отучилась зачем-то на экономическом, потом в поисках работы мечты поехала в Москву, но по дороге к карьере выдающегося логиста нашла себе мужа, которого не любила. В 22 у меня уже было двое детей и смысл жизни, который появился с их приходом. Иногда думала о том, как бы сложилась моя судьба, останься я в Суздале. Это был риторический вопрос, но чем больше проходило времени, тем чаще я его себе задавала. С наёмным трудом у меня не заладилось, дети уже выросли, а муж пропадал в командировках или ещё где. И чем старше я становилась, тем чаще думала о том, чтобы вернуться в Суздаль. И Марк… Он не давал мне покоя. Казалось, что перед моим отъездом я должна была сделать что-то очень важное для него, для себя, для нас, но я не сделала. Убежала, как и говорил Марк.

[2]

За восемнадцать лет, что я не была в Суздале, он мало изменился. Все улицы на месте, зданий новых не появилось, разве что только «Пятерочка» и офис продаж «Билайна» в Гостином дворе, да и рестораны на каждом углу. Было видно, что новая администрация старалась сделать из этого маленького уездного города центр притяжения туристов.

Я не хотела специально искать встречи с Марком, малодушно надеялась наткнуться на него в районе Кремля, где мы с ним любили гулять. Родители и родственники давно разъехались, знакомых почти не осталось, поэтому, чтобы никого не смущать и самой не смущаться, разместилась в «Пушкарке». Вышла гулять, сделала большой крюк от Пушкарской и долго, бесцельно бродила вдоль знакомых улиц: Виноградова, Ленина, дошла наконец до Кабацкой Горы.

— И что вам всем в своей Москве не сидится, — проскрипел голос за моей спиной.

Это был суздальский сумасшедший дядя Вася. Можно сказать, местная легенда. Я его сразу узнала. За исключением более глубоких морщин, за восемнадцать лет он почти не изменился, даже одежда та же. Светлый плащ поверх старого синего спортивного костюма с олимпийкой, из кармана торчит маленькая тряпичная кукла-оберег. Сейчас он выглядит скорее жалким, чем устрашающим, а как же мы его боялись в школе. Мама говорила, что под плащом он абсолютно голый, что если он нас поймает, то «сделает с нами страшное», поэтому мы обходили его за километр.

— Ой, ничего себе, вы ещё живы, — неожиданно вырвалось у меня.

— А я смотрю, вас вежливости в мегаполисе обучили. Да, живее всех живых, чего и вам желаю, — прохрипел старик, но без злобы. — Ваших тут никого не осталось, кто-то заезжает иногда, но не густо.

— С чего вы взяли, что мне это интересно?

— Да вы все сюда возвращаетесь за старыми воспоминаниями, сколько я уже вас таких видел.

Я собралась всё отрицать, но старик посмотрел на меня настолько пронзительным взглядом, что я решила идти ва-банк.

— Я ищу Марка… помните, был такой в нашем классе?

— А как же не помнить? Вы ещё вечно с ним ходили сладкой парочкой. Женился твой Марк недавно, бросил керамику свою и женился.

— Как бросил? Это же было смыслом его жизни?

— А я почем знаю? Он в Дымовской керамике долго работал, его там очень ценили, прогрессивные взгляды, разработка новых технологий, а потом с творчеством не заладилось. Ну все развели руками, конечно, парень-то странный. Но особо даже никто не удивился. Ради такой жены как у него, можно было и душу дьяволу продать.

[3]

Я поблагодарила старика и на автомате пошла дальше. Что же теперь делать? Надо было честно себе признаться — я ведь искренне надеялась, что он тут сходит с ума от одиночества. И тут я такая, расфуфыренная вся приеду, обниму, поцелую. Хотя я даже не знаю, как он сейчас выглядит. Может, он обрюзгший, отекший мужик с пивным животиком? А я уже придумала, как мы будем с ним жить вместе. Удивительно, как женщины могут себе придумать того, чего нет, в это поверить, а потом разочароваться. Как быстро маленькая мысль может обрасти небывалыми подробностями и обстоятельствами. Возможно, и с Марком я всё себе придумала. Мне казалось, что между нами было всегда что-то большее, но мы были молодые, глупые и ничего про себя не знали. А сейчас, с высоты своего опыта, я-то понятно, что знаю всё про себя… ну и про него тоже.

— И вот встретились они восемнадцать лет спустя там же, где и расстались, — послышался знакомый голос.

Я обернулась — никого. Посмотрела вперёд, снова никого. Наверное, это в моей голове, я схожу с ума. Попыталась понять, откуда звук, пригляделась и заметила в стороне от себя мужскую фигуру. Длинные волосы пшеничного цвета обрамляли лицо с тонкими правильными чертами. Это был Марк. Я приложила все усилия, чтобы не закричать от радости.

— Ну… не совсем там же.

— Ты всё такая же… бойкая.

— А ты всё такой же… странный.

— Волосы обрезала. Зачем? Тебе было так хорошо.

— Двое детей, Марк. Двое. Волос больше не стало. — А у меня никого…

Мне захотелось сразу же спросить, а как же твоя Шамаханская царица? И почему ты бродишь один, а не с ней? И как так вообще получилось? Где ты её вообще откопал? Но вместо этого я сказала:

— Ты совсем не изменился. Только глаза стали печальнее…

Мне казалось, будто мы вернулись в наши беззаботные шестнадцать. Голова кружилась, глаза блестели. Я смотрела на Марка, хотелось к нему прикоснуться. В такие моменты ощущение времени пропадает, пульс учащается, сердце колотится со страшной силой. Вроде взрослая баба, подумала я про себя, а туда же.

— Как же я рад тебя видеть! Ты даже не представляешь.

— Очень даже представляю.

— Ты приехала кого-то навестить? Или по делам?

— Так, нужно одно дело завершить, из Москвы я не могу этого сделать.

— Понятно… надолго?

— День, два, три, десять… как только, так сразу, — ответила я ему и мысленно похвалила себя за то, что не соврала, а могла бы придумать что-то. — А ты-то как? Чем занимаешься?

— Можно сказать, что ничем. Живу на проценты от коллекций, разработанных для Дымова.

— Вот как. А как же творчество?

— Скажи мне лучше, какие у тебя планы на вечер? — ответил он вопросом на вопрос.

— Никаких, а что?

— Приходи вечером к нам на ужин. Познакомлю тебя с Галой.

Всё-таки она существует, чёрт, чёрт, чёрт.

— Ты же сказал, что у тебя никого.

Он ничего не ответил.

— Тогда жду тебя сегодня в восемь?

Я пожала плечами в знак согласия. Не успела оглянуться, как его и след простыл.

[4]

В назначенное время я была на месте. От вида дома захватывало дух. Я пыталась вспомнить, как же он выглядел до этого, совершенно точно не так, как сейчас. Здание похоже на индуистский храм, который по ошибке построили на просторах России и забыли покрасить хибары, стоящие рядом. Конечно, принцип строительства не был выдержан в полной мере, но «слоёная» архитектура очень угадывалась. Я машинально дотронулась до стены, она была покрыта керамической глазурью. Во рту образовался ком, я судорожно принялась расчесывать волосы пальцами рук. Мне предстояло встретиться не только с мужчиной, к которому я, судя по всему, по-прежнему неровно дышала, но и с его женой. Естественно, я подготовилась. Естественно, я надела всё лучшее сразу, накрутила Пугачеву на голове. Но как же это всё теперь не к месту.

— Юля, здравствуй, ты прекрасно выглядишь, проходи, пожалуйста — прозвучал голос Марка из открывающейся двери. Было ощущение, что он говорит сквозь пространство.

Я медленно зашла в дом. Внутри жилище выглядело так же фундаментально, как и снаружи. С одной стороны, всё было максимально просто, минимум мебели, максимум пространства, но детали поражали воображение — стены были покрыты росписями на мифологические и религиозные темы, причём на разные: от Адама и Евы и тайной вечери до переправы через Смородину и рождение Ганеши. По углам и на полках стояли невиданной красоты звери: кошки, собаки, черепахи, жуки-скарабеи. Все до одного керамические, и все, как один, как живые.

Марк был одет в простую чёрную одежду. Она подчёркивала его подтянутую фигуру. Несмотря на то, что он казался довольно щуплым, сквозь футболку прорисовывались мышцы. Волосы убраны под ободок.

— Я даже не знаю, что сказать. Ты прошёл ускоренный курс по теологии? — пыталась пошутить я.

— Я много думал, — спокойно ответил Марк. — И работал, очень много работал.

— Я заметила.

— Ты хочешь чего-нибудь? Чай, кофе? Спиртного не предлагаю, его в доме нет.

Хочу, конечно, хочу. Хочу, чтобы у тебя не было никакой жены, я никогда отсюда не уезжала, мы жили бы вместе и растили ватагу детей.

— Травяной чай, если есть, спасибо.

— Гала, приготовь, будь добра, нашей гостье иван-чай и принеси варенье из огурцов.

Ох уж эти огурцы. Я совсем забыла, что на них построен весь местный народный фольклор и бизнес. А Гала — это интересно, Галатея, как у Пигмалиона, Гала, как у Сальвадора Дали или тупо Галина, что в переводе с испанского значит «курица»?

— Гала, какое редкое имя…

Марк никак не отреагировал. В комнату вошла, нет, вплыла неземной красоты женщина. Абсолютно гладкая кожа, голубые глаза, роскошные черные волосы по пояс с идеальными локонами. Её льняное платье с поясом очень простого кроя, но за ним скрывалась фигура, которой позавидовала бы Анджелина Джоли. Ожившая фарфоровая кукла, только чуть смуглая. Господи, вот я дура, на что я надеялась? Мне было страшно представить, как я смотрелась на её фоне.

— Юлия, очень приятно с вами познакомиться. Марк о вас много рассказывал, — её голос звучал как самая сладкая песня из детства.

Как можно быть такой прекрасной, да и ещё с таким голосом?

— И мне. У вас очень красивый и необычный дом, — собравшись с мыслями, сказала я.

— Спасибо, это заслуга Марка. Когда я появилась, здесь уже было всё обустроено, — она посмотрела на мужа, но взгляд как будто прошёл сквозь него и остановился на каком-то пятне на стене. Я пригляделась. Среди обилия вызывающе-ярких керамических предметов на полке стояла простая крынка из красной глины.

— Гала, а как вы познакомились с Марком? Я не помню вас в Суздале. Вы, наверное, приехали из другого города? — решилась я прервать затянувшееся молчание. Казалось, что всем от этой встречи не по себе.

— Да это всё Марк, он меня нашел. Если бы не он, то и меня бы не было.

После этого мы обменялись никому не нужными, неинтересными фразами о климате, о варенье из огурцов, моей не сложившейся карьере в Москве и моём муже. Галу особенно интересовал именно он…

— Марк, а покажи свои последние работы?

Я подумала, что посмотрю его художества и откланяюсь. Ужинать в этой компании мне совсем не хотелось.

— Я завязал.

— Как так? Ты же только этим и жил?

— Он посвящает всё время мне, — влезла в наш разговор Гала. — С тех пор, как мы поженились, он забросил керамику.

Она прильнула к нему, погладила, как ребенка по голове, и снисходительно улыбнулась.

Марк мог расстаться с керамикой, только если он остался бы без двух рук, но даже в этом случае он бы придумал, как крутить гончарный круг пяткой. Но жизнь — причудливая штука, возможно, он всё-таки изменился, а я себе всё придумала… и надо валить.

[5]

По дороге в отель анализировала впечатление от вечера. Глупая, конечно, была идея приехать. Поговорить — толком не поговорили, да и не факт, что ему нужны разговоры. Гала охраняет периметры своих владений, мне туда точно больше не подступиться. Марк с ней, как будто кот с валерьянкой, мягкий и безвольный, с пеленой на глазах. Смотреть противно. Вместо выдающегося художника превратился в обыкновенного подкаблучника. Я не удивлюсь, если она ещё и бюджет контролирует.

Решение принято — завтра утром уеду. Значит, не судьба. Может быть, в следующей жизни. А, может быть, никогда.

В дверь номера тихо постучали.

— Спасибо, мне ничего не нужно.

— Это я, Марк, открой.

Я оторопела, но дверь открыла. Он стоял — снова такой, каким я его встретила на улице. Свободный, красивый, без странной пелены в глазах.

— Тебя выпустили из дома?

— Прости, дурацкая идея. Не надо было это всё затевать.

— Да нет, всё нормально.

— Ты закончила свои дела?

— Нет. И, видимо, не закончу. Я завтра обратно.

— Так быстро?

— Так надо… зачем ты пришел?

— Я был дураком, прости. Надо было уезжать с тобой тогда, валить отсюда подальше.

От неожиданности я не могла шелохнуться. По телу разлилось тепло, лицо залилось румянцем.

— Сейчас нет смысла об этом говорить. Что сделано, то сделано. Двигаемся дальше. А с такой женой тебе нечего боятся. Она тебя в обиду не даст.

Мои слова его задели. Он замолчал, сделал шаг по направлению к двери, а потом как будто передумал и развернулся.

— После того, как ты уехала, я много думал о тебе. Хотел тебя найти, но то одно, то другое. Это не оправдывает меня сейчас. Конечно, нет. Меня поглотило творчество, я рисовал, чертил, лепил. Иногда неделями не выходил из мастерской в попытке создать идеальный мир. И мой идеальный мир должны были населять только идеальные существа. И я ими заполонил весь дом. Я занялся собой: питание, спорт, духовные практики. Я надеялся, что однажды мы встретимся, и ты поймешь, что ты потеряла. Но проходили годы, ты не возвращалась, кто-то из знакомых сказал, что у тебя всё хорошо — богатый муж, дети, жизнь в достатке. А я был одинок, нестерпимо одинок. Найти идеальную женщину тут было невозможно — все более-менее перспективные уезжали при первой возможности. Поэтому я… я…

Он перестал говорить, к глазам подступили слёзы.

— … я слепил себе женщину. А потом оживил её.

Он собрался выйти, но я преградила ему путь.

— Ты что сделал? Слепил себе кого? Жен-щи-ну? Погоди, как это вообще возможно?

— Долго ли умеючи, — он пытался улыбнуться, но вместо этого лицо скукожилось в неприятной гримасе.

— И?

— Ты когда-нибудь слышала о мурти[5]?

Я отрицательно покачала головой.

— Это из индуизма. Статуя бога или святого. Обычно во всех индуистских храмах такие есть. Смысл в том, что есть обряд специальный, в ходе которого божество приглашают воплотиться.

— Ясно, поэтому и дом у тебя такого причудливого вида.

— И поэтому тоже.

Меня несколько обескураживало своё собственное спокойствие. Как будто мы новый телефон с ним обсуждали, и он мне кратко пересказывал инструкцию по эксплуатации.

— И что там с этими мурти? Только не говори мне, что ты бонусом обрел суперсилу и можешь сейчас воспарить как Супермен или сделать из паутины собственного производства шаль, например?

— Если бы, — он снова попытался улыбнуться, — всё гораздо сложнее. Этот обряд настолько мощный и древний, что мне пришлось долгое время искать тех, кто меня ему обучит. Ох, лучше бы я никого не нашёл…

— Так что случилось? Что-то пошло не так?

— В обмен на воплощение мне нужно было отдать что-то взамен. Если грубо, то осуществить жертвоприношение. Но не такое, с кровью и частями тела, не приведи господь. Опустим детали, сейчас не до них. В общем… по итогам я пожертвовал своим талантом ради того, чтобы получить совершенную женщину рядом с собой. И теперь, когда я нахожусь рядом с ней, я вообще не соображаю, где я и кто я. Я выдыхаю только, когда выхожу на улицу. Она не любит людей и ненавидит этот город. Говорит, что вся её жизнь в нашем дворце.

У меня от всего этого ехала крыша. Мурти, индусы, жертвоприношения… на дворе XXI век, только что изобрели лекарство от рака и СПИДа, китайцы летят на Луну строить станцию, мир постепенно отказывается от пластика и внедряет беспилотные технологии для разных сфер человеческой деятельности, а я стою в Суздале со своим бывшим одноклассником, которого, по всем признакам, я люблю, и слушаю, как он с помощью древнего ритуала оживил статую у себя в доме, пожертвовав своим талантом. Отлично я съездила на историческую родину. И теперь совершенно точно терять больше нечего.

— Марк, прости, прежде чем я задам тебе тупой вопрос, можно ты меня поцелуешь?

Марк, ни сомневаясь ни минуты, подлетел ко мне, зажал в тиски своих сильных рук и поцеловал так, как никто до этого не целовал. Ноги подкосились, бабочки в животе расправили крылья, меня накрыла волна счастья. Весь мир схлопнулся до размеров маленькой комнаты, в которой теперь захотелось остаться навсегда.

— Я думал, что мне нужна совершенная женщина, а мне всё это время нужна была ты, — сказал тихо Марк, отстранившись от меня немного. — И я жду тупой вопрос. — А как можно было талант променять на бабу?

— А как можно было выйти замуж за человека, которого ты не любишь?

— Ты счастлив?

— Что за дурацкий вопрос. Был бы счастлив, не был бы здесь. Впрочем, и ты тоже.

— Как нам тебя расколдовать? Как вернуть всё на свои места?

— Я не знаю.

У него завибрировал телефон. Он сразу же осунулся и собрался уходить.

— Останься, зачем ты туда идешь? Что она с тобой делает?

— Ты не понимаешь. Я не могу не вернуться. Я за неё в ответе. Спасибо тебе за этот вечер и разговор. Мне пора.

[6]

Марк ещё раз крепко прижал меня к себе, поцеловал и ушёл. Я осталась с комом в горле, слезами на глазах и полным непониманием того, что теперь делать. Один раз я всё бросила и уехала. Повторять свои ошибки было не в моих правилах. Я быстро накинула лёгкую куртку и побежала за Марком, но он снова как будто испарился в воздухе.

— Ну что, нашла своего касатика? — проскрипел уже знакомый голос за спиной.

— Господи, дядя Вась, вы что, меня преследуете что ли?

— Да сдалась ты мне. У меня тут полно других дел. Заценила его жену?

— Не то слово.

— Вопрос закрыла?

— Да ничего я не закрыла, всё стало только сложнее.

— Вот любите вы усложнять. Ладно, ты послушай старика. Нет такого заклинания, с которым не справится любовь.

— Что это значит?

— Да то и значит! Если уедешь отсюда, ничего не решив, будешь потом всю оставшуюся жизнь себя корить. Я бы на твоем месте пошёл бы к нему в дом, нашел бы сосуд, где его талант спрятан… ну и дальше ориентировался бы на месте.

Старик странно захихикал, и мне стало не по себе.

— А почему вы думаете, что это сосуд?

— Да куда же ещё талант гончара можно спрятать, если не в какой-нибудь глиняный горшок?

— Крынка!

— Какая крынка?

— Простите, дядь Вась, потом расскажу…

— Пожалуйста… что шестнадцать лет, что сорок… Нормально общаться так и не научилась! — крикнул старик вдогонку.

Я уже не помню, как добралась до «слоёного» дома. Дверь почему-то была открыта, я забежала в комнату. Гала встретила меня во всеоружии, волосы торчали в разные стороны как щупальца Медузы Горгоны. Она больше не выглядела смиренной и покладистой, скорей, наоборот, воинственной и агрессивной. Марк стоял позади неё совершенно парализованный.

— Сделаешь шаг, и ему конец, — прошипела Гала.

— Зачем он тебе? Ты можешь быть с кем угодно, а выбрала его?

— А ты думаешь, просто сидеть — там — и ждать, когда в тебя поверят настолько, что ты сможешь воплотиться? Знаешь, сколько желающих оказаться в физическом теле? Где я ещё такого дурака найду?

— Верни ему талант!

— Ни. За. Что! Если я верну талант, то снова стану статуей. А я только жить начала…

Я не стала дослушивать, подбежала к стене, потянулась к крынке. Локоны-щупальца Галы обвили моё горло, как толстые плотные верёвки, но я успела зацепить крынку и сорвать её с полки. Гала резко выпустила меня, бросилась в сторону падающего сосуда, но не успела. Крынка с треском разбилась о пол, Гала замерла, Марк в ужасе смотрел на то, как его прекрасная жена снова превращалась в статую.

— Ты её убила, ты не имела права! — кричал он мне, и слёзы текли по его щекам. — Я не хотел для неё такого конца.

— Она была куклой, Марк! А я — настоящая! Да, неидеальная! Да, с непростым характером! Но я люблю тебя, а ты меня, и мир прекрасен в своем несовершенстве! Марк, слышишь?

Он был безутешен, я стояла в недоумении.

С Суздалем всё кончено, теперь уже окончательно.

С Марком тоже.

[7]

В жизни каждого из нас бывают такие дни, к событиям которых мысленно возвращаешься снова и снова. По прибытию в Москву я несколько недель не могла отойти от произошедшего в Суздале, но чем дальше меня поглощала рутина, тем невероятнее всё казалось. Вот только сердце всё ещё щемило при воспоминании о Марке.

Через год мы с мужем развелись по обоюдному согласию, дети поступили в университет и уехали за границу, и я полнила ряды моложавых опытных женщин, ищущих лёгких приключений. Один из моих поклонников, зажигательных московских интеллектуалов, позвал меня на свидание на выставку «Юлия». Её организовал малоизвестный художник, которому пели дифирамбы обе культурные столицы. Моему кавалеру показалось забавным, что выставка называется моим именем. Мне было все равно.

— Юль, смотри, этот портрет похож на тебя! — радостным голосом декламировал мой спутник. — Ого, и это статуя тоже… и вот эта…

Я огляделась по сторонам — и как будто снова оказалась в доме Марка. Только вместо рисунков на мифологические темы повсюду — в акварели, масле, глине — была я. Голова кружилась, хотелось убежать подальше.

— Я не могу, здесь душно, — стала оправдываться я перед кавалером. — Ты побудь здесь, я сейчас вернусь.

Я выбежала на улицу, стрельнула у прохожего сигарету, хотя не курила уже лет десять.

— И вот встретились они двадцать лет спустя там же, где и расстались, — прозвенел голос Марка.

Лада.

Подорожная Анастасия

[Пролог]

Егорыч ждал серого гуся два года. Первый год с весны он следил за стаями издали, не приближаясь. Отмечал на карте места гнездовий. Осенью, когда гуси снялись с жилых мест, а земля ещё не промёрзла, рыл схроны-землянки. Крыши землянок забрасывал соломой, дёрном.

Схроны получились что надо. Зимой их завалил снег, весной снег растаял, и Егорыч заботливо обошёл каждый схрон с проверкой, можно ли играть здесь с птицами в прятки, а заодно поиграть и со смертью. И с законом.

Егорыч был браконьером и мечтал застрелить серого гуся. Я спрашивала его, какого чёрта! Он ухмылялся косо, неопределённо, запускал пятерню в седые волосы, чесал в голове. Я слушала тихий скрежещущий звук, который издавали его обкусанные ногти, и думала: «Какой же ты урод, Егорыч! Какой же ты урод…»

— Понимаешь, Галочка, — он топтался, обдавал луковым духом, осматривал сверху вниз, как кобылицу, — мужиков наших надобно вот так держать! — и его кулачищи сжимались. Он всегда был с огромными кулаками, с самого детства.

[1]

Мы познакомились с ним на речке. Ему было 14, а мне 10, он делал взрывные устройства. Взрывал реку, глушил рыбу. В мутной воде рыба всплывала, дёргалась, и, полумёртвая, отсвечивала боками и животами. А я скрежетала зубами и хотела каждую рыбу прижать к груди и согреть. «Чтоб ты взорвался однажды вместе с рыбами».

Он подошёл ко мне тогда и ровно так же, как и спустя тридцать лет, осмотрел оценивающе, сверху вниз.

— А ты ничего… Чейная?

— Боголюбовская я, понял! — я оскалилась и сплюнула в его сторону цветок сирени.

Из-за порыва ветра обслюнявленный цветок поменял траекторию полёта и, вернувшись, прилип к моей щеке. Я залилась краской. Он засмеялся, мотая головой от удовольствия. Потом вдруг посерьёзнел, поднёс огромный кулак к моему носу. Я зажмурилась, мелко-мелко заморгала глазами. Он раскрыл кулак и грязными шершавыми пальцами сгрёб цветок со щеки. Съел.

— Ты ведь на счастье ела сирень? Там пять лепестков было, да?

— Да… — я чуть не плакала от досады и злости.

— Теперь я съел твоё счастье. Боголюбовская.

[2]

Весной второго года прилетели гуси. Егорыч наблюдал, выжидая, когда гусыни сядут на яйца. Гусыни сели, и Егорыч бесшумно прокрался в схрон с подветренной стороны. Неповоротливый с виду, он до костей был хищник, охотник. На Красную книгу ему было наплевать. А на то, что он убьёт последнего гуся — нет.

Егорыч дышал браконьерством.

— Мужиков надобно вот так держать! — сжатый кулак с белыми от напряжения костяшками равномерно покачивается перед моим лицом.

Его жена, розовощёкая и улыбчивая Алка, говорила мне: «А он что? Он придёт, а я его борщём, борщём, хлебом, хлебом!» — и я представляла, как он приходит с охоты, а Алка выливает на него ушат борща и сыпет хлебом. Борщ стекает по лицу, а хлеб падает, и под ногами скачет и скачет его легавая.

[3]

В 16 лет у Егорыча родился первенец, и он отнёсся к событию с благодушием.

— А что, Галочка, — говорил он мне, — дом построил, яблони посадил, в следующем году урожай, сын самое то, а? — дышал в меня луком, я морщилась. — Ты ведь не пошла за меня, а, Галочка? Я для тебя деревенщина? Но счастье-то твоё, счастье-то у меня — вот где! — и хлопал себя по животу.

Через тридцать лет живот станет твёрдым и выпуклым, как у беременной на девятом месяце. «Как ты ползаешь по схронам с таким пузом-то», — думала я, и ненависть захлёстывала меня.

[4]

— Тятя, тятя, нет, нет! — маленький мальчик мчится по зарослям, а наверху, в небе, надрываясь, кричит гусак.

Это твой младший, Егорыч. Я подослала его. Я сказала ему, что папа (это ты, слышишь?) хочет разлучить любящую пару. Серые гуси, чтоб ты знал, однолюбы. И на них потому и запрещена охота, что это не охота, а отстрел. Гусь не уходит от гусыни, даже если видит опасность.

— Тятя!

Ребёнок оказывается между гнездом и схроном. Гусыня снимается с кладки и бежит на зов гусака. Ты не стреляешь, потому что боишься попасть в сына, и я почти слышу, как ты материшься. Не будет тебе гуся, понял? Не будет тебе гуся!

В гнезде остаются бежевые, тёплые яйца.

— Ах, Галочка, — шепчет Егорыч, убирая ружьё и закусывая губу. — Это мы ещё посмотрим.

[5]

Алка подложила яйца под гусыню. Выжил один. Одна.

[Год спустя]

Я встретила Алку на масленицу у Музея деревянного зодчества. Алка, краснея и тяжело дыша, тащила под мышкой спутанную верёвками гусыню.

— Вы чего, Алка? — окликнула я. — Егорыч же хотел подсадную сделать?

— Да ну её к чёрту! Подсадную! Она всю птицу передрала, яйца перебила! Её или на мясо, или я не знаю!

— В каком смысле передрала?

— Ну она же ненормальная, дикая! Ты посмотри на неё!

Я посмотрела. Огромная гусыня еле умещалась под мышкой и тяжело дышала вместе с Алкой. Я подумала.

— А знаешь, что. У меня идея. Сколько ты за неё хочешь?

[6]

В этом году мы выставляли на гусиные бои молодого двухлетка по кличке Гаврош. Подружки у него не было, а ярость была. Не гусь — революционер. Вечно встрёпанный, готовый к дракам даже во сне. Я втащила гусыню к нему в загон.

— Будешь Ладой, — глядя ей в глаза и грозя пальцем, сказала торжественно и строго. — Теперь ты Лада, поняла? Раз ты дикая такая.

Гаврош в загоне занервничал, замельтешил.

— Гааав? — позвала я шёпотом. Гусь замер. Насторожился. — Смотри, кто у меня есть?

Раскрыл полутораметровые крылья, как забьёт ими, как закричит!

Свой первый бой Гаврош выиграл. А ночью, после боя вышиб двери гусятника и нашёл её.

[7]

Две-три стычки на кругу — вот и готов боевой стиль. Гаврош в центре круга, с соперником, Лада позади, почти у окружности. Не только кричит-подбадривает, но раскрывает серые крылья и, удерживая вектор движения Гавроша, машет крыльями, гонит волну. Так они и движутся, мои гуси, словно летят клином не на небе, а на земле.

Бой за боем Гаврош чувствовал её запах, её ветер, дурел и в свою очередь раскрывался. Бил крыльями, налетал грудью, собственной силой и силой Лады. Обращал в бегство одного гусака за другим, не нарушая правил, почти не щипая, не касаясь голов и гузок. Гусей снимали на видео, за ними наблюдали: каждый соперник сминался о ветер, как журавлик оригами, разбивался о невидимую стену. Гаврошу и Ладе не было равных. Полная синхронность. Тотальное единство.

После каждого боя они любили друг друга так же яростно, как и дрались. Лада рвала на себе пух-перья, устилала гнездо, откладывала яйца, садилась на них. Но яйца были без зародышей. Пусты. И, расклевав очередное пустое яйцо, размазав желток по головам, клювам, мои гуси снова и снова бросались в бой. Лада поднимала крыльями ветер, Гаврош ловил его под крыло. И очередного соперника сносило, мяло, крутило. Снегом, пылью, любовью.

[8]

Перед боем, у ограждений кто-то большой и сильный схватил меня за плечи, дёрнул назад. Сухожилия взвыли, я напряглась, в ухо влажно дохнули:

— Галочка, нехорошо! Нехорошо ведёт себя гусачка твоя! Как бы не случилось чего?

Не оборачиваясь, я зашипела:

— Она не нарушает правила! Даже не подходит к гусаку!

— Так-то оно так, и всё-таки! Не случилось бы чего?

— Что ты хочешь, зверь?

— Один человек тебе привет передаёт. И вот это, — короткие толстые пальцы тянутся, мол, бери. Я, сморщившись, скривившись, взяла. У меня на ладони остался цветок сирени.

Во время боя, когда Гаврош уже сцепился с соперником, на ринг выбежала легавая, бросилась в центр круга. Я — наперерез:

— Тиша, Тиша!

На бегу скребу собаку за ухо, за шкирку, за хвост. Поймала, держу. Гуси врассыпную. Бой остановили, птиц похватали за шеи, потащили к коробам.

— Гааав? — я позвала, и тот откликнулся из короба глухим рваным гоготом. — Где Лада?

Обыскались.

Тщетно.

[9]

Без Лады Гаврош мгновенно сник. Перестал двигаться, потускнел пером. Не прошло и дня, как пришли соседи.

— Галка, забей гусака. Он всех наших в округе заразит.

— Да он не болен, блин!

— Не гони, ты. Или забиваешь его, или…

Ночью я выпустила его из гусятника.

— Гааав, — говорю, — любишь её? Не сдавайся.

Он поднял голову, открыл было клюв, я накрыла клюв ладонью.

— Тсс…

Боднул меня головой, я отпустила. Ушлёпал в темноту. Я закусила губу. Вдох.

Рано или поздно приходит время, когда любимых и любящих надо отпускать. Уходят ли они по пути жизни, уходят ли по пути смерти. Навстречу другим или самим себе. И, отпуская, мы никогда не знаем, правильно ли поступаем, вовремя ли отпустили. А может, надо было подождать день-другой, поберечь? Никто не знает ответ, никто не узнает.

Я смотрела в темноту, в груди жгло.

— Не сдавайся, Гаврош…

[Эпилог]

— Я тебя ждал, — Егорыч стоял в метре от меня и держал за бутон тёмно-бордовую, почти чёрную розу. — Вот так ждал! — сжал кулак, роза хрустнула, разжал кулак, на землю повалились лепестки.

От хруста у меня во рту пересохло. Несколько лепестков упало под ноги. Он подошёл близко и растоптал лепестки.

— Галка, а помнишь, как ты на спор жеребца-то? — он протянул указательные пальцы к моим вискам и намотал на каждый палец по пряди. Кожа на висках натянулась.

— Где Лада, Егорыч? — меня за волосы повело на него.

— Я в тебя тогда не поверил, — он резко согнул руки в локтях, я охнула от боли. — Сказал, да она соплячка, а там жеребец, никогда ей его не оседлать!

Егорыч попятился спиной к стене, к лавке и сел. Я согнулась пополам, в спину вступило, он притянул моё лицо к своему.

— Где Лада, Егорыч?!

— Сейчас покажу, — сказал он мне прямо в рот, и я почувствовала, как его губы произносят слова, и слова раздвигают мои губы. — Сейчас всё покажу, Гал-ка…

— Егорыч, — я кулем осела к нему на колени, потому что сутулиться было некуда. — Сна-ча-ла… Ла-да…

В ритме каждого слога с «л» встречала его язык своим.

— Слышишь? Сначала Лада!

— Соплячка! — говорил он мне в рот. — Как ты смогла его оседлать? Как ты смогла меня?.. — Лада!

И мы идём. Серые облака несутся по чёрному небу.

Заходим в птичник, в тусклом свете ламп вижу жестяные конусы для забоя птиц. В одном из конусов — вниз головой — гусь. Егорыч толкает меня в спину, я налетаю на конус, выставляю руки, дотрагиваюсь до ржавой жести, соскальзываю, оцарапавшись.

Птица в конусе тёплая.

— Что?..

Смотрю на свои руки. Понять не могу, чья кровь.

— Лада?!

Резко, рывком поворачиваюсь к Егорычу. Заикаюсь, хватаю воздух ртом, зубы клацают.

— Зачем?.. За-чем ты?..

— Чтобы съесть твоё счастье, Боголюбовская. С яблоками, твоё счастье-то, а?

И тут он достаёт нож и делает шаг к птице. Ко мне. Я швыряюсь на него всем телом, всей бабьей дурью. Он выше меня, сильнее меня.

— Галка?.. — выдыхает на звуке, и тут я вижу, как гусыня силится поднять голову. На слоге «ка» влетаю головой в его широченную грудь. От удара он всхрапывает, валится, я за лапы выдёргиваю тёплое тело из конуса и выбегаю из птичника.

Трудно нести. Давай-ка сама.

Лада бежит за мной, прижав крылья, расправив крылья, быстрее, быстрее, толчок, и…

…

Они встретятся на рассвете и поднимутся на крыло.

Город Огурцов.

Анна Востокова

[1]

Плохо, все чертовски плохо, повторяла Алиса, безучастно провожая взглядом очередной полустанок. Как будто, если сто раз назвать плохое плохим, станет лучше. Не стало. В жизни Алисы случилось концентрированное «плохо»: историю с Егором замять не удалось. Их глупая выходка стоила Алисы работы и Москвы.

Неделю назад в интернете появилось пикантное видео, в котором Алиса, тогда ещё сотрудник известной нефтяной компании, и Егор Пухов, ни много ни мало, заместитель министра, будучи выпимши, любили друг друга неистово и очевидно. Плохо, что в банкетном зале ресторана. Плохо, что у Егора скоро выборы. Плохо, что Егор женат. Совсем плохо, что не на Алисе. Да и вообще плохо оказаться неглиже перед миллионной толпой. Стараниями известного борца с коррупцией Присыпкина ролик за сутки набрал миллион просмотров. Алису выперли с работы в следующие двадцать четыре часа. Спустя ещё тридцать шесть часов Егор опубликовал видеообращение, в котором произошедшее назвал провокацией. Факт своего подпития не отрицал — ну с кем не бывает? Бывает хоть с кем, расхлебывать пришлось Алисе.

Ей, моментально безработной, неплохой, в сущности, бабе, досталось от знакомых и незнакомых. Журналисты Лайфньюз ловили её у подъезда, жена Егора в соцсетях разместила Алисино фото с призывом четвертовать продажную девку, готовую подвести под монастырь кристально честного человека. Егора — под монастырь. Да любой монастырь, костел, синагога или мечеть сгорят от стыда, стоит Пухову переступить порог.

Алису с нехорошим чиновником связывала иссушающая история — обычная как сама жизнь, и как сама жизнь сложная. Алиса встретила Пухова сразу, как перебралась из провинциального Барабинска в Москву, прожорливую и чужую. Алисе было двадцать три, Пухову — сорок. Она непуганая аспирантка, он тертый бюрократ. Она хотела есть и жить, он хотел стать богом задешево. Ну и стал. Для отдельно взятой девичьей души. Какая-никакая квартирка на Алексеевской, какая-никакая машинка, какой-никакой мужик. Алису тяготил факт пуховской женатости и отцовскости — тогда детей у Егора было двое, потом стало трое. Четверо. Алиса ждала Пухова вечерами, а Пухов ждал прибавления. Третьего. Четвертого. Признаем, Егор Владимирович Пухов, заместитель министра, Алисе ничего «такого» не обещал. А что обещал, то исполнял: квартирку какую-никакую на Алексеевской. Машинку. Ничего такого.

И вот видео. Прежде, чем назвать Алису продажной женщиной во всеуслышание, Егор предупредил: так, мол и так, другого пути выпутаться из скандала нет. А у него выборы, и ждать пока информационная волна схлынет, он не может.

— Такие дела, зайчик, такие дела, — выдохнул Егор, пересчитывая взглядом клецки в супе, — встречаться пока не будем, тебе же спокойнее. Мне и сейчас не стоило приезжать. Не факт, что не спалился.

Об Алисе премудрый Пухов позаботился: деликатно выставил из города:

— Пересидишь шумиху в Суздале, там одноклассник мой в администрации, возьмет на время. Отдохнёшь, на купола посмотришь. Хорошо там, благостно. Эх, я может и сам бы в таком Суздале посидел, но потом, потом.

[2]

Скоростная «Ласточка» прибыла во Владимир. Алиса вышла на привокзальную площадь. До благостного Суздаля с его куполами оставалось тридцать километров. «Какой дурак оставил жемчужину Золотого кольца без железной дороги», — поёжилась Алиса, обозревая пыльные рейсовые пазики. Права, ой, права, за тысячу лет регулярное дорожное сообщение Владимир-Суздаль так и не наладили. И так же, как недовольная Алиса, ворчат недовольные москвичи, наезжающие в Суздаль на Масленицу, на Пасху, а хоть бы и на день Огурца.

Алису спас Яндекс. Недорого. Усатый пузатый водила закинул Алисин чемодан в багажник пожившего минивэна.

— В Суздаль, барышня? На День Огурца приехали?

Это хорошо, что заранее — на выходных места не будет. Вам в гостиницу, или у кого остановились? У сестры моей гостевой дом сразу за «Пушкаркой», могу позвонить.

Дядька водрузился на водительское сидение, пристёгиваться не стал. Гнездо для ремня безопасности было заткнуто картонной заглушкой — чтобы не пищал датчик. Москва далеко.

— Не, не нужно, — обреченно ответила Алиса, — мне в «Сокол». В центре где-то.

— А, «Сокол», знаю, конечно! Это прямо на площади у Торговых рядов. Хорошее место, везде удобно — и до Кремля, и по Ленина гулять. Дорого там сейчас?

Алиса не знала, дорого ли стоил «Сокол», чем он плох или хорош. И почему именно он. Пухов, не отвлекаясь от супа, оплатил и удобный «Сокол», и скоростную «Ласточку», лишь бы Алиса не очнулась, не стала возражать, или чего доброго, не осталась бы в Москве.

Доехали быстро, водитель без конца чего-то рассказывал — про город, про проверенные места, где медовуху по старым рецептам ставят, про огурцы — что покупать их лучше утренними и совсем хорошо, если у его сестры. И живет она удобно, за «Пушкаркой». Впрочем, повторяемся. Повторялся и водитель. Алиса его не слушала: смаковала свое «плохо», листая комментарии к скандальному видео. И больно, и противно, а все равно читала, будто если сто раз наступить себе на мозоль, полегчает.

Остановились у светло-жёлтого трехэтажного здания. Алиса вышла из машины, огляделась: купеческая усадьба, похоже. Тут весь город как одна большая усадьба: белёные стены, резные наличники, часовенки и лошади пасутся. Да и какой город-то? Девять квадратных километров на всё про всё. У Пухова дача и то больше.

— Больше-то оно больше, да душа-то где, Сашенька? Душа-то она здесь, в Суздале, — встрял в Алисины измышления водитель, покряхтывая у багажника с безразмерным чемоданом.

От чего Алиса подскочила выше, сказать затруднительно: или оттого, что таксист её мысли поймал, или от Сашеньки. Алису по паспорту и правда Сашей звали, Александрой Сергеевной. Естественно, Пушкиной. Спасибо родителям, барабинским интеллигентам. Алиса подскочила и попятилась:

— А как… как вы… ну, это… — мямлила девушка.

— Так как насчет огурчиков? — растянул усы в улыбке таксист.

[3]

Следующим утром Алиса прибыла по месту новой службы. В приёмной мэра стрекотала печатная машинка. Алиса остановилась перед дверью. Чок-чок-чок — бзды-ы-ы-ы-ымс — чок-чок-чок — точно, печатная машинка.

Для Алисы тарахтёж серого типографического аппарата был не просто забытым механическим звуком. Алисина мама работала в машбюро большого завода и в те дни, когда садик был закрыт, брала маленькую Алиску с собой. Когда кто-то из машинисток выходил на обед, Алиске разрешали побить по упрямым клавишам. Чок-чок-чок — даже простые слова Алиса набивала подолгу, ведь чёрные буквы расположены непонятно как, а вовсе не по алфавиту. Чок-чок-чок — Алиса страшно гордилась возможностью самостоятельного общения с чудом техники и очень ждала очередного карантина в детском саду.

Алиса ещё секунду помедлила, открыла дверь и вошла в приёмную. За секретарским столом сидела сухонькая опрятная леди вечереющего возраста. Узкое её лицо с крошечными невесомыми очками обрамляли облачка вьющихся коротко стриженых волос лавандового оттенка.

Тонкую шею старушки закрывал шелковый шарф, уложенный в мудрёный объёмный бант. Печатной машинки перед леди не было. В скромной приёмной машинки не было вообще. И компьютера не было. На столе лавандовой старушки стоял дисковый телефонный аппарат с трубкой на пружинном проводе. Рядом с ним новейший айфон и круглая хрустальная салатница с леденцами в разноцветных фантиках.

— Доброе утро, меня зовут Алиса Пушкина, я к Кольцову.

— Доброе, Сашенька, конечно, конечно. Иван Борисович вас ждет. Вам чаю приготовить? На монастырских травах с хренком. Будете? От нечистой силы хорошо и при почечной колике, — опрятная леди кокетливо оправила шёлковый бант на шее, выудила леденец из вазы и зашуршала фантиком.

— Спасибо, — неопределенно ответила Алиса. Мыслями она искала печатную машинку с таким родным чок-чок-чок. — Скажите… — запнулась, что и эта знает про Сашеньку.

Стоп, ну здесь всё понятно — в заявлении паспортные данные видела.

— Ох, простите мне оплошность, не назвалась. Ядвига. Ядвига Леонидовна, — представилась секретарша. Вернее, секретарь. Разбитное «секретарша» элегантной пожилой женщине никак не подходило.

— Скажите, Ядвига Леонидовна, а где машинка? Я из-за двери печатную машинку слышала.

— Да вы что, милочка? Какая же машинка, двадцать первый век на дворе. Нету их давно, — улыбнулась Ядвига Леонидовна и снова потянулась к вазе с конфетами, — а славное было время, помню, работала я в машбюро… — на столе пронзительно-громко задребезжал телефонный аппарат.

Леди-секретарь встала с кресла, примечательно медленно сняла трубку и приложила к уху:

— Приёмная Кольцова, — царственно, поднимая интонацию к концу фразы, пропела Ядвига Леонидовна. Прикрыла бубнившую трубку рукой, глазами извинилась перед Алисой, мол, это надолго, и указала в сторону массивной двери, обитой пурпурным дерматином с гвоздиками. Алиса деликатно постучала в дверь, предупреждая нового начальника о своём вторжении, стук уютно потух в пухлой обивке. Ну и ладно, так войду.

Вошла в просторный мэрский кабинет. Никого. Кабинет как кабинет. По центру большое окно на три высокие створки, не забранное в жалюзи или шторы. Утреннее летнее солнце щедро заливает пространство. Перед окном рабочий стол, заваленный бумагами. Между стопок бумаг на столе лежит подушка — небольшая, вроде диванной. Атласная, фиолетовая с кисточками. На подушке — кот. Рыжий, пушистый, переливчатый в ярком солнечном свете. Огненно-рыжий кот на сочно-фиолетовой подушке. Красиво. Уютно. А мэр где? Алиса осторожно вошла, тяжёлая пурпурная дверь за Алисой беззвучно закрылась. Если бы не поток воздуха от имперской двери, Алиса бы и не заметила. Алиса снова оглядела кабинет. Окно есть, кот есть, мэра нет. Обернулась на дверь — точно, закрыта. Снова повернулась к столу. Кот спал. За столом сидел мужчина в идеально скроенном бежевом костюме с бабочкой. Мужчина внимательно, в упор смотрел на Алису. Алиса вздрогнула, замерла, перестала оглядываться.

— Утро доброе, сударыня, — без тени улыбки, сухо и деловито приветствовал Алису Кольцов, — бледновата что-то, будто привидение увидела. Ядвига что, хрена не дала? Зажилила, карга бюрократическая? Хотя я бы вам хрену выдал в приказном порядке. Чтобы с собой носили, пока по назначению использовать не научитесь.

Интересное начало карьеры, оторопела Алиса, но уступать нельзя, раз пригласили в отдел коммуникаций:

— А каким особенным способом здесь у вас хрен используют, чтобы этому ещё и учиться надо было?

— Посылают, милая, посылают на хрен. Трусливых любовников, например.

Алиса вспыхнула, не нашлась, что сказать, мэр и не ждал диалога. Продолжил по делу, будто наезда на личное и не было:

— Значит так, вы тут за коммуникации отвечаете, это кстати. Предшественник ваш спился где-то в XIX веке, пока с Жинкиным медовуху дегустировал. Рецепт с благочинным передал, а сам — уснул к чертям собачьим на морозе по дороге из питейной. Серьёзный человек, кандидат философских наук, выпускник МГУ и туда же, «медовуха сладкая, голову не пьянит, в ноги дает». Балбес. Вы медовуху нашу пили уже?

Кольцов говорил быстро, четко, будто докладную зачитывал. Алиса не сразу поняла, что пауза в «докладе» — ей. Помотала головой.

— Не пробовали? Вот и правильно. Не пробуйте. Не хватало ещё. Итак, прежде всего — железная дорога. Вы к нам как добрались? Электричкой, небось, вряд ли метлой. Так не могли не заметить, что электричка чуть раньше нужного останавливается. А всё почему? А потому что раздолбаи кругом, что сейчас, что сто лет назад, что тысячу. Про тысячелетие слышали?

Про тысячелетие Суздаля Алиса слышала. Возможно, город и раньше основали, даже наверняка раньше — тысячу лет назад в летописях впервые упомянули, считай первое документальное свидетельство.

— Да, с железной дороги начнём. Может у вас получится. На месте с Беловым свяжитесь. Он дельный, шуметь не будет, ну побледнеет, перекрестится. Потом Коптев ещё наш. К нему лучше ночью, как плотно поест. Пока трезвый — нервный, может невзначай фасад травмировать, не посмотрит, что вы девушка. Ковровцам не верьте, пробовали уже с ними — кишка тонка. Давайте, Пушкина, я в вас верю. Сначала паровозы, а дальше — как пойдёт.

Алиса поначалу следила за потоком указаний, но под конец потерялась совершенно. Ладно скроенный бежевый мэр нес пургу. Пьяный может? Медовухи лизнул?

— Так, нету на вас больше времени, мне с мышами договориться надо, хрен грызут, — внезапно прервал Кольцов напутственную тираду, — а вы к отцу Анатолию идите, он по-скорому расскажет, что тут к чему, командировку оформит. Только год точнее называйте.

Мэр встал из-за стола, повернулся к окну и обречённо выдохнул:

— Что за город, раздолбаи кругом, ни на кого положиться нельзя.

Пухлая дверь кабинета также бесшумно открылась, и Алиса сама не заметила, как снова оказалась в тесной приёмной.

Ядвиги Леонидовны на месте не было, однако на её рабочем столе текстом к Алисе лежал раскрытый телефонный справочник с единственной на весь разворот строкой: «о. Анатолий, настоятель Успенского храма, телефон…». Алиса икнула. Потянулась к вазе с конфетами. «Раковые шейки». Точно такие же, как мама покупала в детстве — по дороге из своего машбюро.

[4]

Не очень понимая, что делать дальше, Алиса открыла дверь приёмной и пошла по длинному коридору, устеленному зелёной ковровой дорожкой, самой обычной, с пёстрым кантиком. У Пухова на Ильинке тоже такие лежат, только красные. Причём коридоры, которые к обычным кабинетам ведут, голые в обшарпанном паркете, а на четвертом этаже, где чиновники рангом повыше, дорожки.

В Суздальской администрации все коридоры были в дорожках: тут сотрудников не делили на важных и так себе по принципу напольного покрытия. Алиса читала таблички на кабинетах, надеясь отыскать «отдел коммуникаций» или «связей с общественностью».

«Представлюсь, познакомлюсь с коллегами, может, яснее станет». Но яснее Алисе не стало. Ни на этом этаже, ни на следующем.

Сделав ещё круг по зданию и окончательно убедившись, что если ей и выделят рабочее место, то где-то в другом корпусе, Алиса вышла на улицу.

«Пойду к отцу Анатолию, раз начальство указало». Опыта общения с духовенством у Алисы не было, не считая факта подпольного крещения по настоянию верующей прабабки. Иногда Алиса, конечно, захаживала в церковь — свечку воткнуть, кулич купить или святой воды набрать. Все ходили, и она ходила — вроде ж положено. Позвонила по телефону из Ядвигиного справочника. Анатолий не ответил. Вдогонку коротким гудкам прилетела смска, не могу говорить, мол, занят, напишите вопрос. И смайлики. Смайлики в богоугодной эсэмэске Алиску порадовали — обычный человек, земной. Набила ответное сообщение: такая и такая, на работу устроилась, по поручению мэра, по поводу командировки. Встретиться договорились через час в Успенской церкви, что с восточного входа в Кремль.

От здания администрации до Кремля минут пятнадцать скорым шагом — торопиться некуда. Алиса с некоторым даже удовольствием прогулялась по улице Ленина, очевидно, центральной, свернула к Торговым рядам. Накануне, заселившись в знакомый нам уже «Сокол», Алиса на улицу так и не вышла. Поревела, в ванной с изразцами поплавала, выпила чаю с малиной и сушками и уснула. Спалось в «Соколе», надо признать, упоительно. Да и вообще неплохая оказалась гостиница: атласные стулья с гнутыми ножками, герань на окне, вай-фай бодренький. До выборов Пухова досидеть можно, а там и домой, в Москву, в квартирку на Алексеевской.

В будни по Суздальским улицам мало кто бродит просто так, разве что редкие туристы. Знать бы это Алисе заранее, она сразу бы обратила внимание на чуждую местным пейзажам девушку в синем деловом костюме. Девушка следовала за Алисой от самой Администрации, точно повторяя темп её шага. Эх, Алиска — Алиска, портит вас Москва, по сторонам смотреть не умеете. Вперитесь в невидимую точку на кончике носа, чтобы остальных двадцать миллионов не видеть, и бытуете себе в коконе. А жизнь вот она, в синем костюме. Догонит, шварк под ребро чем-то острым и дёру, дёру. По улице Ленина в сторону Спасо-Евфимиева.

[5]

От удара-укола Алиса сложилась пополам и едва успела выставить руки вперед, чтобы не ухнуть лицом в теплую придорожную пыль. На колени всё же упала. Перед глазами дымило. Будто всё, что было вокруг — утоптанная дорожная обочина с редкими кустами одуванчиков; белёный, в тонких трещинах, угол Торговых рядов; скучающий в буднем зное извозчик — всё побледнело, стало легче, плавнее. Контуры пошли крупной рябью, расплылись, разомкнулись. Белые стены, серая пыль, гнедая лошадиная холка пёстрыми пятнами обступили Алису — снизу, сверху, со всех сторон. Алиса ощущала себя в прежнем положении — стоя на коленях, упираясь ладонями в землю. Но она вовсе не была уверена, что земля есть земля, а небо есть небо. Да вы сами попробуйте, получив внезапно под дых, сохранить трезвость мысли. Вот и Алиса не смогла. Четыре опоры лучше, чем две — девушка решила не вставать, пока дурнота не отпустит, и ландшафт не встанет на место. Горло перехватило, зверски хотелось пить. В голове пусто гудело, будто от уха до уха образовался тоннель, и по нему, ничем и никем не сдерживаемый, буянил ветер. Вуууууу-вуууу-вууууу!

— Вы зачем на газоне воете, Сашенька? — из зыбкого сплава оттенков вылепился тёмный, почти чёрный сгусток. «Ух ты, тут галлюцинации разговаривают», — подозрительно спокойно для своего тревожного состояния констатировала Алиса.

«Может, и мысли читают?»

— Читаем, непременно читаем. Особенно, если их вслух бубнят. Держите воды, да поднимайтесь же, храни вас господь, — чёрное пятно выпростало из себя сначала пластиковую бутылочку с водой, а потом и руку, узкую, сильную и теплую. Мужскую. Алиса уцепилась за протянутую священником ладонь, поднялась, встала на ноги, крепко зажмурилась. Сильно зажмуриться оно всегда помогает — в темноте или путешествуя, например, во времени. Сто десять лет назад отмахать — это не шуточки, да ещё без хрена.

— По глазам вижу, не выдала мадам Ядвига хрену, — мужчина в чёрном облачении участливо и скоро осматривал Алису, — вот карга, будь она неладна.

— Зачем вы — ик — зачем вы милую женщину так грубо, ик, — Алиса опрокинула в себя бутылку воды залпом, и теперь вместо жажды её мучила икота, — Ядвига предлагала, я сама отказалась.

— Да не предлагать она должна была, мещанская душонка, а накормить, даже если б вы брыкались. Хрен от перепада высот помогает, там вещества специальные, физики знают, — благочинный значительно воздел указательный палец к небу.

В его табели о рангах физики тоже были. Там, рядом с непосредственным начальством.

— Я, кстати, отец Анатолий. Можно просто, Батюшка. А год сейчас 1906 от Рождества Христова. Здесь LTE-связь не берет, пришлось вам смс-ку кинуть.

О как. Алиса, в голове которой гул начал было стихать, снова пошатнулась, да Батюшка вовремя локоток подставил. Пригласил неустойчивую дамочку удобный газон покинуть. Алиса плелась рядом, вцепившись в надёжную руку в чёрном шерстяном рукаве.

Шаг, ещё шаг, дело наладилось. Алиса окончательно вернулась в вертикальное положение и снова обрела способность видеть предметы в привычном их очертании. Обозревала знакомые-незнакомые места. Площадь как площадь — те же Торговые ряды, тот же извозчик в народном наряде. По галереям с лавками люди бродят, утром их заметно меньше было. «Сокола» нет. Дом-то есть, вывески нет. И машин нет. Да и дороги нет асфальтовой.

Навстречу Алисе с отцом Анатолием торопилась тётка. Круглая, ладная, в платке. Платье длинное, просторное, на большой голове платок. Под мышкой тётка несла рыжую курицу. Тётка уверенно ступала прямо на нашу парочку, которых, похоже, не видела. Того и гляди снесла бы, но, не убавляя шагу, пронеслась насквозь и дальше заторопилась, по своим ли делам или по делам курицы. Алису будто сильным воздушным потоком качнуло, будто она парус, а ветер в неё вошёл, прошёл и вышел.

— А, Батюшка, простите, мы для них что, невидимы? Как она так, сквозь нас, да ещё и со своей курицей?

— Сечёте, Сашенька, похвально. Точно так, невидимы, неслышимы и никаким боком не осязаемы. Мы, здесь, видите ли, лучшей своей частью, душой. А телесная оболочка — она там осталась, в нашем Суздале. Ну моя, конкретно, после трапезы с чаем на солнышке дремлет. А ваша, похоже, на газоне валяется. Где Ядвига—гюрза вас и оставила. — Ядвига? Какая Ядвига? Ещё одна Ядвига? Это что у вас тут, имя популярное? Христианское что ли, особенное?

— Господь с вами, Сашенька. Ядвига у нас одна, та самая, что секретарь. Та, что вам хрену зажмотила, а после перенос-травы вколола, чтоб в командировку по-скорому сбагрить.

— А вот и наговариваете вы на бедную женщину. И не стыдно, а ещё священник, божий человек. Я ту, что на меня напала, рассмотреть успела. Она молодая и волосы длинные. У Ядвиги Леонидовны стрижка короткая и возраст — ну, знаете, не девочка — Алиса даже остановилась от возмущения. Так обидно за элегантную Ядвигу стало. Та ведь её «Сашенька» назвала и «милая».

— Эх, жаль, не успел я вас в курс дела ввести, а то поняли бы, что Ядвига ваша лавандовая всего лишь форма. А содержание у неё другое. Берегиня она служебная. Её задача — чтобы всё наказанное строго исполнялось. Обычно берегини приятные, заботливые. А эта своенравная и скупердяйка страшная, но ответственная, любую работу поручить можно, что есть то есть, — заключил Анатолий. Как будто от такого объяснения понятнее стало. — А что волосы у неё то длинные, то короткие, так у неё правил нет, как выглядеть. Как захочет, так и выглядит. Я лично в девяти ипостасях её видел — и далеко не все хорошенькие.

— И много тут у вас таких… ядвиг? — Алиса не нашлась, как по-другому спросить про всё подозрительное, что за день встретилось.

— Порядком, Сашенька, — лицо Анатолия сделалось сосредоточенным и серьёзным. — Я вам так скажу, Суздаль не то, чем кажется. Тысяча лет городу, а ни разу не захватил никто, не победил. Ни свои, ни чужие, ничьи. Стоит город, сам себе хозяин. Разве не удивительно? А медовухи, кстати, не желаете? — соскочил с увлекательной темы священник, хотя Алиса только готовилась вывалить на него тонну вопросов, — Хороша она здесь в девятьсот шестом году, по всем традициям. Славное время, чинное. Обидно, что скоро закончится. Жаль их. Я ещё в шестидесятые люблю нырять, там сгущёнка хорошая и колбаса.

— Сгущёнка и колбаса, — эхом повторила Алиса, — А делать-то что? Как вернуться обратно? И Кольцов вроде про железную дорогу говорил. Это сейчас надо? Встретиться с кем-то? Коптев, ковровцы какие-то? Правильно я говорю?

— Верно, Сашенька, верно запомнили. Иван Борисович вам с прокладкой железной дороги поручил разобраться. Как вы верно подметили по приезде, только дурак мог не дотянуть ветку железной дороги до Суздаля, некогда центрового города. Что за напасть? Почему богатый купеческий город в стороне остался от главной транспортной артерии тогда ещё царской Руси? Презанятная история. Может, кофе с кренделем? Тут в Торговых рядах пекарня славная. На её месте в нашем веке тоже пекарня. Ирония, не иначе.

Алиса согласилась и на кофе, и на крендель. Обогнули белокаменное здание Торговых рядов. Одно из крылец с той стороны, что смотрела на Кремль, вело в небольшую, но радостную и аппетитную калачную. Здесь потчевали свежеиспеченными румяными калачами, кренделями, пирогами и расстегаями, наливали кофий с французским коньяком и монастырский чай на травах. Надо же, сто лет прошло, а ничего во вкусах посетителей не изменилось. Кроме вай-фая да оплаты карточками.

На пороге кофейни Анатолий проделал странное: достал из потаённого кармана белый корень («Хрен», — узнала Алиса), отломил кусочек, сгрыз. И тут же растворился. Был Анатолий — стало пятно. Тёмное, края неровные, только с расстояния долгополую фигуру узнаёшь. Тёмное пятно недолго дрожало, колыхалось волнами, разошлось и вновь сошлось, но каким-то другим Анатолием. Подрясник длиннее и потёртый, скуфья пегая, выгоревшая, поверх одеяния жилетка ватная. Из калачной вывалился мужик в грубой холщовой рубахе, запнулся о фигуру священника, отпрыгнул и часто закрестился.

— Батюшка, вы видимы? — только и выговорила Алиса.

— Я, Сашенька, кофе хочу выпить, а метафизическим сущностям, которыми мы с вами в данный момент являемся, кофе не нальют. Хренов корень — проверенный интегратор частиц, — Анатолий уже знакомым поучительным жестом указал куда-то наверх. — Пероксидаза хрена способна молекулярно-биологический сигнал усилить до такого состояния, чтобы мы его могли увидеть, услышать или осязать. Проще говоря, эссенция хрена картинки из воображения делает реальными. Не бойтесь, это небольно и ненадолго. Разве что в кофейню сходить.

Священник отломил загогулину от душистого корня и протянул Алисе:

— Овеществитесь, милочка.

Алиса неуверенно откусила. Почувствовала, как наливаются, тяжелеют, будто свинцовеют мышцы. Как вся она становится весомой, плотной, земной. Увидела, как сначала размазались, растеклись края одежды. Как из привычного делового костюма выплыла длинная, плотная, в рюшах, тяжелая юбка и полами упала на обувь. Грудь обхватило туго, уверенно. Жакет, что ли? Но не модный, будто с мужского плеча, а самый что ни на есть дамистый — с белой ажурной вставкой по приподнятой корсетом груди. Не Алиса, подумала Алиса. Всё же Александра Сергеевна. И мысль ей эта понравилась.

Устроились за резным столиком у окна. Анатолий разлил принесённый в пузатом кофейнике напиток по ажурным фарфоровым чашкам:

— А теперь, Сашенька, дело обсудим. Вы простите мне сложные языковые конструкции — я здесь давно в командировке, перенял влияние среды. Если сударыней назову, не обессудьте.

— Не обессудю, обессужу, тьфу, — заблудилась Алиса-Александра в устаревших формах. — Расскажите, Батюшка, зачем мы здесь, и как нам назад вернуться?

— Здесь мы по служебной миссии: убедить братьев Фирсовых, чтобы деньгами и авторитетом поддержали прокладку железной дороги до Суздаля.

Алиса уставилась на благочинного: продолжай, мол, в текущей трактовке ничего не понятно.

— Дорогу сюда хотели не раз и не два протянуть — беда без неё. С середины XIX века, как рельсы-шпалы начали активно по Руси укладывать, а Суздаль стороной обошли, город затухать начал. Торговцы стали уезжать, за ними промышленники, да и население сдуваться начало, — отец Анатолий деликатно, беззвучно отхлебнул кофе из невесомой чашечки.

Симпатичный мужик, не по-христиански заключила Алиса. Вам неведомо, а мы-то знаем, что Анатолий и впрямь мужчиной был обаятельным. Мудрое, худое, чуть вытянутое лицо — интеллигентное, вроде как поэтическое. Вьющиеся волосы, выпадающие редкими прядями из-под скуфьи, узкие надежные ладони — про них вы уже слышали. Весь Анатолий был узким и надёжным — тонким, как ивовый прут, и таким же упругим. «На бесстрашную пантеру похож», — поддалась отступным думам Алиса: «Чёрный, худой и всесильный». Не будем спорить с раненой женщиной, которая вот-вот влюбится по самые помидоры. Это вам не Пухов с дачей, мандатом и плодовитой женой.

— Так вот, — продолжил Анатолий, надламывая румяный хрусткий калач, — местные деловые элиты вопрос неоднократно пробовали решить. В семьдесят первом году купец Белов земства созвал, но те на дорогу скинуться отказались. Следом губернский гласный Коптев, и его не поддержали. В девятьсот втором промышленников из Коврова на подмогу позвали, но те заартачились: требовали, чтобы дорога по их фабрикам виляла, а платить за строительство сверх оговорённого не хотели. Так и живут: без дороги загибаются, а собраться да сделать — кишка тонка. Сегодня если кто и в силах, так это братья Фирсовы, купцы, торговцы, промышленники. Но они рогом упёрлись, мол, не нужна нам здесь дорога, неча здесь пришлым делать. Мы здесь дела делаем, продукты свои продаём и горя не знаем, а придут чужаки, нам жизни не будет. Что правда, Сашенька, они здесь как у Христа за пазухой: в бакалейной торговле и калачном деле они монополисты, все крупные лавки им принадлежат. И опасения их понятны. Но город как-то разбудить надо. Иначе загнётся, — Анатолий перекрестился с последним, далёким от псалтырного лексикона, словом.

— А мы-то, мы здесь при чём?

— При том! Если уж перенёсся во времени, дело разумей, а не просто так приведением прикидывайся. Не «Битву экстрасенсов» снимаем. Мы здесь духи бесплотные, во всякую стену вхожие, вот и пойдем к Фирсовым. К старшему, Алексею Фёдоровичу. Придём ночью, пока купец первой гильдии почивать изволит, немножко хренку для звука зажуём и будем с ним, сонным, разговоры разговаривать. До конца не материализуемся, останемся как помеха световая. Он спросонья решит, что привиделось, о нас и думать забудет, а разговор, мысль, — слово «мысль» Анатолий сказал важно, вот так «мыыыысль!» — долго помнить будет. Решит, что вообще сам к этой мысли пришёл, сам придумал.

— И что, помогает такой инструмент? — с сомнением посмотрела на разошедшегося священника Алиса. Интеллигентное его лицо, пока инструктаж говорило, заметно преобразилось. Особенно на слове «мысль». Худое умное лицо налилось решимостью, стало не просто умным, а волевым. Вот как интеллект украшает, а вы всё не хочу учиться, да не хочу учиться.

— Ещё как помогает, Сашенька, люди в полусне внушаемы. К счастью или к сожалению. К счастью, потому что бога слышат, а к сожалению — потому что не только бог с ними в миг уязвимости говорит.

— Мы вот, например, — неловко пошутила Алиса.

Анатолий пристально, дольше нужного посмотрел на Алису, будто решение важное принимал. Принял.

— И мы, например. Вы, Сашенька, слышали, что людям важные решения во сне приходят? Наяву бьётся-бьётся какой-нибудь, скажем, учёный над задачей, а она не поддаётся.

— Это как Менделеев с таблицей? — перебила Алиса, — слышала, конечно, но психологи же этот феномен раскрыли. Что-то там с сознанием и подсознанием.

— Мгм, — усмехнулся Анатолий в жидкую мушкетёрскую бороду, — психологам разгадка тоже во сне пришла.

— Постойте, Батюшка, — оторопела Алиса, — уж не хотите ли вы сказать, что всякое озарение — ваших рук дело?

— Теперь наших, Сашенька. Пойдемте-ка к Фирсову, — спохватился Анатолий, вскочил из-за стола, чуть не опрокинул и кофейник, и чашечки, да и сам резной стол, а дальше забубнил бегло, вполголоса и совсем не понятно:

— Эх, растяпа я недалёкая, это надо так заболтаться, до Орехова две версты, а я всё не о том. Вставайте, вставайте же, Сашенька.

Анатолий протянул девушке руку, да так суетливо помог подняться, что чуть из-за стола её не выдернул, как репку в сказке. Из калачной почти выбежали. Торопились в сторону Кремля. Хренов корень больше не действовал: прохожие Алису и священника не видели, то и дело таранили, обдавали ветром и проходили насквозь. Длинное Алисино платье исчезло, вернулся деловой костюм, что было кстати. В наряде двадцать первого века нестись по немощёным суздальским улицам было сподручнее. Анатолию облачение не мешало: шагал впереди широко, уверенно, стремительно.

Внезапно, уютный городской гомон лопнул гулким, раскатистым, выпуклым звуком. Зазвонили колокола на часовнях. Сначала одна в Кремле, за ней другая, уже поспевала третья, ей вторила четвёртая. Звон, разноголосый, но торжественно созвучный, разливался по Суздалю. Звонили повсюду, будто единым хором, но вроде соперничая — чья мелодия будет красивее, сложнее, наряднее. Алиса сбилась с темпа и остановилась. Остановился и Анатолий. Обернулся. Лицо его было другим: узкий лоб рассекала длинная складка, губы плотно сжаты, глаза потемнели и вбуравились глубже под брови.

— Прости меня, Сашенька, — сделал шаг навстречу Алисе, сильной тёплой рукой раскрыл её правую ладонь, вложил что-то гладкое, небольшое, плотно закрыл ладонь, держи мол крепко, не потеряй. Алиса крепко сжала кусок хренова корня.

— Прости меня, Сашенька, не успел. Орехово уже.

Бомм-бомм-бомм, набирали голос колокола Кремля. Звон стал большим, тяжёлым, звон раскалённым металлом медленно и неотвратимо забирал город. Купола колоколен, крыши посадских домов, стены Кремля тонули в могучем звуке. Прохожие, торговцы, извозчики, Анатолий и сама Алиса таяли, растворялись в вечной всесильной волне. Бомм-бомм-бомм…

[6]

«Ласточку» качнуло по инерции, состав замер. Орехово-Зуево, единственная остановка между Москвой и Владимиром. Алиса глухо стукнулась головой о холодное стекло. Проснулась. В стиснутой руке звонил телефон. Пухов. Ни здрасьте, ни полздрасьте.

— Зайка, ты как там? Добралась до златоглавого Суздаля? Нормально всё? Я переживал. Ты не скучай, я при первой возможности приеду. И тебя заберу. При первой возможности. Успокоится здесь, и вернёшься.

— Не переживай, — прошелестела перехватившим спросонья горлом Алиса, — не вернусь.

— Ну, котик, — слащаво заурчало из трубки, и как она раньше не слышала, что голос у Пухова такой жидкий и шершавый, — кооотик, ну не дуйся. Я все отраб… — Алиса опустила бубнившую трубку на колени. Держать телефон было противно и неудобно. В ладони что-то мешало. Огрызок хренова корня. Гладкий, неуклюжий, маленький и пахучий.

Алиса подняла с колен трубку:

— Приезжай к нам на День огурца, Егор Владимирович, и пошёл бы ты на хрен, — дала отбой.

Спустя сорок минут «Ласточка» прибыла во Владимир. Алиса вышла на привокзальную площадь. До благостного Суздаля с его куполами оставалось тридцать километров.

Мёд ставленый.

Даниил Киселёв

Это я сейчас знаю, что Суздаль — город мистики, и есть в нём попрошайка, меняющий судьбы. А один мой знакомый, Кирилл, всё никак не мог соблазнить свою начальницу. Впрочем, давайте по порядку.

Суздаль — старинный русский город: резные дома, церкви, колокольный звон, огурцы (из которых делают варенье, настойки, поделки в школах — да почти всё, кроме разве что хлеба и одежды, хотя кто знает). Ну и, конечно, мёд. Вернее, сладко-кислый медовый напиток, который в сказках всё время течёт мимо рта.

За ним и поехали: крупнейшая сеть питерских баров открывала концептуальное заведение «Древняя Русь», и в прошлом феврале руководство направило в Суздаль разведгруппу из пяти человек — хотели создать линейку коктейлей на основе древнерусских рецептов медовухи, хреновухи, огурцовки и прочих алкоизысков.

Хорошо знакомы между собой были только двое: маркетолог и бабник Кирилл и молодая, упругая, с большими красивыми ресницами Мара, глава делегации. Остальные были приглашёнными специалистами и ещё не успели как следует познакомиться друг с другом. Отправили их почему-то не на поезде, а на минивэне, со мной в качестве водителя.

Только мы отъехали от Питера, Соня, бартендер, сказала:

— Давайте поездку концептуальной сделаем?

Группа молчала, ждала продолжения.

— Сейчас везде марафоны: беговые, онлайн-марафоны фитнесов-фигитнесов. Предлагаю нам сделать…

— Секс-марафон? — перебил Кирилл, но никто не засмеялся.

— …алко-марафон?

Эту идею поддержали все, кроме Мары:

— Не пить едем, а работать.

Соня достала 0,7 водки «Медведь». Выпили за идею прямо из горла, даже обрусевший француз Николя, который обычно «только по винчику», дал марафону начало. Сразу бахнули по второму кругу — за резвый старт. Запивали горячим кофе из термоса.

Через час Кириллу и мне захотелось курить, остальным — в туалет. Решено было остановиться, заодно докупить «марофонского снаряжения». На этом привале в деревянном туалете с двумя дырками в полу я и узнал, зачем Кирилл — молодой красивый парень с открытой улыбкой — поехал в Суздаль. Я — жилетка для слёз и шкаф для скелетов, такое у меня призвание, видимо, люди доверяют мне свои тайны.

— Вот посмотри на меня. Красивый?

Я покосился.

— Ну… — вообще-то смотреть на писающего мужчину и говорить ему, что он красивый, было неловко.

— Ну вот. Никогда никто не отказывал. А эта… Дело принципа. Поэтому напросился. Меня вообще не хотели брать, типа, и так веду много проектов, и они какую-то Дашу взяли. А я им: «Вы же знаете, как я люблю… эээ… новенькое. Продукт, чтобы продвигать, обожать надо. А там медовушка, хреновушка, все дела. Ну а кто ещё их так любит, как я? Никто!» Уболтал, в общем. Хотя Дашу вон, — мотнул головой куда-то в сторону, — всё равно взяли.

— Мгм. А что за принцип-то?

— Так Мару хочу… ну. Уже полгода не выходит. Но ничего, целых три дня будем в одном доме. И не таких ломали! — улыбается, подмигивает, вытягивается, застёгивая ширинку.

Я подумал, если бы Мару так легко можно было склонить к тому, что нужно тебе, а не ей, не стала бы она в свои двадцать шесть одним из директоров крупнейшей в городе сети баров, но вслух сказал, толкая дверь ногой: — Ну, держи в курсе.

Всю оставшуюся до Суздаля дорогу пили, с дистанции не сошёл никто. Приехали под вечер, заселились в гостевой дом. В самой тёплой комнате в цоколе расположились Даша и Соня. Остальные — на втором этаже: я — с Кириллом, Николя занял крохотную спальню у лестницы, а Маре досталась угловая, самая холодная в доме комната (точнее, она сама её выбрала) по соседству с нашей.

Следующим утром началась официальная программа. Мы тащились за бормочущим заученные фразы экскурсоводом; шесть пар ног брело из залы в залу, смотрели налево, где оружие пятнадцатого века, направо, где горшки-черепки времён ига, наверх, где сводчатый потолок держится без единой опоры… В общем, куда тыкал рукой наш гид, туда и смотрели.

Все даты-годы-века смешались в головах в овсяную кашу, густую и липкую. Хотелось быть не здесь, хотелось похмелиться, но молодая начальница запретила пить с утра. Конца этой обязательной экскурсионной муке не было даже не горизонте.

Мара задавала бесконечные вопросы, Кирилл не отставал: держался рядом, записывал в блокнот рабочие идеи, иногда вставлял фразу-другую, давая понять, что он «в теме». На крутых ступеньках ручку подавал, за локоток придерживал. Шутил, на что предводительница иногда сдержанно улыбалась. Надо сказать, смотрелись они шикарно: светлоглазый славянин и смуглая армянка с пухлыми губами, большими глазами и огромной копной каштановых волос. Чувствовалось (или может это похмелье на меня так влияло), что есть — есть! — взаимное притяжение, но в то же время холодность или скорее осторожность. Так бывает, когда хочешь погладить смешную мохнатую собаку, но опасаешься: вдруг цапнет?

Обедать пошли в ресторан, где по плану должна была состояться первая дегустация. Зашли в стилизованную сводчатую горницу, расселись по лавкам за длинным столом.

— Ну что, бояре, сначала выпьем, а потом уже трапеза? — картавя, удивил Николя.

Принесли подносы с дегустационным материалом. Древнерусская мадам в очках, кокошнике и сарафане рассказывала о производстве, составе, вкусе напитка, после чего все, кроме Мары, дружно опрокидывали чарку, обменивались ощущениями и ждали следующей порции информации. Сделаю ремарку: может показаться, что единственной целью группы было выпить. Отчасти так оно и было, ибо марафон, ибо договорились, ибо каждый любил хороший алкоголь. Но при этом никто не забывал о своих обязанностях: Соня и Николя делали первичный отбор того, что можно вставить в барную карту, накидывали в заметках варианты возможных коктейлей, Кирилл и Даша генерили идеи продвижения, Мара руководила всей операцией.

Маркетолог-казанова придвинулся к объекту своей охоты.

— А ваше руководительство почему не пробует? Вкусно же!

Мара посмотрела на него, как Донской на Мамая.

— Понял, не моё дело, — и украдкой мне подмигнул.

Чарок было десять. Затем ещё десять. После обеда ещё два раза по столько же. Медовуха. Пьёшь её: и вкусно, и сладко, и весело, и легко в голове, как от ментола, но сознание чистое, незатуманенное. А приходит время вставать с лавки, и понимаешь: коварный напиток. Не голову пьянит, а ноги. Кто-то предложил вызвать такси. Мара сказала:

— Нужно понимать, каково будет клиентам уходить из бара на своих двоих. Все идут пешком.

Моля Бога о помощи при виде каждой церкви, которых в маленьком Суздале больше пятидесяти, а на нашем пути — пять! Иногда матерясь и грозясь «скинуть балласт» — бутылки купленной медовухи, Кирилл предложил подняться на Преподобенскую колокольню и сбросить бутылки оттуда, «заодно в колокол звякнуть, а то чё они молчат уже два дня». Дома сразу разошлись по комнатам, отдохнуть.

— Кажется, есть прогресс, а? — улыбнулся Кирилл. — Сначала, видал, показно так фыркала на меня, а потом ничего, даже развеселилась немного. Люблю неприступных. Хотя таких недотрог у меня ещё не было. Зато ух какая! — он согнул руку и сжал кулак. — Сначала думать споить её, а она, видишь, не пьёт. Буду менять тактику.

Вечером собрались на брейншторм. Подняли за продолжение марафона, Кирилл свою стопку отодвинул:

— Вы бегите, а я отдышусь.

— Смотри, пропускаешь самое интересное! — Соня и Николя уже начинали мешать коктейли, которые должны стать хитами «Древней Руси».

Вечер продолжался, идеи лились, алкоголь тоже. Замечаю, что француз подкатывает к начальнице. Салфетку подаст, шепнёт что-то украдкой, прикоснётся невзначай, пошутит. И она смеётся! Кирилл занервничал, но виду не подал. Подсел с другой стороны, стараясь перетянуть внимание Мары на себя. Недобро поглядел на Николя. Тот взгляда не понял или не захотел понять. Кирилл уже и так, и эдак, и даже на философскую тему заговорить пытался:

— В городе тыща колоколов, а я за всё время ни разу их звона не услышал. Странно. Может, это знак?

Мара только хмыкнула, а француз катит к ней свои уже почти сорокалетние шары и катит. А та знай себе смеётся над его шутками.

— Пойдём покурим, — Кирилл встал из-за стола.

— Да я же не курю, — прокартавил Николя.

— Ну, подышишь, освежишься, а то вон какие щёки красные, как свёклой намазал.

Не знаю, о чём они говорили, но француз к Маре больше не подходил, только мешал коктейли и сам же их пил.

Второй день выдался более спокойным. Побывали на заводе, где варят медовуху. Естественно, попробовали. Вечером — снова на дегустацию. По дороге наткнулись на попрошайку. Настоящий юродивый: обросший, согнутый, в рванье. Странное он ощущение вызвал у меня: не пренебрежение, а скорее наоборот — интерес. Глаза у него были ясные-ясные, а голос — спокойный и смиренный. Сидел на паперти у одной из церквей, и, когда мы проходили мимо, схватил Кирилла за карман:

— Подай копеечку, а я тебя научу, как стать счастливым.

— Ага, ты себе расскажи.

— Смелости любить в тебе нету. Эх. Ничего, помогу. Захочешь спасибо сказать — я возле Успенской обычно. — Отвали, — уже через плечо процедил Кирилл.

Пробовали напитки, сделанные по старинным рецептам: пиво, наливки, настойки. И все такие вкусные, и все такие приятные. За предыдущую ночь Кирилл «отдышался» и вернулся в марафон. Особенно налегал на мёд ставленый, сделанный по рецепту тринадцатого века.

— Снова меняю тактику, — шепнул мне украдкой.

Весь вечер он ухаживал за Дашей, не обращая внимания на Мару, а по возвращении домой попросил меня лечь в гостиной, «потому что у меня совещание с коллегой». Заснуть удалось не сразу: совещание было шумным. Видно, спорный вопрос обсуждали.

Третий день — свободный, делай, что хочешь: гуляй, читай, иди в музей. Все хотели спать и встали только в двенадцать. После завтрака-обеда прогулялись, опохмелились и до конца дня работали как проклятые. Кирилл гнул своё: ноль внимания на Мару. Она всё так же холодна и — или мне показалось? — напряжена.

Марафон вышел на финишную прямую: оставалась последняя ночь в древнем граде Суздале, городе церквей и старинных напитков. Мара тоже пила — все удивились, но виду не подали — и быстро опьянела. Вскоре она ушла наверх. Кирилл, выждав минут десять, поднялся «по-дружески спросить, как дела, может, помочь чем».

— Постучал. «Открыто». Захожу. Она хватает меня за футболку и тащит на кровать. Пьяная, фу! Не люблю я так, но понимаю: вот оно! Думаю, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А на языке у неё сейчас буду я. Шепчет: «Ну чем я хуже?» И вот она уже раздетая, и я раздетый, и луна прямо в окно светит на постель — романтика прям. Но вдруг понимаю: не хочу. Понимаю, что не это мне нужно… Вернее, хочу, но хочу её всю, целиком. Я даже как-то растерялся, у меня первый раз такое. Оделся по-быстрому и — на улицу, проветриться, прогуляться. Сую руку в карман, а там солома какая-то. Явно тот нищий подсунул.

Кирилл бродил по городу несколько часов. Медленно, задумчиво, потом всё быстрее, быстрее, пока не сорвался на бег. Запыхавшись, добежал до Успенской церкви, ища глазами попрошайку. Был готов кричать спасибо любому, кто ему встретится. Да только рано было, ни души на улице.

Падал снег, он стоял без шапки, сердце стучало, звонили колокола.

Бывшая и настоящая.

Анна Шипилова

Мы разъезжаемся — он уезжает в свою старую квартиру, я меняюсь с родителями. Он говорит мне: «Я начал жить с девушкой, сына хотел бы забирать по выходным к себе, но она не умеет готовить, расскажи, что готовить ребёнку». Так мы с ней знакомимся. У него с ней всё только начинается, у меня с ним только закончилось, формально никто никого не уводил, никто никому не изменял, но осадок есть, конечно.

Она копия меня, на десять лет моложе, ей двадцать, умеет делать только ризотто — по рецепту из интернета. Мы начинаем общаться — сначала обмениваемся рецептами, потом советуем друг другу рестораны, потом она пишет мне пьяная и жалуется на него. Она простая, наивная, не дура, просто возраст такой. Мы встречаемся, она ведет меня в свой любимый бар на Ленина, в Гостином дворе. Я рассматриваю её украдкой, смотрю на обувь на шпильке, ноги в лосинах под кожу, маникюр яркий, она рассматривает меня, спрашивает, где я красила волосы. Дома, говорю, у себя. Четыреста рублей упаковка краски. Она говорит: «Тебе надо этим зарабатывать». «Да ладно, — говорю я, — у меня два высших с красным дипломом, я буду самым образованной парикмахершей в области». «Знаешь, сколько они зашибают, — говорит она, — зря смеешься, ты вон на своей работе зависла, тебя не повышают, а деньги каждый день гребут лопатой и наличкой». Я спрашиваю: «Это Даниил тебе сказал, что меня не повышают? Вы что, обсуждаете меня?»

Мы переходим на крик, мы ведь уже успели выпить — она кричит, что она студентка, и ей нужен защитник и муж, а мужчины не хотят брать ответственность, я кричу, что обсуждать людей за спиной низко, я пашу уже пять лет, и никто не ценит, когда перерабатываю, даже премий не платят нормальных. Она кричит, что из-за своих принципов и упрямства я теряю всё — мужиков, премии, повышения. Я хочу уйти, но бармены все куда-то делись, а у меня есть только карта. Остаюсь, сижу, жду. Она успокаивается, вытирает слёзы. Подливает своё вино в мой пустой бокал и предлагает выпить за мир. Я говорю ей: «Слушай, по-дружески тебя предупреждаю, хоть мы и не подруги, беги от него. Я ушла с ребенком не просто так, с детьми вообще от нормальных мужиков не уходят, чтобы ты знала». Она говорит: «Он мне сказал, что просто любовь закончилась, и вы оба это поняли, с одиннадцатого класса вместе, расстались мирно, он до сих пор у тебя ужинает».

«У меня ребенка из школы некому забрать, — звоню и говорю я ей, — ты же похожа на меня, скажи, что ты моя младшая сестра, учительница поверит, а сына я предупрежу. Ты в чём будешь одета? Нет, давай поскромнее, у нас православный лицей, у тебя есть что-нибудь кроме розовой искусственной шубы? Ладно, надевай, а я тебе отдам что-нибудь дома, она же холодная небось, ну как ты собираешься в ней всю зиму проходить. Нет, он не покупал мне шуб, я сама себе всё покупала».

«На, держи, — вручаю я ей чёрный зимний пуховик, — главное, чтобы попу прикрывал, шею и грудь, чтобы не задувало, он до минус тридцати. Это сейчас тебе всё пофигу, а потом — болезни, воспаления лёгких и прочего — машу рукой неопределённо. Давай, бери, это плата за молчание, не говори никому, что я ничего не успеваю».

Она говорит: «Слушай, а нормально, что у Даниила в волосах уже седина, и животик какой-то намечается?» Я смеюсь и говорю: «Ты мужчин после тридцати видела вообще? Да на половину без слёз не взглянешь, животы, щёки обвислые, отёчные, пиво, футбол по телевизору, компьютерные игры по выходным. Нам ещё повезло, что он спортом занимается, бегает, зимой на лыжах, летом на байдарках, пьёт какие-то витамины, протеины, у нас ещё вполне ухоженный мужчина. Ну, у тебя, — поправляюсь я, — если нужен мальчик, искала бы актёра там на съёмочной площадке или в театре, я не знаю, сокурсника в твоём ярославском театральном».

«Актёры все психованные, — говорит она, — и все изменяют, поверь мне, у них если нет химии с партнершей, то всё — спектакль провальный, сцена не получится. Думаешь, почему все женятся друг на друге — во-первых, он тебя поймет, когда у тебя съёмки два месяца в экспедиции, а во-вторых, потому что больше не на ком, ни с кем не успеваешь познакомиться. А я с твоим, ну, с моим, в смысле, случайно познакомилась, на заправке, меня подвозили после смены, я вся такая красивая была, не смыла ещё грим, а тут на он бэхе икс пятой».

«А когда это было, — спрашиваю, — а, мы в тот день бумаги о разводе подписывали, он уже переехал, поехал к себе в квартиру, так непривычно было одной, у меня машина сломалась в тот вечер, пришлось эвакуатор вызывать, а телефона даже нет, спрашивала у каких-то мужиков. Стояла там и ревела после дороги». «Прости, — говорит она и обнимает меня, — прости, я не знала».

«Это безумная идея, — звонит и говорит она, — но мой предлагает пойти нам всем в поход, вчетвером, с маленьким Данькой» (да, у моего бывшего мужа мания величия, он назвал сына так же, как и себя). Подруги спрашивают меня: «Ты что, мать, с ума сошла, дружишь с нынешней своего бывшего? Я говорю: «Это вы застряли в совке со своим мышлением, а я современная женщина, демократия, толерантность, терпимость. Не только к геям и африканцам же, к бывшим тоже». Они ржут, пьяные, у меня на кухне: «Вы ещё втроем начните жить, будет очень по-европейски. А что — ты работаешь, она готовит и смотрит за ребенком, муж занимается чем хочет. Гарем, красота». Я отмахиваюсь.

Она приходит ко мне ночью, зарёванная, с чемоданом. Говорит: «Я ушла от него, а комнату нигде не снять, всё забито туристами. Можно я переночую у тебя? Потом в отель устроюсь, администратором поработаю, договорюсь, поживу на работе. А потом может в Нижний уеду, меня туда в театр драмы когда-то звали». Мне её жалко, и я впускаю, говорю: «Ночуй, это как-то не по-христиански, оставлять тебя на улице». Утром она говорит: «Иди на работу спокойно, я отведу ребёнка в школу, заберу, приготовлю обед пока. Мне же надо как-то тебя отблагодарить». Спит на диване в гостиной, остается на неделю — это удобно, когда дома есть кто-то, электрик до нас наконец доходит, чинит верхнюю люстру, водопроводчик чинит трубу под ванной, у сына уроки сделаны, спортивная форма постирана (даже выглажена, я никогда так не стараюсь).

«Какая же она… какая… — всхлипываю я, — полгода отработала секретаршей у шефа, и зарплата больше моей, а я шестой год пашу как проклятая по вечерам и выходным, в отпуск не хожу, у меня праздники новогодние в последний раз в студенчестве были, ну как же так… за что меня так!» Она успокаивает меня, гладит по голове, как ребёнка, говорит, что её на кастингах в Москве тоже обходят, не утверждают, даже когда утверждают, могут в последний момент отозвать вызов на съёмки, сказать — у режиссёра есть муза, она согласилась в последний момент, ты же всё понимаешь. Сегодня ты, завтра — она, потом наоборот. «Наоборот никогда не происходит, — говорю я, — никогда не произойдёт, пока ты будешь терпеть».

«Я всегда хотела завести собаку, — говорит она, — но мама была против, потом театральное общежитие, Даниила уговаривала хотя бы на хомяка, он был не согласен». «Давай заведём собаку, — говорю я, — в конце концов, ребёнку нужно о ком-то научиться заботиться и брать ответственность. У меня подруга разводит, завтра позвоню ей».

И она выходит гулять с собакой и Данькой, они идут с ледянкой на горку на Ильинский луг в субботу утром и чуть не сталкиваются с Даниилом. Он идёт от машины, поскальзываясь на льду тротуара, окликает её со спины, вполоборота, называет моим именем: «Марина, ты что, собаку завела?». Она даже не удивляется.

На стыке времён.

Ольга Пильникова

[1]

Лёгкий весенний ветер принёс в Первопрестольную не только тепло, но и надежду. Андрей Михайлович, несмотря на свой давно не романтический возраст, любил весну изо всех богатырских сил. Когда столица приобретала яркий флуоресцентный окрас, его вера в человечество кратно усиливалась. Именно поэтому все важные решения по инвестиционным проектам он оставлял на это время. Многие за глаза считали его человеком странноватым, кто-то даже говорил «чудик», но в его вокабуляре слова «чудо» и «чуйка» были однокоренными.

Только что пришли отчёты о первых результатах работы завода по переработке твердых отходов. Каждая цифра вводила Андрея Михайловича в экстаз. Год назад он сделал кадровое назначение, о котором не пожалел ни дня, хотя все его советники крутили у виска. Поступали даже тревожные сигналы из Аппарата Президента, но он был непоколебим. Весна диктовала свои правила, а он играл по этим правилам слишком давно и долго, чтобы ошибиться.

Сегодня на повестке дня стоял проект совершенно другого свойства. Несколько лет назад на одном из приёмов Андрею Михайловичу была представлена так называемая «молодая творческая интеллигенция». В результате он стал главным инвестором фильма с рабочим названием «На стыке времён». По задумке продюсера и режиссёра эта историческая картина должна не только потрясти бокс-офис, но и заокеанских академиков. Один год и двадцать пять миллионов рублей спустя трясло только Андрея Михайловича. Подходило время очередного транша, а вся затея с фильмом превращалась в натуральное шапито: на столе лежит семьдесят второй вариант сценария, последний исполнительный продюсер продержался два месяца, бюджет вышел из берегов, а режиссёр с продюсером никак не могут договориться, где же им лучше снимать Русь 16 века — в Праге или в Будапеште. И несмотря на то, что в этом балагане есть и государственные деньги, спросят всё равно с него.

Андрей Михайлович открыл окно и, вспоминая уроки медитации, на которые записала его очередная подруга сердца, сфокусировался на вопросе «Что делать». Налаженные контакты с весной сразу дали о себе знать. Буквально через минуту громко прокричала сигнализация его автомобиля, на крышу которого упал килограмм птичьего помета, образовавший в своей предсмертной конвульсии букву «П».

— Символично, — спокойно сказал Андрей Михайлович. — Мариночка, соедините меня с Панковой.

[2]

Стефания Федоровна, а для близких — то есть для мамы — Стефа, была наслышана про дивный мир творческих людей и понимала, что будет непросто. Но она не из пугливых — за плечами годы руководства разного рода проектами. Возведение частного аэропорта в кратчайшие сроки, ввод в эксплуатацию завода по производству удобрений, а тут какое-то кино.

— Коллеги, мы с вами уже третий час заседаем. Кроме ора ничего не происходит, — спокойным голосом произнесла она.

Её реплика уже в пятый раз осталась без ответа — вся переговорная сотрясалась от нецензурной брани. Режиссёр орал, что сценарная группа — сплошь тунеядцы и лоботрясы без воображения, начальник промо ругалась с продюсером, представитель дистрибьютора рисовал очередную версию логотипа фильма на доске. Но всем было всё равно. Даже когда рядом с названием фильма внезапно появился рисунок детородного органа, никто не обратил внимания.

Стефания Федоровна надеялась в первый день договориться обо всех деталях, чтобы не терять время. Она старалась каждую минуту своей жизни наполнить смыслом, поэтому между общественным и личным она всегда выбирала общественное.

— Да вы не удивляйтесь, у нас всегда так, — внезапно сказал молодой человек, сидящий напротив, — сидим на встречах целыми днями, а толку нет.

— А что с режиссёром и продюсером? Три часа идёт совещание, а они ни разу не перекинулись словом? — включилась в разговор Стефа, прикидывая, что союзники ей не помешают.

— Да кто их знает. Режиссёр у нас сильно-творческий, неприкосновенный. Продюсеру проще с ним не общаться. Сейчас у них раскол по идейным соображениям.

— То есть к фильму это не имеет отношения?

— Нет, конечно.

Стефания Федоровна хорошо была осведомлена о своих сильных сторонах. Помимо яркой внешности и светлой во всех смыслах головы, она была прирожденным переговорщиком. За несколько часов наблюдений за коллективом она могла безошибочно определить роли присутствующих. Лидер, заводила, клоун, козёл отпущения, примкнувшие к лидеру и нейтральные. В этом коллективе лидера не было, что значительно упрощало её работу, но был заводила, которого ей предстояло нейтрализовать.

Стефа спокойно сняла пиджак, представив творческой интеллигенции фигуру идеальных пропорций, укутанную в платье-футляр, встала на стул и распустила золотые волосы. В воздухе повис запах дорогих духов. Переговорка погрузилась в молчание.

— Итак, дамы и господа, — начала вещать Стефа со стула, — представлюсь ещё раз, так как в первый раз вы явно меня не расслышали. Стефания Федоровна Панкова — новый исполнительный продюсер на этом проекте. Вам, коллеги, представляться не надо, о вас очень красноречиво говорят социальные сети.

Переговорка по-прежнему не дышала.

— Все решения отныне согласовываются только со мной. Кто, куда, когда и за сколько — решаю я. Участников совещаний и повестку отныне тоже согласовываю я.

— А я думал, что мы кино снимаем, а не проектом занимаемся — вслух сказал режиссёр.

— Ну «кином» это можно назвать с большой натяжкой. Насколько я смогла понять, на данном этапе все решают свои собственные задачи.

— То есть, баба, которая никогда даже по касательной не имела дела с кино, будет нами командовать? — вдруг обратился режиссёр к продюсеру. Продюсер молчал.

— Именно, отныне вами будет командовать баба. Следующая решающая встреча завтра — продюсер, режиссёр, сценарист и я. Никаких дистрибьютеров, начальников промо, пост-продакшна, графики и просто сочувствующих. Как только будет решение по смете и сценарию, будет общая встреча. А дальше уже дело техники.

[3]

Ещё ни к одному проекту Стефа не готовилась так тщательно. Ей предстояло погрузиться во все тонкости кинопроизводства, разобраться в сюжете предстоящего блокбастера и исторически подковаться. Её коньком всегда была логика и аналитика. Как сделать убыточное прибыльным? Как при минимальных издержках показать максимальный результат без ущерба качеству? А тут за прибылью никто не гонится. Продюсер пока на неё никакого впечатления не произвел. Очевидно, что режиссёр своим авторитетом задавил продюсера, и тот либо не мог, либо не хотел открыто с ним враждовать. А фактически предоставленный сам себе предводитель творческой интеллигенции придумывал все более странные концепции, за которыми не поспевала сценарная группа в количестве девяти человек.

[4]

Стандартные совещания перед запуском фильма могут тянуться часами, в экстренных случаях — днями. Понимая это, первая встреча рабочей группы была назначена на 8.30 утра, и каково же было удивление Стефы, когда на неё пришел тот самый молодой человек со вчерашнего собрания.

— Судя по всему, режиссёр с продюсером решили нас проигнорировать?

— Нет, они просто подумали, что вы их решили разыграть.

— Игрушки — совсем не мой метод. Ну а вы тогда какими судьбами тут, почему же не прогуливаете вместе с начальством?

— Моя группа работает с заметками режиссёра, а потом я свожу всё воедино. Спать некогда, заснул — нить потерял, пенделей от режиссёра получил.

Стефания Федоровна внимательно пригляделась к сценаристу — глазные яблоки с красными прожилками, фиолетовые синяки под глазами и, несмотря на общую привлекательность «фасада», давно не мытая голова и кофейные пятна на футболке.

— Иван, правильно? Так вот, Иван, мы сейчас с вами немного поговорим, после чего вы идёте домой спать и не выходите оттуда, пока в зеркале не узнаете себя. Считайте это распоряжением руководства.

— Вы не понимаете! Не могу я спать, если я засну, то уже никогда не закончу этот сценарий.

— Нет, Иван, если вы не заснете, то никогда не закончите этот сценарий, потому что вы просто умрёте. Сдохнете от усталости или погибнете от передоза кофеина. Понимаете?

Иван осторожно кивнул головой. Стефания продолжала.

— Итак, Иван, теперь соберитесь. Разговор по существу. Почему у вас Иван Грозный и Пётр Первый живут в одно и то же время?

— Режиссёр сказал, это будет нашей фишкой.

Стефания Федоровна поперхнулась.

— Так, а давайте тогда сделаем по-другому. Расскажите мне, о чём фильм? Ну, своими словами.

— Я не могу.

— Как так?

— Да я же писал сценарий одного фильма, а сейчас получается чёрт-те что. Мне стыдно, я даже не уверен, что хочу своё имя в финальных титрах.

Иван замолчал, к глазам подступили слёзы, руки тряслись.

— Тогда расскажите мне о сценарии, который писали вы.

— Россия — 16 век. Согласно легенде, Кудеяр, или Георгий — это сын царя Василия III и его первой жены Соломонии. Он родился в Покровском монастыре Суздаля. Через несколько лет Соломония инсценировала смерть своего ребенка, а на самом деле Георгия вывезли в близлежащие леса, где тайно воспитывали в лесных скитах. Позже он стал называть себя Кудеяром. Не в состоянии простить отца за предательство матери, он сделал делом всей своей жизни мстить потомкам царя, в частности брату — Ивану Грозному. Ну это если совсем коротко.

— Отлично. А каким образом Пётр Первый оказался в этой истории?

— Режиссёр сказал, если мы хотим обеспечить международный прокат картины, надо брать узнаваемую историческую личность, а не старика-разбойника. И дальше по его задумке Кудеяр становится правителем княжества Суздальского, идёт войной на Московское княжество под управлением Ивана Грозного. Иван Грозный терпит поражение, прибегает к услугам шаманов-язычников и вызывает дух потомков. К нему приходит Пётр Первый и помогает избавиться от Кудеяра.

— А вы пытались объяснить режиссёру, что это бред?

— Да пытался, конечно. А толку? Дайте мне Петра Первого и всё… да уже всё равно, если честно. Хочется уже, чтобы сценарий приняли, а я и моя группа смогли бы забыть об этом проекте, как о страшном сне.

— У меня к вам предложение получше, — очень медленно, проговаривая каждую букву, прошептала Стефания Федоровна и приблизилась к Ивану на неприлично близкое расстояние. — Возвращайтесь к седьмой версии сценария, допилите её немного, только без веществ и Петра Первого! За сегодня-завтра согласуем основные моменты, а до конца недели проведём читки и запланируем начало съёмок.

[5]

После ухода Ивана Стефа долго размышляла о том, как иногда причудливо устроены люди. Взять отличную, неизбитую историю и собственноручно сделать из неё жижу коричневого цвета. Не то чтобы это было для неё новостью, просто стало обидно за державу. Она ещё раз перечитала самую годную, по её мнению, версию сценария, воодушевилась и принялась за изучение сметы. Сто пятьдесят миллионов только за натурные съёмки в Европе — это ничем не прикрытое отмывание денег. Все эти схемы были ей хорошо известны. Когда дело касается выездных мероприятий, то засунуть в смету можно что угодно. Собственно, это косвенно подтверждал и райдер артиста Петра Александрова, выбранного на главную роль: смузи из дуриана, заряженная вода из центра Кабалы, бельё из египетского хлопка. Помимо прочего артист Александров был параллельно задействован в четырнадцати проектах и требовал тройной гонорар в случае, если его берут не эксклюзивно, то есть разрешают съёмки в нескольких фильмах одновременно. Как будто бы в стране больше нет талантливых актёров. Сначала Безруков с Козловским сыграли всех, от питекантропов до хоккеистов, теперь вот Александров. Но это вторая проблема. Первая — локация. Стефа ещё раз взглянула на список городов, улыбнулась и сделала несколько звонков. У неё был план.

Внезапно в переговорную ворвались без стука режиссёр и продюсер.

— Ну что же, господа, вы опоздали всего лишь на три часа, — невозмутимо приветствовала опоздавших Стефания Федоровна.

— Да господь с вами, голубушка, — заблеял режиссёр, — кто же назначает встречи так рано? Мы же не корпоративные работники, у нас творческий процесс, в конце концов.

Режиссёр неопределённого возраста и телосложения в узких кругах считался всё ещё перспективным. И, несмотря на ТЭФИ, Ники и по мелочи, коммерческого успеха так и не вкусил. Однако кое-кому в окологосударственных организациях был симпатичен, поэтому с завидным упорством его проекты получали хоть и частичное, но государственное финансирование.

— Я, кажется, вчера ясно изъяснилась. Кто, где, когда и во сколько — решаю я. Так что, извольте, Никита Николаевич, собраться и приходить вовремя.

Стефа села на стол, положила ногу на ногу. Продюсер приоткрыл рот и совершенно неприлично уставился на длинные, стройные ноги исполнительного продюсера.

— Итак, господа, не будем более терять время. Алексей Валерьевич, вы можете закрыть рот, — с улыбкой обратилась Стефа к продюсеру и продолжила, — я тщательно изучила все материалы, сценарии, сметы. Начну с самого простого вопроса. Почему вы снимаете не в России? Зачем Европа и евро? Кроме отмывания денег мне в голову не приходит больше ничего в качестве оправдания. У нас что, нет ни одного годного места, где сохранились бы постройки 16—17 веков?

— Никита Николаевич, я отвечу, — подхватил продюсер. У него был идеально сидящий костюм теплого древесного цвета, белая рубашка, модный галстук цвета фуксии и филигранно выстриженная трёхдневная щетина. — Вы, Стефания Федоровна, возможно, удивитесь, но мы, как это модно говорить, «провели рисёч». Мосфильм выкатил нам совершенно невменяемый ценник. Ленфильм скорее мёртв, чем жив. Все павильоны Главкино заняты этими чёртовыми сериальщиками на следующие два года! Прага — это выход, хорошая экология, развитая инфраструктура. Дальше немного графики, и у нас будет очень достоверная Русь шестнадцатого века.

— Графика ещё больше удорожит смету. Насколько я понимаю, проще снимать на натуре и потом, если что, закрашивать; чем снимать «на зелёнке», а потом всё дорисовывать, — парировала Стефания Федоровна.

— Вы хотели сказать, Будапешт, — вдруг выпалил режиссёр, обращаясь к продюсеру.

— Нет, Прага, Никита Николаевич. Мы же многократно это с вами обсуждали и пришли к общему знаменателю. Прага получилась дешевле Будапешта.

— Ну что вы, дорогой Алексей Валерьевич, общего знаменателя между нами быть не может. Это как поставить знак равенства между селедкой и ламантином.

— Так, с этим вопросом понятно. А что с исполнителем главной роли? Вы уже утвердили Александрова? — обратилась Стефа к режиссёру.

— А зачем нам его утверждать? Мы с ним работали почти на всех моих проектах. Он сейчас звезда первой величины. Его во влажных мечтах видят все девочки от Калининграда до Владивостока.

— А гонорар вы видели? Не пробовали договориться о скидке по знакомству?

— У нас серьёзная картина, нам нужен серьёзный актер. Это стоит денег. Точка.

— Да, но деньги платите не вы! И я посмотрела записи с кастинга — там были более впечатляющие работы.

Продюсер кивнул в знак согласия, и режиссёр посмотрел на него с ненавистью.

— Уважаемые господа, мой вердикт такой — на роль Кудеяра необходимо провести повторный кастинг, пусть даже с вашим Александровым. Но давайте ещё раз помедитируем над нашими опциями и решим, хотим ли мы в фильме актёра, который из роли в роль играет сам себя? А про локацию… у меня есть кое-что для вас, — Стефа медленно пересела обратно на стул, а на столе волшебным образом появилась большая карта с красным крестом в районе Центральной России.

Режиссёр посмотрел на точку на карте, фыркнул, продюсер начал ходить из угла в угол.

— Это даже не обсуждается, режиссёр моего калибра не может позволить себе снимать в какой-то Тьмутаракани. Название этого города на карте не видно! Как туда добраться?

— Я предполагала, что вы именно так и отреагируете, поэтому прошу внимание сюда. На экране макбука исполнительного продюсера появились фотографии. На одной Тарковский снимает «Андрея Рублева», на другой — Чухрай во время съемок «Баллады о солдате», дальше следовали фото ещё примерно тридцати фильмов, включая «Мертвые души», «Чародеев» и «Финиста — ясного сокола».

— Ну вы нам ещё и пауэр поинт покажите, удивите нас, — иронично прокомментировал режиссёр.

— Вы лучше скажите, знаете ли вы, уважаемый Никита Николаевич, что объединяет все эти фото?

— То, что вы их откопали в интернете?

— То, что все эти фильмы снимались в Суздале.

Режиссёр очень медленно и очень долго рассматривал каждую фотографию — плевался и всячески демонстрировал свое неприятие.

— Слушайте, да я вам сам могу таких фотографий нафотошопить в телефоне сколько угодно.

— Это навряд ли, у вас старая кнопочная Нокия. Вы ей можете только кого-нибудь убить, — парировала Стефа.

Продюсеру всё больше нравилась Стефания Федоровна. Во-первых, она была невероятна хороша собой. Он мог бы её слушать, даже если бы она читала твиттер Ольги Бузовой. Во-вторых, она была чертовски умна. В-третьих, если он к ней примкнёт, то они точно сумеют снести режиссёра. В одиночку он этого сделать не мог. Складывалось ощущение, что у Стефании Федоровны был карт-бланш изо всех бюрократических аппаратов. И с ней у проекта будет шанс. От мысли о съёмках в Суздале неожиданно потеплело всё внутри. Почему же он сам не додумался? Это отличная идея. Он вспомнил, как в старших классах ездил туда на экскурсию. И привёз исключительно приятные во всех отношениях впечатления, открытки с Кремлем, рекой Каменкой и много медовухи, которую у него изъяли родители.

— Никита Николаевич, я, пожалуй, соглашусь со Стефанией Федоровной. Суздаль — отличный вариант. Логистика простая, денег потратим в десять раз меньше, не будем зависеть от курса валют. Да и городить ничего не придется, надо будет только договориться там с музеями и храма…

— Уже, — перебила продюсера Стефа. — Когда вы так бестактно ворвались, я как раз разговаривала с администрацией города. У нас есть все необходимые разрешения на съёмки. Более того, вместо массовки, которую вы собирались зачем-то выписать за большие деньги из Китая, мы задействуем местных жителей. Они все-таки больше похожи на обитателей Руси 16-го века, чем наши узкоглазые «братья».

Режиссёр окончательно потерял терпение, яростно взглянул на продюсера и, встретив сплошное безразличие, взял в руки телефон и вышел из переговорной.

— Пошёл звонить высокому начальству, — прокомментировал продюсер.

— На любое высокое начальство найдется начальство ещё выше и шире, — хитро улыбнулась Стефа.

Буквально через минуту вернулся Никита Николаевич.

— Стефания Федоровна, вы с этого момента тут больше не работаете. У вас официально антирекорд по количеству дней, проведенных в должности исполнительного продюсера, — забрюзжал режиссёр. — Распоряжение Министерства Культуры Российской Федерации.

— О, как интересно, — спокойно отреагировала Стефа. — А с каких пор Минкульт начал увольнять сотрудников, которых он не нанимал?

— С тех пор, что у меня всё-таки есть имя, а у вас кроме ног ничего нет. Задрать красивое платье может любая, а вот кино снять — не всем по плечу.

Стефа немного приподнялась и сжала кулаки, но продюсер её опередил. Резкий удар промеж глаз отправил режиссёра в нокаут. На галстуке цвета фуксии появилась капля крови.

[6]

Прошло восемнадцать месяцев. В противовес радостному и приподнятому настроению по весне, осенью Андрей Михайлович обычно погружался в глубокую хандру. Внезапно все его знакомые выучили словосочетание «ретроградный Меркурий» и винили его во всех бедах. Но Андрей Михайлович предпочитал держать всё под контролем без передачи третьим лицам или планетам.

Год подходил к логическому завершению, а вместе с этим назревала острая необходимость подводить итоги, в том числе и личные. Панкова снова спасла тонущий корабль легко и относительно непринуждённо. Один раз пришлось вмешаться, хоть Андрей Михайлович и ненавидел мелкие, никчёмные разборки, когда нужно догнать, перегнать и доказать. Правда, если дело касалось Панковой, два раза не думал.

Как только режиссёр скоропостижно ушел на пенсию, Стефа подняла проект про Кудеяра со дна финансовой ямы и успешно выпустила картину в прокат. Результаты сборов после двух уикендов удивили даже самых больших скептиков. Звонил мэр Суздаля и благодарил за такую рекламу городу. Звонили из АПэ, благодарили за хороший фильм. Звонили из Минкульта и намекали, что продолжение будет очень кстати. Но самое главное, звонила Стефа и сказала, что она родила мальчика.

— Андрей Михайлович, если бы не вы, то я бы никогда не попала на этот проект и не встретила Лёшу… и маленького бы тоже не было. Спасибо вам!

— И тебе спасибо… я заеду позже.

Андрей Михайлович повесил трубку и дрожащим голосом продолжил фразу.

— И расскажу наконец тебе всё, девочка моя. Тебе и своему внуку…

Белый шум.

Анастасия Подорожная

[Пролог]

Белый шум — это шум, спектральные составляющие которого равномерно распределены по всему диапазону задействованных частот. Например, шум близкого водопада или шум дождя. Белый шум подавляет иные звуки. Некоторые исследователи считают, что он обладает лечебной силой. На сегодняшний день нет доказательств этому, но и опровержений тоже нет. Говорят, на Мжарском могильнике можно услышать особенный белый шум. Если заболевший в определённое время придёт туда и услышит, то болезнь отступит и больше никогда не вернётся.

[1]

31 января

Когда я встретила тебя, ты включил мне музыку — белый шум. Ты сказал, это поможет расслабиться, стать собой. Мы танцевали под водопадом и под дождём. Готовили завтраки и обеды под шелест дороги и стук вагонных колёс. Время растворилось в шелесте, шорохе, шли месяцы или дни. А однажды между нами осталось меньше миллиметра. И я пропала…

Через три недели мне приснится необычно тёплая, в лепестках, весна. Запах абрикосовых цветов. Время перед рассветом, когда птицы ещё молчат. И ум, и тело моё растворятся в оглушающей тишине.

Я пойду босиком по заброшенным рельсам. Вдруг впереди, прорезав пространство, возникнет звук. От неожиданности встану на колени, прижму ухо к ржавому холодному металлу, давно не знавшему вагонных колёс. Металл от прикосновения нагреется, и где-то внутри всё громче и громче будет взрываться и биться нарастающий шум.

Громче.

Громче.

[2]

Как заворожённая, слушаю шум через металл.

— Подними голову! — кричит голос в моей голове.

А я слушаю и не могу оторваться.

— Подними голову!

Шум нарастает, проникает в кости, захватывает меня всю. На предельной громкости я тяжело, грузно отрываюсь, и… Свет в лицо. Темнота в лицо.

Просыпаюсь резко, выныриваю из сна, хватаю воздух ртом. И сердце — сердце бешено бьётся, всей своей силой толкая меня изнутри.

31 июля

— А что вы так поздно, мамочка, пришли на первое УЗИ?

Стесняюсь, невнятно говорю:

— Понимаете… Работа без отпуска. Я математик… у меня было большое исследование, я рассчитывала нормы для популяций бактерий.

— Для кого?

— Ну… Для бактерий.

— Нормы для бактерий?

— Да.

— А для вас норм не существует? Страховой полис аннулируется, если вы не проходите исследования по правилам.

Пожимаю плечами. Мне всё равно. Но не всё равно, кого я вынашиваю там, внутри.

— А у вас девочка, мамочка. И сердцебиение на девочку.

Поворачиваю голову и встречаюсь через экран с невидящими меня глазами невидимого ребёнка.

31 октября

18:00

— Давай, солдат, раздвинь ноги! Посмотрим твоё раскрытие… Два сантиметра? Никуда не годится. Будем стимулировать роды.

— Нет, пожалуйста, не надо! Вы же обещали!

— Брось! Что — не надо? Не до утра же с тобой сидеть?

Белый шум.

— Задыхается твой ребёнок, мамочка, задушила ты его.

Кричу в стену, голова моя неестественно свёрнута на бок. Мышцы шеи сводит судорогой, но я всё выворачиваю и выворачиваю голову. Я, словно сова, хочу повернуть её на триста шестьдесят.

1 ноября

06:00

— Режьте. Держите вот здесь и здесь.

Хирургические ножницы без суда и следствия полосуют меня на четыре, шесть и восемь часов. Боль, обжигая, расходится полосами ровно вдоль линии разрезов.

— Родила.

— Не кричит.

— Не кричит, эй! Послушайте сердце кто-нибудь!

Открываю глаза в потолок. На нём пляшут и пляшут тени, словно черти, словно птицы. Тени людей в ритуальном танце. Тени цветов абрикоса. Закрываю глаза.

2 декабря

Давай не будем говорить об этом. Не в декабре. Поговорим, когда придёт весна. Когда растает снег, распустится сон-трава. А сейчас — просто увези меня. На «Стриже». Куда он там идёт? На Нижний? Вот и хорошо.

12:30

Чёрт. Кровь. Выйдем на ближайшей? Да, надо. Нет, не спрашивай.

12:40

Стоим на вокзале во Владимире, а на джинсах у меня вот такое бордовое пятно.

14:00

Мне, главное, скорее в дом, желательно без людей.

[3]

Я согласилась на Суздаль. Ты сказал, у тебя там дед. Хороший, и примет, хоть я тебе не жена. Был вариант вернуться в Москву, но когда, к кому? Мне бы хоть джинсы постирать, а потом выбрать путь. Обмотала себя шарфом ниже пупка. Хорошая штука шарф. Может пригодиться в самых неожиданных местах.

Дед оказался всклокоченный, седой, с прищуром. Выглядел, как Эйнштейн. Ковылял ко мне, прихрамывая. Обнял, даже имени не спросил. Протянул краснобокое яблоко.

— Щас отравит, — подумала я.

— Яблочко с живым червячком, made in Suzdal, никакого яда! — гордо сказал дед.

Я про отраву вслух что ли сказала?

Не по годам общительный, после яблочка повёл нас в баню. Смыть пыль городскую, болезную. Сказать, что я плакала, ничего не сказать.

— Да я вся в крови, какая баня? Месяц после родов!

— Не отказывай ему, — шептал ты, — он будет рад.

Кровь по ногам.

Ненавижу тебя.

В ненависти прямо из бани меня вынесло за ворота и понесло. Шла, не разбирая дороги. Прямо, направо, налево, прямо. Только не оборачиваться, только не возвращаться. Ветер в уши, ветер в горло, ветер в лицо. Зазвонили колокола. Звуки, словно плети, прошли по моей спине, и я припустила бегом.

Река, деревянный мост, этот берег, тот. Вынесло на бесснежный пустырь. Передёрнуло, покрыло гусиной кожей. Декабрь, Подмосковье, а снега нет? Как так? Ни телефона, ни карты, ни ключей. Где я, кто я.

Холодно. Устала.

Ноги подкосились внезапно, словно на школьной перемене ударили под колени. Я упала лицом, ладонями вниз. А земля тёплая, нагретая, как после костра. Поднялась — холодно. Выезжали из Москвы — был минус. Опустилась — тепло. Тепло!

Расстегнула куртку, размотала шарф, обмякла. Вжалась собой, согревая руки, щёки. Почувствовала невыносимую потребность раздеться. Голая легла на спутанную пожухлую траву. Как же горячо, чёрт!

Кровь по ногам, а потом в землю — и не больно. Мне больше не больно, представляете?

Так хорошо.

[4]

Кошка забралась в волосы и размурлыкалась, по очереди вонзая когти мне в голову. Я проснулась. Села, вытянулась. Смотрю по сторонам, джинсы где? Свитер где, куртка? Обокрали что ли? Вот же… Кошка сидит рядом, не уходит.

«Обокрали?» — спрашиваю.

Кошка поворачивает голову, смотрит по направлению, и я смотрю за ней. Лежит моя одежда, вот и славно… Моя — что? Сарафан? Платье? Что это? А я голая. И земля горячая. Оделась — нет выбора. Ничего так себе сидит, платье. Можно без джинсов и даже без трусов.

Кошка встаёт, потягивается и мягко идёт прочь. Оборачивается, приглашая. Иду за ней. А через несколько минут вслед за кошкой чуть ли не проваливаюсь в землянку, где сидит знакомый мне дед-Эйнштейн и улыбается во весь рот.

— Мурочка, привела? Вот и хорошо, вот и славно! Как банька-то?

Дед у тебя, говоришь, в Суздале? Вспоминаю твои глаза. Пронзительные, чужие. Вспоминаю твоё горло. Так бы и перегрызла, так бы и целовала.

Ненавижу тебя.

— Хороша была банька, дед, коль мы с тобой на том свете встретились.

— А с чего ты взяла, баба, что здесь тот свет? Здесь этот свет. А тот свет там!

Спасибо, поговорили. Какая я тебе баба?

— Хочешь знать, зачем ты здесь? — дед протягивает мне ладью, а в ладье кровь с молоком. — Пей!

— Теперь точно отравит, — думаю я.

— Не отрава, не боись, — говорит.

Я громко думаю, всё понятно. Пью. Зачем? Фу! Вырвет? Нет. Опускаюсь на лавку. Платье стелется по полу. Голова тяжёлая. Сплю.

Всё-таки отравил.

[5]

Вижу сон.

Вижу чужих людей, одетых в такие же одежды, как моя. Люди тянут ко мне руки и кричат «Дай». Руки гибкие, без костей, извиваются. Заканчиваются не пальцами, а клювами. Клювы щиплют меня за руки. Но не за руки — а за крылья огромные, раскрываю их — ого, ну и размах! Клювы рвут мои серые перья, пух валяется клочьями, кровь капает. А я стою и не могу двинуться, пока от крыльев не остаются щипаные крылышки, которые годятся разве что на барбекю. Рядом сидит кошка и вопросительно смотрит.

Голос в голове.

— Нет, так не пойдёт, Мурочка, отмотай обратно, сделаем дубль два.

И мой собственный.

— Да что у вас тут за кино, чёрт!

— Чёрта всуе, баба, не поминай. Щипать перья не давай. Им всегда будет мало, сколько бы ты ни давала.

Дубль два.

Люди тянут руки ко мне и кричат «Дай». Руки гибкие, без костей, извиваются. Заканчиваются не пальцами, а клювами. Клювы щиплют меня, но не за руки — щиплют за крылья с перьями. Раскрываю крылья на всю длину, укрываю кричащих людей.

Тсс… Спааать…

Белый шум.

[6]

— Я пойду, баба, мне пора, — дед смеётся. — Теперь это твоя земля и сила твоя. Под ногами жара, сверху холод. Будут люди ходить — не гони. Кто от голода придёт — пищу найдёт. А кто от жадности придёт, тот уснёт.

— А…

— А за дочку свою не плачь. Вон она, на другой Земле родилась. А тебе только кровь нужна была. Дверь открыть.

[Эпилог]

Я лежу на горячей земле в платье до пят.

Я вернусь к тебе в дом, в этот мир, через тот деревянный мост.

Ты подхватишь меня, обнимешь.

— Ты где была? Я вышел из парилки, а тебя нет!

— А где дед?

— Какой дед?

— Дед-Эйнштейн.

— Так дед-то когда жил! Я маленький был. Теперь это мой дом.

— Теперь это мой дом, — неслышно шепчу.

Белый шум.

Счастливые люди.

Татьяна Архипова

[1]

— Литьё — формовка — сушка — обжиг — роспись, литьё — формовка — сушка — обжиг — роспись! Ты мне скажи, почему нас на роспись не забирают? Третий месяц пошел. Ты — полуфабрикат! На роспись тебя не берут, сколько нам ещё здесь?

— Успокойся, ты же знаешь, в чём дело. Макет росписи никак с заказчиком не согласуют. Ну ты ж его видела, у него что ни день, то новая идея. Ты куда так спешишь-то?

— В Москву! В Москву!

— И что ты там забыла, в Москве?

— Ну как, в ресторане буду…

— И что там, в ресторане? Хорошо, если клиент к окну сядет, хоть за улицей наблюдать можно, а если нет? А если в зале, а разговоры эти бесконечные: бизнес, деньги, сделки, блокчейны, слякоть… А ты знаешь, какой там процент смертности? Ты знаешь, какой средний процент смертности среди нас, тарелок, в ресторане?

— Нет.

— А вот я знаю!

— Какой?

— 63%. Шестьдесят три процента в первый год! Это значит, шестьдесят три процента нас, тарелок, не доживает до естественного износа, до собственной старости, так сказать. И это если повезёт, если ресторан уже устоявшийся, в центре, команда профессиональная, официанты ловкие, умелые, клиенты интеллигентные. А если нет?

Страшно ж подумать…

— Дааа…

— Нет, я в следующей жизни хочу в музее стоять, за стеклом. Ты стоишь, все ходят, на тебя смотрят, ну или у коллекционера в коллекции, в шкафу. Все пылинки сдувают, берегут, никто по тебе не елозит…

— Ты ж болтушка, куда тебе в шкафу!

— Ну да, скучновато, может быть. Вот здесь у нас, в цеху утельного обжига, не место, а стратегический пункт. Тепло, окна кругом, цех сквозной. Хочешь — за оправщиками наблюдай, хочешь — за формовщиками. Художники, гипсомодельщики — все мимо нас идут!

— Мне тоже нравится.

— Ты знаешь, прям жду утра, каждый раз не дождусь. Свет, люди, движение, улыбки. Счастливые они тут что ли?

— Тихо ты, слышишь, идёт кто-то…

[2]

— Кто здесь? Я спрашиваю, кто здесь? Я сейчас полицию вызову!

— Оль, с кем ты разговариваешь?

— Да ходит кто-то не слышишь? Послушай!

Цок-цок, цок-цок, цок-цок.

— Да тишина вроде, пойдём товар досчитывать, а то ночь уже, никогда домой не уйдём, мне ещё во Владимир ехать, пойдём.

Помещение магазина фабрики было заставлено коробками разных размеров. Глянцевая, чернолощёная, эмалированная, фаянсовая — посуда всех размеров и форм готовилась к предпраздничной отправке. В соседнем с магазином цеху утельного обжига продолжалась тарелочья болтовня:

— Ой, а ты видела, как вчера Олег на Вику смотрел, когда все нашего гуру задымления поздравляли?

— Ага.

— Слушай, у Олега такие руки хорошие, он когда меня из экструпера[6] в гипсовую форму раскатывал, я прям балдела. Сильные такие руки, умелые. Он, наверное, уже тогда в Вику влюбился, прям от рук любовь шла и такое тепло!

— А чего ты раньше-то молчала? Мы с тобой три месяца рядом стоим!

— А что?

— Так ты счастливая тарелка будешь! У нас на фабрике примета такая, если влюблённый человек тебя раскатывает, то и ты любовь в дом будешь приносить. Тебе частицу любви из рук передали, и всё — ты особенная!

— Так я ж не одна такая, у него по сколько в день таких как я проходит.

— Так я тебе сколько раз и говорила, аура здесь хорошая, а ты в Москву, в Москву…

В помещении фабрики, где болтали тарелки, стояли печи для обжига. Большие, в которых изделия оставляли на два дня при температуре 1200 градусов, и где потом они остывали. Здесь же находились печи поменьше для небольших партий изделий. Немного поодаль стоял утель — прошедшая первый обжиг керамика в ожидании последующего обжига или дальнейшей росписи. Это он цокал, отдавая горячее печное тепло и делая разговор наших тарелок-болтушек еле слышным.

Печи были умные и очень ответственные. На фабрике рассказывали, что одна из печей умела включаться сама, доводя изделия до идеального состояния, не дожидаясь, когда мастер придёт утром. Кто-то из тарелок рассказывал, что печь просто давно и безнадёжно была влюблена в Мастера. Мастер работал на фабрике уже много лет и дело своё знал, а дело было уникальное. Только он умел делать ещё и чернолощёные горшки, как в старину.

Это было таинство и особый ритуал: на улице стоял большой дровяной горн[7]. Гончарную утварь после первого обжига помещали в огромную бочку с опилками, еловыми и сосновыми; бочка дымилась, керамика приобретала особый блеск, прочность и цвет, задымляясь каждый раз по-особенному. Было во всем этом какое-то архаичное таинство; вся округа наполнялась удивительным запахом сосновой щепы. Длилось это несколько дней и все, буквально все работники фабрики потихоньку выбегали на улицу, чтобы стать свидетелями этого неспешного превращения.

Олег с Викой выбежали и в этот раз, было совсем тепло, Вика смотрела на дымящиеся горшки и вдыхала запах сосновых опилок. Они о чем-то разговаривали Вика смеялась, глаза её превращались в щелки, Олег что-то показывал, рисуя в воздухе руками какие-то геометрические фигуры. Вдруг что-то выпало из кармана его куртки, он тут же наклонился, поднял и по растерянному выражению его лица стало понятно, что случилось это не вовремя. Он пробовал было закрыть маленьких кукол-неразлучников[8] ладонью, но уже через несколько секунд протянул их Вике.

[3]

В эту ночь тарелки умилялись:

— А Олег то с Викой поженятся, ой точно поженятся, ты видела, чего он ей подарил?

— Дааа… это аура тут хорошая. Сейчас ведь вообще никто не женится, в Москве вон будешь, такого наслушаешься…

— Да не хочу я в твою Москву, я б лучше здесь осталась, да хоть в музее при фабрике. А что, я слышала, там место одно освободилось, китайский турист на днях аж две тарелки разбил!

— Нее, тебе лучше в магазин.

— Почему?

— Я ж тебе сказала ты счастливая, тебе лучше к людям…

Копейка.

Андрей Сулейков

[1]

Я никогда не видел, чтобы Пашка плакал. Как ребёнок, размазывая слёзы, всхлипывая и задыхаясь.

— Я ма-ма-машину батину в карты проиграл, Саня! Проиграл машину, что-что-что теперь будет, что?

Я не знал, как его утешить. Мне было его и жалко, и не жалко. Мы были молодыми, адреналиновыми, безбородыми самцами, которые жили нахрапом и не тужили ни о чём, а тут машина. Пашкин батя копил на неё пять лет, еле достал. А Пашка её в карты? Ну и ну.

Мы пошли с ним вдвоём к несговорчивым картёжникам в нахлобученных кепках, чтобы выяснить, какие у нас шансы батину машину вернуть. Так мы познакомились с Нумизматом.

Прошлым летом съездили в археологическую экспедицию, кое-что спрятали в карманах. Это «кое-что» принесли Нумизмату на оценку. Тот взял несколько штук по хорошей цене, но на выкуп «копейки» не хватило. И Пашка подвизался нарыть недостающую сумму. Буквально достать из-под земли. Как чёрный археолог.

«Копейку» нам выдали в дело, а вместе с ней — инструменты, лопаты, карты с разметкой, где и как глубоко копать, весы и тетрадный лист с цифрами, сколько мы должны в граммах.

Мы приняли эту ношу и понесли.

Потеплело. Поехали в Суздаль.

— Ты мне брат теперь. Спасибо, что вписался. Такой риск! — сказал Пашка и посмотрел на часы. — Поставь палатку, займись костром, открой консервы. Я мигом!

Схватил карту, сел за руль, нажал на газ и исчез.

[2]

Прошло несколько часов.

Я сидел, уткнувшись лбом в маленькое окошко палатки, вглядывался в темень. Ничего не видно. Ночь порывами шумела кронами деревьев где-то у горизонта. У меня затекла шея и плечи, заслезились глаза.

— Где ты, чёрт бы тебя побрал?

Как Пашка прошёл мимо окошка, я не заметил, услышал его уже в палатке. Обернулся. Он выглядел бело, встрёпанно, неопрятно даже в ночи.

— Паш, ты чего?

— Поехали. Всё потом.

Его «копейка», такая же белая, как и он сам…

— Да что с тобой?

— Потом.

…урчала и захлёбывалась. Он мчал, нервно переключая скорости, вцепившись в рычаг. Костяшки отсвечивали, будто намазанные фосфором. На поворотах машину заносило. Наконец, последний раз взвизгнув, булькнув, мы заглохли на пустыре. Пашка оставил фары включёнными, вышел сам и невежливо потянул меня из машины за рукав. Рукав затрещал.

Я вышел, сделал два шага и увидел тёмно-матовую яму раскопа.

— Что это за?..

Он молчал. У него в руках трепетала под ветром карта.

— Ты что-то нашёл? — я развернулся к нему. За те секунды, что мы не виделись, он ещё больше побледнел.

— Не двигайся, — странно произнёс он, растягивая гласные.

— Что?

— Не оборачивайся. Там пчёлы.

Я, конечно же, обернулся. И сразу увидел прямо у себя перед лицом, перед кончиком носа гигантскую пчелу. Она трепетала крыльями так быстро и так близко, что у меня зашевелились волосы в носу, и я заранее нехорошо почувствовал, что вот сейчас, сейчас она изогнётся и вонзит жало в мой нос.

Я обомлел, замер, отвёл глаза и посмотрел в раскоп. Над ямой висели тысячи и тысячи пчёл, и я не сразу понял, что их не слышно. Они не жужжали, тихо трепетали в воздухе, не нарушая и не вмешиваясь в музыку ночи. Чёрные в темноте насекомые, крошечные космические корабли в (без) воздушном пространстве. На разной высоте, в невидимом порядке, их узкие тела вибрировали, не звуча, не задевая друг друга.

Я не сразу понял, что Пашка кричит. И не сразу понял, где. Пока я рассматривал чудовище у себя перед лицом, он обошёл раскоп и может быть решил поймать пчелу или случайно её задел, я не видел. Я увидел лишь, как, повинуясь беззвучному сигналу, пчёлы медленно пришли в движение. Они двинулись на него. Не облепили, как Винни Пуха, а просто заслонили.

Тут-то я и услышал его крик.

Гигантский язык из пчёл облизнул сначала Пашку, а потом губы раскопа. Крик утонул в вибрации крыльев. Стена пришла в движение и киселём стекла в яму. Раскоп заволокло. Задрожало. Стенки ссыпались внутрь.

Крик затих.

Ямы не было.

Никого не было.

Ничего не было.

И тогда я побежал.

Потом были розыски, свидетельства, допросы, протоколы, многократные выезды на место, где экспертиза показала, что грунт в указанном месте не трогали десятки лет.

«Копейку» Пашкиному бате вернули. Я искал картёжников и Нумизмата. Спрашивал людей, приходил на игры, аукционы, тщетно. Никто не знал, ни кто он такой, ни как его найти. Говорили, что он играет по-крупному, и что мне ничего не светит. В конце концов я выдохся и прекратил поиски. Но по ночам снова и снова видел рой пчёл над раскопом, слышал Пашкин крик, полный ужаса и отчаяния.

И так сорок лет подряд.

[3]

Суздалю тысяча лет. При таком наследии, чтобы воткнуть в землю лопату, надо получить миллион согласований. На исторически значимых землях археологи всегда идут впереди.

Наш Данилов, научный руководитель археологической экспедиции, в свои семьдесят по-прежнему весёлый, сухой и стремительный оптимист. Он работал в теме древней истории всю жизнь. Спрос на его экспертизу рос прямо пропорционально количеству запросов на строительство.

В ПАЗике, туго набитом лопатами, палатками и прочим добром, я изрядно нервничал. Ехал в Суздаль в составе отряда студентов-историков под руководством Данилова. На меня, шестидесятилетнего преподавателя, поглядывали с любопытством: серебряного волонтера нечасто встретишь. Но Данилов меня поддержал:

— Не дрейфь, Саня, — говорит, — я-то всё равно старше тебя!

И я бы не дрейфил. Если бы не пчёлы. Пчёлы, которых я вижу каждую ночь! Эта экспедиция — мой шанс доказать, что я ничего не выдумал, я здоров. И Пашка… Да, Пашка. Может быть, мы обнаружим… следы… останки… и сможем похоронить.

Выгрузились на берегу Каменки, у высохшего русла, неподалёку от улицы с названием Коровники, легко запомнить, а ещё легче спросить.

Задача — обустроить лагерь. Обозначить место для жилых палаток. Поставить хозяйственный и штабной шатры. Установить кухню: где хранить запасы и воду, где готовить. Организовать туалет и душ. Запитаться от соседей электричеством. Жить в экспедиции строго по распорядку. Дежурить по кухне. Работать в раскопе.

На завтрак — каша. На обед — работа. На ужин — каша. На сладкое — вечерний досуг и ночные посиделки. Подъём с рассветом. Основные задачи надо успеть сделать до полуденной жары.

Выдвигаемся на место. Роли в раскопе строго распределены. Есть участки, где требуется много сил: лопатой снять дёрн, передвинуть отвал. На других участках главное не силы, а внимание и терпение, там слои снимают шпателем или щёткой. Находки — в основном, черепки — попадают керамисткам, у которых основные инструменты — вода и кисточки. Как только что-то интересное обнаружено, кличут руководителя группы, место обозначают колышками, верёвкой и начинают обрабатывать.

Так и я. В обозначенном месте работаю штыковой лопатой, нарезая грунт ломтиками в сантиметр. Потрошу ломти в пыль. Медитативное занятие… Ш… ш… ш… хрусть! Лопата проехала по чему-то чуть более твёрдому, чем грунт. Наклоняюсь, и вот — на перчатке лежит шарик. Тёмно-коричневый, как и весь грунт вокруг. С виду обычный камень, но уж больно круглый. Данилов смотрит и с лёту диагностирует:

— Поздравляю, Саня. Это монета!

— Монета-шарик?

— Шарик-шарик, — Данилов неспешно подошёл к керамисткам, окунул находку в таз с водой и аккуратно потёр щеткой.

Шар постепенно превратился в плоскость, затем проявился рисунок. Монета была щербатая, полосатая, как металлическая пчела.

— Вот твой шарик. Гляди! Деньга Суздальско-Нижегородского княжества. — Пятнадцатый век, не хухры-мухры! Вечером отметим. С почином!

— А?.. Э?.. — я почувствовал испарину на лбу и под лопатками. — Пчела?..

— Возражения?

— Никак нет, — сделал попытку бодро отрапортовать, но во рту пересохло.

— Тогда иди, Саня, займись поляной. Сам знаешь — хреновуха, медовуха, все дела. И огурцы с мёдом не забудь, мы же в Суздале.

С хреновухой и медовухой понятно, а вот с огурцами не очень. Где я возьму огурцов, да ещё и с мёдом. Бормочу мантру:

— Огурцы с мёдом. С мёдом огурцы.

Вселенная всегда откликается на конкретно сформулированные запросы. Вижу объявление: «Огурцы. Мёд. Соленья. Открыто». О, вот оно! Огляделся, нет ли собак? Приоткрыл калитку, захожу. Во дворе старушка в льняном сарафане мастерит куколку-мотанку на завалинке. Поздоровался. И она. Отложила куколку. Внимательно смотрит.

— Здравствуй, милок! За огурчиками пришёл? За медком?

— Так точно, бабушка!

— Отмечать что? Рождение ли, смерть ли?

— Нет, что вы! Археологи мы. Первая находка в этом сезоне. Нашли монету древнюю.

— Древнюю, говоришь? Такую? — протягивает мне куклу, а на поясе у неё щербатая чешуйка.

Я безвольно взял фигурку и поднёс монеткой к глазам. Монетка завибрировала, ожила и взвилась. А вместе с нею поднялся в воздух целый рой.

— Пчёлы… — и мир плавно ушёл в черноту.

Очнулся на копне сена-соломы, заботливо укрытый шерстяным платком. Старушка сидела рядом.

— О! Очухался! А я тебя, милок, заждалась, — тихо произнесла старушка, — И друг твой заждался.

— Пашка? — я вдруг нутром, чутьём почуял, что речь о именно нём.

— Пашка?.. А, ну да… Пришёл он сюда со злыми намерениями и умер в страхе.

— С какими злыми, что вы? Это же Пашка!

— А с такими! Хотел взять деньги из могилы. И сам в могиле и остался.

— Он ошибся, понимаете, ошибся! — меня, седого мужика, душили слёзы.

— И что же ты? Поручишься за него?

— А то!

— Тогда надо бы его проводить, — бабушка пристально посмотрела мне прямо в глаза, — справишься? Держи копейку. Вторая у тебя есть.

— Так не у меня, у руководителя группы же!

— А это уж, милок, ты сам решишь. Были времена, вы копейки в карманы прятали, не тужили, вот и сейчас думай, где ты и как. Перейти реку — отдать копейку, вернуться — ещё одну отдать. А если не отдать, то и не вернуться…

Бабушка посмотрела с сочувствием.

— Это не просто копейка, а деньга на проезд, — нахмурилась и, взглянув из-под бровей, дала понять, что аудиенция окончена. И уже вслед, спохватившись, окликнула, протянула корзинку:

— Огурцы-то с мёдом не забудь! Пока ты лежал, собрала же!

Вернулся в лагерь.

— Тебя только за смертью посылать, — с улыбкой сказал Данилов.

Меня как током ударило. За смертью, говоришь… Молча отдал ребятам добычу. А ночью у костра рассказал Данилову о старушке.

— Монетку бы мне? Старушка вторую дала.

— Вторую, говоришь? А ну, покажи… хм… действительно, точно такая же. Старушка твоя непростая, кажись…

— Сказала, что это деньги на проезд. Но я не понял.

— Она права. На Руси тысячу лет назад был обычай давать погребённому деньги на проезд. Для оплаты перехода в загробный мир. Эти деньги мы находили и сдавали в Суздальский музей. Там отличная коллекция монет собралась. Зайди, посмотри.

— У старушки коллекция не хуже, чем в музее!

— Может быть, может быть… Покажешь, где её найти, старушку твою?

— Да. Завтра. Монетку отдай?

Всю ночь ворочался. Чем глубже дрёма — тем громче жужжание. Вышел из палатки. Сквозь туман пробивается полная луна. Данилов один у потухшего костра. Увидел меня, вскочил.

— Пошли к старухе!

— Ночь ведь!

— Посмотри на небо. У всех стариков сегодня бессонница.

Знакомое объявление на заборе: «Огурцы. Мёд. Соленья. Открыто». Заходим. Во дворе старушка в льняном сарафане мастерит куколку-мотанку на завалинке. Поздоровались. И она. Отложила куколку. Внимательно смотрит на Данилова.

— Ну, здравствуй, Нумизмат!

Я обомлел. Ноги ватные, привалился к забору, стою. Вот так-так! Смотрю, а Данилов то ли улыбку прячет, то ли злость таит.

— Много ли копеек насобирал?

— Тебе-то что?

— Суздаль — это моя земля! А ты молодыми руками могилы копаешь, у мёртвых плату за проезд отбираешь.

— А ты за мною что ли следишь, карга?

— Уж такая я тебе и карга? Приглядись!

Пригляделся и я. Не было никакой старухи. Была молодая, в сияющем при лунном свете льняном платье до пят. Подняла руки к небу, за руками поднялся рой, слизал Данилова и лёг оземь, успокоившись. Мне стало дурно.

— Ты чего побледнел-то, милок? — ершисто сказала Хозяйка. — Ну-ка, водички хлебни, — и указала на ведро с ковшом на крыльце.

Я потянулся к ведру. Поскользнулся, упал в воду лицом. Ведро перевернулось, и меня накрыло волной с головой.

[4]

В торжественной процессии двигаемся к Каменке. Я впереди, за мной Хозяйка. Ночью на реке туман плотный и такой густой, что пальцы вытянутой руки едва видать, не то что другой берег. Но ведь река, я помню, метров тридцать в ширину, не больше.

Лодка. Я на вёслах. Хозяйка сидит на корме напротив. Над её головой золотистый рой, на фоне которого она выглядит иконой. После двух гребков наш берег пропадает из виду. По моим ощущениям, мы должны были уже уткнуться в противоположный берег, но нет. Скользим в тишине.

— Оставь вёсла, — голос Хозяйки отчетливый, а губы не двигаются, — мы на середине. Бросай копейку.

Конечно. Я и на море всегда так делаю. Чтобы вернуться.

Чёрный, мохнатый.

Даниил Киселёв

Чёрный мохнатый паук смотрит на меня. Он сидит возле щели на потолке, откуда только что вылез, и смотрит прямо на меня. Или мне это только кажется? Или мне только кажется, что этот паук всё понимает, слышит все мои мысли, угадывает все мои намерения?

Он ползёт из угла вниз по стене, я уже различаю каждый волосок его тела, я уже могу достать его рукой, но он знает, что я не трону, что нет сил, что я смирился. И он ползёт дальше, вниз, на уровне спинки кровати сворачивает. Он приближается к моей голове, забирается на лицо; я закрываю глаза. Лапы щекочут мне нос и губы. Мне противно, но паук знает, что я не трону, что нет сил, что я смирился. Я не могу изменить ничего. Я — песчинка в африканской пустыне, я — дождинка в океане, я — жухлый лист в осенней тайге. Я — снежинка в зимней пурге, я — капля, застывшая во льдах Антарктиды. Я — ничто. Я всего лишь один из миллиардов, запертый по доброй воле в сырой и тёмной келье. Я — самый несчастный из живущих на Земле, ведь я знаю, что станет со всеми нами.

Может, монах-провидец знал. Знал, что всё так и будет: я приеду сюда, в Спасо-Евфимиев монастырь…

— Я никогда тебе не говорил, мне так нравится твоя фамилия — Преображенская.

— На самом деле, эту фамилию я взяла после монастыря.

— Монастыря? Что ты там делала?

— Жила. Я, когда муж умер, я же вообще ничего не умела, родила в девятнадцать, он и обеспечивал. После него, понятно, остались сбережения, но почти всё ушло на обучение дочери. И надо было чем-то заняться, как-то самой зарабатывать. Депрессия началась, я в жизни потерялась. И знакомая посоветовали в монастырь уехать на пару месяцев.

— Послушницей?

— Да, помогала в хозяйстве, на молитвы ходила, на источники. Как почувствовала, что обрела себя, вернулась в Москву, сменила фамилию, занялась цветами — единственным, что умела.

Вот так, невзначай, подруга зародила во мне идею: а не уехать ли тоже? Мысль была странной: ни в бога, ни в дьявола я не верил. Но всю жизнь я хотел чего-то большего, чувствовал, что придёт моё время. Но время шло мимо, мне уже почти сорок, а я так и не разобрался: живу ли так, как хочу? Занимаюсь ли тем, чем нужно? Счастлив ли? Учёная степень, признание коллег, любимая работа, семья. Но неужели для счастья этого достаточно? Может, есть что-то большее, некое тайное знание? Может, потому я и стал палеографом, чтобы найти ответ на этот вопрос в древних манускриптах?

…настоятель Амвросий отправит меня в подземелье…

Прошло четыре месяца. За это время я никуда не звонил, ничего не писал, мне было хорошо и спокойно, хотя ответов на вопросы, приведшие меня сюда, я так и не находил.

Послушник в монастыре не выбирает работу, он делает то, что поручено: готовит, моет посуду, убирает; никому нет дела, кем он был в миру, нищим или богатым, учёным или безграмотным. После утренней службы я шёл на послушание: мыл полы, подметал двор, чистил овощи к обеду. По ночам в тёмной келье, где кроме стола, стула, кровати и голых белёных стен ничего нет, читал Библию и молился.

По какой-то неведомой причине отец Амвросий, настоятель обители, начал приглашать меня с собой на прогулки. Каждую неделю я с нетерпением ждал этих встреч. Мы шли с ним вдоль древних стен монастыря, который «стоит, красуясь своими строениями, яко град», и вели долгие беседы о добре и зле, о боге и предназначении человека в мире.

— Я знаю, ты ищешь ответы. Все мы ищем, — голос отца Амвросия был глубокий, спокойный. Он говорил смиренно, но за словами чувствовалась сила — результат огромной духовной работы над собой.

Я молча шёл рядом, склонив голову.

— Но чувствую, ты здесь не просто так. Бог привёл тебя.

— Я пока не знаю, зачем.

— Если бы всё было так просто, — отец Амвросий ласково посмотрел на меня и улыбнулся. — Скажи, зачем ты приехал?

— Обрести счастье.

— Обрёл? За четыре месяца грязной работы?

— Я молился каждый день, как вы наставляли. Но, кажется, так ничего и не понял.

— Я хочу попросить тебя об услуге. Брат Феодосий проводит тебя в одно место в подземелье монастыря. Ты, говорил, учёный, палеограф, стало быть, умеешь обращаться с древними рукописями. Комнатка там скрытная и неприметная, даже советские варвары в тридцатых годах её не заметили. Поможешь разобрать?

К работе с документами возвращаться не хотелось — в однообразности и монотонности дней моя метавшаяся душа находила определённое успокоение, однако отцу Амвросию отказать я не посмел.

— И никому о ней знать не нужно, — строго добавил настоятель.

…где в сокрытой от глаз каморке, заваленной ссохшимися бумагами, покрытыми пылью и пахнущими ею до щекотки в носу…

Сырость чувствовалась кожей, пахло плесенью, дыхание спирало, от затхлого воздуха кружилась голова. Я будто попал в другой век, но лучи фонариков, робко пробивавших густую тьму подземелья, не давали поверить в это до конца. Проход был узким — шли, согнувшись: брат Феодосий впереди, я позади. Под ногами скользило, за шиворот капала влага… или мне это просто казалось? Несколько раз свернули налево и направо, подземные ходы — настоящий лабиринт. «Если вдруг этот брат оставит меня здесь одного, я никогда на свет не выйду», — пронеслось в голове.

Становилось уже, приходилось идти почти на четвереньках, ноги ныли. В какой-то момент монах остановился, огляделся (казалось, он принюхивается) и принялся шарить по стене правой рукой. Я сделал то же самое и почти сразу нащупал маленькую деревяшку, похожую на ручку двери. Брат Феодосий отстранил меня и аккуратно снял со стены небольшую приставную дверь, облепленную глиной. Я посветил — за ней была стена. «Понятно, почему здесь никто ничего не нашёл». Монах надавил на стену обеими руками и провалился внутрь.

— Сюда.

Я пролез через проём и оказался в тоннеле, устланном гладким камнем. Тоннеле достаточно высоком, чтобы встать в полный рост. Разогнутая поясница неприятно заныла, заскрипела. В конце тоннеля была ещё одна дверь, толстая, дубовая. Не без усилий мы отодвинули в сторону и её. На почерневшем за века дереве я заметил следы от петель, будто убрали их совсем недавно. Фонарь выхватывал из темноты огромные стеллажи книг, свитков и рукописей, сотни лет пролежавших в этой на удивление сухой комнатке.

— Запомнил, как идти? — пошутил монах. — Каждый день ходить придётся.

Освоился я на удивление быстро и ходил в каморку один, без сопровождения. Каждое утро просыпался с чувством, что приближаюсь к чему-то важному, всё больше обретаю себя, что вот-вот найду ответы на терзавшие меня вопросы.

…я прочту то, что должен прочесть…

Пять недель спустя я нашёл ту тетрадь. Это были просто сшитые между собой листы, исписанные не очень ровным почерком. Взглядом я съедал манускрипт, строчку за строчкой, и с каждым прочитанным словом кожей ощущал, как наползает тьма: на меня, на город, на всех людей. Я читал и не мог остановиться, а она сгущалась, становилась плотней, сжимала меня челюстями, жевала острыми зубами, и кости мои хрустели, и кровь моя брызгала на стены. Убив, тьма меня проглотила. Я очнулся в своей кровати и лежал до самой ночи, когда зашёл отец Амвросий.

— Брат Феодосий нашёл тебя. Нельзя тебе было это читать, — в его голосе слышалась великая скорбь. — Хотя, может, потому ты здесь и оказался?

— Что это? — губы ссохлись и потрескались, шевелиться не было ни малейшего желания.

— Одна из пяти книг монаха Авеля-прорицателя. «Самая главная и достойная удивления и ужаса», как говорится в источниках.

— Так, надежды нет? Приидет Антих…

Отец Амвросий резко зажал мне рукой рот. Его ладонь была гладкая и тёплая. Он повернулся к висевшей на стене иконе и трижды перекрестился.

— У тебя есть великое знание. Тебе решать, что с ним сделать. А бог поможет. — Настоятель поднялся и, благословив меня, вышел из кельи. А я лежал, не двигаясь, до самого утра.

Чёрный мохнатый паук смотрит на меня. Он сидит возле щели на потолке, откуда только что вылез, и смотрит прямо на меня. Или мне это только кажется? Или мне только кажется, что паук всё понимает, слышит все мои мысли, угадывает все мои намерения? Он знает, что я не трону, что нет сил, что я смирился. Я не могу изменить ничего. Я — песчинка в африканской пустыне, я — дождинка в океане, я — жухлый лист в осенней тайге. Я — снежника в зимней пурге, я — капля воды, застывшая во льдах Антарктиды. Я всего лишь один из миллиардов, запертый по доброй воле в сырой и тёмной келье. Я — ничто. Я — самый несчастный из живущих на Земле, ибо знаю, что может стать со всеми нами.

Я искал знание и нашёл его. Видимо, богу, вселенной, судьбе — как ни назови силу, управляющую всем — ей виднее, когда и кому доверить свои тайны.

И я — всё. Я — самый счастливый из живущих на Земле, ведь я знаю: без снежинки не будет пурги, без песчинки не будет пустыни, без капли воды не будет льдов, а без человека не будет человечества. Всё, что мы можем — жить.

Медленно беру паука и опускаю на пол, под кровать. Другу нужен Друг, Врагу нужен Враг, Матери — Сын, а Человеку — Человек. И всё, что нам остаётся — Жить.

Лимит-А.

Ольга Пильникова

[1]

Ректор был в бешенстве. Два его подопечных только что понаделали шуму в Москве, и теперь его ждал неприятный разговор с Началами. За десять тысяч лет руководства Университетом на трёхсотый этаж его вызывали от силы пару раз.

— Хана этим двоим, — думал про себя ректор, пока поднимался на лифте. — Сошлю их на практику на Землю Франца-Иосифа или ещё куда подальше… в Термез.

Первые двести этажей здания Министерства занимал сам Университет и реабилитация для ангелов, только что вернувшихся с заданий. Следующие сто были во владениях архангелов. У них свои компетенции и свои отношения с Творцом: обычно они приходят на защиту ангелов, когда что-то идёт не так, но сегодня архангелы решили не вмешиваться и отправили дело сразу выше по инстанции.

Лифт остановился, загорелась табличка «Начала». Круглое лобби, стойка регистрации посетителей, секретарша Зиночка. Всё как пять тысяч лет назад.

— Зиночка, дорогая, вы прекрасно выглядите, — улыбнулся ректор.

— Да ну что вы, — засмущалась Зиночка. Слава Творцу я нашла хорошего косметолога. У нас тут с этим непросто… Но зато теперь я могу сбрасывать кожу раз в пятьдесят лет, а не раз в сто как было до этого.

— Как у Них настроение?

— Да кто же Их знает. Неспокойно сейчас всё. Люди веру теряют.

Зиночка выползла из-за стойки и направилась к кабинету Начал. Сейчас при свете ректор мог разглядеть её получше. «Красивая змея, эта Зиночка», — подумал он про себя.

— Вы же помните, что я умею читать мысли? — рассмеялась Зиночка. — Но спасибо за комплимент.

Секретарша остановилась перед огромными золотыми воротами, ведущими в кабинет.

— Они вас ждут, — прошипела Зиночка после минутного молчания.

В прошлый раз ректор чуть не умер от холода. Начала были в экспедиции на Северном полюсе, работали с кристаллической решеткой Земли, там же принимали посетителей. Сегодня ректор попал в лето средней полосы России. Солнце заливало светом многочисленные купола маленького города, колокольный звон раздавался со всех сторон. Начала в образе молодой девушки славянской внешности с красным кокошником копошились в грядке с огурцами.

— Джедутун, подай вон те маленькие грабли, пожалуйста. Там, справа лежат, — обратились Начала к ректору.

Ректор подпрыгнул от неожиданности, схватил грабли и подошел к грядке с огурцами.

— Где это мы? — тихо спросил ректор.

— А ты что, ни разу тут не был?

Ректор помотал головой из стороны в сторону. Огурцы были повсюду: поле перед собором, набережная, огороды в частных домах.

— Так это же Суздаль! Мы тут работаем над улучшением ДНК огурца. Глобальное потепление же, огурцы не успевают адаптироваться. Вся местная экосистема под угрозой.

Солнце стояло в зените и било своими лучами прямо в лицо. Ректор вытер пот рукавом белоснежной рубашки и отряхнул крылья. Начала сняли кокошник и сели на скамейку. Ректор дождался приглашения и сел справа.

— Джед, ты же знаешь, почему ты здесь?

Ректор неуверенно кивнул головой, достал из кармана скомканный лист бумаги, похлопал над ним крыльями, и в тот же момент лист разгладился и превратился в экран.

[2]

Перед отправкой в Москву с ангелами проводился обязательный и подробный инструктаж: соблюдение строгой конспирации, никаких чудес, исцелений руками, прикладываний подорожника и прочих трюков. Использование крыльев под особым запретом. На Земле все крылья становились прозрачными и бесшумными. Они могли проявляться по воле владельца, но в целом были абсолютно незаметны для обычного человека.

Вмешиваться в естественный ход вещей настоятельно не рекомендовалось. Полетал, чтобы посмотреть, как похорошела Москва при Сергее Семеновиче Собянине, или организовал себе умопомрачительный московский закат и уехал в Архивное управление на несколько сотен лет пыль глотать, а то и вообще куда-нибудь в Хасан — на российско-корейско-китайскую границу.

Для того, чтобы жить полноценной жизнью с первого дня, а не увязнуть в бюрократических проволочках, перед отправкой на Землю ангелам выписывали пакет документов. Общегражданский и заграничный паспорта, права, ИНН, разрешение на парковку в центре Москвы. Также за московской ангельской колонией были закреплены квартиры в Хамовниках. Большие светлые хоромы с потолками под пять метров — что ещё нужно, чтобы помочь ангелам и их крыльям адаптироваться к жизни на Земле?

Табрис и Ишим — два неразлучных друга ещё со времён самого первого курса, попали в Москву по распределению за отличную успеваемость. Преподаватели всегда говорили, что Москва — это мощнейшая прокачка воли, веры, надежды, любви, и что любой уважающий себя ангел должен пожить среди людей, чтобы понимать и чувствовать их тоньше. Для друзей это было вторично. Старшие ангельские товарищи рассказывали о необыкновенных инсайтах, которые случались с некоторыми из них — и именно это вдохновляло двух друзей на протяжении всей учебы.

На следующий день после приезда Табрис и Ишим вышли на работу в штаб-квартиру крупной нефтегазовой компании «Росгаз». «Росгаз» был даже не компанией — слишком мелко. «Росгаз» был огромным феодальным королевством, совершенно непроницаемым для посторонних глаз. Зато внутри… Это, собственно, и позволяло Университету нашаманить для двух стажеров вызывающе роскошные даже по московским меркам должности. Та брис стал директором по персоналу, а Ишим — по связям с общественностью. Абсолютно все — от техсостава до вице-президентов были очарованы новыми сотрудниками. Табрис (высокий, статный, со смоляными кучерявыми волосами и голубыми глазами) и тонкий-звонкий Ишим (с длинными пальцами и кожей цвета первого красноярского снега) влились в коллектив так, будто проработали там всю жизнь. Уже через неделю в бане генеральный директор за пивом рассказывал им свою историю жизни и жаловался на то, как непросто женатому мужчине с четырьмя детьми найти себе достойную секретаршу.

— Ох непростые времена наступили, очень непростые, — вздыхал генеральный директор. — Раньше купил «Биркин» — и дело в шляпе. А сегодня любой выпускнице МГУ подавай шмотки от Виктории Бэкхэм, сумки от Стеллы Маккартни и Теслу, чтобы спасать не только котиков, но и планету… а секретарши отказываются… вы слышите меня? Отказываются спать со своими начальниками. Будьте вы прокляты — MeToo и этот Харви Вайнштейн… чтоб ему сдохнуть.

— По нашим сведениям, не скоро сдохнет, — бодро ответил Табрис. Ишим хохотнул и согласно закивал головой.

— Ладно, пацаны. У меня к вам дело. Вы помните, что у нас скоро День нефтяника. 4 сентября, воскресенье. Запишите в этих своих электронных причиндалах. В этом году за организацию отвечаем мы как самая бла-бла-бла компания на рынке… Поэтому надо сделать все на высшем уровне. Закатите мне вечеринку века.

— А что такое бла-бла-бла? — тихо уточнил Ишим.

— Бла-бла-бла — это то, что вы пишете в своих никому не нужных пресс-релизах, — рявкнул директор, выпил, как положено, тремя крупными жадными глотками пол кружки пива, жадно заев куском ароматно дымящегося айсбана.

[3]

У ангелов было всё лето впереди, чтобы подготовиться к вечеринке. Времени зря не теряли — модный «Кисабар», отреставрированный бар «Клава», только что открывшееся «Депо». Табрис и Ишим так быстро адаптировались к местной жизни, как будто и не было всех этих тысяч лет обучения. И если поначалу они каждый день расправляли крылья у себя в квартире в Хамовниках, чтобы не отвыкнуть и напоминать себе про ангельскую сущность, то вот уже как неделю даже не вспоминал о них. Молодых красивых парней занесло туда, куда рано или поздно заносит большинство столичной молодёжи — в тупик.

Проснувшись однажды поздним субботним августовским утром на квартире у Ишима в компании нескольких необременённых стеснением девушек, включая секретаршу генерального директора, по которой последний безответно страдал, они решили, что тут им определенно нравится, Люди попадались сплошь приятные во всех отношениях, девицы — красивые и безотказные, алкоголь — редких марок, с обволакивающим побочным эффектом. А инсайты всё никак не приходили.

Для вечеринки нефтяного генералитета был выбран новый ресторан на шестидесятом этаже башни «Федерация». Бюджет, выделенный под мероприятие, ничем и никем не ограничивался. За те деньги, что «Росгаз» тратил на увеселение сотрудников и партнёров, можно было бы напоить, накормить и вылечить от дизентерии одну, а то и две маленькие африканские страны.

Ангелы поначалу предложили концепцию белой вече ринки Total White. Но директор всё-таки попросил «зафигачить в концепцию немного нефтянки». Так родилась идея про чёрно-белое, нефть — чёрное золото, дресс-код: монохром. Завсегдатаям столичных вечеринок только дай повод прийти в карнавальном. За ярким образом и смелым гримом отлично скрываются все комплексы, грязные помыслы и душевные боли. Потому на вечеринку «Росгаза» руководство пришло наряженное, под стать своему положению на социальной лестнице: группками у барной стойки кучковались Люциферы, Воланды, Дартвейдеры, Короли ночи. На пуфиках и в глубоких креслах сидели ощутимо неюные Малефисенты и ещё какие-то злобные правительницы. Породистые секретари и помощники, которых топ-менеджмент взял с собой в расчёте на полуночное продолжение корпоративного расслабона, в основном были представлены чёрно-белой голливудской фауной. Табрис и Ишим пришли как есть, во всем своем первозданном ангельском великолепии.

— Где такие роскошные крылья взяли, пацаны? — обратился к ним генеральный.

Его формы уверенного в себе человека были туго затянуты в чёрный латекс, на губах алела яркая красная помада. Голову венчали рога Малифесенты. Завершал образ длинный чёрный плащ. Покачивая бёдрами в такт Лободе, он мусолил в руках стакан вискаря и громко, фальшиво подпевал: «Все люди как люди, а я — суперзвезда».

— Есть в Хамовниках местечко, — попытался его перекричать Ишим.

— Сдайте потом контакты, плиз, а то у моей старшей концерт в школе будет. Ей бы пригодились такие крылья… «А я дэнс, а я дэнс, а я дэнс танцевала тебе», — продолжил кружиться директор. — Всё-таки не ошибся я в вас, пацаны. Нравитесь вы мне. Хочется сделать для вас что-то… необыкновенное. С этими словами генеральный запустил руку под плащ.

Внезапно у обоих ангелов оказалось по одному малюсенькому пакетику с голубой таблеткой.

— Только тсс, если кто-нибудь увидит, меня разорвут на куски. Это убойная штука, за ней вся Москва гоняется.

— А что с этим делать? — спросил Табрис и посмотрел с надеждой на Ишима.

— Проглотить.

Много чего видели ангелы за свою ангельскую жизнь — небо в алмазах, райские кущи, поющих херувимов, сиринов, алконостов и гамаюнов, пробовали амброзию и пыльцу. Но так хорошо, как сейчас, им ещё никогда не было. Табрис ощущал себя фиолетовой сферой, летящей над планетами солнечной системы, умело лавируя между кометами и метеорами. Ишиму казалось, что он парит над поверхностью океана, близко подлетает к воде, поднимает на руки русалок, водяных и дельфинов, пролетает с ними несколько метров и потом отпускает обратно в море.

[4]

На экране перед Началами и ректором разворачивалась поистине невиданная для жителей Земли картина. Два чистопородных ангела поочерёдно вылетали из окна ресторана на шестидесятом этаже. Один — с великолепными черно-белыми крыльями — рассекал между высоток Москва-Сити как фантастический звездолёт. Другой — с белоснежными, переливающимися перламутром в свете прожекторов — катал ряженых. Начала особенно впечатлились, когда Ишим усадил на одно своё плечо мужика в образе женщины с чёрными рогами, а на второе — бородатую женщину в образе Иисуса. Фоном надрывалась кавер-группа, исполнявшая творчески переработанную под заказчика вечеринки партию Каиафы из «Иисус Христос — cуперзвезда». «Росгаз, Росгаз, только Росгаз. Ведь мы вызывали только Росгаз!» — вопил солист, копируя и интонации, и манеру легендарного Боба Бингхэма из мьюзикла 1973 года.

— Во дают! Орлы! — с затаённым восхищением проговорили Начала, прихлопнув своей загорелой девичьей ладошкой по укрытому сарафаном бедру. — Туда как пить дать армию ангельского спецназа придется отправить, чтобы уничтожить все записи. Ну и воспоминания тоже надо будет прорядить.

Ректор скомкал экран обратно в бумажный лист и положил его себе в карман.

— Вы, пожалуйста, об этом не беспокойтесь, спецы уже в пути. Мы всё решим. Никто ничего помнить не будет. До «ВКонтакте» ничего не дойдет.

— Ладно, пока мы ждем наших элэсдэшных горе-астронавтов, помоги мне тут с огурцами. Вон там подвязать надо, — Начала как ни в чем ни бывало снова проследовали к грядкам. Ректор покорно поплёлся за ними.

[5]

Секретарша Зиночка очень не любила молодежь. Когда они толпились в лобби, то расслабиться было невозможно. То новую помаду подрежут, то кожу с нанонапылением унесут.

— Ну что, парни, натворили вы дел в этой своей Москве, — прошипела Зиночка и посмотрела на горе-ангелов.

Табрис икал, его взгляд устремился в пространство. Ишим катался по полу и кричал: «Русалки мои, вернитесь ко мне!». Зиночка подползла к кулеру и налила в стаканы жидкость светло-зелёного цвета.

— Нате вам, выпейте, сразу полегчает.

— Что это? — вымолвил Табрис, не поворачивая головы.

— Это, дурень, то, от чего тебе полегчает, тупая ты ангельская голова! Огурцовая детокс-вода. Начала говорят, что можно любой недуг ей вылечить. Мозгов, конечно, не прибавится, но на ангела снова станешь похож.

Табрис залпом осушил свой стакан, а второй влил Ишиму в рот. Уже через минуту Ишим смог сесть, а Табрис наконец-то начал соображать.

— Сударыня змея, а это мы где сейчас? — поинтересовался Табрис.

— Да вы совсем что ли с ума сошли? Нажрётесь химии, а потом даже мать с отцом вспомнить не можете. Начала вас ждут, — раздраженно ответила Зиночка. — Хана вам, ангелочки, влепят ссылку, не иначе.

[6]

Ангелы прошли сквозь золотые ворота и оказались на огуречных грядках. Неподалеку Начала громко рассказывали ректору про важное место, которое занимают огурцы в суздальской жизни. Табрис с Ишимом переглянулись, пожали плечами, сделали скорбные лица и направились к Началам. Их шикарные крылья волочились по земле.

— Как там было в этой шутке «он сказал поехали и запил водой»? — обратился ректор к ангелам. — Ну что, съели таблетку счастья, получили то, что хотели?

— Ректор Джедутун, — Табрис сделал шаг вперед, — Мы очень сожалеем о содеянном. Нам не следовало так сильно сближаться с местными. Мы были недальновидны, неосмотрительны и просим прощения.

Начала не обращали никакого внимания на ангелов.

— Как нам загладить свою вину? Мы готовы понести наказание, — добавил Ишим.

— Оставим вас здесь, — безэмоционально отчеканили Начала.

— Простите, здесь — это где? — спохватился Табрис.

— Здесь — это в Суздале.

— Надолго?

— Ну этого мы не знаем. Найти дорогу обратно вам придется самим. Всё ангельское сообщение будет отключено.

— А как же мы сможем выбраться, если мы вдруг окажемся в переделке?

— Табрис, ну вот тут вам и пригодится ваша знаменитая смекалка. Как генеральному директору «Росгаза» организовать вечеринку века вы придумали, вот и тут разберётесь. А то все такие молодцы в Москву на всё готовое ехать, а вы давайте — на периферии поработайте. — Начала развернулись и последовали по дороге к воротам, ректор семенил следом.

— Так как же нам всё-таки вернуться? — прокричал в ответ Ишим.

— Выход обычно там же, где и вход, — резко бросил ректор и вышел вслед за Началами.

Перед глазами ангелов массивные двери в ту же секунду закрылись и исчезли, поля с огурцами поредели на глазах, набережная обросла брусчаткой.

[7]

Ангелы оказались у входа в Гостиный Двор теперь уже настоящего Суздаля. Вдоль дороги стояли многочисленные палатки с предметами народного творчества. Около палаток толпились туристы. На пригорке щипали траву гуси, их звонкое и отчётливое «га-га-га» вплелось в звон суздальских колоколов, зазывавших на вечерню. Каждый новый звук всё глубже погружал закадычных друзей в их новую реальность. Они-то рассчитывали на то, что их пожурят и на худой конец отправят лет на пятьсот в какую-нибудь тьмутаракань. Но, похоже, терпению ректора пришел конец.

— Так что делать-то будем? — отрешённо спросил Ишим.

— Как что? Как обычно. Осмотримся, найдём каких-нибудь девок местных, построим глазки, они нас приголубят, решим вопросы с жильём, потом займёмся всем остальным, — ответил Табрис. — Судя по всему, с мужчинами здесь не очень.

Он огляделся по сторонам — священник, водитель, продавец медовухи, а все остальные — женщины уверенного бальзаковского возраста и маленькие дети.

— Молодёжь явно тут не задерживается, — осмотревшись, сказал Ишим.

— Простите, а где тут у вас Центральная площадь? — обратился Табрис к одной из проходивших мимо девушек. Девушка никак не отреагировала и прошла мимо.

Ишим тут же подскочил к другой девушке с тем же вопросом, но и она прошла мимо. Друзья посмотрели друг на друга с недоумением. Неужели их ангельские чары больше не работают? Неужели их лишили даже этого?

— Табрис, берегись! — внезапно прокричал Ишим. Прямо на него ехал микроавтобус с китайским флажком на лобовом стекле. Ишим успел отпрыгнуть, а Табрис так и остался на месте. Повозка прошла сквозь него.

— Всё хорошо с нашими чарами, только мы невидимые, — в ужасе сказал Ишим.

Он попытался взять тряпичную куклу с сувенирного лотка, но рука прошла насквозь. Гусь, пробегавший мимо, остановился на секунду, посмотрел на ангела с удивлением, оббежал вокруг него несколько раз и ущипнул за щиколотку.

— Ещё лучше… мы невидимы для людей, но нас видят гуси. Что за чертовщина? — уточнил Ишим.

— Так, надо валить отсюда, пока его пернатые друзья не понабежали, — скомандовал Табрис и указал на небольшой пригорок рядом с Гостиным. — Давай туда.

Два друга присели на пригорок. Солнце стояло в зените, вода в Каменке переливалась всеми цветами радуги. Ангелы сидели и наблюдали за движением воздуха.

— Таким макаром, москвичи, от ваших костюмчиков «Бриони» ничего не останется, — внезапно прогремел голос за их спинами. — Не то, чтобы они у вас в товарном виде, но всё равно будет жаль. В наших краях такие не купить.

Ангелы синхронно обернулись назад.

— Да, да, соколики, я с вами разговариваю, — улыбаясь сказал пожилой человек довольно потрёпанного вида. Волосы на голове торчали в разные стороны, всклокоченная борода давно не стрижена, а хитрая ухмылка не сходила с круглого загорелого лица.

— То есть, вы нас видите? — с интересом спросил Ишим.

— Выходит, что так. Только я-то вас и вижу. Да вон гуси те, — рассмеялся старик.

— А вы, собственно, кто?

— Дядя Миша я. Местные так кличут.

— А как вы узнали, что мы из Москвы? — вставил Табрис.

— Пфф. Я здесь каждого в лицо знаю. А вы не просто из Москвы понаехали, вы к тому же ещё в некотором смысле не совсем люди.

— Вот с этого места поподробнее, дядя Миша. Может, вы ещё знаете, как нам попасть домой?

— А чего тут не знать? А как к нам сюда ангелы всегда попадали? Ворота в одном из храмов Кремля.

— «Выход обычно там же, где вход». Гениально. Иш, пошли искать ворота, командировка в Суздаль будет очень короткой.

Ангелы побежали в сторону Кремля, не дожидаясь дядю Мишу. Но долго бегать им не пришлось, «золотые ворота» оказались в Рождественском соборе. Да, они были не в таком отполированном виде, как ворота в кабинет Начал, и не совсем золотые, а скорее даже медные, но тоже поражали своей монументальной красотой. Табрис попытался их открыть, но его рука прошла насквозь.

— Эх, молодёжь, молодёжь, — рассмеялся дядя Миша, — если бы всё было так просто, вы бы тут не оказались. Раньше знаете как народ в командировку отправляли? Хочешь в Нью-Йорк, посиди сначала в Африке или Латинской Америке век-другой. И только потом в цивилизацию. А вас в Москву отправили без подготовки, а вы там вместо созерцания и наблюдения за людьми пустились во все тяжкие.

— Погодите, — перебил Табрис, — откуда вы всё это знаете?

— Да я тоже в некотором роде сосланец. Уж год не вспомню, но отправили меня сюда, когда на улицах ещё даже автомобилей не было. Творец всегда знает, где нам надо быть, ведёт нас. Мы же по привычке сопротивляемся любым переменам.

Табрис внимательно слушал и параллельно изучал ворота.

— Иш, это арамейский. Нам надо прочесть, что тут написано вслух, толкнуть ворота… и чисто теоретически мы должны вернуться домой.

— Но, чтобы это сделать, вам нужно «очеловечиться», — как ни в чём не бывало продолжил дядя Миша. — То есть снова стать плотными и обрести человеческий голос… Да вы не расстраивайтесь, у вас будет много времени обдумать это. Научиться можно, только когда наблюдаешь за жизнью простых людей, воспринимаешь информацию, осмысливаешь её спокойно, без спешки, без суеты. И лучше места, чем Суздаль, для этого не придумать.

— А сколько это займет?

— Да кто ж его знает. То ли год, то ли пятьдесят лет. Вам торопиться некуда. А потом, может, передумаете возвращаться — как пойдёт. Люди веру теряют, вы тут нужнее.

Город.

Анастасия Подорожная

[1]

А ты мне и говоришь:

— Когда будешь выходить из самолёта, наступай осторожно, он живой и дышит устьями. Смотри под ноги. Можно не только лодыжку вывихнуть или сломать не дай бог, но и в устье грязной подошвой неприятно же. Он этого не любит. Не любит этого. Рассердится если, не вырвешься.

— Кто — он?

— Город.

— В смысле город?

— Я не понял, тебя не предупреждали что ли?

— Нет. О чём?

— А ты вообще зачем к нам?

— Так я это, выиграла щенка.

— Щенка? Ты выиграла щенка?

Ты смотришь на меня, как будто первый раз видишь, а я стою на трапе, и, во-первых, мне зябко, потому что ветер, а, во-вторых, у меня за пазухой щенок, и его надо выпустить, он писать хочет, он три часа летел.

Я перегибаюсь через перила трапа и смотрю вниз. В серой земле открываются и закрываются зелёные и красные устья. У меня кружится голова.

— Это вот так он дышит? А где же мне ходить?

— Между устьями и ходи, в Городе вон сколько людей живёт, все же ходят и ничего.

— Так у меня щенок!

— Ах, щенок! Ну со щенком я не знаю. Он если в это устье попадёт — это дыхательное. А вон то, — и кивает на красное, с бугорочками, — то рот — и плакал твой щенок.

— В смысле плакал?

— Да ты откуда такая недалёкая? Город же! Сказал же! Спускайся давай!

И я спускаюсь. А за пазухой у меня щенок, и ему надо гулять, он же маленький и три часа летел. Он ужом выбирается из-за пазухи, а я держу его, держу, не отпускаю, а он всё извивается и скулит, скулит, а потом вздыхает во все свои маленькие лёгкие и писает прямо на меня.

Я чувствую, как тёплая струйка течёт по животу и ногам, и от этого тепла и воды просыпаюсь, вскидываюсь на кровати. А ты нависаешь надо мной и говоришь:

— Я тебя будил, будил, не добудился! Дай, думаю, вылью чаю, а то всё равно подостыл, и некуда девать.

И я кричу на тебя, мокрая, разъярённая! Бегу за тобой по клети, хромая, швыряя на ходу подушки, а ты перехватываешь и отбрасываешь их обратно. Начинается бой, и в воздух взвиваются пух, перья, а в стену уже стучат соседи, но мне всё равно, я наваливаюсь на тебя всем телом, и луплю, луплю подушкой по башке. А потом вдруг останавливаюсь, бросаю подушку и вспоминаю Город. Выглядываю в окошко и вижу, и слышу, как там, внизу, под сетками, медленно и размеренно открываются и закрываются устья. Вот эти — зелёные — дыхательные. А вон те — красные — рты.

Опускаюсь на пол, прижимаю колени к груди, дрожащими пальцами глажу лодыжки. Кожа на лодыжках изуродована лабиринтами шрамов.

Нам дали тридцать суток на подготовку к net-гонке, и сутки уже прошли.

[2]

За час до рассвета ты будишь меня.

— Давай, давай, детка, погнали!

Я, не открывая глаз, покачиваюсь, натягивая термобельё.

— Что ты вошкаешься, погнали!

Шестьдесят секунд, чтобы запомнить маршрут. Три пролёта вперёд, вверх. Один направо, вниз. Два назад, вниз. Три влево, вверх. И снова, и снова, всего тридцать пролётов. Время! В конце маршрута — ячейка, на ней панель. Панель откроется после решения задачи, а там сейф с блоком для отпечатка пальца. В сейфе ключ и маршрут на тридцать пролётов от сейфа до двери. За дверью победителя ждёт щенок. Щенок — это пропуск в Город на постоянное место жительства.

На старт, внимание, марш!

Я срываюсь и бегу. Каждая смена этажа — зелёный сигнал успеха или красный сигнал неудачи. Можно ошибаться. Но если опоздать, то ключ или щенок достанутся тому, кто успел. Если вовремя никто не придёт, ждать год.

Три пролёта вперёд, вверх. Зелёный. Один направо, вниз. Зелёный. Два назад, вниз. Зелёный. Три влево, вниз. Красный. Чёрт!

В наушниках слышу твой джиббериш.

Ты любишь меня. Ты хочешь, чтобы я выиграла Собаку и поселилась в Городе навсегда. Поэтому ты превратил мою жизнь в ад.

[3]

Пару сотен лет назад по всей Земле великой депрессией наступила бессолнечная зима. Не экстремальная, так. Минус тридцать с запасом. Но жить без солнца в мороз тяжело.

Город осветили дневным светом с ультрафиолетом, перекопали и перезастроили. Сначала русскими клетями, избами, хоромами. Потом плюнули и перешли на небоскрёбы. Тридцать этажей, пятьдесят, сто. Но это ведь музей, на минуточку. Местный мэр обо всём позаботился, и внешнее убранство оставили. Балясины, наличники, ставни. Вертикальные вечнозелёные кустарники. Экскурсии на эйр-флайбордах, чтобы всё это добро как следует рассмотреть.

Город проснулся и задышал на исходе второго тысячелетия. Внезапно началось землетрясение, и люди проснулись в трясущихся, разрушающихся домах. Хватали что попало, выбегали на улицы. Попадали босыми ногами в открывшиеся уже устья. И если дыхательные, то ещё ничего, а вот рты… И раны, нанесённые ртами, затягивались только в пределах Города, а за его пределами открывались вновь.

Я в ту ночь, как и многие, выбежала на улицу и смотрела, как рушится мой дом. А потом земля ушла подо мной вниз, я провалилась, услышала хруст, почувствовала боль и осталась на месте, потому что обе ноги оказались под землёй.

Каждый из нас прожил сколько-то более-менее осознанных лет, но мало кто представляет, что такое в прямом смысле потерять почву под ногами.

Через несколько минут боль усилилась, голове стало холодно, ногам жарко. Устье заполнилось кровью, которая то уходила, то снова наполняла зев. А я стояла и смотрела вниз. Не знала, что делать, не могла кричать и почему-то не хотела сопротивляться.

А потом пришёл ты. Помог мне выбраться, остановил кровь, дал жаропонижающее, зверобой, арнику. Вытащил ноги. Мне некуда было идти, и я пошла к тебе. Думала, это временно. Скоро всё восстановят. Но мой дом не восстановили, а потом и твой — рухнул.

Мы уехали во Владимир. Мои раны открылись. Мы вернулись в Суздаль. Раны закрылись. И тут оказалось, что испарения из устьев ядовиты. Город дышал ядом. И начался наш челночный бег. Месяц во Владимире в бинтах и на сорбентах. Месяц в Суздале на сорбентах и без бинтов.

Многие укушенные, как и я, бежали. Но сбежавшие, как и я, возвращались. Не по доброй воле, а потому что там, за границами Города, умирали от потери крови. Просто царапины. Просто Город. Покусавший невнимательных, заразивший собой.

Город уничтожил небоскрёбы, растопил снег и вырастил деревья. Не бог весть какие ровные, но крепкие, ветвистые. В Городе зацвели цветы, завязались плоды и родились Собаки. Слюна городских Собак оказалась антидотом к яду единственного живого Города с летом на Земле. Собаки достались не всем. Их было мало, и они превратились в живые символы счастья. Хозяева Собак получили право остаться в лете. Они натянули сети и отстроили заново клети.

Ради лета люди были готовы вытерпеть всё. Привыкнуть к домам-клетям, крошечным биотуалетам, сепараторам мочи и солнечным батареям. Ночью Город освещал себя сам, устья-рты и кора деревьев светились красным. Время от времени светились и шрамы. Шрамы тех, кого ранил

Город, но кто жил в Городе, потому что у него была Собака.

У жителей Города круглый год были свежие фрукты-овощи, раздельный сбор мусора, постаматы, free-wi-fi и дроны. Не жизнь — малина.

А там, где стояла вечная сумеречная зима, можно было обменять крошечную клеть и Собаку на огромный дворец с пожизненным обслуживанием. Да только не было желающих менять. Лето же! Солнце же!

За Собаками началась охота. Чтобы предотвратить кровопролитие, Город закрыли, но учредили ежегодную net-гонку по сетям. Победитель гонки получал Собаку и право на жизнь в Городе.

Гонка по вертикали, по горизонтали, вверх головой, вниз головой. Хотя можно и по земле. Довольно безопасно, если не наступать в устья. Правда, скорость ниже, и надо постоянно следить, куда идёшь.

Net, не годится.

[4]

Через год переездов туда-сюда мы приедем на net-гонку за право владеть Собакой. Тебя вытолкнет за край сети твой злейший Враг. Ты вылетишь за пределы трассы. Город сожрёт твоё тело до середины бедра. Медицинские дроны успеют в золотой час, ты станешь наполовину роботом. Напичканный нейронными сетями и искусственными сосудами, ты получишь право жить в Городе с химическим антидотом в крови. А я — я продолжу челночный бег.

— Ты должна выиграть Собаку, Мари, — говоришь ты, обнимая меня в постели в очередной приезд.

— Холодно, чёрт, включи подогрев! Включи покрытие какое-нибудь, шерсть!

Ты смеёшься, и я с тобой. Ты первый мужчина, с которым я так много, так много смеюсь.

— «Покрытие какое-нибудь, шерсть!» Я могу даже кофе в постель, у меня для этого бонус есть!

— Бонус! — я поймала смешинку, хохот гомерический, пресс болит. — Бонус! Нет, спасибо! Кофе я в турке сварю!

От напряжения лопаются и начинают кровоточить шрамы. Я успеваю ахнуть и разрыдаться, прежде чем ты заботливо зальёшь кровотечение жидкой кожей.

— Ты должна выиграть Собаку, — продолжаешь, уже посерьёзнев, — в следующем году, слышишь? Не позже!

Я смотрю на тебя, металл вгрызается в твои ноги, поднимается вверх по телу. Ты, словно лакмусовая бумажка, впитываешь металл. Больше нет дурацкой татуировки «Я люблю тебя, Мари». Вместо неё — холод и серебро.

Но я знаю, знаю, что по-другому было нельзя. Ты бы умер от яда Города, если бы не металл. И я ещё больше, ещё сильнее привязываюсь к тебе.

— Не позже, слышишь? Я не знаю, сколько у нас времени. Я хочу прожить это время с тобой.

И я снова рыдаю, теперь уже от отчаяния и жалости к себе.

[5]

Третьи сутки прошли.

— Что ты вошкаешься? Давай, давай, погнали!

— Да бегу!

— Мой злейший Враг… Он будет мешать тебе, Мари, как и мне тогда. Он будет делать всё, чтобы сбросить тебя с сетей, не дать победить. Он настигнет тебя у самой двери, за которой ждёт щенок. Ты откроешь дверь и… можешь сорваться, оказаться за пределами сетей. Потому что он вытолкнет тебя! Он заберёт щенка. Он заберёт, не ты! Поэтому я не просто тренирую тебя, Мари! Я учу тебя уходить от него.

Шестьдесят секунд — запомнить маршрут. Направо, вниз, два вперёд, вверх, три налево, направо, пять прямо, три вниз, направо, вверх… Бегу!

На старт, внимание, марш!

Сеть натянута, как струна, чуть вибрирует, чуть пружинит! Я карабкаюсь по вертикалям, как обезьяна, как кошка! На рассвете кора деревьев всё ещё светится. Направо, вниз, зелёный, два вперёд, вверх, зелёный, три налево, направо, пять прямо, три вниз, зелёный, направо, вниз… красный! Чёрт!

В наушниках слышу твой джиббериш.

[6]

Net-гонка. Жеребьёвка. Форма. Маска. Наушники. Чтобы не узнать на маршруте, не отличить пол, не слышать подсказок. Ожидание тяжело полной темнотой и тишиной. Маска станет прозрачной за шестьдесят пять секунд до старта.

Я медитирую. Я дышу. Чтобы победить — умри, Мари.

От звука в наушниках я вздрагиваю и подскакиваю. Хреново медитирую, однако. Пять, четыре, три, два… Бояться некогда.

На боевом маршруте мозг отключён. Без слов «направо, налево, вверх, вниз» парю в темноте, двигаюсь без мыслей. Зелёный… зелёный… зелёный… код. Ключ. Зелёный… зелёный… зелёный… Дверь. Ключ. Щенок.

Удар.

Я бы и не увернулась, маска как шоры, видно только впереди, и то немного. Подбросило, сорвало в полёт. Рухнула оземь, выключилась. Включилась. Гонка завершена.

— Тебе датчик поставили под язык, крошка.

Голова гудит, и я никак не могу понять, кто со мной говорит.

— Датчик сдетонировал на изображение щенка, снял с сетчатки. Дал команду клеткам — вскипеть. Тебя словно поместили в микроволновку.

Голова гудит.

— Датчик под язык, крошка, как это могло случиться?

Я моргаю и жмурюсь целую вечность. Зрение понемногу возвращается. Я вглядываюсь в голос и узнаю твоего злейшего Врага. Он сидит рядом, я вся в бинтах.

— Зеркало… — хриплю я.

— Зеркало не дам. Ты же уродина!

Без маски и соревновательной формы он худ, вихраст и весел. Смотрю на него с презрением, лицо кривится, очень больно.

— Что, перекосило тебя, Мари? — он не выговаривает «р». Я делаю усилие расслабиться. Не получается. Он наливает мне вина и даёт трубочку. Я втягиваю всё залпом.

— Ты… — задыхаюсь от злости, горло сжато тисками, не могу выплюнуть ни одной буквы.

— Думаешь, я его сбросил? Думаешь, я шёл за ним по пятам, выследил его и сбросил, чтобы ему не досталась Собака?

Я киваю. Он подливает ещё вина. Я втягиваю. Трубочка и вино вместе издают бульканье. Мышцы на лице плывут, он видит это и удовлетворённо кивает в ответ.

— Так-то лучше, Мари. Не обижайся.

Меня трясёт. Я сжимаю и разжимаю кулаки. Я соплю. Твой Враг то задумчиво, то с интересом наблюдает за мной.

— Сеть защищена от преследования, Мари. Город предотвращает убийства. Собак мало, людей много. Если бы можно было следовать по пятам, мы бы захлебнулись кровью тех, кто не смог отстоять своих Собак.

— А как же?.. — до меня начинает что-то доходить, я до конца не понимаю, что именно.

— Казино, — говорит Враг, — не здесь, там, — неопределённо машет рукой, — здесь же нельзя. А там можно. Он проиграл себя в казино. А потом и тебя. Посмотри. — Враг включает видео. Я отворачиваюсь. Видео можно смонтировать одним кадром. Разыграть, как в театре. Найти похожих героев.

«Сеть защищена от преследования, Мари», — передразниваю я Врага. Это же так очевидно, чёрт. Так очевидно!

— Уйди, а? — я просто не знаю, что ещё сказать.

— Не спеши. Вот твоё направление на трансплантацию. 12 часов на операцию. Месяц на восстановление.

Вот твой паспорт Городского жителя. Можешь жить.

— А он?

— А он отказался от операции. Согласился на биопротезы, чтобы закрыть долг. Он осуждён пожизненно.

— А я?

— «А я?» — Враг передразнивает меня. — А я закрыл твой долг. А ты — оставайся сама собой. Что бы ни случилось, оставайся собой.

Я закрываю лицо руками. Сжимаю череп сильно, до хруста. Убираю ладони — Враг ушёл. На бинтах — направление на операцию. Беру. Прикладываю большой палец к месту для отпечатка. Через 15 минут за мной прилетит медицинский дрон.

[7]

Через месяц я снова открою глаза. Медленно осмотрю себя, голую, непривычную, без шрамов. Откашляюсь. Сработает голосовое управление.

— Город, привет, — скажу я.

— Привет, Мари, — ответит Город голосом твоего Врага. — Добро пожаловать Домой.

Сяду на кровати, поставлю ноги на тёплый пол. В ноги бухнется, радуясь, Собака.

[8]

Мы сидим друг напротив друга, ты пьёшь свой коктейль-антидот и молчишь. Мне трудно тебя узнать, металл разросся, ты уже серебряный по грудь. Интересно, как металлизируется сердце? Оно ведь в движении постоянно.

— По одной клетке, — говоришь ты, перехватывая мой взгляд в грудь. — Клетка меняется на металлическую, тестируется — и дальше.

— Что?

— Ты смотришь на сердце, а у меня сенсоры, я вижу.

— А, сенсоры, — говорю я с облегчением.

— Как дела? — буднично спрашиваешь ты.

— Я видела твоего Врага.

— Это не Враг, это… — в твоём голосе нет эмоций, голос мёртв.

Город.

Кофе и адамовы яблоки.

Анна Шипилова

Мы сталкиваемся у института, он спрашивает удивлённо: «У тебя что, красные перчатки?» Переводит взгляд на лаковые красные сапоги: «И сапоги? Ты какая-то революционная сегодня».

Мы сидим в соседней студенческой кофейне, он говорит что-то о квантовой физике, Маяковском, любимых рок-музыкантах, а я не слушаю, смотрю на его губы, как он двигается, наклоняет голову, отпивает кофе, на его шею и думаю: «Поцелуй меня, сейчас же поцелуй, перегнись через стол, наклонись и поцелуй меня».

Но в первый раз мы целуемся уже в кровати, в его убитой съёмной квартире, он шепчет: «Наконец-то», стягивая с меня бельё, спускаясь всё ниже: «Кстати, меня выгнали из института». Я отвечаю: «А мне выдали красный диплом». «Полгода, полгода, пытался к тебе подкатить, полгода жизни, я ещё отомщу». «Неуловимый мститель, тоже мне», — говорю я, уже задыхаясь, отрывисто: «Знаешь, почему Неуловимый Джо такой неуловимый?» Он отрывается и щекотно смеётся у меня в ногах.

И мы живем всю зиму в съёмной квартире, почти никуда не выходим, платить за неё нечем, а уже конец месяца. А мы не помним об этом, нам плевать на звонки хозяйки, на ментов, которых она собирается вызвать. Мы лежим в кровати, выбираемся только поесть, разговариваем, смотрим кино сутками на белой стене с проектора, читаем друг другу вслух, курим, танцуем пьяные, снося всё вокруг. Вещи собираем в ночи. «Бери только самое необходимое», — говорит он мне. Закидываем в рюкзаки и в кофры, на старый мотоцикл, продаем всё тяжёлое и большое — колонки и монитор соседям, молодой паре. Они всё время ссорятся, по очереди выбрасывают вещи друг друга на лестничную клетку. «Интересно, когда там окажется мой монитор», — говорит он.

Курим напоследок около серой панельки, он говорит мне: «Ты такая красивая, что ты делаешь со мной». Переселяемся в мой родительский дом на Каменке, в старый деревянный дом с русской печкой, центром цивилизации. Я топлю её с утра, сидя в пальто, пока дом не прогрелся, варю на печке кофе, наливаю в жестяные кружки, жарю яичницу, строгаю бекон. Говорю: «Ваш континентальный завтрак сервирован и ждёт вас». И пока он ест, мне хочется прикусить зубами и тянуть, оттягивать, втягивать в себя кожу на ключице, впадинку между лучевой костью, обводить языком, рисовать узоры на кадыке, на его адамовом яблоке.

Я люблю смотреть на него, когда он в застиранных джинсах, заляпанных маслом, с дыркой от растворителя, в мятой футболке, ковыряется в мотоцикле, колет дрова. Я держу брёвна, пока он пилит их бензопилой — сосед привозит нам грузовик с нераспиленными брёвнами и выгружает на дворе. Лезвие проходит через дерево, как сквозь масло, совсем рядом с моими руками в рабочих перчатках. Когда заводит пилу, он говорит мне: «Если страх сильнее тебя — это паника, если ты сильнее страха — осторожность. Ты доверяешь мне? Не шевелись».

Я перечитываю классику, свозимую в дом годами, слоями: Салтыкова-Щедрина мне задавали на лето, он здесь и остался. «Улисса» дарили друзья, Голсуорси и Моэма отдали соседи, когда снесли старый дом. Литература научила меня любить до безумия, не выходить замуж по расчёту, не вешать на стену заряженное ружьё.

Иногда у него появляется работа, и он уезжает по утрам в город. Я вылезаю на крышу курить. До горизонта — поля, река и лес, я сижу на покатой крыше террасы и слушаю ветер. Но он молчит: ни перестука колёс, ни шума дороги. Чтобы сюда добраться из Москвы, надо ехать на поезде до Владимира, потом сорок километров по трассе, переходящей в расквашенную землю уже в Суздале. И камни «прощай, подвеска», не знаешь дороги — не найдёшь. Можно найти только по координатам — широте, долготе, по ярким приметам — где повернуть возле церкви, где перейти реку по мосту.

Когда я отпиваю виски из его фляги, развожу костер, ставлю мариноваться мясо, которое он привез из города, он говорит: «Ты — это я, только женщина». Ловлю его в махровое полотенце прямо с порога, когда он возвращается в дождь, ставлю промокшие ботинки к печке, одежду развешиваю на бельевые верёвки на кухне, подаю горячий суп, растираю его спину водкой, когда он кашляет. Мы живём все лето как отшельники, не можем наговориться друг с другом, насмотреться, нацеловаться, выезжаем только когда заканчивается еда или появляется халтура. Белим потолок местной церкви, страхуя друг друга, чтобы не сорваться, вяжем петли, узлы, он перекрывает крыши соседям, копает ямы, шлифует дома, красит, я пишу статьи и посылаю их редактору, словив шальной мобильный интернет где-то около магазина. Мы гуляем по полям в жару, засыпаем друг на друге в траве — до утра.

В августе собираем яблоки в бабушкином саду, полными корзинами, доверху. Варим вечерами, когда жара спадает, варенье, на которое слетаются осы и пчёлы, кружат, садятся на наши голые плечи. Откусываем от яблок всех сортов — пробуем, едим друг у друга с рук, таскаем десятками килограммов на станцию, на продажу, отдаем торгашам, которые едут на рассвете в Москву, берем вина и сигарет. Ставим батареи банок под кровать, закупаемся сахаром в промышленных количествах.

Лето заканчивается внезапно — холодом, темнотой, дождем. Он всё чаще уезжает в Москву, пропадает на несколько дней, говорит — работа, но большего не рассказывает. Когда я прошу привезти что-то, звонить, не пропадать, говорит: «Хорошо, женщина», но отмахивается рукой, жестом «да пошла ты». Я топлю печь книгами, дрова больше никто не колет, начинаю с Ленина, полное собрание сочинений, затапливаю баню, моюсь. Продолжаю топить Достоевским и Толстым. Получаю длинные письма — от редакторов, издателей — правки, корректуру, вопросы. Номер карты, номер паспорта, дату заключения договора, скажите, когда будете в Москве, мы вас ждём. Я думаю, этот дом — последнее, что нас связывает. Шаткое равновесие, всё в нем. Пока мы тут, пока не выходим из дома днями и ночами, пока идёт дождь, сидим в разных углах, он играет на гитаре, записывает ноты на ходу, я читаю, готовлю, мы дышим одним воздухом. Как только мы выйдем отсюда, нас разведет, растащит в разные стороны. Как в невесомости, в вакууме, без кислорода.

Когда воздух становится слишком плотным, я говорю: «Пожалуйста, увези меня». Переезжаю быстро, по-деловому, без рыданий, выяснений отношений. Учусь думать о доме и лете в прошедшем времени, быть благодарной за всё время и совместное счастье, быстро нахожу работу. Хожу, смотрю на людей на улицах Москвы — я успела позабыть, как их много. Разглядываю черепа африканцев и яркие хиджабы восточных женщин, модные всесезонные ботинки, яркие платья. Слушаю разные голоса, акценты, смотрю на лица. В мою жизнь возвращается зарплата на карту, день в день, месяц за месяцем, но нет больше солнца и свободы. В мою жизнь возвращаются клубы, бары, кофейни.

Он идёт работать, остается допоздна на совещаниях, брифингах, митапах. Гладко бреется по утрам, отрезает отросшие кудри, начинает с висков — машинкой под ноль, потом спускается в барбершоп на первом этаже и возвращается уже другим, непривычным. Гладит по утрам рубашки, покупает дорогие часы, ремни, берёт телефон в кредит. Рассказывает мне, как жить, завязывает у меня на шее узел из обещаний, обязательств, ревности, планов. Застегивает на мне ремни безопасности кредитного автомобиля и однажды, как ребенка, закрывает в стерильной серой квартире и уходит на работу после ссоры.

«У меня нет ключа, а дверь захлопнулась, я не могу выйти из дома», — звоню в МЧС, и пока слесарь болгаркой вырезает американский замок, собираю все свои вещи.

Возвращаюсь лютой зимой в наш остывший, но дышащий дом, затапливаю печь, провожу интернет и решаю остаться. Утепляюсь на зиму, забиваю щели, нанимаю соседа починить крышу. На новой работе неожиданно легко соглашаются видеть меня раз в две недели, отпускают работать удалённо. Забираю соседского кота, пёстрого, с ободранными ушами, с одним косящим глазом, по прозвищу «Бандит» — соседи уехали на зиму, а его было оставить некому. Покупаю мольберт и краски, ловлю утренний свет на чердаке, когда есть солнце. Думаю о покупке маленькой моторки — весной, когда лёд сойдёт. Изучаю карты рек по вечерам, читаю воспоминания путешественников — в большие бурные моря и океаны заплывать не хочу, но и наши реки очень красивые — и Каменка, и Нерль, и Волга. Готовлюсь войти в эту воду, возвращаюсь к себе.

Попутчица.

Андрей Сулейков

[1]

Вкрячился в пробку, возвращаясь с пятилетия дочери. Бывшая жена предпочла банкет на недавно отстроенной даче детскому празднику в кафе. В пятничном трафике мыслей для раздумий вагон и вовсе не о том, как объехать затор.

Жизнь круто поменялась после развода. Резко исчезли темы для разговоров с теми, кого считал семьёй. Причём с тремя поколениями сразу: экс, её родителями и стариками. Вот дом, который построил собственными руками. Вот любимая кружка, в ней кофе не для меня. Вот тапочки, из них торчат чужие ноги.

Трудно соблюдать приличия. Сильно не хватает безразличного отношения к разрыву. С дочкой обниматься и шептаться тоже не получается — ей со мной неинтересно, рвётся к ватаге ровесников, в отряд на самокатах. Умчалась, и стало совсем неуютно. Уйти бы, а не могу. Чёртова вежливость!

Вдруг звонок от Денисыча. До него не дозвониться, а тут — словно почувствовал, что надо спасать. У Денисыча пунктик — трубку не брать, на просьбы или предложения отвечать отказом. Единственный способ получить желаемое — дождаться, когда предложит сам. Как же вовремя он позвонил!

Извините, срочные дела. Да, неотложные. Да, в пятницу. Нет, на чай не останусь.

Я спешно откланялся и с облегчением прыгнул за руль. Но тут не разгонишься. Скрепя сердце и скрипя тормозными колодками, еле крадусь в вязком заторе, еду к другу в Суздаль.

[2]

Игорь Денисыч позвонил, чтобы позвать в баню. А баня — не существительное. Баня — предлог!

Дело в том, что Денисыч, кроме мушкетёрского владения веником, обладает секретным оружием. Он мастер авторской хреновухи. Статус хрена в Суздале с давних времён на одном уровне с огурцом. Хреновуху делают все местные, но, как водится, не у всех получается.

Игорь — маэстро, маг, чародей и хренов шаман. Двадцатилитровые старинные бутыли с бирками стоят по периметру гостиной фамильного деревянного дома. На стенах — фотографии предков. Рецепт дистилляции, порядок ритуалов и регламентов передан Игорю прадедами.

Вспоминаю нашу первую встречу. Алхимик любит своё дело и охотно комментирует происходящее. Самогон для хреновухи на старте — чистейший напиток, где хрен станет ведущим, но не единственным членом ансамбля. Настойки Денисыча разноцветные, от тёмно-пурпурного до светло-жёлтого, из-за свёклы, моркови, имбиря, укропа, перца, горчицы, чеснока или мёда. Никаких красителей или сахара, — это не только заветами предков запрещено, но и ГОСТом.

— Хрен, имбирь и прочие корни ни в коем случае не тереть! — учит Игорь. — Резать вдоль или поперёк, соломкой или кубиками. Настаивать от трёх до семи дней!

Хреновуха горяча во всех смыслах, стратегически важный продукт, афродизиак. Хочешь, от простуды вылечит. Хочешь, от душевных ран. Недаром Пётр Первый издал указ, согласно которому в каждом подворье должно быть по пять четвертей неснижаемого остатка хреновой водки. И не меньше!

Правильная хреновуха желания закусить не вызывает. Наоборот, бережёшь послевкусие. Проверенный веками аперитив. Обед-ужин под рюмочку-другую — милое дело.

Впрочем, она отлично заходит и с закусками: холодцом, языком, огурчиком, копчёностями!

От рассказов Денисыча не успеваю сглатывать.

Тем временем маэстро сервирует тарелки, стаканы, авторские чашки-плошки дымовской керамики. Непривычные руке тяжелые вилки. Старинные рюмки в 15 грамм, называются мухи. Не терпится уже под муху, да с лепестком сала, да с ложкой лукового супа! Но рано! Ждём команды фельдмаршала. Мухи из морозилки выстроили редут и оцепенели в инее.

В авангарде закуски. Горячие гренки бородинского с чесноком. Бородинский только из печи. Созрел без дрожжей, на домашней закваске, с кориандром, патокой да солодом. Четвертованные квашеные огурцы в низких керамических стаканах — чисто брутальные букеты. К огурцам — розетки с мёдом. Во главе стола — монблан из гречневых чипсов. К чипсам соус тонких трав, а в нём что? Правильно — хрен.

При выносе штофа хочется почтительно встать. Игорь церемонно водружает на стол четырёхгранный сосуд с золотистой хреновухой и пиалу с самогоном. К пиале тянется горящая каминная спичка, вспыхивает северное сияние пламени — знак качества продукта. Синее пламя — сигнальная ракета к атаке. По традиции молча обмениваемся кивками и взглядами, благодарностью дому, предкам и земле. Хреновуха отправляется по адресу. Не пьём, а лечимся. Огурец в меду завершает первую вкусовую мизансцену и рождает новую волну предвкушения. Рецепторы аплодируют стоя, кричат браво и вызывают на бис. Наслаждаться крылатыми гастрономическими качелями можно до бесконечности. В конце трапезы нас ждёт иван-чай.

Игорь выбрал место и открывает ресторана «Хрен вам!». Там все бутыли и ингредиенты станут частью интерьера. Хрен планируется в каждом блюде меню. И в закусках, и в горячем, и в десертах. А пока старинный дом забит бутылями под завязку, негде развернуться.

— Выпьем за процветание твоего дела, маэстро?

— Хрен вам!

[3]

На выезде из Владимира в Суздаль встал намертво. Над ухом кольнуло иглой. Поморщился. Выключил двигатель, открыл окна. Массирую виски.

Слева многоэтажки. Справа деревянные дома. Город контрастов.

Вижу, как распахнулись ворота участка. Вывалилась группа молодёжи. В хлам. Одеты как выпускники: пиджаки, рубашки, платья, но всё такое… несвежее… серо-чёрное… словно с пожарища. Давно празднуют, похоже.

Рыжая лохматая голова нарисовалась в пассажирском окне, дохнула перегаром:

— Шеф, в Суздаль едешь?

— Да.

— Возьмёшь попутчицу?

— Пусть садится, — отворачиваюсь за глотком свежего воздуха.

— Ага! Пасиб! — голова исчезает.

Задняя дверь открывается, на сиденье укладывают тело. На тело набрасывают свитер. На свитер — рюкзак. Ёмоё!

— Одна едет? А сама выйти сможет?

— Не бэ, шеф. Всё будет ништяк.

Дверь захлопывается, хлопают ворота. Праздник в преисподней продолжается.

Пробка ожила, поехали. Но недалеко. Метров через 200 опять встали. Тело освоилось и стало подавать признаки жизни. Уже сидит.

— Молодой чееек, сигаретки не найдется?

— Не курю.

— А можно быстренько выйду, в киоске куплю?

— Сидите. Быстро у вас не получится. Какие курите?

— Парламент. Вы тааакой любезный. А ещё пивка прихватите?

Щелчок, шипение, алюминиевая банка открыта. В заднем зеркале наблюдаю, как делает пару глотков, щёлкает зажигалкой, глубоко затягивается. Появляется румянец, лицо преображается на глазах. Надо бы запомнить этот киоск с живой водой.

Рассказывает, что с мамой приехали из Магнитогорска четыре года назад зимой. Мама счастлива! Как ребенок удивляется идеально белому снегу после уральской палитры от промышленных труб. Убеждена, что повезло с работой. Устроилась в администрацию. Карьерно подросла, зарплату прибавили, служебную квартиру дали, вот, на машину копит.

— И как вам среди чиновников? Комфортно?

— Вполне. У меня хороший руководитель. И, вроде, всё есть.

— Вроде?

— Да. Чего-то не хватает.

— Может, счастья не хватает?

— Счастье есть. Но оно мне не нравится!

[4]

Въехали в Суздаль.

— Вам куда именно?

— Да я, собственно, уже дома… А вы торопитесь? — у тела появляются признаки ко мне интереса.

Над левым ухом в череп вошёл гвоздь. Как больно! Лицо исказилось гримасой.

— Да я… — внезапно охрип, — тороплюсь. Еду к другу, с обеда ждёт.

Ещё один гвоздь. Блин!

— Что с вами?

— Мигрень. Пройдёт! — энергично натираю висок.

— Часто это у вас?

— Всё чаще.

— Как спасаетесь?

— Никак. Терплю.

— А что врачи?

— Был на МРТ — ничего не нашли. Говорят, спазм сосудов. Обходись, говорят, домашними средствами. Кофейку там, коньячку…

— Ароматерапию пробовали?

— Типа, масло в плошке над свечкой?

— Нет. Кальян.

— Сказал, не курю.

— Это не курение. Я говорю про камни, не табак. Ни никотина, ни смол.

— Вы предлагаете камни курить?

— Да. Есть мята, грейпфрут, вишня.

— Да ладно вам, мятные камни?

— Рассказывать долго. Выйдем на воздух, я покажу. А вы уж сами решите, пробовать или нет.

— Интригуете.

— Сворачивайте к реке. Выбирайте место.

С берега Каменки абрис суздальских колоколен особенно выразителен на закате. Прихватил плащ из багажника. Расстелил. Лёг, закрыл глаза. Острота боли ушла, остался фон.

Смотрю на колокольни, а на самом деле — на неё.

— Меня Артём зовут, а вас?

— Алёна, — произнесла сосредоточенно, не поднимая глаз.

И тут начались цирковые чудеса. Зря Алёна притворялась работником администрации. Понятно же, что иллюзионист. Я видел кальяны. Крошечный рюкзачок совершенно точно не для него. Но на свет всё же появляется серебристый сундук. Алёна отщёлкивает замок, крышка сокровищницы подпрыгивает. Внутри вижу собранный без зазоров паззл. Жду продолжения фокусов, приготовился к появлению зайца, утки и так далее.

— Итак, вишня? Грейпфрут? Мята? — наслаждается моей растерянностью Алёна.

— А может купаж? — мямлю я. Вид разноцветных камней смущает. А то, что их надо ещё и курить…

— Купаж — отличная идея! — смеётся.

Разноцветная галька летит в чашу. Сверху двойной слой фольги. Булавка в умелых руках со скоростью швейной машинки превращает фольгу в дуршлаг.

— Камни хороши тем, что их невозможно перегреть, идеальная ингаляция — комментирует процесс моя попутчица.

Я молчу. Я собираюсь курить камни с незнакомой женщиной, которую несколько часов назад положили в мой автомобиль на заднее сиденье. Хорошо, что не в багажник.

— Центр фольги никогда не прокалывают, — продолжает она. — Камни, в отличие от табака, не прилипают к фольге и не горчат. От них не першит в горле. Вам понравится.

Я молчу. Меня ждёт друг, а я созерцаю купола на фоне заката. Собираюсь курить. Надеюсь на продолжение банкета, или что со мной?

Плоская прокопчённая проволока из-под шампанского расправляется в купол и помещается поверх таблетированной свечи. Щелчок зажигалки — и вот в горячие объятия импровизированной горелки отправляется несколько кусочков угля.

В колбе вода из Каменки, в горловину вставлен ствол. В ствол — гибкий шланг с мундштуком. Чаша-дуршлаг венчает сооружение. Беби-кальян — настоящий, но настолько миниатюрный, что возникает ассоциация игры в домик Барби.

Вот и угли поспели. Алёна щипчиками водружает их на чашку. Угли в местах соприкосновения с фольгой совпадают с цветом закатного солнца.

Набираю дым. Ощущается и вишня, и мята, и грейпфрут, но невкусно. Впрочем, неважно. Мне хорошо и неловко одновременно. Спазм отпустил. Говорить не о чем. Пора к Игорю. Расстаться — не знаю как. Играю с дымом. Упражняюсь пускать струйки и колечки. Рассматриваю Алёну, отправляющую пышные облака в закат. Лицо малоподвижное, гладкое, мимики почти нет. Черты тонкие, словно нарисованные карандашом. В некоторых ракурсах против заката лицо выглядит плоским, двумерным. Потом поворот, и вновь возникает объём. Движения плавные, словно видит слабо и пробует пространство наощупь. Вероятно, последствия владимирской гулянки.

— А давайте сфотографируемся! — выпаливаю вдруг.

— А давайте!

Как ни пристраивался, кальянный натюрморт не получается. В кадре помещаются только наши головы.

[5]

— Предъявите документы! — три хмурых полицейских при оружии, за ними патрульная машина.

— Здравствуйте, что случилось?

— Документы!

— Водительские права подойдут?

— Да. Пройдёмте.

— Так что случилось?

— Нарушение правил парковки. Курение в общественном месте.

— Это не табак — камни. Попробуйте, — протягиваю мундштук. Сержант принюхивается.

— Разберемся в отделении. Пройдёмте. Чёрт вас дернул расположиться в туристической зоне.

Два каторжанина понуро следуют в отделение. По дороге звонок от Игоря.

— Ты где?

— В Суздале.

— Когда ждать?

— Не знаю, пока конвоируют в участок.

— В участок? За что?

— Ммм… За курение камней в общественном месте.

— Ты охренел? — в голосе Денисыча сомнение.

— Недоразумение. Разберёмся. Приду — расскажу.

[6]

В отделении Алёна показала удостоверение, поздоровалась со старшим, тот козырнул. А у меня забрали ремень и телефон, поместили на лавку за решетку! Одного! Вспомнился плакат в поликлинике: «Связи случайные — результаты печальные». Вот, вместо бани и хреновухи исследую обезьянник. Алёна, прежде чем выйти, подошла ко мне и шепнула:

— Им надо выполнить формальности. Скоро отпустят. Береги себя, — подала руку через решётку для рукопожатия. В ладони осталась крохотная льняная куколка.

Протокол — дело неспешное, оглядываюсь. С чувством юмора в участке всё в порядке. «Лечим клептоманию клаустрофобией», — гласит надпись на стене.

— Какие перспективы? — интересуюсь, подписывая протокол.

— Готовы отпустить, если в Суздале есть кто-то, готовый за вас поручиться.

— Разрешите позвонить?

— Держите, — мобильник возвращается ко мне.

Набираю Игоря, он, как обычно, не берёт. Принцип всего дороже. Пишу в мессенджер.

— Игорь, нужен поручитель с паспортом и местной пропиской.

— Хрен тебе.

— Иначе заночую тут.

— Значит и вместо бани — хрен тебе.

— А знаешь, ты прав! Не приходи! От меня жена ушла. Сегодня день рождения у дочери. А мне лучше побыть одному. В клетке.

— Манипулятор… Щас буду. Жди. — Спасибо, дорогой!

Оформление документов заняло несколько минут. Открыли решётку. Пали оковы. Вернули удостоверение. Денисыч закончил выводить подпись. Раздался громкий хлопок, звон стёкол, и здание отделения вздрогнуло.

[7]

В местных новостях случившееся назовут взрывом бытового газа. Жертв нет — новость скучная. Деревянные дома сгорают дотла менее чем за час. Домам с запасом самогона хватает полчаса. Бутыли лопались, прибавляя жару. Подойти невозможно. На расстоянии зрелище завораживало. Огонь ритмично лизал тёмное небо, звёзды и искры сливались в сальсе.

Задача пожарных — не допустить переход огня на ближайшие строения. Соседей поливали усерднее, чем тушили пожар. Бравый пожарный подмигнул:

— Не бэ! Всё будет ништяк!

Из-под шлема выбились рыжие вихры.

Расчёт завершил миссию и убыл в расположение. Расположение же Денисыча, стоявшего на пепелище родового гнезда, было противоречивым — и улыбался, и утирал слёзы. Когда смотрел на бушующий пламень, стоял, молитвенно сложив руки. Жаль погибшего дома с историй, хреновуху, самогон, документы. Сколько предстоит суеты!

Порыв ветра бросил пепел в лицо, а к ногам — обгоревшую фотографию. Старинный снимок, словно не фото, а карандашный портрет.

— О! Это же Алёна!

— Откуда знаешь?

— А я её сегодня подвозил из Владимира.

— Хрен тебе! Это моя прабабка. Умерла в этом доме лет сто назад.

— Быть не может! Мы же с ней сегодня… Смотри… — в галерее фоток на смартфоне красовались мои одиночные селфи.

Лихорадочно сунул руку в карман. В ладонь легла льняная куколка.

Сторож.

Анна Востокова

[1]

После маминых похорон Катерина здесь не была. И до — не была. Когда узнала, что мать больна, перевела круглую сумму двоюродной сестре Ирине в Суздаль, поставила галочку в кармической книге долгов и забыла. Сестра оплачивала лечение, ухаживала за Катиной мамой, система работала, никто не жаловался.

Однажды стройный механизм «сестра-деньги-уход» дал сбой. Мама умерла. Её в очередной раз забрали на скорой во Владимир, как уже забирали не раз. Ирина даже не стала звонить Катерине Леонидовне, чтобы не получить выволочку за неудобный звонок. Катя не помнила, как и почему двоюродная сестра стала звать её по имени-отчеству. Кажется, когда Катя перевела первые деньги и выдала подробные инструкции по распоряжению. В невероятную по меркам Суздаля сумму Катя включила и зарплату Ирины — чтобы больная мать не стала для той добровольной обузой. Да, похоже, с тех пор Катя стала для сестры Катериной Леонидовной. Катя не заметила.

«Катерина Леонидовна, тётя Лена умерла». Катя не сразу вычленила эту новость из потока входящих писем и звонков. Будто помеху в эфире, Катя хотела смахнуть неудобное, царапнувшее изнутри сообщение. Оказывается, сестра дважды звонила, но Катя автоматически сбрасывала звонок, как сбросила бы любой, не относящийся к делу. Тогда Ирина прислала смс: «…тётя Лена умерла».

[2]

Катерина уехала из Суздаля в 16 лет. Сбежала к отцу в подмосковный Королёв. Мать приняла побег как должное: сильной, волевой, умной Кате в тихом Суздале было тесно. Единственное, что мог предложить провинциальный город, — карьеру реставратора, что только по лингвистическому недоразумению могло считаться карьерой. При первой возможности Катя вырвалась из материнского дома и напёрсточного городка с его бесконечными церквушками.

В Королёв мама звонила редко, после развода их отношения с отцом иссякли. Мобильных телефонов тогда не было, а звонить на домашний телефон и утыкаться в хамоватое «алё, хто эта?» новой папиной жены маме было больно. Когда Катя поступила в Московский финансовый институт, звонить ей стало некуда, в общежитии телефона не было. Иногда Катя звонила сама. Иногда. Почти никогда. Москва, желанная, жестокая, полная соблазнов и перспектив, начисто вымарала из Катиной памяти и пасторальный Суздаль, и мамин дом на улице Теремки, и саму маму. Спокойную, рассудительную маму с грустными васильковыми глазами.

За двадцать пять лет после окончания вуза Катя успела всё. Построить карьеру, объехать полмира, дважды сходить замуж, родить сына, завести любовника. Не успела навестить мать. Ни разу не приехала в Суздаль. Мама иногда приезжала в Москву. На первую свадьбу. На вторую. На рождение внука. Забирала внука на каникулы. Потом внук вырос, уехал учиться в Канаду. Мама иногда приезжала. Иногда. Почти никогда.

[3]

Как ни силилась, Катерина не могла назвать опрятный гостевой дом на улице Теремки своим. Пять лет назад дом стали сдавать туристам: в бывшем мамином доме появился вай-фай и кондиционеры. Маминых вещей здесь не осталось — как не должно быть чужих личных вещей в приличной гостинице.

Катя оплатила ремонт и дизайнера. После маминой смерти дом долго стоял пустым, продавать его было некому и незачем. Потом в Суздаль хлынули иностранные туристы и дом, удобно расположенный по дороге в Кремль, из бесполезной реликвии превратился в доходный актив.

Кто эти люди, живущие в когда-то её доме? Кто они, мифические туристы, приезжающие на ночь, на две? Зачем им приземистый Катин дом с резными ставнями? И сам тысячелетний Суздаль? Чего ищут здесь? Какие ответы хотят получить? Не на лубочный же День Огурца сюда вновь и вновь возвращаются москвичи, пермяки, красноярцы. И какие ответы искала она сама?

Катя в своих-не своих Теремках жила уже вторую неделю. Приехала одна. После очередного курса химиотерапии боль отступила, Катя обходилась без помощи медсестёр. Да и надоели чужие платные люди в её московской квартире. И в жизни — надоели.

Каждый день Катерина выходила на прогулку, шла одним и тем же маршрутом: дом — Кремль — по улице Ленина до Спасо-Евфимиева монастыря — назад к Торговым рядам за свежей выпечкой — и назад в Теремки. Смотрела на дома, заглядывала в нарядные окна кафешек, читала указатели и вывески. В первые дни не могла избавиться от зыбкого холодящего чувства — будто потерялась, заблудилась во времени. Казалось, город совсем не изменился за четверть века — те же улицы и переулки, та же набережная Каменки, те же часовни и монастыри. Всё то же, но совсем не то. Катя ни разу не ошиблась переулком, ни разу не уткнулась в незнакомое здание или заново построенный дом. Она знала этот город, но не узнавала его. Рестораны, таверны, отели, постоялые дворы — кажется, обычная повседневная жизнь растворилась в туристической мишуре. Тут вообще кто-то живёт? Или всё это — свежеокрашенные дома, резные наличники, ажурные занавески, сплошная бутафория для тех, кто готов платить за ночь, за две? За время своего пребывания Катерина не встретила ни одного туриста. Да и обыкновенных прохожих — по пальцам руки пересчитать. В начале февраля Суздаль спал, укрытый пухлой периной покойного чистого снега.

[4]

Катерина вернулась с прогулки, как обычно, в начале пятого. У ворот Теремков её снова ждал пёс, большой, неопрятный и рыжий. Из тех, что носятся вокруг лошадников на площади у Торговых рядов. Лошадниками зовут частных извозчиков, которые из заурядной услуги катания на лошадях сделали индустрию и сами превратились в аттракцион. Многочисленные, шумные, обряженные в традиционные кафтаны и малахаи, они в выходные с самого утра оккупировали хлебные места, занимая расписными санями и телегами всю площадь и прилегающие улицы, в том числе Теремки. Между повозками, лошадьми и людьми сновали сытые довольные собаки. Где — хозяйские, где — бездомные.

Рыжий всклокоченный пёс впервые пришёл на следующий день после Катиного приезда. Точнее, Катя впервые его увидела. К кому прежде он приходил и как давно завел привычку топтаться у гостевого дома — чёрт его знает. Катерина возвращалась с прогулки — так же, как сегодня, по первым сумеркам — и, приметив непрошеного гостя, огляделась в поисках палки или камня. Кроме снега — ничего. Зачерпнула горсть в обе ладони, подошла ближе. Пёс сидел у калитки и внимательно, в упор, смотрел на Катерину, наклонив большую нечёсаную голову. Его тёмные, изжелта коричневые глаза не моргали, но веки чуть подёргивались, будто пёс сканировал и обрабатывал изображение. Принимал решение, как поступить с незнакомой двуногой.

Катя остановилась в пяти шагах от невозмутимого пса, отряхнула варежки — не кидать же в самом деле в сильное опасное животное горсти рассыпчатого снега.

— Уходи, — сказала Катя псу. Просто, честно, как равному. Пёс встал и ушёл. На следующий день пёс снова встретил её у ворот.

— Уходи, — повторила Катя, оставаясь на безопасной дистанции. Пёс согласился. Помедлил секунду, будто давая ей шанс передумать. Ушёл.

Ещё через день Катя подошла к большому рыжему псу ближе. Бросила на снег половину пирога, только что купленного в уютном «Гнезде Пекаря» в Торговых рядах.

— Хочешь есть? Ешь и уходи.

Пёс не кинулся к еде — вместо этого он особенно долгим взглядом смерил Катю. Получилось, будто сверху вниз. Моргнул. Поднял со снега пирог, аккуратно зажал в пасти, будто боялся сломать, и ушёл.

Сегодня она принесла псу сосиску. Купила на площади у весёлого бородатого мужичка. Уверял, что сосиска своего хозяйства, «без писсицидов». Пёс философски сидел на привычном месте у пустой миски — у калитки Катя поставила посудину, чтобы крошки или мясные объедки, которые иногда оставались, хоть и ел пёс аккуратно, не стали приманкой для других. Хватит одного приблудного друга.

Взаимной приязнью отношения Кати и пса назвать было нельзя. Партнерство. Сильный рыжий пёс и слабая больная женщина договорились: он не делает вид, что ей рад, она не старается с ним подружиться. Так живут в счастливом браке по прошествии двадцати лет.

— Привет. Будешь сосиску? — не то спросила, не то констатировала Катя.

— Буду, — посмотрел на неё пёс.

[5]

Протокол обследования пришёл в сентябре. И как когда-то сообщение от сестры, не сразу достучался до Катиного сознания. Катя готовилась к заседанию правления и, пролистав на автомате почту, переслала «входящее» из немецкой клиники профессору Званцеву. Технические моменты её не касались. Она итак непозволительно много сделала не по делу — по настоянию въедливого «светила» на целую неделю выпала из работы, выехала на обследование в немецкий Гайдельберг. «Там лучшие в мире диагносты по нашей проблематике», — горячился Званцев. Катя, не допускавшая мысли о наличии «нашей проблематики» в собственном теле, уступила Званцеву только потому, что участившиеся приступы боли объективно мешали работе. Да и Званцев, с которым она познакомилась почти сразу, как приехала в Москву, от которого родила единственного сына, не отстанет так просто — будет писать, звонить. Если немецкие врачи за неделю исправят поломку, так и быть, она готова раздвинуть плотное расписание.

Катя не поняла одного: Званцев не ждал от немецких коллег исцеления, профессор ждал диагноза. Диагноза, о котором догадывался, в котором был уверен, но. Но надежды не лишены даже профессора. «Входящее» из немецкой клиники Званцева лишило надежды. Глиобластома. Через год, самое большое полтора, Катерины Леонидовны, Кати, Катеньки не станет.

[6]

Катя выслушала Званцева молча. Без уточнений, без причитаний, по-деловому, приняла диагноз как необременительный, но ненужный факт. Как раз в квартал принимала отчёт о соблюдении норм производственной безопасности. Только что не зевнула и не кивнула в ответ: мол, спасибо, свободен, следующий.

В кабинете Катерины профессор оказался ровно через час после получения письма. Закрыл приём, что-то буркнул негодующим пациентам, выскочил на улицу и только в такси понял, что не снял халата — его белые полы торчали из-под пуховика.

Профессор не одну тысячу раз проживал этот разговор. Разговор, после которого жизнь пациентов и их семей кололась надвое — на безоблачное «до» и ужасающее «после». Званцев всегда заранее продумывал, анализировал психологический портрет пациента, подбирал формулировки, чтобы рак приняли как диагноз, а не приговор. Ведь с диагнозом можно работать, а с приговором — только смириться. В этот раз Званцев не успел придумать, с чего начать, как подготовить Катю, и вывалил страшную новость неуклюже, скомкано, почти на пороге.

— Года достаточно, — сказала Катя сухо, спокойно и устало.

— Года? Прости? Катя? — голос профессора дрожал. Званцеву стало неловко за свой поспешный, театральный какой-то приезд. — Катя, я всё продумал, на этой стадии операция ещё возможна, и… ты не слушаешь? Давай я останусь?

— Не нужно, возвращайся в клинику. У меня совещание.

[7]

Катя с ногами забралась на зелёный икеевский диван — раньше на его месте тоже стоял зелёный диван, только старый, неповоротливый и скрипучий, всегда накрытый полосатым пледом. В старых диванных ящиках мама хранила Катины игрушки и книги. В новом диване не хранилось ничего.

Куда исчезли игрушки и книги, куда исчезло мамино всё — одежда, коллекция фарфора, фотографии? Одежду, наверное, раздали соседям. Посуду сестра, скорее всего, забрала себе. А фотографии? Ещё тогда, в Катином детстве у мамы был целый фотоархив, пожелтевшие карточки с фигурно вырезанными краями. Мама рассказывала, кто, где, но Катя не слушала. Зачем? С выцветшими людьми на фото Катю не связывало ничего, кроме скучных маминых слов.

В дверь постучали. Катерина нехотя выбралась из-под подушек зелёного дивана.

[8]

— Катерина Леонидовна, нашла! — в комнату вошла сестра с объёмной пыльной коробкой, — вот они! Помню же, что были. Их Игорь в темнушку убрал, когда летом веранду чинили. Здесь, кажется, все. Ну, что у тёть Лены были, я все собрала.

— Спасибо, Ира, — впервые за свой приезд Катерина назвала сестру по имени. А ведь она бывает в доме каждый день: приносит свежие продукты от местных тёток, меняет полотенца. Когда в Суздале закрыли последний книжный магазин, сестра осталась без работы и охотно согласилась на роль управляющей, горничной и администратора гостевого дома Теремки.

Ира поставила коробку на журнальный столик и аккуратно, по одному, достала фотоальбомы. Разные по размеру, цветам, материалам — коленкоровые, картонные, обтянутые истрёпанной тканью, фотоальбомы скоро заняли всё пространство. Катерина узнавала, помнила почти каждый альбом. Кроме последнего, самого большого.

Большой был новее других — обложка без заломов и царапин, видно, его открывали всего несколько раз. С плотных самоклеящихся страниц на Катерину смотрела Катерина. Редкие фото, распечатанные с телефона — Катя иногда присылала свои фотографии и фотографии сына. Иногда. Почти никогда. Тетрадные листы с рисунками из её школьных тетрадей. Мама разобрала сотню тетрадей, оставшихся после Катиного отъезда, и страницу за страницей выбрала те, где Катя рисовала. Она часто рисовала на уроках. Так лучше думалось и запоминалось. Сказочных принцесс, букеты, птиц, таинственные дворцы с куполами, похожие на колокольни родного Суздаля.

Потом и в институте рисовала, и на рабочих совещаниях. Почему и когда перестала?

Альбом был заполнен едва ли наполовину. Мама, рассудительная, спокойная мама, подписывала каждый снимок, когда знала, где и когда сделано фото. Рядом с Катиными фото деталей не было. Просто «Катюша, осень 2005». Мама не знала, где я и с кем. Она ничего обо мне не знала. Но как могла, была рядом.

[9]

Катя допоздна пересматривала альбомы, снова и снова возвращаясь к большому. Гладила, читала страницы, подушечками пальцев вспоминая каждую фотографию. Будто пробовала наощупь белый песок, бирюзовую воду, ворс пляжных полотенец. Не заметила, как сначала про себя, потом вслух рассказывала страницам альбома, где и когда были сделаны фото.

«Это не просто пляж, здесь (по словам греков) на берег вышла Афродита. Та самая, красивая в пене. А в это кафе с клеёнчатыми столами я два часа ехала по горному серпантину. Прочитала в путеводителе и поперлась, дура. Пока ехала, все молитвы вспомнила, даже те, которые не знала. И слать бы к чёртовой бабушке кафе, но развернуться на узкой дороге негде. Вспотела от макушки до копчика, но доехала. Видишь, сижу, пиццу жую. Пицца, кстати, ни о чём. Твои пироги в сто раз вкуснее, мама».

— Ты же их никогда не ела, Катюша, никакие, кроме яблочных, — тёплые мамины руки легли поверх ищущих Катиных кистей.

— Правда? А помню, будто любила все — и с капустой, и с грибами, и яблочные, — Катя подалась вперед.

Уткнуться носом, окунуться в тёплые ладони лбом, дышать сквозь них. Или лечь головой на колени. На обтянутые шерстяной полой домашнего платья колени, и пусть гладит. Маленькой тёплой сильной ладонью по волосам, по щекам. Неспешно, долго, монотонно. Гладит, а я перестану бояться. Гладит, а я усну. И мама гладила. Гладила Катю, зарывшуюся выцветшей головой в складки щекочущей материи на коленках.

— Мама, у тебя так мало моих фотографий. Я пришлю ещё. Вернусь домой и пришлю. Много-много. Своих и Илюшки.

— Конечно, родная, конечно, пришлёшь, — мамин голос, ровный, мирный, доносился сверху, откуда-то, где было спокойно.

— А ты вставишь их в этот альбом? А если не войдут, я пришлю новый. Сразу-сразу пришлю. Большой новый альбом, потому что у нас много-много фотографий. Илья из Канады каждый день шлёт, — Катя запнулась. Фотографии сына ей пересылал Званцев. Илья каждый день присылал фото ему. — Он знаешь какой взрослый? Отца перерос. Девочка у него. Тоже русская. Ну как русская, из Минска. Красивая. Говорит, готовит вкусно. Может, женится. Я и её фото пришлю, хорошо?

— Хорошо, детка, хорошо, — мама приподняла Катину голову и устроила на своей руке, будто укачивала её, пятилетнюю. Маме не было тяжело. А Катя — она и была пятилетним, уставшим от долгого суматошного дня сорванцом. Она и не знала, как можно устать, если весь день носиться по Суздальским улицам с оравой таких же тощих и заводных.

— Мама, почему я бросила рисовать? — встрепенулась Катя, словно вспомнила что-то важное, — ты знаешь, я ведь перестала рисовать, всегда рисовала, и вдруг перестала?

— Знаю, детка, знаю. Ты устала. Ты очень устала, — мама обняла поднявшуюся было Катю и снова уложила её голову на руку. Катя поддалась — пусть укачает. И Кате было удобно на тонкой, теплой, сильной руке.

— Мама, ты не уйдёшь? — полушёпотом, под стук материнского сердца спросила Катя. Или не успела спросить, засыпая.

[10]

Утром вернулась боль. Свалилась обухом и растеклась по макушке. Приступ. Катя почувствовала его за секунду — в последний месяц приступы участились. У них не было увертюры: боль не зарождалась, не расцветала, а разом бахала со всей дури. Между привычным миром и Катиным болевым измерением вырастала толстая, пожирающая свет и звук стена. Катя не боялась приступов — бояться можно неизвестного — Катя от них устала. Глубоко, безвозвратно, каждой клеткой, каждым волокном нерва, агонизирующим, рвущимся в спазме. Приступ. Боль не заглушить таблетками. Лечь. Любым способом лечь.

Катя сползла с зелёного дивана на пол: лежать здесь казалось безопаснее. Пить. Боль сушит, наждачит горло, трахею, пищевод. Боль нужно запить. Выпить её. Растворить. Боль конечна, Катя знала это наверняка, её нужно просто размыть. Смыть, как потёки извёстки с пола и стен. Стечёт, сдастся, поблекнет и утечёт — туда, откуда пришла. В ад.

Подняться сразу не смогла. Обивка дивана сливалась с половиками — они путали, специально путали Катю, глазам было горячо, не могла понять, куда тянуться, где чёртов диван. Закрыла глаза. Смотрела руками. Тут зыбко и морщится — это вязаный половик, скользкий, не встанешь. Вот твёрдое, тканое — бок дивана. Руками смотреть удобнее. Зацепилась, подтянулась, облокотилась, шатко встала с колен. Глаза открывала осторожно, чтобы снова не обманули, не дали упасть. Свет полоснул через щели приоткрытых век. Больно! Мама, почему так больно? Сделала шаг в сторону кухни. Качнулась. Устояла. Смотрела неподвижно только вперёд — так боль можно держать в наполненной до краёв чаше, но она не расплёскивается. А пошевелить зрачками — значит, расплескать. Значит, зальёт до груди.

Ещё шаг. Нога упёрлась в острое, твёрдое. Стопка альбомов. Нужно раздвинуть, освободить, пусть. Катя наклонилась. Чаша опасно качнулась на своём пьедестале. Ещё, ещё. И выплеснулась — вся.

Боль оглушила, ослепила до белого, раскалённого белого. Новая боль взвизгнула где-то в макушке и, набирая обороты, понеслась вниз по Катиному телу. Вжух, пронеслась по лбу, глаза жгло, рвало и ломило. Вжжжух, полоснула по затылку, и по её следам заполыхала, запульсировала, загорелась искрами всё ярче и ярче другая, последняя боль.

Катя не увидела, почувствовала — острый угол фотоальбома впился в подреберье. Просунув обе руки между собой и обложкой, Катя отталкивала альбом, но он, такой тяжёлый, многотонный, остался на месте. Мама, почему так больно?

В ответ стало громко. Обрушился город, город городов. Видеть Катя не могла, но слышала: трещала дверь, будто её лупили и крушили сотней таранов. Бух, бух, бух! Дверь надсадно крякнула и сдалась, рухнула единым пластом, разнеся попутно что-то железное, ломкое, звенящее. Тяжелое, чужое, живое внеслось, ворвалось в искорёженный, бесполезный проём. Большая рыжая башка в лохмотьях нечёсаной шерсти. Опилки, комья земли и глины, расцарапанный лоб — пёс нетерпеливо топтался на дверном полотне, как будто ожидая кого-то.

Званцев вошёл следом.

[11]

Катя лежала на зелёном диване, уткнувшись лицом в обтянутые шерстью брюк колени профессора. Званцев гладил её по голове. Неспешно, долго, монотонно.

— Я останусь, — тихо сказал Званцев.

Вечером большой рыжий пёс ушёл.

Река жизни.

Татьяна Архипова

[1]

— Прокляну!.. Прокляну!..

Пожилая женщина металась по подушке, её явно мучал кошмар. Я села рядом и решила прервать эти мучения.

— Бабушка, кого ты проклянёшь? — достаточно громко спросила я.

Она вздрогнула, открыла глаза, несколько секунд не могла понять, где она, кто я. Потом выражение лица прояснилось. Она узнала комнату, меня и расплакалась.

— Бабушка, ты разговаривала во сне.

— Что я сказала?

— Что проклянёшь. Кого проклянёшь?

По щекам бабушки струились слёзы, она сдерживала их, чуть прищуриваясь, но слёзы вырывались беззвучной рекой. Некоторое время она лежала неподвижно. Потом повернулась на бок и, опираясь на левую руку, села на кровати, подтянув ноги к животу. Всё это далось ей с огромным трудом, а ведь всего месяц назад она легко двигалась, вела домашнее хозяйство, бегала по магазинам. Смерть старшей сестры её подкосила.

Лёля, Елена Ивановна, была старшей сестрой моей бабушки и моей любимицей. С той же лёгкостью, с которой она прыгала под московской бомбёжкой, меняя соль на водку, она прыгала по жизни неунывающим оптимистом. То присылала красочные открытки из пионерлагеря в Анапе, куда она на все смены устроилась сестрой-хозяйкой, чтобы любимый внук отдохнул на море. То настойчиво одаривала меня очередной золотой цепочкой или колечком со словами: «Дочк, возьми, у меня-то ведь сын». Лёля была клубком оптимизма, очарования и жизни. Она звонила бабушке каждый день в одиннадцать утра. Но однажды бабушка звонка не дождалась.

Лёля умерла в страшный мороз. После Лелиной смерти бабушка совсем сдала и перестала вставать. Все разговоры крутились вокруг похорон.

— Мне скоро пора уже… Ну меня-то есть куда положить, к деду, — повторяла она.

— Как есть, ба? Ты же знаешь, что там дома уже стоят?

Жилые кварталы бешено множились без замысла, логики, уважения к живым и мёртвым. Островцы давно стали ещё одним бессмысленным жилым московским районом без возможности добраться живым до Москвы. Старое Островцовское кладбище, на котором лежал дед, съели новостройки. Но бабушкино сознание отказывалось это принимать.

Лёля тоже очень хотела, чтобы её похоронили в земле. Сколько себя помню, она копила на это деньги, просила об этом всех и каждого, по случаю и без случая заговаривая о смерти, называя похороны в земле «по-людски». Но ни её сбережений, ни усилий её семьи на это не хватило. Цены на похороны в перенаселённом людьми городе выросли так, как будто это не мёрзлая серая Москва, а Святая земля Израиля.

Я сама не видела в похоронах в земле никакого смысла. Ну лежишь ты, холод собачий, всё мерзлое, полгода зима, потом весна, тает всё, течёт. Ну не проклинать же близких ради этого? Или это про волю — хочу мол, и всё тут! Или старшая сестра так велела?

Нет! Меня, если спросят, только жечь. И прах развеять. Над океаном. Атлантическим. Ну или над Женевским озером, вот это я понимаю. А можно пополам разделить: и над океаном, и над озером. И над горами тоже здорово. Над Эльбрусом, к примеру, или Андами. В общем, есть варианты.

С бабушкой вариант был только один.

Я смотрела и не узнавала её. Когда, как? Почему так быстро? Что случилось с моей отдушиной, с этим мудрым, добрым, глубоким человеком, который теперь стал безразличным ко всему, кроме этих дурацких похорон. Я почувствовала: если не начну действовать прямо сейчас, никогда себе не прощу.

Делать. Надо было что-то делать.

[2]

«Похоронить в земле» — этим болезненным сочетанием слов в поисковике я как будто выразила саму суть неразрешимой проблемы. Прямо за блоком платных объявлений я увидела сайт санатория «Река жизни», Суздаль. Оба искомых слова не были зачеркнуты и стояли рядом. Удивление от того, что это страшное словосочетание можно найти в тексте сайта, заставило меня его открыть.

Санаторий «Река жизни»… «предлагает отдых и реабилитацию… высокие стандарты медицинского обслуживания» и т. д.

«Двухместное и одноместное размещение».

«Прейскурант процедур».

«Водолечение. Вода Свято-Никольского источника, поселок Санино».

«Массаж, диетологи, занятия скандинавской ходьбой, университет третьего возраста».

Я пролистывала страницы в поисках:

«…в случае смерти вашего родственника внутри срока действия данного Договора санаторий обязуется произвести похороны, а именно, акт погребения тела умершего в земле».

Телефон главного врача.

Я набрала номер.

[3]

Санаторий стоял на берегу реки, на возвышении, откуда открывался вид на бесчисленные купола суздальских церквей. Анна Ивановна встретила меня на крыльце. Её глубокие карие глаза вопросительно изучали меня, но мне сразу стало уютно рядом с этой спокойной женщиной.

Во время небольшой экскурсии по корпусу она говорила, показывала, рассказывала о том, как они ремонтировали, привозили, нанимали, обучали… ставили на ноги.

— Аналогов в России пока нет. Я и сама много лет этому училась.

— А где?

— В Соединенных Штатах, под Бостоном. Получила образование геронтолога, сдала экзамены, прошла практику. В рехабах несколько лет провела. Это ведь огромная область деятельности! Ничего не поделаешь, население стареет.

— А кладбище-то где? — вдруг спохватилась я.

— На территории Александровского монастыря, у нас с ними договор. Они ухаживают за могилами, соблюдая все церковные обряды. Хотите посмотреть?

Я отказалась.

Мы вышли из корпуса обратно на крыльцо. Мысль о посещении кладбища показалась мне необязательной. Снег таял, под ногами струились ручейки. Они прорезали ледяной наст, и я, как в детстве, наблюдала, как носятся в воде кленовые носики[9].

— Но у нас сейчас мест нет…

— Как это нет?

— Ну… есть одно в резерве. На днях мне скажут, приедут ли. Тоже москвичи.

— А откуда вообще контингент? — поинтересовалась я, удивившись, что вспомнила это старое советское слово.

— Московские в основном. В прошлом декабре целая группа приехала, и все с Таганки. Все знают друг друга по занятиям в ЦСО[10].

— А чего им на Таганке-то не сидится?

— Да дышать, говорят, нечем.

— Да, есть такое.

Мы попрощались, я взяла её номер телефона.

— Да вы походите, посмотрите, вон у нас рядом красота-то какая, — Анна Ивановна махнула рукой в сторону белого собора с синими куполами.

Был конец марта, солнце топило лёд, ярко-синее небо резало глаза, пахло весной.

Каждый из нас вкладывает что-то своё в понятие «пахнет весной». Для меня оно жизнеутверждающее, будто после долгой зимы вновь вернулось обоняние. Я чувствую запах талого снега, ветер и тепло солнечных лучей на лице. Вот проснулась ещё недавно намертво замёрзшая река и ломает лёд. Вот ещё одна зима, как война, закончилась, давая надежду на жизнь, перемены и движение.

Я на секунду растворилась в мерном Суздальском колокольном звоне, чистом и долгом. Мне хотелось, чтобы он не заканчивался, он делал меня легче и свободнее. В Москве колокола звонили совсем по-другому — когда тревожно, а когда назидательно. Здесь же мне светло и спокойно…

«Если и быть мне похороненной в земле, то здесь», — вдруг подумала я и удивилась своей же мысли. Надо было возвращаться на вокзал. Я пошла по дороге через санаторий.

— Да не переживайте вы так! Привозите бабушку и на полдник оставайтесь! — окликнула меня главврач.

— А что у вас на полдник?

— Запеканка.

Что-то незыблемое есть в запеканке, как в произведении кулинарного искусства, что-то настоящее. Как по клейму на драгоценном металле, по запеканке можно определить уровень еды любого общественного заведения. Запеканка в санатории была отменной.

Я ещё раз полной грудью вдохнула весенний суздальский воздух и отправилась на вокзал.

Уже на Курском раздался телефонный звонок:

— Да, Анна Ивановна.

— Отказались московские, надо решать, — быстро сказала она.

[4]

— Ну что, поедешь в Суздаль?

— Да мне, дочк, всё равно. Избавиться от меня хочешь?

— Зачем мне это? Ты же мне единственный родной человек! Одну я тебя оставить не могу, а сиделки, сама знаешь, только с проживанием сейчас, и комнату им отдельную подавай. Да и сколько их ты уже отправила… А там воздух, физкультура, говорят, даже языковые кружки есть. Всё лучше, чем сидеть безвылазно на восьмом этаже.

— Условия-то как?

— Я удивилась, но очень даже! Я приезжать буду, ты же знаешь.

Решено было ехать на машине. Санаторий предоставлял трансфер, дорогу к тысячелетнему юбилею починили. Добрались за четыре часа.

Приехали поздно. Бабушка молчала, ушла в себя и пустыми глазами провожала сёла, леса, жизнь. Казалось, она отправляется на эшафот.

— Вот, Анна Ивановна, моя бабушка, прошу любить и жаловать.

Бабушка безвольно осела на скамейку, ссутулилась, сгорбилась, даже не попрощалась со мной. Пришлось вызвать двух ночных сиделок, чтобы помочь ей подняться на крыльцо.

— Всё, телефон есть, звони если что, тут же заберу. Правда заберу, ты же знаешь.

Сердце ныло. Да и где та грань, за которой надо отпустить, оставить человека в его собственной судьбе? Или осмелиться и попробовать. Как река, просто ломать этот лёд, чтобы жить дальше.

Июнь

— Привезти синее платье? А что ещё? Брошку, да помню, хорошо, а ещё что? Плащ? Вы по вечерам гуляете? В Спасо-Евфимиев сегодня пойдёте?…

— Смотри, не простудись.…

— Да, спортивные штаны куплю, помню размер, тебе какие?…

— C лампасами?…

— А без лампасов никак?…

— Да понятно, что лучше сидят и зрительно ногу удлиняют.…

— Футболок несколько? Хорошо, кроссовки пока не нужны? А, в зале занимаетесь, с ёжиками… ну ладно.…

— С какими ёжиками?…

— А-а-а, суставная гимнастика для стоп… Здорово, нет, я не слышала.…

— Приеду, конечно. Концерт у вас?…

— Петь на старославянском будете? В июле гастроли?…

— Ты б лучше испанский выучила, зря что ли у тебя в соседней комнате Игорь Иванович? Он же бывший посол в Испании.…

— Да, он мне тоже понравился.…

— Очень!…

— Он тоже поёт?…

— Слышала, да, что пение для легких хорошо, кровоток увеличивает, и йога тоже.…

— Что — и йога там у вас?…

— Я тебя прям не узнаю!…

«Такими темпами пойдёт, так она скоро прах над Гангом согласится развеять», — подумала я с улыбкой.

Солнце заливало комнату, хотелось благодарить Анну Ивановну, вокзального таксиста, радушную Суздальскую землю, женщину, которая приготовила запеканку на полдник, и этот простой июньский день.

Следы.

Анна Шипилова

Дед всегда ненавидел советскую власть. Называл Ленина исключительно «этот мерзавец Ульянов» — это в те времена-то! А когда СССР развалился, дед ушёл на пенсию и стал обрабатывать огород. Мы, его внуки, росли на своих деревенских продуктах: овощах, фруктах, молоке, яйцах. Зимой у нас в доме отогревались козы и куры несли яйца — построить тёплый птичник денег не было.

В доме царил патриархат, дед поставил везде иконы. Нам, внукам и детям, было велено ходить в церковь, посещать воскресную школу и читать Библию, носить нательные крестики и умываться святой водой. Именно поэтому я и выросла атеисткой.

Пока родители работали в Москве, мы, выводок внуков, были под присмотром деда. Он учил нас кататься на велосипедах, плавать, рыбачить. Мы лазили по деревьям за яблоками и грушами и под его чутким руководством дипломированного инженера чинили водопровод и электрику, сбивали из досок лавки и стеллажи для продуктов, строгали и шкурили, красили дом.

Родители забирали нас осенью в Москву, где год мы томились в школе, изредка выбираясь к деду на каникулы как на праздник. Наконец-то можно было читать Жюля Верна и Дефо, а не школьную программу, забивать гвозди и забираться на опасный скользкий конёк крыши, прочищать трубу, есть не по часам, а когда хочется, в общем, вести себя по-взрослому — дед требовал от всех самостоятельности — а вечерами слушать истории о жизни и войне.

Мне было двадцать три, когда дед умер. За две недели сгорел во владимирской больнице от воспаления лёгких, болезни стариков. Когда хоронили, я поняла, насколько осиротела наша семья. Никто не мог взять ответственность и разделить наследство. Все переругались, тянули каждый в свою сторону, грозили друг другу судом и перестали разговаривать на годы.

И только через пять лет я через суды, нотариусов, адвокатов и взятые кредиты получила в наследство дом. Приехала и разбирала вещи месяц. Плакала, сидела на чердаке над коробками с фотографиями и документами с расплывающимися буквами — дедушкиным дипломом, военными наградами.

Муж решил эмигрировать в Израиль — искал у меня еврейские корни. Говорил: «У всех они есть, поищи, у тебя и фамилия такая n-ская, и нос прямой, и волосы тёмные, и глаза». Эмигрируем, говорил, заживём у моря, астма твоя пройдёт. А я, как супруг, получу гражданство вместе с тобой.

Но еврейские корни никак не находились.

Корни нашлись случайно, через знакомую в МВД, которая сделала запрос по своим каналам. В семье дед никогда не говорил, кто он, откуда, из какого рода, кто наши предки. А предок оказался из НКВД, времён Большого Террора. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, подумала я. Теперь вряд ли меня куда-то возьмут, с таким-то генеалогическим древом.

Я вспоминала, как в детстве дед жёг в бочке кипы каких-то документов, я думала тогда, что это ненужные бумаги, и помогала носить.

НКВД-шником был не мой дед, а его отец. И чем больше я изучала, тем больше понимала, что история там очень тёмная. Моего прадеда взяли работать в НКВД, потому что он был грамотным, чуть ли не единственным в селе Владимирской области. Распределили куда-то на север, кадров не хватало, его семья в лице моей прабабушки, молодой тогда женщины, и маленького шестилетнего сына, отправилась вслед за мужем и отцом.

Из архивов я узнала, что да, работал, но был уволен через несколько лет по странной формулировке: «в связи с невозможностью исполнять обязанности». По воспоминаниям ещё не умерших стариков-соседей, которых я обошла, дедушкина мама забрала сына и вернулась во Владимирскую область.

Я сверяла старые фотографии и страшные отсканированные документы со списками фамилий, номеров приказов за подписью тогдашних работников НКВД. Страницы на экране, серые, жуткие, казались мне горящими в адском пламени. Я запрашивала архивы местных отделений ОВД Владимирской области и всех тех областей, где мог работать прадед. Мне не отдавали документы, потому что я не могла доказать родство. Дед уничтожил все письма, свидетельства, а я ему когда-то помогла.

После увольнения следы моего прадеда пропали, дальнейшая его судьба была неизвестной — а это 30-е годы, когда перемололо огромную часть страны. Дожил ли он до войны? Участвовал ли в ней? Может, уехал в далёкое глухое село и зажил там, снова женился? А может, умер где-то в окопах?

Знаете, сколько у каждого из нас прадедов? Четверо. Знаем ли мы их судьбу? Представьте себе здоровых взрослых мужчин, которые живут в 20-е, 30-е, 40-е годы. Кто-то защищал Сталинград. Кто-то пережил блокадный Ленинград. Кто-то прошёл войну, работал в тылу, на заводе, директором или начальником, потому что отпустить не могли — заменить некем. Кто-то летал и сбивал немецкие «мессеры», а кто-то попал в плен, работал на фермах как батрак, а потом стал врагом народа. Кого-то, уже обрусевшего давно, немца или поляка, сослали за происхождение в Казахстан — поднимать целину, копать землянки и жить в них, питаться горькой степной травой. А кого-то — в ГУЛАГ. Кто-то мог быть токарем, агрономом, механиком, машинистом поезда — и жить обычной тогда жизнью. Мы их представляем глубокими стариками, лицами с фотографий в семейных архивах, а у кого-то и фотографий-то нет. А они были молодыми, полными жизни, как мы.

В архивах, где я работала (могу уже смело идти за дипломом исторического факультета, получила свои десять тысяч часов налёта), всё чаще мелькал Суздаль. По всем приметам пути вели к нему.

В детстве нас каждое воскресенье возили на службу, смотреть на храмы и воцерковляться. Я запомнила в этом городе, соседнем с нашим родным Владимиром, только белые стены, иконы и огромное количество церквей и бабушек в платочках. И все знали, что делать — где стоять, что петь, как креститься, как держать свечки, — а мы нет.

Ехать мне не хотелось, конечно, ещё и зимой, но я уже потратила очень много сил и времени. Муж сначала поддерживал, а потом начал относиться к моим «капризам» всё более прохладно и раздражительно. По всему выходило, что израильское гражданство ему не светило, зато светил в его леволиберальных журналистских кругах статус «а у него жена — правнучка палача».

Билет на поезд до Владимира я купила, когда муж уехал в очередную командировку, на конференцию по правам человека. Мне повезло, конференции проходят в Европе, лететь далеко, связь дорогая, интернет в отеле не всегда ловит.

Пока я ехала в поезде, за три часа прочитала всё, что нашла. Спасо-Евфимиев монастырь, второй после Соловецкого по известности, некогда был тюрьмой для политзаключённых, тюрьмой для тех, кто вернулся из Германии после плена, фильтрационной тюрьмой, лагерем для военнопленных, а после — детской колонией, сначала для мальчиков, а потом и для девочек.

Когда доехала до Владимирского архива, долго спорила, показывала копии дедушкиного диплома с фамилией, свой паспорт с фамилией (хорошо, что не меняла), доказывала начальнику архива часа два, что имею право, махала законами, постановлениями. Кричала уже почти, чувствовала недоверие, чувствовала, как эта дверь не хочет меня впускать. И наконец, прошла металлоискатель, сдала на входе телефон, вещи, ключи, прошла досмотр, и тяжелая железная дверь открылась — я как в тюрьму вошла. Взяла с собой лишь блокнот с ручкой, открыла «Дело №…» моего прадеда и похолодела. Постановление об аресте, протокол допроса, постановление о расстреле, справка о приведении приговора в исполнение.

Прадеда сначала уволили из НКВД, а потом репрессировали по какой-то формальной формулировке. Перелистнула, вот и справка о реабилитации, датированная 90-ми годами. Реабилитировали посмертно. Абсурд. Звучит так, как будто в санаторий послали — на Юг, в Крым.

Дорогу до монастыря, в котором, оказывается, содержался, а не работал мой прадед, я помню, как в тумане. Взяла такси, всё смотрела в окно, пыталась прийти в себя. За окном тянулись поля, леса, мелькала изгибающаяся река, до горизонта белым-бело. Когда подъезжали к Суздалю, из труб над домами шёл дым, и пахло, как дома у деда, как в детстве.

Когда я зашла в монастырь, увидела окна, двери, стены, ноги сразу понесли ко входу в тюремный блок — думала, он закрыт, и придётся доказывать, как и в архивах, что я потомок репрессированного, показывать документы. Но в тюремном блоке оказался музей. Белые стены, красная крыша, мемориальные доски. Здесь сидели и Герои Советского Союза, и ученые, и крестьяне, и коммунисты, и будущий чехословацкий президент. Вся история 20-го века нашей страны пронеслась перед глазами. Вот где надо её искать — в тюрьмах.

Когда я шла по тюремному двору — длинному коридору между крепкими монастырскими стенами — надо мной звенели обледеневшие, голые, но уже начинающие оттаивать деревья. Вода текла между брусчатыми камнями под моими ботинками и убегала куда-то вниз, к реке.

Я держала скопированный листочек, в котором было постановление о расстреле, листочек казался мне прозрачным — через него просвечивал мой дед, который ненавидел советскую власть, и уничтоженные документы, которые он скрывал. Через листочек просвечивал и монастырь — очень мирный, очень тихий, пустой без туристов зимой. Монастырские стены, похожие на крепость, форпост Севера, Винтерфелл. Через него просвечивали мои руки, мои пальцы, отпечатки, мой генетический след. Руки мёрзли, дрожали, дрожали и отпустили. Лист подхватило ветром, он улетел, упал на воду, и его унесло.

Я решила остаться, ходила по городу, покрыла голову тут же купленным платком, заходила в храмы, ставила свечки, крестилась уже правильно — вспомнила, как надо. Разговаривала с иконами — молилась, как умела, через слёзы, про себя, сбивчиво. Вырёвывала, выговаривала всю свою боль. И успокаивалась. Кто-то вокруг меня просил, кто-то вымаливал себе ребенка, кто-то — здоровье, кто-то — мужа. А я? А я уже всё нашла, «если ты ищешь хлеб — ты и есть хлеб».

Примечания

1

Паволока — льняная домотканая или фабричная ткань саржевого плетения.

2

Левкас — основа из рыбьего клея и мела.

3

Кракелюр — трещина красочного слоя или лака.

4

Языкова И. К. Богословие иконы. М., 1995. С. 93.

5

Мурти — статуя или изображение определённой формы бога или святого.

6

Вакуумная глина без воздуха.

7

Аналог дровяной печи.

8

Свадебная кукла-оберег 167

9

Кленовый носик — одна из двух одинаковых частей плода клёна.

10

ЦСО — центр социального обслуживания.

Content

Суздаль. Это моя земля
Легенды и мифы Владимиро-Суздальской земли

Предисловие редактора

Благодарность

Дом. Даниил Киселёв

Сузь даль. Андрей Сулейков

Виноградов. Анна Востокова

Реставратор. Татьяна Архипова

Волшебная крынка. Ольга Пильникова

Лада. Подорожная Анастасия

Город Огурцов. Анна Востокова

Мёд ставленый. Даниил Киселёв

Бывшая и настоящая. Анна Шипилова

На стыке времён. Ольга Пильникова

Белый шум. Анастасия Подорожная

Счастливые люди. Татьяна Архипова

Копейка. Андрей Сулейков

Чёрный, мохнатый. Даниил Киселёв

Лимит-А. Ольга Пильникова

Город. Анастасия Подорожная

Кофе и адамовы яблоки. Анна Шипилова

Попутчица. Андрей Сулейков

Сторож. Анна Востокова

Река жизни. Татьяна Архипова

Следы. Анна Шипилова

Примечания