Воспоминания о семьях Плоткиных и Эйзлер

Александр Плоткин

© Александр Плоткин, 2018

ISBN 978-5-4493-3502-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Однажды, рассматривая старые фотографии семьи Плоткиных и Эйзлеров, я подумал: может быть, стоит записать то немногое, что сохранилось в моей памяти о людях, составляющих эти семьи. Ведь семья Плоткиных и Эйзлеров — это семья моего отца и матери, и вспоминать о них — значит прикоснуться к моей родословной. Наверное, это небезынтересно для последующих поколений. Стал писать — и оказалось, что интересно моим родным и знакомым, да и мне самому. Пусть их немного, но ради них я это сделал. Конечно, по мере вспоминания о тех или иных родственниках возникали вопросы, но, увы, спросить уже не у кого.

Следует высказать слова благодарности моим родным: жене Надежде, сыну Борису, его жене Татьяне за помощь в работе над этой книгой. А также поблагодарить моего венского родственника Аркадия Эйзлера за присланные материалы протокола допроса и многие другие сведения о семье Эйзлер.

Плоткины

Мой отец

Григорий Михайлович Плоткин

Мой отец родился в Москве в 1891 году. Семья Плоткиных из Вильно (Вильнюс). В царское время Вильно был истинно еврейским городом (около 50 процентов населения составляли евреи). Об истории семьи Плоткиных я знаю только начиная с моего деда, Моисея (Моше) Плоткина. Знаю, что Плоткины жили в еврейской части Вильно и что дед занимался какой-то коммерческой деятельностью, но в то же время тяготел к художественным занятиям — рисованию.

Насколько это соответствовали еврейскому религиозному образу жизни, не знаю. Но пример у него был. Ближайший родственник его жены, моей бабушки Баси, был Антокольский. Я помню, что, когда мы с папой посещали в Ленинграде еврейское кладбище (моя мама там похоронена в 1940 году), папа говорил: «Вот это памятник хоть и далекому, но нашему родственнику». Этот памятник, возле синагоги, из красного гранита, красивый и впечатляющий.

В какое-то время (не знаю точно, какое) дедушка был приглашен в Москву для обслуживания мастерской по изготовлению памятников на еврейском кладбище. Семья Плоткиных поселилась в Москве, в Замоскворечье, и жила в еврейской части квартала. Дедушка не только создавал эскизы памятников, но и организовывал покупку мрамора для них через Пизанскую еврейскую общину. Это сказалось в дальнейшем на судьбе семьи Плоткиных. К моменту приезда в Москву в семье уже был ребенок, Теодор — Федя. Мне рассказывали, что он ходил в хедер в Москве, изучал еврейский язык и Тору. Сохранился его маленький молитвенник 1881 года издания (он хранится у Бори) с надписью «Плоткин Федя».

Вот в 1891 году в Москве и родился мой отец. К тому времени губернатором Москвы был назначен дядя царя Сергей Александрович, непримиримый антисемит. Он приказал очистить Москву от евреев в течение года. Разрешение на жительство получили только врачи, юристы и купцы Первой гильдии. В связи с этим семье Плоткиных пришлось выбирать место для переезда. Они выбрали Одессу. Когда папе был год, в 1892 г., они переехали.

Дедушка Моисей. Одесса

В Одессе дедушка занялся коммерческой деятельностью, в частности, продолжал покупать пизанский мрамор, который привозили из Италии в одесский порт. Папа рассказывал, что жили они в центре (по-моему, на Пушкинской улице) в двухэтажном деревянном доме, в квартире на втором этаже. Дедушка играл на бирже. Папа рассказывал о типичной для евреев Одессы биржевой игре. Кто-то покупал зимой будущий урожай пшеницы, например, в Тамбовской губернии. Затем он перепродавал его кому-то другому с небольшой наценкой, тот — третьему, и т. д. Последний купивший участник был либо в хорошем выигрыше, либо в проигрыше, в зависимости от урожая. Как рассказывал папа, дедушка был не очень удачливым биржевым игроком. Но жила семья в достатке, Федя и папа учились в реальном училище. В семье была кухарка, и бабушка свободное время посвящала благотворительной деятельности в еврейской общине. Бабушка была вообще активной в общественной жизни еврейской общины. Папа рассказывал, что еще в Москве еврейская община послала делегацию женщин к губернатору Сергею Александровичу с намерением уговорить его не высылать евреев из Москвы, и бабушка была в составе этой делегации. Когда вошла делегация, губернатор встал из-за стола и выслушал женщин стоя. Но остался при своем мнении. Антисемит, а с хорошими манерами.

Отец в детстве

По воспоминаниям папы, в Одессе в училище была отражена интернациональность Одессы. Здесь учились русские, украинцы, греки, турки, евреи и даже один мальчик из караимской семьи.

Бабушка Бася с детьми Федей и Гришей. Одесса

В училище преподавали закон Божий. Евреи и турки были освобождены от обязательного посещения этих уроков. Папа вспоминал, что для этих нескольких мальчиков часы таких уроков были весьма желанными. Во время этих уроков они убегали в порт и наблюдали за разгрузкой судов. И если какой-нибудь грузчик ронял груз и рассыпалось что-нибудь съестное, они были тут как тут. Особенной удачей было, если рассыпались маслины.

Отец-гимназист. Одесса

В 1906 году в Одессе произошел погром. Прошел он и на улице, где жила семья Плоткиных. Но во время этого погрома произошел случай, характеризующий влияние властей на погромные действия. Через дом, в котором жили Плоткины, жила молодая еврейская женщина, за которой ухаживал какой-то офицер. Когда начались погромы, этот офицер послал солдата к дому, где жила его пассия. И у этого дома стоял солдат с ружьем — и всё! Толпа дошла до этого дома и повернула назад. Кстати, об этой истории, уже в Израиле, я прочел в газете «Вести» в воспоминаниях какой-то одесситки.

Вот, оказывается, достаточно было присутствия одного солдата, чтобы устрашить погромную толпу. Но погром, случившийся в Одессе, был достаточным поводом для решения моей бабушки уехать из России. Она была волевая женщина (и это видно по фотографии). Она заявила: «В этом государстве евреи жить не должны». Выбрана была Италия, тем более что торговля дедушки пизанским мрамором познакомила его с некоторыми пизанскими евреями. Поселились Плоткины в городке Каррара, вблизи Пизы. Папа продолжил учебу в школе в Пизе. Уж как он освоил итальянский язык — не знаю. Но когда он был уже старым, он помнил некоторые итальянские слова и пел итальянскую песенку. Это звучало так:

Над Италией летают птички

И бросают итальянские яички.

В 1910 году папа уехал в Париж и поступил на медицинский факультет Сорбонны. Замечу, что к тому времени старший папин брат Федя закончил этот факультет и уехал в Варшаву, так как получил место хирурга в еврейской Варшавской больнице. В Варшаве дядя Федя и женился. В то время когда папа жил в Париже, там организовалась небольшая группа еврейских студентов российского происхождения. Они сдружились, и в дальнейшем двое из них стали папиными близкими друзьями. Оба, как и папа, оказались в дальнейшем в Советской России. В 1916 году папа окончил медицинский факультет, и, поскольку шла война, а Франция и Россия в Первую Мировую войну были в коалиции «Антанта», выпускникам Сорбонны с российским гражданством — а у папы оно сохранилось — предоставили право выбора службы в армии России или Франции. Большинство евреев с российским гражданством, окончивших медицинский факультет, выбрали службу в российской армии.

Отец — студент-медик. Париж

Когда я спрашивал у папы, почему он выбрал Россию, он говорил, что во Франции столкнулся с очень злобным бытовым антисемитизмом, происходившим в первую очередь от религиозных воззрений католической (христианской) веры населения Франции. Проявлялся антисемитизм по-разному в разных сферах жизни. Например, молочница отказывалась приносить молоко еврейским студентам, не каждый профессор соглашался принимать экзамен у еврейского студента и т. п. В то же время в памяти у папы была одесская жизнь, учеба в школе, где учились дети разных национальностей. Кроме того, были еще свежи воспоминания о деле Дрейфуса, которое касалось армии.

Папа решил ехать в Россию и служить в российской армии, а после окончания войны вернуться к родителям в Италию. Но не случилось.

Дедушка Моисей. Италия

Поскольку шла война, папа различными путями пробирался в Россию (это видно по его заграничному российскому паспорту, он хранится у меня). Наконец он добрался до России, но в соответствии с российскими законами надо было в России подтверждать врачебный диплом (это надо и в Израиле). И он отправился в Петроград в Военно-Медицинскую академию для подтверждения диплома.

Папа прибыл в Петроград на Николаевский вокзал (теперь Московский). Кстати, и дорога в Москву называлась Николаевская железная дорога. Папа был простужен и нанял извозчика, попросил отвезти его в ближайшую недорогую гостиницу. Но извозчик, видимо, решил подзаработать и повез его сначала на теперешнюю Ломоносовскую улицу. Не успел папа снять багаж, как вышел швейцар и сказал: «Вашей нации-с не принимаем-с». Так был подан первый сигнальчик к оценке правильности выбора службы в российской армии. Я уже упомянул, что папа был простужен. Он решил для облегчения самочувствия купить лекарство и велел извозчику ехать в аптеку. Извозчик повез его через Фонтанку на улицу Правды (теперешнее название). Эта аптека сохранилась до настоящего времени (аптека на ступеньках).

Как оказалось, аптеку держал еврей, к которому папа обратился с просьбой продать ему лекарство (думаю, аспирин, и что еще тогда могло помочь при простуде). Разговорились, и папа, перейдя на идиш, рассказал о цели приезда в Петроград и об инциденте в гостинице.

При этом разговоре присутствовал знакомый аптекаря, пришедший к нему по своим делам. Услышав папин рассказ, этот человек сказал папе, что он может порекомендовать папе снять небольшую комнату с пансионом у его знакомых. Папа согласился И они поехали на 10-ю Рождественскую улицу, где сдавалась комната. Хозяева этой квартиры были польские социал-демократы по фамилии Доброницкие. Сам Доброницкий был казначеем Петербургского отделения социал-демократической польской партии. Так папа поселился в Петрограде (Петербурге, Ленинграде) на 10-й Рождественской улице (ныне 10-я Советская), в д. 9 кв. 17, где прожил до конца своих дней. Там же родился и я.

Человека, с которым папа познакомился в аптеке и который порекомендовал снять комнату у Доброницких, звали Абрам Ефимович Эйзлер. В дальнейшем с семьей Эйзлеров были связаны многие эпизоды жизни Плоткиных, и главное событие — знакомство с Марией Эйзлер, женитьба на ней, и как следствие — в том числе и мое рождение.

Папа сдал экзамены по подтверждению врачебного диплома. Был призван в армию и направлен полковым врачом железнодорожного полка. Полк предназначался для охраны железных дорог Николаевской и Северной, связывающей Петроград с Архангельском. Полк размещался на теперешней Транспортной улице. Бравый офицер-медик на фото. На службу папа ехал на полковой пролетке, и городовые отдавали ему честь. На 9-й Советской жил генерал, иногда встречалась и его пролетка, и папа, естественно, его приветствовал. Но случилась Февральская революция, и папа, как приверженец демократии, не встал при встрече с генеральской пролеткой, подчеркнув свое свободомыслие. Об этом он несколько раз мне рассказывал, видимо, был очень впечатлен этим поступком. И еще в этом ключе папа с удовольствием рассказывал о своем участии в демонстрации в поддержку Учредительного собрания после Февральской революции.

Отец. Офицер-медик железнодорожного полка

Вскоре папу перевели в г. Тихвин, где обосновался и железнодорожный полк. К этому времени папа был уже женат, и в Тихвине в 1920 году родилась моя сестра Таня. После октябрьского переворота железнодорожный полк перешел на сторону большевиков в полном составе. Так папа оказался в Красной армии и связанным с условиями службы в армии до 1934 г. Поскольку в те годы свирепствовал тиф, то были организованы тифозные бараки вдоль железной дороги, связывающей Петроград с Архангельском, на станциях Котлас, Кемь и др., и папе приходилось быть все время в разъездах по этим городам. Наконец, папе удалось добиться перевода его в Петроград на службу в Ораниенбаум врачом во вновь созданную бригаду морской авиации. Мама с Таней вернулись в Петроград на 10-ю Советскую улицу, и папа каждый день ездил на паровике на работу в Ораниенбаум и возвращался домой поздно вечером. Папа рассказывал, что, несмотря на то, что он служил в авиационной бригаде, он ни разу не летал, так как очень боялся самолетов и считал летчиков безумными людьми. Затем папа перевелся в санчасть полка, расположенного на Ржевке (это пригород Ленинграда). К тому времени мне было несколько лет, и в моей памяти сохранились какие-то эпизоды нашей летней жизни на Ржевке. Например, как мы с мамой ходили за пайком с бидончиком для подсолнечного масла, и как папа чистил сапоги гуталиновым кремом — и мне очень нравился запах гуталина.

Отец — врач авиационного полка

В 1935 году папа, наконец, демобилизовался из армии. В его армейской жизни был довольно драматический (огорчительный) эпизод. Когда в 1929 году папа получил сообщение о смерти матери, он послал телеграмму Ворошилову с просьбой разрешить выехать в Италию на похороны. Получил фигу. Так, уехав на войну в Россию в 1916 году, больше своих родителей он не видел, и, естественно, мать умерла, не увидев своих детей, ни Федю, ни Гришу. Когда в 1991 году произошел путч и Боря с семьей были уже в Израиле, мне эта ситуация вспомнилась.

Уволившись из армии, папа поступил в ГИДУВ (Государственный институт для усовершенствования врачей) и стал аспирантом на кафедре проф. Белоновского. Темой папиной работы была разработка бактериофага. Насколько я помню, этим препаратом собирались лечить гнойные заболевания и, в частности, ангину. Сам проф. Белоновский был типичным русским интеллигентом и по поведению, и по виду. Всегда в костюме-тройке, с бородкой и усами, высокий и к тому времени полноватый. В общем, производил впечатление. Не то, что его аспиранты (а их было трое): ходили кто в гимнастерке, кто в какой-то куцавейке. И зарплата у них была маленькая. И время было нищее. Эти аспиранты (а все они были с высшим медицинским образованием) еще и подрабатывали на полставки. Мой папа тоже. Он устроился на полставки квартирного врача на Охте. Его участок был в деревне Яблоневка. Тогда это была настоящая деревня — с деревянными домами, огородами вдоль речки Оккервиль и ветхим мостиком через эту речку. Теперь это полноправная часть города с многоэтажными домами. Я помню из своего детства, что мы несколько раз на лето ездили в Яблоневку на Охту. Жили мы в деревянном домике у семьи Бутлеровых. Папа лечил их, и семьи подружились. Я точно не помню, либо старший из семьи Бутлеровых, либо его жена были детьми Бутлерова, известного русского химика. У семьи Бутлеровых, у которых мы снимали комнату, была дочь Оля, Таниного возраста, и они дружили. Дальнейшая судьба этой семьи печальна. Старшие Бутлеровы умерли еще до войны. Перед войной Оля вышла замуж за университетского аспиранта, еврея, подававшего большие надежды. В начале войны он был призван в армию и в первые дни погиб. Оля до войны родила ребенка, в определенном смысле продолжателя рода Бутлеровых. Оля и ее сын остались в Ленинграде во время войны. Голод они переживали вдвоем, одни, и, конечно, им было очень тяжело. Таня, моя сестра, во время блокады несколько раз навещала их. Она рассказывала, как однажды застала их, закутанных, изголодавшихся, за чтением книги «О приготовлении пищи из овощей». Однажды Таня принесла им дрожжевой суп, который давали раз в день работникам госпиталя. Гадость несусветная! Многие его не могли есть, несмотря на голод. Но Оля и ее сын сразу его съели. Голодный и холодный 1941—42 год они не пережили и оба умерли. Была семья. Случилась война. Семья исчезла. Оборвался род.

Вообще блокадные годы были ужасные, и как выживали люди, непостижимо. К примеру, в зимние дни 1942 года — одни из самых критических дней блокады. Январь, февраль — наибольшая смертность в Ленинграде. Морозы, голод, люди обессилены. Мы жили на 10-й Советской улице. Папа и Таня работали в ГИДУВе, во время войны ставшем эвакогоспиталем. ГИДУВ находился на Кирочной улице (тогда — улице Салтыкова-Щедрина, 41). В мирное время папа путь от дома до работы проделывал за 10—12 минут. Но в январе 1942 года, уже обессилевший, он этот путь проделывал за 30—40 минут, так как, пройдя немного, он останавливался передохнуть. Режим папиной работы был такой: два дня он работал в клинике с дежурством ночью, а в конце второго дня он шел домой отдыхать, и на следующее утро шел на работу. И вот в один из январских вечеров в конце второго рабочего дня, часов в шесть вечера, папа пошел домой. Путь его лежал по Таврической улице. Снег на улице, конечно, не убирали, но вдоль домов разгребали тропинку на тротуаре, откидывая снег в сторону. Таким образом вдоль тропинки образовывался снежный высокий сугроб. Вот на этот сугроб обессилевший папа облокотился передохнуть и… заснул. Обессилевшему человеку в мороз заснуть — значит не проснуться, замерзнуть и умереть. И вот именно в это время, по этой неосвещенной безлюдной улице, шла на работу медсестра папиного отделения Леля. Увидеть замерзшее тело в то время было обычным, и на это не обращали внимание. Знали, что утром каждого дня специальная служба собирала трупы и увозила для захоронения в братских могилах. Но в тот вечер Лелино внимание привлек человек, лежащий на снегу, а главное — знакомый воротник пальто (очень высокий воротник, с острыми углами). Она узнала шубу доктора Плоткина. Подошла к нему — он не просыпался. Она, маленькая, хрупкая женщина, не могла его поднять, и только и смогла оттащить его в ближайший подъезд; поспешила в госпиталь, организовала людей, и они, взяв санки, пришли за папой, отвезли его в госпиталь, сделали тёплую ванну, вкололи для сердечной мышцы камфару, напоили горячим чаем. И откачали папу. Домой он уже, конечно, не попал, переночевал в клинике, а утром приступил к работе. Вот так благодаря фантастическому стечению обстоятельств папа остался тогда жив.

Отец. Блокадный 1942 год

Надо сказать, что папа пользовался уважением и хорошим отношением к себе друзей, знакомых и сослуживцев. Он был добрым, готовым к самопожертвованию и очень скромным человеком. Повидав много тяжелых моментов (революция, две войны — гражданская и вторая мировая) и видя, как люди слабы перед испытаниями, выпадающими на их долю, в особенности когда они больны, он был очень снисходителен к человеческим слабостям и недостаткам людей. Но он был очень непреклонен к проявлениям антисемитизма и, конечно, фашистской идеологии. Это он относил на всех немцев. Помню такой эпизод. Во время войны в наш дом попала бомба и разрушила часть дома. Наша квартира, которая располагалась на противоположной стороне здания, пострадала только тем, что выбило окна вместе с рамой, как во всех квартирах на нашей лестнице, но жизнь не нарушилась. Так вот, после войны для восстановления нашего дома привозили пленных немцев. Они работали под охраной солдат, стоящих вокруг дома. Внутри дома, во дворе, они, пленные, передвигались свободно. И часто ходили по нашей лестнице, звонили в квартиры и просили хлеба. Однажды я был один в квартире, открыл немцу дверь, и он стал просить хлеба, говоря, конечно, «Гитлер капут» и что он не немец, а австриец, и т. д. Вид у него был жалкий, и я ему дал хлеба. Вечером я рассказал об этом отцу, и он с волнением в голосе сказал, чтобы больше этого не было, и сказал, что если бы я был на его, немца, месте, он бы меня просто убил. И я понял, что, при всей своей доброте, он к этим пленным немцам не испытывает жалости и сочувствия их положению.

Поскольку усовершенствование врачей предполагало различные специализации, ГИДУВ включал в себя несколько различных клиник, но не все они были в основном здании ГИДУВа, часть из них располагалась в отделениях различных больниц города Ленинграда. Папа работал на кафедре терапии, но ему приходилось давать консультации в разных клиниках, и за многие годы работы он познакомился со многими врачами других кафедр, среди которых были известные специалисты по различным болезням. Среди них папа пользовался большим уважением, вероятно, прежде всего благодаря профессиональной добросовестности. Интересно, что когда заболевали сами профессора, они обращались к папе. Он лечил академика Петрова Н. Н., выдающегося онколога, до конца его жизни. В свое время он подписал письмо русской интеллигенции против введения в СССР смертной казни (инициатор Сталин). Это ему, как и другим, не простили. Его перестали выпускать за границу, арестовали его дочь. Может быть, от суровых репрессий спасал возраст и мировая известность. Интересный факт. Когда (уже после смерти Сталина) состоялось его 75-летие, и Петрову присвоили звание Героя Соц. Труда, на торжественном собрании по этому поводу он сказал, что все, чего я в жизни и профессии добился — это благодаря трудолюбию, некоторой доле природного таланта и небольшому проценту еврейской крови. Хотя известно, что его родословная — из донского казачества. Зачем он это сказал? Когда у мамы в 1937 году обнаружился рак груди, папа, конечно, положил ее в клинику Петрова. И за день до операции Петров пришел в палату, где лежала мама и еще одна старушка. Петров каждый вечер обходил свое отделение в домашней одежде (жил он на территории ГИДУВа, этажом выше своего отделения). Осмотрев старушку, понял, что исход печальный, стал на колени и начал молиться, крестясь. Маме это очень не понравилось, и она в больничной одежде ушла домой, сказав, что у Петрова оперироваться не будет. Нужно отметить, что в этом поступке — характерная черта Эйзлеров. Папа решил положить маму на другое хирургическое отделение, руководителем которого была профессор Цецилия Соломоновна Коган, старая большевичка, близкая подруга жены Кирова.

Оперировал маму тогда еще молодой хирург Бритсенишский, ставший после войны известным онкологом. В поселке Комарово, около Ленинграда, была его дача, почему-то покрашенная в розовый цвет. Остряки прозвали ее «раковая шейка» (по цвету конфет с таким названием). Маме удалили грудь, и вроде бы она поправилась. Но через два года возникли другие очаги метастазов, и в феврале 1940 года мама скончалась. Ей было 49 лет. К этому времени я был уже в 5 классе, а сестра Таня поступила в СанГиг (Второй медицинский Институт). Когда началась война, институт эвакуировали, но Таня осталась в Ленинграде и пошла лаборанткой в ГИДУВ, чтобы быть вместе с папой. Думаю, это один из факторов, позволивший им, поддерживая друг друга, пережить блокадные годы.

После войны папа продолжал работать в ГИДУВе, а Таня, выйдя замуж, уехала в Псковскую область, где располагалась воинская часть, в которой служил ее муж Леня. Демобилизовался он только в 1948 г., и они приехали в Ленинград.

Продолжая вспоминать жизнь папы, следует рассказать об интересном эпизоде. Когда началось «дело врачей», ГИДУВ стал интенсивно очищать кадры от врачей и сотрудников — евреев. Начали с заведующих кафедр, профессоров — и по нисходящей, по поводу и без повода. У папы это выглядело так. Его вызвал начальник отдела кадров и сказал строго: «Григорий Михайлович, вы многие годы бессовестно обманывали советскую власть. И нас. Вы устроились работать врачом по подложному диплому, выданному некому Гирш-Герману Плоткину. А вы ведь Григорий Михайлович (по паспорту). Мы вынуждены вас уволить». Папа пытался объяснить, что диплом выдан во Франции по тогдашнему российскому паспорту, где он записан как Гирш, а Герман, по французским правилам, добавлен как перевод Гирша. На что получил в ответ: «Вы эти сказки рассказывайте вашим друзьям». И папа был уволен. Но на помощь ему пришел зав. кафедрой неврологии чл.-кор. академии мед. наук Давыденко, оформив его на полставки консультанта-терапевта. Одновременно он посоветовал обратиться в суд для подтверждения идентичности Гирша-Германа Плоткина (так в дипломе) Григорию Михайловичу Плоткину (так в паспорте), признав, что это — одно и то же лицо. Папа подал соответствующее заявление в суд, его приняли, но сказали, что необходимы два свидетеля, которые были с ним в Париже и вместе учились на врачебном факультете Сорбонны. Ничего себе! Но в СССР вместе с папой оказались два его друга, учившиеся с ним. Это Саша Коган, живший в Москве, но к 51 году он был очень болен и парализован после инсульта, и Миша Мушкатин, к сожалению, скончавшийся в 1949 г.

Кстати о дяде Мише Мушкатине, папином друге. Они познакомились еще в Париже, во время учебы на медицинском факультете Сорбонны. Я вспоминаю эпизод, связанный с дядей Мишей.

Однажды, в 1948 году, придя домой из института, я застал отца и дядю Мишу за столом с выпивкой. Я удивился, ибо редко видел выпивающих у нас в доме, а днем так впервые. Дядя Миша обратился ко мне: «Шурик! Присоединяйся! Сегодня исторический день для евреев. Создано государство Израиль. Это изменит судьбу евреев — может быть, не сегодня, но в будущем — обязательно». И на глазах у него появились слезы.

Надо признаться, я очень мало знал об истории еврейского народа, о сионизме, и мне была непонятна реакция отца и дяди Миши Мушкатина. Ну образовался Израиль где-то в не очень известных землях. Как это могло касаться меня? Пройдет несколько лет, и я пойму состояние этих немолодых евреев. А еще через несколько лет с созданием нового государства Израиль будет связана судьба нашей семьи и последующих поколений Плоткиных.

И вот папа поехал в Москву, нанял нотариуса и двух медиков-свидетелей, и они взяли показания Саши Когана, нотариально засвидетельствованные, об учебе папы в Сорбонне под именем Гирш-Германа. А вторым свидетелем стала вдова дяди Миши Мушкатина, Евгения Соломоновна Богорад. Суд был назначен на апрель 1953 года.

За несколько дней до суда позвонила секретарь суда и попросила папу принести справку с места работы. Когда папа пришел в отдел кадров за справкой, тот же заведующий сказал с иезуитской доверительностью: «Ну зачем вы все это затеяли? Неужели кто-то может усомниться, что вы врач с огромным стажем?!» С одной стороны, бессовестная наглость, с другой — естественное поведение продукта советской действительности. В заключении: суд состоялся, и была признана идентичность Гирш-Германа Плоткина Григорию Михайловичу Плоткину. Но заведование отделением ему уже не предложили, и он стал просто лечащим врачом на женской терапии.

Отец. Ленинград, 1968 год

Папа продолжал работать в ГИДУВе до возраста 84—85 лет, т. к. после воспаления легких он очень ослаб и быстро после болезни начал стареть и физически, и умственно. Когда он в 1979 году, на 88 году жизни, упал и сломал шейку бедра, это подвело черту его жизненному пути. Урну с папиным прахом похоронили на Преображенском кладбище, в могиле моей мамы. К этому времени кладбище это было закрыто, но подхоранивать урны к родственникам разрешалось. К этой же могиле были подхоронены урны мужа Тани — Лени и самой Тани. Могила сейчас выглядит так: (см. фото).

Дядя Федя

Федор Михайлович Плоткин (папин брат)

Уже на фотографии, где бабушка Бася с сыновьями, видим, какие разные эти братья — Федя и Гриша. У Феди — уверенный волевой взгляд, а Гриша — воплощение доброго и покорного характера. Замечу: дядя Федя старше папы на 6 лет. Дядя Федя учился в Сорбонне на медицинском факультете и, окончив его, уехал в Варшаву, где получил место хирурга в Варшавской еврейской больнице. В Варшаве он женился на дочке состоятельных секулярных еврейских родителей Эмме Наумовне. Она была красивая женщина, эмансипированная, получившая в Берлине образование в какой-то биологической школе. Вскоре у них родилась дочь Ирочка. Папа говорил, что она была очень красивая девочка.

Семья Плоткиных в Италии. Дядя Федя, мой отец, бабушка Бася, дедушка Моисей, Ирочка, Эмма Наумовна (жена дяди Феди)

Когда началась Первая мировая война, дядю Федю мобилизовали в русскую армию (Польша входила в состав Российской империи) и назначили врачом в Казачий корпус, который входил в экспедиционные подразделения, направленные в Персию. За время войны связь дяди Феди с семьей была оборвана, так как семья Эммы Наумовны переезжала, спасаясь от военных действий. Жили в Киеве, потом бежали в Москву и, наконец, осели в Минске. Во время этих переездов Ирочка заболела сыпным тифом и умерла. И, несмотря на троекратную в дальнейшем женитьбу Феди, детей у него больше не было. Так прервалась ветвь Плоткиных по линии дяди Феди.

Дядя Федя с Ирочкой

Когда произошла революция в России, экспедиционный корпус русских войск покинул Персию, а казачий полк, в котором служил Федя, вернулся в Краснодар. В Краснодаре в это время были белогвардейские порядки (по-моему, Красновщина). Эшелоны возвращающихся войск встречали на платформах казачьи патрули. Было объявлено, чтобы жиды и комиссары вышли первыми. На что прибывшие казаки сказали: «Мы нашего жида вам не отдадим» (имелось в виду — дядю Федю). Так дядя Федя обосновался в Краснодаре. Он стал работать в больнице хирургом. Связь с варшавской семьей оборвалась, дядя Федя решил, что он свободен, и женился на медицинской сестре, казачке, работавшей в этой больнице. Но через два года он с ней развелся и женился на жене работавшего в этой больнице врача. Это была чешка Валерия Антоновна Пивоварова, очень красивая женщина.

Интересно, что всех трех жен дяди Феди я видел и общался с ними в той или иной мере.

Первая жена, Эмма Наумовна, после гражданской войны и смерти дочери осела в Минске и работала в сельскохозяйственной академии Белорусской ССР. Там, в Минске, она вышла замуж за профессора этой академии. Они несколько раз приезжали в Ленинград и останавливались у нас. У Эммы Наумовны сохранились очень теплые отношения с папой. Когда у мамы после операции по поводу рака груди возникли вопросы, куда поехать отдохнуть, было принято решение на юг не ехать, так как там много солнца, а поехать куда-нибудь в европейскую часть России. И тут Эмма Наумовна предложила поехать к ней. В это время она проводила какие-то эксперименты на опытны полях около Орши. Там был филиал академии наук БССР, который расположился в бывшем поместье Потоцкого, рядом с еврейским местечком Горки. Вот в 1939 году летом я и мама поехали туда. Эмма Наумовна нас очень опекала, старалась, чтобы мама много гуляла и хорошо питалась. Периодически мы все садились в пролетку и ехали на базар в еврейское местечко Горки и покупали живых кур, половину туши барана и разные продукты.

Там я впервые видел жизнь местечка и наблюдал ту жизнь евреев, о которой я ничего не знал. Помню, что многое на меня произвело впечатление и каким-то образом повлияло в дальнейшем на понимание прошлой жизни евреев. Я видел эти непрезентабельные дома еврейских семей, множество детей на улице, извозчиков, кричащих на незнакомом мне языке, множество, как мне показалось, склонившихся над работой сапожников, которые скрючившись, по-одинаковому чинили обувь, не поднимая лица.

Когда в 60-е годы, будучи в командировке в Минске, на заводе, я захотел во время выходных дней съездить и посмотреть Горки, мне минские коллеги сказали, что этого местечка совершенно нет, все жители уничтожены, нет и географического названия того места, а большая часть бывшего местечка заросла или распахана. Пример удачного решения «еврейского вопроса» в конкретном месте.

Помню, что после войны Эмма Наумовна возвращалась из эвакуации в Минск и заехала в Ленинград. Ее муж умер в период эвакуации, и она одна возвращалась на работу в Минск. Она была заметно постаревшая, естественно, грустная. Мы (папа, Таня, я) обратили внимание, что она была бедно одета. А я помню ее приезды в Ленинград до войны — очень элегантную, интеллигентную женщину, изыскано одетую и ухоженную. А тут!.. Папа поехал с ней в комиссионный магазин, а в 1945—46 годах в комиссионных магазинах было много заграничных товаров, массово привезенных с фронтов, и купил ей одежду и запомнившиеся мне туфли.

Какое-то время была с ней переписка, но она постепенно сокращалась, а после моего возвращения в Ленинград в 1956 году я узнал, что Эмма Наумовна умерла.

Вторая жена дяди Феди, казачка (не помню ее имени), была крупная женщина (дородная, я бы сказал) с веселым добрым характером. Я ее видел два раза в Москве. Но, как я уже упоминал, этот брак был недолгим.

Третьей женой дяди Феди была Валерия Антоновна Пивоварова. С ней он познакомился, оперируя ее. Она была замужем за хирургом той же больницы, где работал дядя Федя, в Краснодаре. Тетя Валя была чешкой. Ее семья приехала на Кавказ из Чехии задолго до Советской власти. Семья открыла на Кавказе пивное производство. (Фамилию Пивоварова тетя Валя сохранила и в первом, и во втором браке. Эта фамилия семьи тети Вали, вероятно, отражала вид их деятельности). Тетя Валя была врач. Она была женщина красивая и очень неглупая. Еще в царское время она в Петербурге стажировалась на модную тогда врачебную специализацию физиотерапевта. Поженившись, дядя Федя и тетя Валя приехали в Москву и работали в клиниках медицинского института имени Пирогова. Затем дядя Федя стал заведовать кафедрой хирургии в Московском областном научно-исследовательском клиническом институте (МОНИКИ), одновременно (автоматически) став главным хирургом Московской области. А тетя Валя перешла работать в кабинет физиотерапии Главного московского госпиталя (впоследствии — им. Бурденко).

Дядя Федя — профессор МОНИКИ. 1939 год

Жили они в начале 30-х годов на птичьих правах в жилищном отношении. Им предоставил Первый медицинский институт для жилья больничный бокс (небольшая комната и туалет с ванной), вход с улицы. Получить что-либо существеннее было невозможно. Тем более что они не хотели иметь какую-нибудь комнату в коммуналке. Но вот подвернулся счастливый случай. Однажды директор МОНИКИ вызвал дядю Федю и попросил от имени 1-го секретаря Москвы Хрущева немедленно вылететь в Тулу для срочной операции 1-го секретаря Тульского обкома. Дядя Федя, взяв с собой хирургическую сестру, выехал на аэродром, но вылететь не смог, так как летчики отказывались лететь из-за нелетной погоды. Связались с Хрущевым. Он попросил хирурга к телефону и спросил, согласится ли он вылететь, если будет отдан приказ лететь военному летчику. Дядя Федя ответил: согласен. Их (дядю и медсестру) перевезли на военный аэродром, и они полетели. Операцию дядя Федя сделал успешно. Секретарь был спасен.

Прошло некоторое время, и дядю Федю вызвали в Горком к Хрущеву. Когда дядя вошел в кабинет, он увидел прооперированного им первого секретаря, который поблагодарил хирурга за удачную операцию и сказал Хрущеву: «Надо достойно отметить не только высокое профессиональное мастерство врача, но и его смелый гражданский поступок, и представить его к награждению орденом «Знак Почета». Хрущев согласился. Но дядя Федя сказал, что он благодарит за столь почетную награду, но он с ней мог бы подождать, а вот очень плохие жилищные условия его угнетают, и нельзя ли… Тульский секретарь сказал Хрущеву: «Никита! Негоже такому достойному профессору, спасающему людей, жить в боксе, сделай что-нибудь…» И в результате дядя Федя получил во вновь построенном доме для элиты трехкомнатную квартиру. Кстати, орден тоже. Дом этот на улице Чкалова весьма заметен, ибо на его фасаде — памятные доски композитору Прокофьеву, летчику Чкалову, художнику Юону, поэту Маршаку, академику Виноградову. Все эти известные люди жили в этом доме. Проживание в таком доме льстило самолюбию дяди Феди. Он любил известность, почет, любил выделяться из общей массы. По натуре дядя Федя был бонвиваном. Прожили они с Валерией Антоновной вдвоем, без детей. Была у них домработница из курской деревни, но непростая: до революции она служила нянькой у младшей дочки князей Уваровых, многие годы жила с ней в Париже и хорошо знала французский язык. Часто с дядей Федей разговаривала по-французски. Федора Михайловича и Валерию Антоновну называла «барин» и «барыня». Прекрасно знала Москву, но все улицы называла по старинке.

Дядя Федя — профессор МОНИКИ. 1950 год

В общем, жизнь у дяди Феди сложилась полноценной и в профессиональной, и в личной сторонах. Но в каких годах и где протекала эта благополучная жизнь?

Однажды в 1952 году в клинику дяди Феди пришла женщина в резиновых ботах в сопровождении заискивающего перед ней директора клинического института, который, вызвав руководителя клиники, Плоткина Федора Михайловича, представил инспектора района (стоявшую рядом женщину в резиновых сапогах), пришедшего для осмотра клиники. Она прошлась по палатам, нигде не задерживаясь, и в коридоре подошла к шкафам, где хранились истории болезни пациентов. И, обращаясь к дяде Феде, так по-свойски, по-простому сказала: «Профессор, подай-ка мне стул». Она вынула платочек, встала на стул, провела по верху шкафа и сказала директору института: «Как можно доверять клинику и оперировать, где такая пыль!»

Так закончилась карьера хирурга — профессора, главного хирурга московской области и т. д. и т. п. Когда закончилась эта вакханалия с врачами-евреями-убийцами, дядю Федю пригласили снова в МОНИКИ, но он отказался. До конца своих дней он работал в редакции издания РЖ (реферативных журналов) как руководитель томов «Медицина». Умер он в 86 лет, так же как мой отец, его брат, сломав шейку бедра.

Эйзлеры

Девичья фамилия моей мамы — Эйзлер. Вероятно, корни этой фамилии — где-то в немецких землях.

В воспоминаниях о Плоткиных я уже упоминал о том, как произошло знакомство моего отца с Абрамом Ефимовичем Эйзлером. Именно А. Е. Эйзлер познакомил моего отца с семейством Эйзлер. Поскольку отец оказался после учебы в Париже во время войны в Петрограде впервые, у него не было в этом городе знакомых, и было кстати приобрести знакомство. Семья Эйзлер до отъезда в Петроград жила в г. Полтава. Правда, мама почему-то говорила, что родилась в Чернигове. Глава семьи Ефим (думаю, что Хаим) был музыкантом, играл на скрипке в клейзмеровском оркестре. Мой родственник (муж дочери Абрама Ефимовича, Маши) нашел в интернете сообщение в полтавской газете о постановке оперы во дворце Потоцкого, где упомянуты участники этой постановки и есть фамилия Эйзлер. Жена Ефима Эйзлера, моя бабушка, которую я помню, единственную из всех бабушек и дедушек, Ольга Яковлевна, была простой еврейской домохозяйкой, без образования, но, как многие еврейские бабушки, тихой и скромной женщиной. Ее заботой был дом, дети. Помню, мама рассказывала, что Ольга Яковлевна раз в неделю ездила на базар в Полтаву покупать продукты, для чего брала у мужа один рубль. Этого хватало на скромное питание, и хотя семья жила небогато, но все дети учились. Самым способным в учебе был Абраша. Моя мама Мария Ефимовна, по ее же рассказам, была не очень прилежной ученицей. Она окончила только 4 класса и больше учиться не захотела. Но все дети были очень музыкальны и играли на фортепьяно. И моя мама тоже.

В 19.. году умер отец Эйзлеров, и тогда брат Ольги Яковлевны, матери Эйзлеров, привез их из Полтавы в Санкт-Петербург. Он стал опекать эту семью, и, будучи очень состоятельным человеком (купец Первой гильдии), он обеспечивал учебу детей и достаточный уровень жизни семьи. Именно благодаря его финансовой помощи тетя Лиза поступила и училась в Петербургский консерватории, дядя Абраша поступил в Технологический институт, причем пройдя отбор для еврейских абитуриентов по пятипроцентной норме, что доказывает его незаурядность.

Есть фотография семьи Эйзлер еще полтавской жизни: отец, мать семьи Эйзлер и их дети: Лиза, Абрам, Мария, Паша (Путя), Яша.

Семья Эйзлер — слева направо: тетя Паша, бабушка Ольга, моя мама Мирьям, дедушка Хаим, дядя Абраша, тетя Лиза, дядя Яша

История брата Ольги Яковлевны (не помню его имени, но знаю, что девичья фамилия Ольги Яковлевны Марьенфельд, возможно, и его фамилия такая же). Во время начала строительства Транссибирской дороги он нанялся подрядчиком на подвозку щебня для железнодорожной насыпи. Затем круг его деятельности расширился, и в конце концов он стал подрядчиком большого участка дороги, что и было путем к накоплению состояния. В конечном счете он стал купцом первой гильдии, и это давало возможность жить в Санкт-Петербурге. На свободные деньги он построил в Санкт-Петербурге доходный дом. Дом и сейчас выглядит весьма солидно — на углу Таврической ул. и ул. Кирочной. Вот в этом доме он поселил семью Эйзлеров, выделив им квартиру.

Моя мать

Мария (МИРЬЯМ) Ефимовна Плоткина (Эйзлер)

Моя мать — четвертый ребенок в семье Эйзлер — в отличие от своих сестры и брата Лизы и Абраши не была активной в жизни. Она имела начальное образование и, по ее рассказам, не была прилежной ученицей. Однако любила заниматься музыкой. Это, вероятно, культивировалось в семье Эйзлер. Все дети играли на фортепиано. Я помню, что ее заботой был дом и дети. В особенности опекала она меня, так как я был слабеньким, худеньким ребенком. Она переживала, что я плохо ем, и часто болею ангиной и простудой. Помню, что, когда надо было записывать меня в школу, а мне было 7,5 лет, она сказала, что такому слабенькому ребенку лучше еще годик посидеть дома, а учеба подождет, и я пошел в первый класс в 8,5 лет.

Мама никогда не работала, так как считала, что жена доктора не должна работать. Нужно признать, что мама, как и её братья Лева и Яша, не были трудоголиками. Естественно, она вела все хозяйство в доме. Свободное времяпрепровождение она отдавала чтению. В особенности она любила Гоголя, и когда я был маленький, она читала мне вслух «Сорочинскую ярмарку», а мне это было совсем неинтересно. Вероятно, у нее была ностальгия по украинской жизни. Когда приходила к нам соседка-украинка Вера Григорьевна, они пели украинские песни. Кстати, когда умерла мама, Вера Григорьевна каждый день приходила, интересовалась, накормлен ли я, здоров ли, не надо ли что-нибудь починить в одежде, и т. д. И даже когда у нас в доме поселилась женщина для обслуживания семьи, Ольга Ивановна, Вера Григорьевна все равно беспокоилась обо мне.

Мама любила хорошо одеваться, не часто, но заказывала какую-нибудь выходную одежду в ателье на Невском проспекте, которое в народе называли «Смерть мужьям». С мамой я часто ходил на дневные спектакли в Малый оперный театр, где работала ее сестра Лиза и муж Лизы Костя. С детства я наслушался много опер и, должен сказать, на всю жизнь полюбил оперное искусство. Мама не баловала меня игрушками, но покупала мне много детских книжек, даже таких, как «Рассказ о великих планах» (про пятилетку). Много было стихов. Помню стихи:

У сороконожки народились крошки…

Дети эти — прямо вылитая мама:

То же выраженье милого лица.

Когда мама заболела раком, это был для нее психологический удар. Мне было заметно ее переживание, так как она часто просто так подходила ко мне, целовала и обнимала. Когда в 1940 г. она слегла, было понятно, что мы потеряем маму, и было очень печально.

Тетя Лиза

Елизавета Ефимовна Эйзлер

Тетя Лиза окончила Петербургскую консерваторию по классу фортепиано у проф. Николаева. Окончила с отличием и считалась перспективной пианисткой.

Но первые послереволюционные годы изменили нормальный ход жизни. Концертная деятельность была ограничена, в особенности для начинающей пианистки. Нужно было найти какую-либо работу для существования. Тетя Лиза устроилась тапером в модный по тому времени ресторан «Бродячая собака». В то время это было место тусовки богемной публики города. Там собирались поэты, музыканты (есть воспоминания о «Бродячей собаке» Маяковского, Чуковского, Юрьева и т. д.), артисты. Когда жизнь стала налаживаться, тетю Лизу пригласили на работу концертмейстером в Михайловский (Малый оперный) театр. В то время, в первые годы после революции, в Петрограде, а я думаю, и в других городах, создавались клубы для воспитания «народных талантов», где на добровольных началах профессиональные музыканты, художники, артисты и другие интеллигенты занимались со всеми желающими попробовать себя в том или ином виде искусства. Вот и тетя Лиза стала вести кружок в клубе для жильцов большого многоквартирного дома на Кирочной улице. Это было неподалеку от дома, где уже тогда отдельно жили в своих квартирах тетя Лиза и дядя Абраша (на углу Кирочной и Чернышевского). В этот клуб стал приходить домоуправ, молодой, красивый человек, донской казак, с хорошим баритональным голосом. Тетя Лиза, несмотря на разницу в возрасте (10—15 лет), влюбилась в него, стала уделять ему внимание и сформировала из него хорошего оперного артиста. В конце концов они поженились, и тетя Лиза устроила его в Михайловский оперный театр. Он быстро приобрел лоск оперного артиста столичного театра. Его фамилия была Дорожинский, звали Константин. Конечно, он был талантливый оперный певец. И сейчас в фойе театра, где есть выставка постановок театра, можно увидеть старые афиши с фамилией Дорожинского в ролях Грязного («Царская невеста»), Фарлафа («Руслан и Людмила») и т. д.

Но в жизненной истории Кости был период в годы гражданской войны, когда он воевал в белоказацком войске. Это всплыло, и в 1935 году он был лишен возможности проживать в крупных промышленных городах, включая, конечно, и Ленинград. Была тогда такая мера ограничения гражданских прав, «-10» (минус десять), то есть запрет на проживание в десяти крупных городах. Тетя Лиза с Костей уехали в Куйбышев и стали выступать в Куйбышевском (теперь Самарском) оперном театре.

Но случилось то, что должно было случиться. Костя увлекся молодой певицей и развелся. Когда началась Отечественная война, тетя Лиза переехала в Горький (Нижний Новгород). Туда же отправил из Ленинграда дядя Абраша Бубочку[1] и Машу. В Горьком жила мать Бубочки. После развода с дядей Абрашей мать Бубочки, Нина Алексеевна, вышла замуж за Агитова, главного конструктора Горьковского автомобильного завода. Он был главным конструктором по грузовым автомобилям. Он был человек чудаковатый и замкнутый. Его конец был трагичен: в 1942 году, в разгар войны, он повесился дома. И обнаружила его Маша, открыв платяной шкаф.

Интересно, что, когда я учился в Ленинградском электротехническом институте (ЛЭТИ), там на кафедре начертательной геометрии преподавал Агитов, как я потом узнал, сын горьковского Агитова от первого брака. И вот иллюстрация к наследственности: молодой Агитов покончил жизнь самоубийством в 1948 году, перерезав себе вены в парадной дома на площажи Льва Толстого.

В Горьком Бубочка поступила в зубоврачебную школу, где познакомилась с беженцем из Львова, Сашей Новаковским, вышла за него замуж и, когда Сталин разрешил беженцам вернуться в Польшу (а Львов до войны был польским городом), а Саша имел польское подданство, Бубочка с Сашей уехали в Польшу, в Варшаву, а оттуда в 1948 году, через Карпаты, нелегально перебрались в Австрию.

После окончания войны тетя Лиза с Машей переехали в Москву, где жил и работал дядя Абраша, отец Маши. Его жена, мать Маши, была расстреляна в 1942 или 1943 году в Ленинграде за спекуляцию спиртом, который доставал дядя Абраша. В Москве тетя Лиза преподавала в Гнесинском училище (была концертмейстером) и была востребована в семьях как преподаватель музыки для детей. Умерла тетя Лиза в почтенном возрасте (90+). Когда мы уезжали в Израиль, и мы с Надей приехали к Лизе и Абраше прощаться, то тетя Лиза, уже 90-летней старушкой, негнущимися пальцами играла нам Шопена.

Дядя Абраша

Абрам Ефимович Эйзлер

Дядя Абраша был третьим ребенком в семье Эйзлер. По-моему, он был самым полноценным и разносторонне способным ребенком в этой семье.

Когда после смерти отца семья Эйзлеров переехала в Петроград и дядя поступил в Технологический институт, он быстро освоился со столичной жизнью. Однажды, уже после войны, я поехал с каким-то поручением к друзьям дяди Абраши по фамилии Шафир. Он был адвокатом, а его жена Раиса Семеновна занималась художественными поделками. В частности, делала росписи по шелку и обтягивала им абажуры. Помню, один такой был в нашем доме.

Так вот, Раиса Семеновна тогда мне рассказала, что в студенческие годы дядя Абраша был душой компании столичной молодежи, которую некогда назвали бы «золотой». И он имел прозвище «еврейский гусар». Он был очень остроумен, довольно красив и элегантен в отношении с женщинами. И даже в зрелые годы был лавеласом.

По окончании института дядя Абраша работал на пороховых заводах, и, хотя шла война, его в армию не призвали. Во время НЭПа дядя Абраша и его брат Лева (о нем ниже) организовали частное предприятие по производству гуталина. Этот заводик помещался во флигеле (бывшая каретная) во дворе дома на Кирочной (рядом с построенным кинотеатром Спартак). Когда НЭП прикрыли, дядю Абрашу и дядю Леву арестовали, и следователи требовали сдать драгоценности для возможного освобождения. Они, конечно, сдали, и их выпустили.

Я уже упомянул, что в начале 20-х годов дядя Абраша уже жил отдельно со своей семьей. Семья Эйзлеров после революции разъехалась, так как дом на Таврической улице, принадлежавший брату бабушки, был национализирован. Дядя Абраша и тетя Лиза оказались в соседних квартирах в доме на Чернышевской улице (сейчас это напротив метро Чернышевская). У Абраши была двухкомнатная квартира и большая кухня. Я помню время, когда дядя Абраша уже был второй раз женат. Второй женой была Елена Петровна, по-моему, как я слыхал, она была полу-русской, полу-турчанкой. Высокая, стройная, темноволосая, с жгучими черными глазами. Она мать Маши, которая похожа на нее. Жила в квартире дяди Абраши и Бубочка, так как мать Бубочки, Нина Алексеевна, выйдя второй раз замуж, уехала с мужем в Горький, а Бубочку оставила Абраше. Была у них домработница Машка, которая фактически воспитывала обеих дочерей. Жила она на кухне, но была хозяйкой во всей квартире. Помню, что у нее на лбу была заметная ямка (очевидно, после какой-то операции), и дядя Абраша острил: «Бог шельму метит», хотя очень ценил ее и хорошо к ней относился. Она умерла 20 июня 1940 года, перед самой войной. Квартира дяди Абраши была обставлена красивой мебелью. Украшали комнаты большие красивые вазы (не иначе как из дворцов, разворованные во время революции). Особенно красиво выглядел кабинет дяди Абраши: письменный стол красного дерева александровского стиля, такой же книжный шкаф и чернильный прибор с наполеоновской тематикой. И, наконец, такого же александровского стиля кресло. Кстати, на стене кабинета висел портрет дяди Абраши, написанный художником Альтманом. На том портрете дядя Абраша изображен в упомянутом кресле, красивый, успешный, с присущей ему иронической улыбкой. Когда во время войны эта квартира была реквизирована (была вскрыта спекуляция спиртом, и Елена Петровна была арестована и расстреляна, а дяде Абраше удалось скрыться в Москве!!!) и досталась какому-нибудь МГБ-шнику со всем имуществом, картина не пригодилась, и он ее сдал в комиссионный магазин. Однажды в этот магазин зашел приятель дяди Абраши, увидел картину и купил ее. После того, как дядя Абраша, отсидев 10 лет, вернулся и заехал в Ленинград, этот знакомый подарил дяде Абраше эту картину. Дядю Абрашу и художника Альтмана связывала давняя дружба, и когда в 60-е гг. в Ленинграде, в Доме Художника, была организована выставка Альтмана, в экспозиции выставки была и эта картина. Я не помню, осталась ли эта картина в московской квартире, где жили дядя Абраша и тетя Лиза в последние годы.

И последнее о дяде Абраше.

Когда во время войны ему пришлось бежать из Ленинграда из-за спекуляции со спиртом, а работал он зам. директора Охтенского химкомбината, он осел в Москве и стал работать в Министерстве угольной промышленности, в управлении капительного строительства (фантастика, не правда ли?). Он получил две комнаты в центре, напротив библиотеки им. Ленина. Но в 1948 г. дядя Абраша был арестован за антисоветскую деятельность (рассказывал в какой-то компании анекдоты). Получил 10 лет лагерей. Все 10 лет отсидел в Интауголь, это на севере. В лагере ему повезло: так как он имел опыт строительства угольных шахт, он был в инженерной группе, работа которой не была связана с физическим трудом. Это помогло ему выжить. В 1956 году он был реабилитирован и вернулся в Москву. Как незаконно репрессированный получил двухкомнатную квартиру на Профсоюзной улице, где жил с тетей Лизой и Машей. Когда Маша вышла замуж за Аркадия и уехала в Австрию при активном содействии Бубочки (ходатайство канцлера Крайского помогло), Лиза и Абраша остались вдвоем. В 1993 году тетя Лиза умерла, и тогда, опять же благодаря хлопотам Бубочки, Абраша уехал в Австрию. Но прожил он там недолго, один год, и умер.

Несколько любопытных фактов из арестантской жизни, по рассказам дяди Абраши.

Я уже упоминал о том, что дядя Абраша был арестован в 1948 году в городе Москве, где он работал в Управлении капитального строительства Министерства угольной промышленности. В те годы большую роль в топливном балансе страны играл Московский угольный бассейн, и, хотя уголь был плохой, но подспорье было заметное. Вот строительством шахт и зданий в этом бассейне и занимался дядя Абраша.

Арестован дядя Абраша был по доносу мужа своей знакомой, вероятно, сделанному по мотивам ревности. Но антисоветчиком дядя Абраша был точно. При аресте следователь обвинил его в заговоре и организации группы с целью убийства т. Сталина (статья расстрельная). Но, поскольку никаких оснований для такого обвинения не было, дядя Абраша сразу сказал следователю, что он, Абраша, понимает положение следователя, при котором необходимо найти и обезвредить вражеский элемент, он, дядя Абраша, сознается, что вел антисоветские разговоры, рассказывал антисоветские анекдоты, и все это подпишет. Таким образом, быстрая и эффективная работа следователя и личное признание. Статья 58^10 — антисоветская деятельность — 10 лет лагерей.

Первая встреча со следователем, как рассказывал дядя Абраша, была в кабинете следователя. Когда привели дядю Абрашу, он увидел симпатичного на вид мужчину в добротном костюме, в кабинете стоял запах дорогого парфюма и хорошего табака. На столе лежал кожаный портфель. Следователь сказал дяде Абраше: «Подойди к окну. Теперь ты видишь, где ты находишься (он увидел площадь Дзержинского и памятник Дзержинскому). Так вот, жидовская морда, не вздумай мне врать». Он взял и открыл этот красивый портфель и вынул из него — дубинку.

Расчет дяди Абраши оправдался. Следователь был ленив, и заниматься длительными допросами, придумывать факты ему не хотелось. А тут полное признание и оперативное проведение следствия. Таким образом дядя Абраша избежал многомесячных тюремных сидений, избиений и истязаний, которыми сопровождались подобные следствия.

На заседании «тройки» он получил 10 лет лагерей и был этапирован на север, в систему лагерей Интауголь. Но ему повезло. В это время решено было расширить лагерный округ и построить еще новые шахты. Поскольку в его деле было указано, что он работал в Министерстве угольной промышленности, его записали в инженерную группу, что избавило его от физического труда и работы на морозе, хотя жил он в общем бараке. Он был уже немолод, и работа по строительству шахт, физически трудная, была бы ему уже не по плечу. Умирали от воспаления легких и от кровавых поносов и более физически крепкие люди.

Документальным подтверждением описываемого поведения дяди Абраши на следствии может послужить копия одного из допросов его на Лубянке. Этот документ мне прислал Аркадий, зять дяди Абраши, муж Маши, из Австрии. Эту копию я привожу здесь. Этот документ интересен еще и тем, что в нем упоминаются Плоткины, мой отец и его брат Федор Михайлович. Хотя, к счастью, этот факт последствий не имел. Но это к счастью, а могло быть иначе.

Новый допрос следует 26.08.1948 г.:

«Вопрос: Назовите своих родственников.

Ответ: У меня было два брата и две сестры. Брат, Эйзлер Л. Е., 1884 г.р., еврей, по специальности художник, проживал в Ленинграде. В 1942 г. в период блокады немцами Ленинграда вместе с моей женой Осокиной Е. П. был арестован органами НКВД за расхищение социалистической собственности и осужден. Жив ли он в настоящее время, я не знаю. Второй брат, Эйзлер Яков Ефимович, 1894 г.р., еврей. В январе 1942 г. умер в Ленинграде. Сестра Эйзлер Елизавета Ефимовна 1887 г.р., еврейка, проживает в Москве, Маховая 10, кв.7. Другая Сестра, Эйзлер-Плоткина Мария Ефимовна, 1891 г.р., еврейка. В 1939 г. умерла в Ленинграде. Ее муж Плоткин Г. М., доктор, декан института усовершенствования врачей.

Вопрос: Вы были за границей?

Ответ: Нет, не был.

Вопрос: А Ваши родственники?

Ответ: Еще до Октябрьской революции ездил в Швейцарию мой старший брат Эйзлер Лев Ефимович.

Вопрос: С какой целью он ездил в Швейцарию?

Ответ: По рекомендации врачей Эйзлер Л. Е. ездил на лечение. После месячного пребывания он из Швейцарии возвратился в Петербург. Больше из моих родственников никто за границей не был.

Вопрос: Известно, что Ваш родственник Плоткин был в Каире. Почему об этом умалчиваете?

Ответ: В 1930-х года выезжал в Каир брат Плоткина Григория Михайловича — Плоткин Федор Михайлович, профессор-хирург. В Каире он принимал участие в работе Всемирного съезда хирургов. О его поездке за границу я просто упустил из виду.

Вопрос: Не упустили из вида, а умышленно скрывали.

Ответ: Мне действительно не хотелось говорить о поездке Плоткина Ф. М. в Каир. После возвращения Плоткина в Ленинград я встретился с ним в квартире его брата Плоткина Г. М. В присутствии меня, Плоткин Ф. М. поделился своими впечатлениями о поездке в Каир. Воспользовавшись этим обстоятельством, я впоследствии распространял среди своих знакомых вражеские измышления против советской власти и восхвалял фашистские порядки в Италии и Германии.

Вопрос: Показывайте конкретнее. Плоткин Ф. М. также высказывал вам вражеские измышления?

Ответ: Нет, никаких вражеских измышлений Плоткин Ф. М. не высказывал. Он говорил, что на Всемирном съезде хирургов в Каире делал доклад и что его доклад пользовался успехом.

Плоткин рассказывал о памятниках старины в Италии, восхищался их архитектурой и убранством. Впоследствии я воспользовался рассказом Плоткина, в кругу своих знакомых высказывая антисоветские измышления.

Вопрос: Вот и покажите об этом подробнее.

Ответ: Называть конкретных лиц, среди которых я высказывал вражеские измышления против советской власти, за давностью времени я затрудняюсь. Однако суть моих антисоветских клеветнических высказываний сводилась к следующему. Восхваляя фашистскую Италию, я заявлял, что жизнь там, якобы, бьет ключом, во всем виден достаток и что служащие — активные участники в делах фабрикантов. Я утверждал также, что в Италии будто социализма осуществлено больше, нежели в Советском Союзе. Высказывая злобные клеветнические измышления по адресу Советского Союза, я заявлял, что в Берлине население никакого голода не ощущает, очередей за продуктами нет и то, что в наших газетах пишут об этом — ложь. С целью распространения клеветы я утверждал, что женщины в Германии выглядят гордыми и ничуть не приниженными и что никакого замирания жизни там якобы нет, а наоборот, всюду кипит жизнь. Кроме этого, я с особым восторгом высказывался о технических усовершенствованиях в Италии и Германии, подчеркивая при этом отсталость Советского Союза.

Показания записаны правильно с моих слов, мною прочитано лично (Эйзлер).

Следователь Рычков».

Дядя Лева

Лев Ефимович Эйзлер

После того как хозяева квартиры в Петрограде, на 10-й Советской, Доброницкие, переехали с правительством в Москву, они передали всю квартиру папе, оставив ему мебель и какие-то хозяйственные атрибуты. Кстати, остался и круглый обеденный стол, за которым по воскресениям сидели знакомые хозяевам польские эмигранты (это до революции) — в том числе приходил и высокий, худощавый, всегда в шарфе вокруг шеи, Дзержинский. Часто бывал и его брат, которого он после революции, из-за несогласия того с политикой партии, расстрелял. Этот стол и до сих пор у Ани в Ленинграде, и недавно она его отреставрировала, и он как новый.

Когда революционные власти Петрограда решили уплотнить владельцев квартир, папа решил одну из пяти комнат сдать в ЖЭК, а одну отдали дяде Леве. Лева — первый ребёнок в семье Эйзлеров. Я его хорошо помню. Жил он в нашей квартире до 1938 года, до своей поздней женитьбы. Помню, что он был полноватым мужчиной, и в нем не было такой энергии, жизненной активности, как у его брата Абраши. Специального образования у него не было, и работал он в отделах снабжения каких-то предприятий. Был немногословен, с мамой общался мало, но меня часто баловал конфетками. Когда он женился, то переехал к жене. Во время блокады Ленинграда он был арестован, как и жена дяди Абраши Елена Петровна, за спекуляцию спиртом, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Тетя Паша (Путя)

Тетю Пашу в семье звали Путя. По какой-то причине, из-за генетики или стрессовых обстоятельств, Путя была психически нездорова. На моей памяти она лежала в больнице психических хроников, располагавшейся на берегу Невы, около Смольного. Все родственники посещали ее, и мама часто брала меня с собой (мне было, думается, 4—6 лет). При больнице был сад, мы гуляли с Путей, и она всегда брала меня за руку, но мне это было неприятно, я ее боялся, зная, что она нездорова. Хотя она была тихая женщина и, конечно, несчастная, и нужно было жалеть ее, но детская несмышленость этого не осознавала. Когда мама умерла, папа ежемесячно навещал Путю. (Какой все-таки был добрый и отзывчивый человек!) Когда началась война, по разным обстоятельствам папа приехал к Путе только в октябре, но Путя уже умерла.

Моя мама и тетя Паша (справа). Полтава

Дядя Яша

Дядя Яша был последним ребенком в семье Эйзлеров. Он был маленького роста, худеньким и даже взрослым (а я его помню уже взрослым) печальным по-детски. Помню, что жил он со своей мамой, моей бабушкой Ольгой Яковлевной, в том же доме, в котором жили дядя Абраша и тетя Лиза, но на другой лестнице, во дворе. У них была маленькая, но отдельная квартира. Бабушка опекала его как ребенка, ходила на Мальцевский рынок покупала ему творог, сметану и старалась кормить его получше, считая его ослабленным. Работал он счетоводом в жилищной конторе. Когда бабушка умерла, он несколько дней жил у нас, и, помню, очень переживал смерть бабушки, плакал, а мне было странно, что взрослый мужчина такой слезливый. Во время войны ему помогали мой папа и дядя Абраша. Однажды он вышел из дома и пропал. Так никто и не узнал, что же случилось.

Немного о себе

Бесспорно, все, что происходит с нами в этой жизни, есть результат сплетения случайностей. Но среди них есть такие, которые оказывают существенное влияние на наши судьбы. Вот о нескольких таких случайных событиях в моей судьбе хочу рассказать.

I

В январе 1944 года блокада Ленинграда была снята, а в феврале началось восстановление полноценной деятельности промышленных предприятий, фабрик и т. д. Восстанавливалось железнодорожное сообщение со страной. Началось снабжение сырьем и топливом предприятий для возобновления полноценной работы. Структура, оборудование многих предприятий бездействовали или не работали в полную силу, ибо не было рабочих рук. В связи с этим было принято постановление ГКО (Государственного комитета по обороне) создать в Ленинграде фабрично-заводские училища и организовать фабрично-заводское обучение непосредственно на предприятиях, привлекая к этому молодежь — особенно жителей города, имеющих жилье, при этом освободив их от призыва в армию.

К тому времени у меня, да и у других ребят моего возраста, уже были приписные свидетельства о ближайшем призыве в армию. В моем приписном свидетельстве была вклеена путевка в артиллерийское училище. Думал, что постановление меня не коснется. Коснулось! И мне досталось направление в фабрично-заводское обучение на завод ГОМЗ (государственный оптико-механический завод имени ОГПУ).

В апреле я поехал на завод, сдал документы, и меня определили учеником токаря в 12-й цех (инструментальный) на токарный участок. Набралось на участке нас 4 мальчика, и приставили к нам пожилого рабочего-мастера, токаря, по всему поведению типичного питерского рабочего. По тому, как он разговаривал, вел себя, чему учил, и как вообще относился к нам.

Вот несколько примеров:

На заводе в это время уже кроме рабочей карточки (а были рабочие карточки на хлеб и продукты и иждивенческие карточки, последние предполагали меньшую норму на продукты и хлеб) давали талоны на обед. Их давали каждому перед обеденным перерывом, то есть надо было быть на работе в этот день. Обед по этому талону был незамысловатым, и порции были небольшие. Обычно какое-нибудь второе и порция соевого молока с кусочком хлеба. Но можно было копить эти талоны, не использовать их, и тогда в конце месяца на них в столовой можно было получить какие-нибудь консервы или крупы, макароны. Так вот, этот токарь именно этим и пользовался, чтобы для всей семьи был какой-нибудь прибавок. А сам приносил в типичной для старых рабочих торбочке на обед бутерброд, состоящий из двух ломтей хлеба, между которыми — слой какой-нибудь каши. Этот «бутерброд» с кипятком и был его обедом. Вот он своим поведением давал нам пример отношения главы дома к семье.

А еще он учил нас сохранять чистоту оборудования и инструментов. Нельзя было уйти с работы, не вычистив поддон и сам станок и не протерев станок и инструменты масляной ветошью.

В ГОМЗе большинство оборудования было немецкое. Правда, без электропривода, а работали они от общего вала, проходящего вдоль стены, через ременную передачу. В первые дни мастер собрал нас в мастерских и показал, как подключать станок к валу, как набирать при помощи нескольких рычагов нужную скорость, знакомил с устройством станка и показывал многие приемы работы. Потом с каждым из нас отдельно занимался, показывал, как выполнять те или иные работы на токарном станке. Наконец, наверное, через месяц, каждому поручил самостоятельно выполнить работу. Помню, мне поручил нарезать латунные заготовки из прутка. Я просунул пруток в патрон, выбрал отрезной резец, отмерил заданную длину заготовки и включил станок, забыв вынуть ключ из патрона. Массивная железная штуковина вылетела с огромной скоростью из патрона, но удачно — в противоположную от меня сторону, пробила окно и вылетела на улицу. К счастью, там никого не было. Повезло немерено и мне, и то, что никого не было на улице. Самое интересное, что мастер меня не ругал. Посоветовал быть в этой части внимательным, добавив, что это частая ошибка учеников. Через некоторое время нам дали задание изготовить контрольную деталь на присвоение разряда. Из восьми (в то время было восемь разрядов для станочников) нам присвоили второй разряд с соответствующими расценками. Я уже не помню, сколько тогда я зарабатывал (что-нибудь около 1000 рублей старыми деньгами).

Со временем разряд нам повышали, и было заметно, как росло мое умение в токарном ремесле. Как ни странно, работать токарем мне нравилось. И потом — рабочий класс, гегемон. Молод был.

Так благодаря стечению обстоятельств — выходу постановления ГКО непосредственно перед сроком моей мобилизации в артиллерийское училище — не состоялась моя карьера офицера Красной армии и предопределена была перспектива заводского труженика, рабочего-токаря.

II

В сентябре 1944 года начальник цеха сообщил, что молодежь мужского пола направляется на один месяц на торфоразработки. Нам выдали резиновые сапоги, ватник и рукавицы и на машине отвезли на торфоразработки за Колтуши. Помню, что на работу мы ходили через деревню, которая называлась Хирвости. Вообще вокруг Ленинграда сохранилось много финских названий. Ведь в северно-европейской части сегодняшней России жили угро-финские племена чудь, кемь, чухонь. А владели этими землями шведы. И только при Петре I эти земли стали осваиваться русскими. Места, где были торфоразработки, в прошлом представляли собой болото, торфяной состав эти болота содержали наверху. И мы становились на этих участках в два ряда, один перпендикулярно другому, и лопатами нарезали этот верхний слой на прямоугольники. которые потом подрезали и складывали в пирамиду с промежутками, где эти торфяные кирпичики сохли. Работа была тяжелая, и мы очень уставали. Жили мы в большом сарае, по обе стороны которого было постлано сено, которое было нашими спальными местами. На разработках в этих местах были рабочие ГОМЗа и учащиеся Военно-Механического техникума, размещенного в то время на территории завода ГОМЗ. Так случилось, что рядом со мной поместился учащийся этого техникума Володя Соколов. Он как-то спросил меня, почему я с 9-тиклассным образованием не учусь в техникуме, а работаю токарем. Я объяснил, что поступил на работу по путевке и не могу уволиться. На его вопрос, а хотел бы я учиться в техникуме, я сказал, что хотел бы.

Через месяц мы вернулись на завод, и через неделю меня вызвал начальник цеха и испуганно спросил, что я натворил, что меня вызывает директор. Единственным моим прегрешением было то, что я не сдал резиновые сапоги и ватник. Я пошел в административный корпус, нашел кабинет директора и открыл большую дубовую дверь.

В большой комнате за столом сидела женщина, необычно для военного времени красиво одетая и причесанная. Она спросила: «Мальчик, тебе что?» Я сказал, что меня прислал начальник 12-го цеха к директору. Она очень удивленно спросила: «А ты кто?» Я сказал, что я токарь, фамилия моя Плоткин. «Ааа! Иди сюда», — сказала секретарша. — «Вот тебе лист бумаги, пиши: «Директору завода тов. Соколову. Заявление». И тут я понял, что Вова Соколов, который был со мной на торфоразработках, как-то связан с директором Соколовым. Секретарь продиктовала заявление с просьбой уволить меня в связи с поступлением в техникум. «А вот тебе, — сказала она, — второй лист бумаги. Пиши: «Директору военно-механического техникума тов. Идельсону, прошу принять меня… прилагаю справки о прописке, о здоровье, об окончании 9 классов и т. д.». Секретарша сказала: «Иди в учебную часть техникума, они в курсе дела. До свидания». Я был принят в техникум, причем сразу на второй курс, так как был после 9 классов школы, на электромеханическое отделение.

Так вот, благодаря тому, что я случайно оказался на сене в сарае рядом с Володей Соколовым, изменилась моя жизнь, прервав мою карьеру рабочего.

Что касается Володи, то действительно он был сыном директора ГОМЗа. В дальнейшем он окончил Юридический институт (был такой в то время в Ленинграде), работал в военном трибунале, дослужился до подполковника, но рано ушел из жизни. Догнала онкология. До конца его жизни мы дружили, хотя это может показаться странным.

III

Перейдя на третий курс техникума, я с моим товарищем Колей Гладциным, с которым я познакомился в техникуме, записался в вечернюю школу рабочей молодежи, чтобы закончить 10-й класс и иметь возможность поступить в высшее учебное заведение. И хотя у нас были разные намерения по выбору будущей профессии, он хотел быть инженером. а я врачом, реализовать это стремление можно было, только закончив 10-й класс. В это время в Ленинграде работали вечерние школы рабочей молодежи. Вот мы и поступили в такую школу (№93 на Лиговском проспекте) и стали ее посещать.

Занятия были вечерние. Мы с утра были на занятиях в техникуме, в 3—4 часа дня возвращались домой, делали школьные уроки, и к пяти часам вечера отправлялись в школу. Следует сказать, что в этот первый послевоенный 1945 год в вечерних школах Ленинграда был очень квалифицированный преподавательский состав. Это был для учителей дневных обычных школ дополнительный заработок. Так, например, русский язык и литературу нам преподавал Меттер (брат писателя, автора «Ко мне, Мухтар» и т. д.), заслуженный учитель, а все математические дисциплины преподавал Модель, кандидат математических наук, известный в Ленинграде педагог, и т. п. Выпустились мы в 1946 году, первом году, когда ввели аттестат зрелости. Во время учебы в вечерней школе у нас сформировался дружеский круг, в особенности мальчиков, и мы дружили потом многие годы, но по нисходящей, из-за того, что разъехались, женились, получали различные специальности и появлялись соответствующие интересы. Но именно среди этих ребят Борис Якерcберг стал моим самым близким другом на всю жизнь. Дружил я и с Колей Гладциным, с которым я учился в техникуме, а потом и в институте, но это была странная дружба. Мы были привязаны друг к другу, и Коля был верным другом, но в его семье (у отца и матери) были нескрываемые антисемитские взгляды, и я в какой-то момент перестал бывать в их доме. Коля рано ушел из жизни (в 31 год) из-за гнойного менингита. Были и менее близкие друзья среди ребят, с которыми я кончил эту школу.

Итак, получив аттестат зрелости, мы четверо отправились подавать документы в институт. Трое из нас в Ленинградский электротехнический институт, а я — в 1-й Ленинградский Медицинский институт. Поскольку они находились почти рядом, их разделяла небольшая речка Карповка. Мы вышли из автобуса на площади им. Льва Толстого, и я, повернув направо, пошел в приемную комиссию 1-го Медицинского, а ребята по мосту через Карповку в ЛЭТИ. В приемной комиссии у меня приняли документы, порадовавшись, что еще один мальчик поступает в институт, а то одни девочки, но, когда стали выписывать направление на сдачу вступительных экзаменов, секретарь, посмотрев мой паспорт, увидела, что там стоит штамп техникума, сказала, что на вступительные экзамены она может меня направить, только если будет поставлен в паспорте штамп «уволен». Я вышел на улицу и был, конечно, несколько озадачен. Во-первых, получение такого штампа, очевидно, для меня было бы делом непростым и уж точно не одномоментным. Ведь я уже был переведен на четвертый курс, а с чего увольнять вот-вот готового специалиста. Во-вторых, могло случиться, что я уволюсь и не сдам вступительные экзамены. И что тогда? В-третьих, поступить в другие институты медицинского профиля я не успею. Да и правило невозможности одновременно учиться или числиться в нескольких учебных заведениях действовало везде. Вот, задумавшись над сложностью моего положения, в невеселом настроении, я вышел на улицу и увидел, как через мостик на Карповку возвращаются мои друзья в веселом настроении, что-то весело обсуждая. Я пошел им навстречу и спросил: «Ну что, от ворот поворот?» Но оказалось, что у них все в порядке. Председатель приемной комиссии тоже обратил внимание на их штампы в паспортах, но допустил их к приемным экзаменам, а в случае удачной сдачи им необходимо будет поставить штамп «уволен», после чего будет приказ о зачислении и соответственно штамп «принят» в ЛЭТИ. Я не долго раздумывал и решил пойти по пути с наименьшими трудностями и пошел в ЛЭТИ, предопределив свой путь в профессии, связанной с электротехникой. Сыграла свою роль случайность в моей судьбе? Конечно. Так я не стал медиком. Мне кажется, я был бы неплохим врачом.

Александр Плоткин — студент ЛЭТИ, 1946 г.

IV

Возвратившись в 1956 г. в Ленинград из Саратова, где проработал после окончания института и распределения на заводе около 6 лет, я поступил на работу в ЦНИДИ (Центральный Научно-Исследовательский Дизельный Институт). Следует сказать, что я окончил институт по специальности «гироскопическая стабилизация» с квалификацией инженера-электрика по автоматике и телемеханике. На заводе я и занимался гироскопией. Но в Ленинграде я не смог устроиться непосредственно по специальности «гироскопия» и тоже случайно поступил в отдел автоматизации дизельного института. Постепенно втянулся в область автоматизации дизельных агрегатов. Защитил кандидатскую диссертацию и стал достаточно успешным в этой области.

Так вот, в первый год работы в институте так получилось, что в курилке (а я тогда курил) познакомился с молодым аспирантом соседнего отдела Владиленом Балакиным. Разговорились, и он рассказал, что не удается поставить эксперимент для подтверждения идей диссертации. Выслушав его рассказ о трудностях в построении испытательного стенда, я сказал, что смогу ему помочь. Работая на заводе в исследовательской лаборатории, я довольно хорошо освоил различную приборную базу построения подобных экспериментов. Я составил для Владилена схему стенда, подобрал оборудование, и механики собрали ему стенд для экспериментальной части диссертации. Работа его была успешно выполнена. Однажды он мне принес конверт, как я понял, с деньгами, но я отказался взять, сказав, что это была товарищеская помощь. В дальнейшем нас связывали дружеские отношения, не очень близкие, но достаточно приятельские. Шли годы, он очень карьерно рос. Вскоре он стал секретарем парторганизации института, а затем и директором. Как-то в откровенном разговоре он рассказал, что его отец, Балакин Иван, был первым секретарем Кировского райкома партии г. Ленинграда (бывший Путиловский рабочий), в 1937 г. был арестован и расстрелян. Семье пришлось уехать из Ленинграда в деревню, где прожили до окончания войны. После войны семья вернулась в Ленинград. После смерти Сталина и реабилитации отца высокий чин в ЦК, знавший отца, стал опекать семью. Я понял, чем объясняется такой карьерный рост Владилена. Но следует отдать должное, он был на своем директорском месте, ибо был технически грамотным и хорошо разбирался в технических проблемах, решавшихся в институте. И вообще был неглупым человеком.

Александр Плоткин — заведующий лабораторией ЦНИДИ, 1970 г.

Прошли годы, я сам защитил диссертацию, был заведующим лаборатории, в которой мы, коллектив лаборатории, разрабатывали различные системы автоматизации дизельного привода. Работа была интересная, творческая. Но, когда мне было 49 лет, случился инфаркт, да не один, а два подряд, в 1976 и 1977 годах. Самочувствие было — хуже не придумаешь. Врачи, готовившие меддокументы на врачебную комиссию, предупредили, что мне светит только вторая группа инвалидности без права на работу. Исключение может быть, если дирекция предприятия даст гарантии комиссии, что может предоставить мне работу на дому в объеме не более 4 часов в день, не связанную с физическими нагрузками.

Я встретился с моим непосредственным начальником, профессором Левиным, и объяснил ему ситуацию. Уж больно не хотелось в 50 лет стать полным инвалидом. Вообще он хорошо ко мне относился, но был трусоват, и поэтому предложил мне вообще уволиться, а потом, сказал он, когда поправитесь, вернетесь на работу. При этом он объяснил мне, что прецедентов оформления на работу на дому в институте не было, а вот тут для еврея — такие исключения. Мол, будут ненужные разговоры. Я понял, что придется увольняться, и пошел в отдел кадров. По пути я встретил сотрудника института, с которым у нас были общие исследовательские работы. Я ему рассказал о моем разговоре с Левиным. Он в то время был боссом нашей профсоюзной организации и сказал, чтобы я пошел не в отдел кадров, а к директору Владилену Балакину. Я не хотел идти что-то выпрашивать для себя, но он взял меня за руку, повел прямо в кабинет к Балакину и сказал, что вот Плоткин хочет уволиться, но можно оставить его с определенными условиями, работа на дому. Ни слова не говоря, Владлен вызвал начальника отдела кадров и велел ему ехать со мной во врачебную комиссию подписать от имени директора все условия работы на дому и одновременно издать приказ о переводе в связи с болезнью из начальников лаборатории в старшие научные сотрудники. «А ты, Саша, — сказал он, — лечись, выздоравливай, и чтобы ближайшие два года я тебя не видел ближе двух километров от института».

Так все и было сделано. Вот таким образом, через много лет отозвалась наша с Владленом случайная встреча в курилке, благодаря которой я избежал участи неработающего инвалида в 50 лет.

Когда года через полтора я почувствовал себя лучше, я включился в работу и работал до 1991 года, когда я уехал в Израиль, где к тому времени жила семья сына и где в этом году родился внук.

Уважаемый читатель! Буду очень рад, если Вы захотите поделиться своим мнением об этой книге. Со мной можно связаться по электронному адресу lxplotkin@gmail.com

Отец Плоткин Александр, мать Плоткина Надежда (в девичестве Меклер), сын Плоткин Борис, 1959 г.

Примечания

1

Бубочкой с малых лет звали дочь дяди Абраши от первой жены его Нины Алексеевны Агитовой. Настоящее имя ее Ариадна. Но для всех своих родственников и для меня она до старости оставалась Бубочкой. Когда Бубочка уже жила в Австрии, там ее все называли Ада.

Content

Воспоминания о семьях Плоткиных и Эйзлер
Александр Плоткин

От автора

Плоткины

Мой отец Григорий Михайлович Плоткин

Дядя Федя Федор Михайлович Плоткин (папин брат)

Эйзлеры

Моя мать Мария (МИРЬЯМ) Ефимовна Плоткина (Эйзлер)

Тетя Лиза Елизавета Ефимовна Эйзлер

Дядя Абраша Абрам Ефимович Эйзлер

Дядя Лева Лев Ефимович Эйзлер

Тетя Паша (Путя)

Дядя Яша

Немного о себе

I

II

III

IV

Примечания