Моя 9-я жизнь

Альсан Каримова

© Альсан Каримова, 2019

ISBN 978-5-0050-3189-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

МОЯ 9-Я ЖИЗНЬ

пролог

Ампула… Маленькая, с виду ничем не примечательная стекляшка. Но в неё заключена моя новая жизнь, либо же ― моя смерть. Есть ли у меня выбор? Нет. Выбора нет. И раньше не было, хоть он и утверждал обратное. Можно, конечно, вообразить, будто решила я всё исключительно сама, и здесь оказалась по собственной воле, более того ― из собственного протеста! Но, по-настоящему, меня сюда привёл он. Его и вина. Ему и отвечать за всё. И пусть даже он сделал это неосознанно ― всё равно, это ― его рук дело!

Тягучая жидкость медленно заполняет цилиндр шприца. На свету она кажется розоватой. Я вытягиваю руку, пару раз сжимаю и разжимаю кулак, чтобы взбухла вена… Дорога в неизвестность объявляется открытой.

глава 1

Эта история началась в марте. Странно, но именно самые первые её моменты я помню лучше всего. Вот закрываю глаза, и снова я там, в своих обычных и привычных буднях, ещё ничегошеньки не подозреваю, а главным пунктом в списке ожиданий являются только оттепель да последующая за нею весна. И тот день тоже начался совершенно обычно. Март, ещё не отступившие морозы, снегопады, индевелый рассвет…

Будильник трезвонит подъём. Если бы сейчас меня спросили, с какого перепугу я не спала до половины пятого утра, я бы честно призналась: не имею ни малейшего понятия! Как, впрочем, и о механизме действия полнолуния на мою нервную систему.

Когда бишь я взялась вести дневник? Лет в шестнадцать, кажется. Тогда мне почему-то представлялось, будто судьба вот-вот должна совершить один из своих решающих витков, будто грядёт нечто особенное, неповторимое и непременно прекрасное. Однако юношеские предчувствия меня обманули ― как раз в тот период жизнь будто нарочно направилась по накатанной, небогатой впечатлениями трассе, ни на миг не превышая допустимых скоростных отметок и игнорируя даже самые плавные повороты. Описывать было нечего. Для глубокомысленных рассуждений достойного материала тоже не находилось. Проснувшийся было во мне мемуарист затосковал от бездействия, заметно поутратил энтузиазм и в конечном счёте полностью ретировался. А в несостоявшийся дневник был занесён один-единственный текст престранного содержания:

«Что особенного в полнолунии? Ничего, кроме всем известных фактов и легенд.

Когда я была ребёнком, маме частенько приходилось дежурить у моей постели ― в лунном бреду её чадо норовило сбежать из дому. Так продолжалось до девяти лет. Мама думает: возраст исцелил меня от странности… Да, пожалуй, я и впрямь боле не лунатик: во сне ведь не хожу. Дело в том, что в полнолуние я просто не могу уснуть. Но только это не обычная бессонница, а мучительное наваждение, словно кара за грехи прошлой жизни. Тяжелее всего приходится весной. Ровно в полночь (дурацкое совпадение!) луна направляет свой свет прямо в моё окно, комната наполняется призрачной дымкой, и разум покидает меня. Знакомая с детства навязчивость захватывает в свой сумасбродный плен: прочь! Прочь отсюда: из этого мира, из этой жизни ― они не мои! Луна как будто знает, кто я, знает мой смысл, знает, почему не могу найти успокоения в простых радостях человеческой жизни, что мне нужно, чего хочу. Она знает, а я ― нет. Её свет молчит, он не ответит на мои вопросы, но он укажет путь, мой путь, всё, что нужно, лишь ступить на лунную дорогу; это так просто, проще, чем дышать. И гораздо проще, чем уговорить себя остаться всё-таки в живых.»

С тех пор, к сожалению, мало что изменилось ― и по сей день я остаюсь заложницей лунного диктата.

Выползаю из постели и плетусь в ванную. Есть, как обычно, не хочется. Завариваю кофе и иду одеваться. Сегодня коллоквиум, следовательно ― мозгу нужна бодрость. От кофейной крепости того гляди начнётся тахикардия, но иначе я весь день буду подобием сонной мухи. Ой! Уже пора бежать! О, чудо! ― дверной замок открывается с первой же попытки!

За моей пробежкой до автобусной остановки наблюдала подбеленная зарницей луна. О том, что грядущей ночью бессонница достигнет своего бредового пика, лучше было пока не думать.

Когда удалось протиснуться к выходу и покинуть-таки душные недра переполненного автобуса, на небе нарисовалась тёмно-фиолетовая туча, и улицы мгновенно затерялись в вязкой пелене снегопада. Часы отметили без четверти восемь. Пришлось включать предельную скорость. Опаздывать не люблю, тем более ― на коллоквиум. Главная гордость всей моей тогдашней жизни состояла в том факте, что я ― будущий врач, и в университете, что по адресу Мickevičiaus 9, ― не посторонняя. В это здание, пленяющее своим сдержанным величием, я влюбилась ещё подростком, когда начала серьёзно задумываться о будущей профессии и в день открытых дверей заглянула внутрь.

Сия колыбель образования не является обычной, школоподобной постройкой. Её планировка ― нечто уникальное, непривычное в сравнении с остальными, правильными и предсказуемыми зданиями вузов. Поднявшись на парадное крыльцо и одолев массивную парадную дверь, попадаешь на крыльцо внутреннее, от которого отходят три лестницы: одна, средняя, ― вниз, а по краям от неё ― две, ведущие наверх, так что можно спуститься на цокольный этаж, либо подняться до уровня этажа первого. Холл небольшой, квадратный, и посередине красуется ещё одна лестница ― на верхние этажи. От холла, подобно лучам, разбегаются коридоры: центральный, широкий и светлый, что ведёт к главным аудиториям, и боковые ответвления, которые уже не столь просторны, ― они объединяют лабораторные и административные кабинеты. Если спуститься вниз и свернуть налево, то попадаешь в сложный зигзаг ― это переход в старое крыло. А старое крыло ― это целая поэма: лаконичное, простое, с деревянными половицами и крутыми лестницами, с высокими потолками и скрипучими дверьми, с матовыми стеклянными вставками на этих самых дверях, с оконными рамами, от которых постоянно дует, ― это место, где оживает великое медпрошлое и где теперь в холодную погоду нередко подмерзает по-модному одетое медбудущее.

В общем, внятно описать внутреннее устройство здания довольно сложно. Скажу одно: это ― не сухая общественная постройка, это ― дом. Дом, хранящий свою, особенную тайну, суть которой непременно хочется постигнуть.

Итак, годы тому назад поблуждав немного в атмосфере строгой загадочности, я клятвенно обещала себе непременно поступить в медицинский. Эта мечта сбылась, и ей на смену тут же пришла другая: достойно преодолеть все трудности студенческого бытия, за что в награду стать хорошим специалистом. Ну а пока что я была всего лишь второкурсницей, на тот момент изучавшей интереснейший предмет по имени патофизиология.

Учитывая все каверзы тогдашней погоды, по парадным ступеням карабкаться было травмоопасно. На полном ходу я свернула к боковому крыльцу и едва успела затормозить ― к боковому входу и навстречу мне на такой же предельной скорости направлялась чья-то хрупкая заснеженная фигура. Ещё миг, и мы бы столкнулись лбами. Фигура тоже остановилась, приподняла край побелевшего капюшона и оказалась моей лучшей подругой Викой.

― Холодно сегодня! ― буркнула Вика вместо приветствия.

― Как настроение? ― задала я риторический вопрос.

― Хуже некуда! Нифигашеньки не выучила!

― Ты всегда так говоришь!

― На сей раз ― не кокетничаю!

Прежде чем зайти внутрь, мы дружно отряхнулись и энергично потопали на металлической решётке, едва глядевшей из-под спрессованного снежного пласта, затем повторили то же самое на колючем коврике, поджидавшим за дверью. Под ногами смачно хлюпнуло, и из-под коврика выползла коричневатая лужа, слегка подкормленная очередной порцией слякоти.

Потолкавшись у гардеробной, мы сдали свои куртки на хранение, облачились в белые халаты и помчались на второй этаж. До восьми оставалась лишь пара беспощадных минут.

Коллоквиум минул несказанно быстро и для нашей группы довольно удачно. Далее следовали три лекции по сорок пять минут каждая, и, наконец, ― вожделенная свобода пятничного пополудни.

Дальше всё, как обычно: сначала толкучка у гардеробной, потом ― у зеркала, затем долгожданный выход на улицу. Март месяц не радовал теплом, и сугробы не спешили покидать городских обочин, но настроение всё равно уже было не зимним ― воздух был другим. Его напитывало трепетное, волнительное ожидание. Ожидание конца холодной белоснежной сказки, ожидание прихода непостоянной, безрассудной весны, полной тревог и глупых, неоправданных надежд. Я брела к автобусной остановке, ёжась от студёного ветра и воображая, будто бы в его дыхании уже появились вешние ноты. Грядущее полнолуние напоминало о себе странной, неминуемой тоской.

Автобус приехал с сильным опозданием и битком набитый. Всю дорогу я мечтала поскорее отлепиться от чьей-то обширной спины и выйти на свежий воздух, а лишь только вышла ― озябла, и, стуча зубами, побежала поскорее к дому.

Родимая пятиэтажка встретила привычным, многолетне-стабильным запахом нашего подъезда, второго слева. Я опрометью взбежала на третий этаж, торопясь, дабы волосы и одежда не успели пропитаться этой сверхсложной смесью табака и чего-то жареного, отперла дверь. Был тот редкий день, когда мама (медсестра, работающая на полторы ставки) находилась не на дежурстве.

― Миласик мой пришёл! ― заворковала она. ― Замёрзла?

― Нет, ― соврала я, ― на улице уже потеплело.

Я с наслаждением повела носом ― мама приготовила что-то явно вкусное.

― Разувайся и мой руки! ― угадала она мои мысли. ― Будем обедать!

День мог бы стать прекрасным. То есть, он действительно был очень хорош: после обеда мы с мамой проболтали целых два часа кряду, делились новостями и сплетнями из своих сред обитания, потом планировалось чаепитие и просмотр какого-нибудь лёгкого фильма, но эти милые вечерние планы обрубил телефонный звонок. Мамина коллега слёзно умоляла выйти за неё в ночную ― заболел ребёнок.

Так через полчаса я осталась тет-а-тет с лунным безумием.

Сижу в полной тишине, точнее ― в песне мартовской метели, ведь именно её завывание слышно сейчас за окном. Дела плохи ― это стало ясно, когда одно из торопливых облаков вдруг порвалось и явило моему взгляду идеально круглый контур. А ведь до полуночи ещё целых два часа… В моих руках альбомный лист, исчерченный нервными набросками: лунный диск графической тенью глядит то через гонимое ветром облако, то через голые древесные ветви, а в верхнем углу листа застыла девичья фигурка. Интересно, как бы прокомментировали сей коллаж психиатры? Эта планета, светящая белым золотом, она так прекрасна, почему же она мучает меня? Зачем? Как будто во мне и впрямь есть нечто особенное. Облака несутся с оглашенной скоростью, с каждой минутой становясь всё прозрачнее. А вот и она, моя непонятная, ожившая мучительница. Так чего же ты хочешь от меня, ночная королева? Растрёпанная, рваная тучка заслонила белый диск, не дав луне ответить.

Двенадцатый час. Кто я такая, чтобы спорить с небесным светилом?! Я устала от полнолуния. Очень хочется поскорее заснуть, но, вот беда, ― сна ни в одном глазу. Сколько лет это повторяется? Пять, шесть? Нет, больше, просто в детстве я не пыталась спорить… так зачем спорить сейчас? Зачем ждать полуночи, зачем тупо твердить, что нужно остаться в живых, а, следовательно, оставаться в пределах своей комнаты? Кто сказал, что правильно именно так?! Кто это выдумал? На пол скользнуло нечто лёгкое, почти невесомое, оно бумажным шорохом сообщило о своём приземлении. Я уже и не помню, что там за бумажка. Меня зовут куда-то далеко… Рука потянулась к оконной задвижке сама собой, старый подоконник превратился в первую ступень, ведущую к белому лучу, пахнуло холодом и весной одновременно, в моих распущенных волосах запутались шальные снежинки… Я в ужасе отпрянула, соскочила с подоконника и захлопнула окно. Только множественных переломов и не хватало для полного счастья! Ведь, упав с третьего этажа в сугроб я навряд ли отдала бы Господу душу, а вот травмы ― гарантированы! Ну что со мною творится, в самом-то деле?! Как бы там ни было, а эдаких финтов не наблюдалось даже в детстве! Ну ничего, ничего! Сейчас… задёрнуть шторы поплотнее, выпить снотворного и заночевать в маминой комнате ― хоть какая-то смена обстановки. Да, именно так и сделаю!

Помню, как, сетуя, что все окна нашей двушки выходят на «лунную» сторону, отыскала облатку Тазепама, как проглотила сразу две таблетки, как ради успокоения нервов повторно приняла душ и улеглась в мамину постель. Наверно, я даже прикорнула. А разбудила меня неестественная, звенящая тишина за окном. Ветер унялся, по безоблачному, кобальтово-чёрному небу плыла молочная луна, её свет парил в воздухе серебряной ватой, и я поняла: идти надо немедленно! Озарение… и даже окружающие предметы вдруг стали чётче, ярче, красивее! Обрадованная и окрылённая, я жалела только, что приходится напяливать на себя такое количество одежды: свитер, джинсы, сапоги ― сколь проще и легче бы было без них! Но подсознание напомнило: на улице ― холодно! И я безропотно облачилась ещё и в зимнее пальто.

Покидая пределы квартиры, я заботливо прикрыла старую дверь и заперла её, как и полагается, на оба замка. На лестничной клетке было темно и душно, но внизу, на первом этаже, горела дежурная лампочка, и, чем ниже я спускалась, тем светлее становился мой путь ― и это тоже сошло за особый знак. Один лестничный пролёт, за ним другой, и кажется, что эти ступени бесконечны и что не выбраться уже из их по-бытовому зловонного плена. Я пустилась бегом, не заботясь, услышит ли кто-нибудь из соседей, заметит ли, ― мне срочно нужен был свежий воздух! И наконец вместо поворота по спирали лестница легла прямо, указала на входную дверь, на свободу. Отчаянное, необъяснимое веселие подгоняло, торопило вон отсюда, под хрустальные лучи, на кристально-чистый, чуть разбавленный весною холод. Вперёд, через три ступеньки, скорее туда! Задремавшая подъездная дверь ворчливо скрипнула. Полузимняя ночь встретила ознобом, но сдаваться ― не в моих правилах! И пускай тот сладкий, едва различимый голос, что неустанно куда-то звал, сейчас притих, но он непременно зазвучит снова, надо только подойти к нему поближе… мне придётся его догонять! И медлить нельзя ни мгновенья! Хорошо, что снег лежит ― хоть видно, куда идти, а то ведь фонари опять не светят! Я решительным (сомневаться же нельзя, иначе всё рухнет!) и довольно быстрым шагом обогнула родимую пятиэтажку, преодолела крайне неровный тротуарчик и вырвалась на открытое пространство. Обледеневшее шоссе пустовало. Луна вдруг мигнула и кинула куда-то вправо длинный луч. Скорей туда ― по укатанному снегу, до изборождённого четырьмя колеями проспекта, и дальше ― вон, прочь! Он давил на меня, этот город, заполненный спящими людьми. Мне хотелось освободиться от всего на свете, и я пустилась бегом. Так я и бежала, бежала куда-то вперёд, и прочь от кого-то, пока холодный воздух не начал резать бронхи, и пока в правом, а следом ― и в левом боку не набухло по чугунной гире. Пришлось бег сменить на быструю ходьбу. Под ногами разъезжались снежные ошмётки, обнажая коварную наледь, пальцы рук ломило от холода, дыхание сбивалось, увлекая за собой и пульс, но всё равно надо идти, идти дальше, просто необходимо! Необходимо! Необходимо… а ЗАЧЕМ??????…

Пронёсшийся мимо фургончик, весело посигналивший, окончательно отрезвил… ГДЕ Я???… И какого, собственно, чёрта тут делаю?!

Лихорадочные оглядывания по сторонам уяснили: это ― загородная трасса. Как я сюда попала? Пешочком! Что делать теперь? Возвращаться обратно. И молить небеса, чтобы возвращение не отметилось злоключением. Я не была уверена, в какой именно стороне остался город, но потом сообразила, что нужно развернуться на сто восемьдесят градусов ― для данной ситуации ― беспроигрышный вариант.

«Всё в порядке, всё нормально,»― успокаивала я себя, ― «главное, что я всё-таки очнулась от бреда, что теперь размышляю здраво, и, если я дошла сюда, то и без проблем смогу вернуться обратно, в общем ― не паниковать!» Горизонт утробно рыкнул парой белых фар… «Ладно, это ― всего лишь машина, за рулём которой кто-то сильно куда-то спешащий,» ― белые огни надвигались с неистовой скоростью. ― «Всего лишь некто, до меня ему дела нет и не будет, и незачем колотить тревогу. Но до чего же не по себе!» И когда автомобиль вдруг стал замедлять ход, то «не по себе» переродилось в «мамочки, как страшно!!!»

Ещё пару секунд я пыталась изображать спокойствие и продолжала идти вперёд, но иномарка, поравнявшись со мною, остановилась… Бежать?.. Куда?! В заснеженные поля ― закопаться в полутораметровый снег?! Машина! Надо остановить какую-нибудь машину и попросить помощи у её водителя! Вот только дорога абсолютно пуста! Передняя дверца иномарки распахнулась… Я попятилась, наступила на комок льда, подняла его же ― ведь лёд вполне сойдёт за камень…

― Ну и что ты тут делаешь? ― спросила ночь красивым бархатным тембром.

Навстречу шагнул почти двухметровый мужской силуэт. Я крепче сжала в кулаке ледяной сгусток, готовая обороняться, и тут поняла, что незнакомец обратился ко мне на русском…

― Садись в машину! ― то ли пригласил, то ли приказал он. ― Отвезу тебя домой.

Я не сдвинулась с места, но рука, сжимавшая моё холодное оружие, ослабела ― уж больно приятным голосом обладал этот неизвестный. Лунные лучи светили ему в спину, скользили по тёмным кудрям, серебряной мантией окутывали мужественные плечи, но лица было не разглядеть.

― Мила, ― снова позвал красивый баритон, ― брось свою ледышку и садись в машину! Пожалуйста.

― А вы кто? ― наконец обрела я дар речи. ― Откуда знаете моё имя?

― Я многое о тебе знаю. Я знаком с твоим крёстным, с Петром Шиманским. И не бойся ― я не опасен… Ну, по крайней мере, для тебя.

Повисла немая пауза. Я не знала, как поступить: садиться в незнакомую машину было боязно, а посылать добродетеля куда подальше и шпарить до дому пешком ― не очень разумно.

По-видимому, устав от моей нерешительности, брюнет распахнул пассажирскую дверцу и жестом пригласил садиться внутрь. Я рассталась со своим оборонительным снарядом и забралась в машину. Незнакомец каким-то непостижимым образом тут же возник на водительском сиденье… Наверное, моё восприятие действительности малость подзамёрзло и замедлилось.

― Меня зовут Владом, ― представился он.

― Очень приятно! ― выдала я штампованный ответ.

Щёлкнул переключатель, по салону разлился слабый электрический свет.

― Ты, должно быть, здорово замёрзла? ― Влад повернулся ко мне…

Крупные, как смоль чёрные кудри, безупречная персиковая кожа, точёные черты лица, и глаза… большие, миндалевидные, не просто зелёные, а, как частенько пишут в книгах, ― изумрудные, бесконечно яркие и совершенно бездонные. Стоило посмотреть в них, и окружающий мир исчезал, раскалывался на малейшие частицы, разлетался на атомы, теряясь где-то в небытии.

― Замёрзла? ― снова спросил он.

― Угу, ― кивнула я, вспомнив, что на вопросы принято хоть что-нибудь да отвечать.

― Сейчас станет теплее, ― Влад потянулся к регулятору обогрева, обнажая изящную узкую кисть.

― Откуда ты? ― вырвался у меня нелепый вопрос.

― То есть?

― Н-ну-у… вы, наверное, не местный, раз знакомы с Петром Павловичем, а мы с вами раньше не встречались? ― неловкость растеклась по моим щекам густым жаром. В более дурацкое положение себя поставить было бы трудно: сначала как глубокая сумасшедшая по ночным трассам шастаю, потом, обращаясь к незнакомому человеку, вдруг начинаю тыкать, но тут же возвращаюсь к выканью, и краснею, чем даю ясно понять, что очарована до глубины души.

― Да, ― ответил он, ― в Литве я бываю не часто. Зато созваниваемся мы с Петром почти ежедневно, а ты ― его любимая тема. Так что я в курсе всех твоих успехов.

― Вот как…

«Каких ещё успехов???»

― Он с такой гордостью хвастался твоим красным аттестатом и победами на олимпиадах, будто сам во всём этом участвовал!

«Ах вот оно что ― Олимпиады по биологии.»

― А когда ты поступила в медицинский, то наш профессор чуть не умер от счастья!

― Что ж, значит, вам и впрямь известны главные пункты моей биографии. Может, в связи с этим, скажете пару слов о себе?

― Пожалуйста, не надо выкать, ― строго прозвучало в ответ.

Свет погас, машина тронулась с места, ловко свернула на встречку и понеслась вперёд. Понятно: о себе это божество не расскажет, и я только что ткнулась носом в дела, меня не касающиеся.

― Пристегнись, ― напомнил владелец точёного профиля.

Мне очень трудно было не пялиться на него во все глаза. Такого красивого человека я ещё в жизни своей не встречала. Он казался ангелом, с небес сошедшим.

― Мила, пристегни ремень, ― снова повторил Влад, с трудом сдерживая улыбку, от чего на щеке его заиграла озорная ямочка.

«Ага… он второй раз упомянул ремень безопасности… Это, наверно, потому, что я кивнула, но так и не приступила ни к каким действиям…» Я приказала себе собраться с духом, перестать млеть от внешности рядом сидящего и впредь вести себя адекватно, вытянула ремень, но пристегнуться всё никак не удавалось ― защёлка выскальзывала из закоченевших рук. Владу пришлось вмешаться в эту возню, и на мгновение его пальцы коснулись моих, легонько, невесомо, но того было достаточно, чтобы моё сердце пустилось галопом. «Нет уж!» ― сказала я себе мысленно. ― «Рановато для безнадёжных диагнозов! Это всего лишь красивый парень, а красота притягивает. И всё на том! Давно известный факт: я ― не наивная дура, способная втрескаться с первого взгляда в кого-либо, будь он хоть трижды прекрасен! И я отлично контролирую свои эмоции (ну, когда нахожусь в адеквате, разумеется)!» И будто нарочно тёплая рука накрыла мою.

― Совсем ледяные! ― констатировал Влад, бережно сжимая в ладони мои пальцы. ― Надеюсь, ты не разболеешься теперь!

― Ерунда, ― пролепетала я, ― я даже в раннем детстве ни разу не простужалась.

«Сейчас, наверно, он спросит, что я потеряла на ночном шоссе… И что ответить? Придётся признавать постыдную истину: я ― лунатик-марафонец…»

Но Влад молчал. По-видимому, деликатные люди не перевелись даже в наш век!

― Откуда ты знаешь Шиманского? ― заговорила я, лишь бы отвлечься от нежности его прикосновения.

― Да мы с ним почти родня!

― Вот как? А он никогда о тебе не упоминал.

― Это верно. Пётр не любит обо мне говорить.

― Почему?

― На всё свои причины, ― сказал Влад и выпустил мою руку. ― Ты согрелась?

Меня тут же бросило в нещадный озноб, будто от этого вопроса воздух похолодел градусов на десять.

― Д-да! ― ответила я, постукивая зубами. ― Всё хорошо!

― И часто ты так бесстыдно врёшь? ― на его щеке вновь заиграла ямочка.

― Нет, только в ночь с пятницы на субботу!

― Что ж, выходит, мне довелось наблюдать весьма редкое явление.

Я и снова уставилась на красивый профиль. И на этот раз изумрудные глаза удостоили меня своим вниманием… Нет, это не взгляд, это ― драгоценный омут!

― У тебя прекрасные глаза! ― сказал он.

― У тебя ― тоже, ― промямлила я, собирая по одной рухнувшие в обморок мысли.

― Чувствую себя виноватой… ― необходимо было что-то говорить. ― Ты, наверное, куда-то спешил? А из-за меня должен был задержаться…

― Ничего! Дела не столь важные, можно и отложить.

За окном мелькнули знакомые картинки ― мы подъезжали к моему дому… А ведь я не говорила, где живу…

― Тебе и адрес мой известен?

― Угу, ― кивнул Влад как ни в чём не бывало.

Иномарка остановилась аккурат возле подъезда.

«И что же, на этом ― всё? Сейчас я поблагодарю, попрощаюсь, и уйду восвояси???..»

― Огромное спасибо, что подвёз!

― Не за что, ― улыбнулся он. ― Давай-ка, провожу тебя до двери, а то в подъезде наверняка темно.

Я хотела было возразить, но какая-то мелко расчётливая мыслишка велела прикусить язык.

Влад покинул водительское место. Я решила не изображать из себя балованную принцессу и выбраться из машины самостоятельно, не дожидаясь, пока мне откроют дверцу, но совсем позабыла о пристёгнутом ремне. В результате дверцу я открыла-то сама, но вот от оков мер безопасности меня уже освободил Влад, он же подал руку и помог выбраться наружу.

― Я не всегда такая несуразная, правда! ― ляпнула я, пытаясь реабилитировать свои лёгкость и грацию, на данную ночь, по-видимому, взявшие отгул.

― Ты вовсе не несуразна! ― заверил он.

Мы зашли в подъезд. Как обычно, освещением служила лишь хиленькая лампочка на первом этаже, и дальнейший путь проходил во всё сгущавшемся полумраке. Поднимались молча ― я не хотела привлекать внимания бдительных соседушек, а Влад, наверное, просто был не болтлив. Когда дошли до двери, меня вдруг осенило: а не надеется ли он, что приглашу внутрь? Я-то всего лишь по-детски хотела, чтобы он знал мой адрес с точностью до номера квартиры, а о взрослых желаниях как-то не подумала…

― Ну, вот я и дома, ― сказала я. ― Спасибо тебе большое!

― Спокойной ночи! ― кивнул Влад и растворился в полутьме. Шорох его шагов умчался вниз по лестнице и, спустя мгновение, хлопнула дверь подъезда.

Я выудила из кармана ключ, ожидая длительной борьбы с капризным замком, но тот был в благостном настроении и открылся безропотно.

Желая напоследок глянуть, как Влад садится в машину, я подлетела к окну, но иномарка уже испарилась со своего места, будто и не бывала там вовсе.

глава 2

«Встретимся, ещё непременно встретимся!» ― успокаивала я себя. А пока от нечего делать перечитывала инструкцию по применению Тазепама. ― «Так, побочные действия… «крайне редко ― парадоксальные реакции (агрессивные вспышки, психомоторное возбуждение, страх, суицидальная наклонность, мышечный спазм, галлюцинации, острое возбуждение, раздражительность, тревожность, бессонница) «… Супер! Кажется, парочка из «крайне редких» меня и навестила!»

Поспать не удалось: я долго не могла утихомирить расшалившиеся нервы, а когда сладкая дремота всё же окутала ― то есть около семи утра ― соседи затеяли ремонт. У каждого человека свои понятия о раннем и позднем времени, спорить с которыми бесполезно. Нам с мамой вообще «повезло»: в квартире справа обретаются очень активные жаворонки ― об их пробуждении обязательно узнаёт вся округа, а в квартире слева ― глуховатые совы, что жизни своей не мыслят без ночных выпусков новостей. В итоге уже года три мне приходится дружить с берушами. Но звуки дрели, увы, даже им не заглушить. О! А вот и ещё одна активность проснулась: бабуля сверху решила пристыдить нарушителей покоя и колошматит по батарее, очевидно, думая, что её возмущения идут по адресу ― как раз в мою комнату… ДРРР-РРРР!!!! БУМС-ДЗИН-БУМС!!!!!! Через секунду снова: ДРРРР-РРРРРРРР!!!! И в ответ: БУМС-ДЗИН-БУМС!!!!! Можно бы было посмеяться, если бы так не хотелось тишины.

Я с трудом выбралась из-под одеяла и с ещё большим трудом встала на ноги ― мышцы бастовали. После взваленной на них ночной миссии они отказывались даже от обычного топтания по комнате. Не повезло им, бедным, с управляющей! Зеркало отразило лохматую ведьмочку, под глазами которой зиял фиолетовый недосып. Ну что ж, с последним уже ничего не поделаешь, а вот расчёской вооружиться стоит!

Я поймала себя на том, что как-то слишком критично разглядываю зеркальное отражение, будто бы вижу впервые. «Ничего ведь не изменилось,» ― рассуждала я, ― «приятные черты лица, большие синие глаза, ровная кожа, волосы (моя гордость!) густые, гладкие как шёлковое полотно, с красивым бронзовым отливом. К фигуре тоже никаких претензий нет. Рост, правда, средний, но разве это недостаток? В общем, красотка! А то, что я ни с кем не встречаюсь ― абсолютно и только заслуга характера. Вика вот утверждает, будто я и Дьявола могу послать ко всем чертям так, что он действительно туда пойдёт! Только это неправда! Просто я по природе моногам, и ещё не встретила того единственного… Всё ясно: подсознание примеряет на свою обладательницу роль Владовой невесты ― отсюда и приступ недовольства собственной внешностью… Дура!»

Наверное, я всё-таки везунчик! Этот ночной поход мог закончиться плачевно, но прекрасная случайность меня спасла, и, более того ― никто из соседей ничего не заметил и не прознал, а, следовательно, не узнала и вернувшаяся с дежурства мама. Она отправилась отдыхать после бессонной ночи, а я ― гулять по расположенному близ дома парку. До чего же здесь было красиво! Деревья казались белым кружевом, снег играл цветными искрами, пушистые тропинки скрипели под ногами, ― рождественская открытка, а не мартовский пейзаж. И, всё же, воздух был не жгуче-морозным, а тем самым, колдовским, необъяснимым, ― в нём холод и лёд пророчили тепло и зелень.

Однако, второй круг неспешного прогулочного шага разъяснил, что до весенней погоды ещё далековато, и пора домой ― отпаивать себя горячим чаем и согревать ноги у батареи.

Я метнула прощальный взгляд на полуденно-снежный пейзаж и повернула к аллейке, ведущей вон из парка… И остановилась, будто вкопанная ― по той самой аллее, местами укутанной синими тенями, легко и по-кошачьи мягко вышагивал двухметровый силуэт. Обладателя этой тигриной походки я сразу узнала ― нечасто ведь встретишь столь завидное сочетание такого высокого роста и таких грациозных движений.

― Влад! ― следовало, конечно, подождать, пока он первым поздоровается…

― Привет! ― окутал меня бархатный голос. ― Я знал, что найду тебя здесь!

― Правда? А откуда?

― Просто интуиция. Ты кое-что обронила, ― он протянул мне ламинированную карточку, которая оказалась моим студенческим билетом. ― Нашёл это сегодня в салоне своей машины.

― Ой, спасибо! Наверное, выпал из кармана, а я и не заметила пропажи!

«Вообще, странно ― карманы моего пальто ведь очень глубокие, и, чтобы из них что-нибудь выпало, надо трясти вверх тормашками!»

― Ну так это ведь здорово! Получается, ты обрадовалась находке, не успев загрустить о потере.

― Да, верно… Ещё раз спасибо!

― Не за что! Как твоё самочувствие?

― Хорошо. Простужаться и сваливаться с пневмонией не собираюсь, если ты об этом.

― Именно об этом. Я вижу, ты любишь прогулки по морозу?

― Прогулки в тёплую погоду люблю ещё больше, но в этом году, как видно, зима решила задержаться.

― Уж это точно!

Как же завидую девушкам, способным не поддаваться смущению и поддерживать непринуждённый разговор! Увы, я ― не из их числа. Ну вот, замечательно ― ещё и покраснела, как школьница! А всё потому что эти невероятно яркие глаза смотрели слишком пристально, будто в душу проникая…

― Спасибо тебе большое, что вчера подвёз меня до дому!

«Ну вот зачем я это ляпнула?! Он же сейчас наверняка спросит, как я оказалась на загородной трассе!»

― Ещё раз не за что! ― Влад улыбнулся, и по моим щекам потёк удвоенный жар.

«Ну всё, теперь уж точно покраснела, как бурак!»

― Я… я там случайно оказалась… в общем, это длинная и неинтересная история.

― Я не собираюсь расспрашивать тебя об этом, не волнуйся! ― снова улыбнулся он.

― Пожалуйста, обещай, что не расскажешь ничего Петру Павловичу! ― вспомнила я о крёстном.

― Конечно! Но тогда и ты обещай, что не расскажешь ему о нашем с тобой знакомстве!

― Обещаю… А почему?

― Что ― почему?

― Почему нельзя сказать, что мы, допустим, повстречались в парке?

― Потому что тогда Пётр взбесится. Просто не упоминай обо мне. Хорошо?

― Хорошо, ― кивнула я, ― обещаю.

― Вот и славно. А теперь ступай домой ― ты, кажется, продрогла.

― Да, немного…

― Не буду тебя задерживать. Пока!

― Пока, ― повторила я обречённо.

Ужасно хотелось его удержать, но как? К сожалению, изобретательностью в таких ситуациях я тоже не отличаюсь. И, вместо того чтобы придумать какую-нибудь отговорку да остаться поболтать ещё немного, пришлось послушно направиться к дому. Где-то с минуту я боялась даже оборачиваться, а когда наконец решилась ― Влад уже исчез. Наверное, он сразу развернулся и отправился по своим делам, а не провожал меня взглядом, как я себе вообразила.

На том чудесные встречи прекратились. Зато чудить принялось моё сознание. Поскольку я запретила себе тешиться дурацкими иллюзиями и раззадоривать по-весеннему оголодавшую фантазию, разум начал свою, неофициальную, подпольную деятельность: каждый день я хоть на пять минут, но сбегала в парк. Да-да, при любой степени занятости и при любой погоде (последняя, кстати, вела себя прескверно: в дневное время снег с дождём и сумасшедший ветер, а по ночам заморозки). Просто невмоготу было сидеть в четырёх стенах. Казалось, что если сейчас же не глотну свежего воздуха, ― умру от удушья! Объяснялось это нехваткой физической активности и авитаминозом. Так продолжалось неделю. А когда я разгадала подоплёку ежедневных парковских прогулок (тайная надежда, что снова встречусь с Владом) и, несмотря на жуткую ломку, посадила себя под домашний арест, виновник моих беспокойств стал являться в снах! Причём еженощно. Зеленоглазый мучитель то просто разговаривал со мною, нежно держа за руку, то вдруг появлялся на пороге с букетом цветов, то возникал у входа в парк, то вызывался проводить домой после лекций, а однажды и вовсе посмел поцеловать! Каждую ночь около половины третьего я просыпалась оттого, что сердце бешено колотится, не находя себе места, и больше не могла уснуть до самого раннего утра ― так хотелось, чтобы все эти счастливые грёзы стали реальностью!

Неделя прошла в мытарствах и хроническом недосыпе. В общем, я заболела. Заболела абсолютно незнакомым парнем. Несмотря на убеждённость в собственных неприступности и трезвомыслии. И можно было сколь угодно убеждать себя в обратном и корить за нелепую для моего возраста влюбчивость, но факт оставался фактом.

«Хватит!» ― решила я однажды утром. А точнее ― красивым и солнечным, почти весенним утром, когда на дворе орудовала звонкая капель, а моим пульсом управляла предэкзаменационная мандражка. Выходя из дома, я твёрдо решила, что так или иначе, но положу конец своим мучениям. И тут было два пути: либо нарушить данное Владу обещание и вызнать хоть что-нибудь о нём у профессора, который, как было обещано, в последствии может сильно разозлиться, либо просто позабыть об изумрудных глазах… «Непременно решу эту дилемму, но прежде надо сдать экзамен!»

Каким таким чудом я умудрилась не завалить учёбу, одному лишь небу известно; но похвалы мой влюблённый мозг был явно достоин: на каждый из патофизиологических вопросов у него был готов пусть лаконичный, но правильный и весьма чёткий ответ.

Итак, я отправлялась на сдачу экзамена после бессонной (иначе уж и не бывало!) ночи. Под ногами блестела подтаявшая наледь, и этот коварный покров к невозможному сводил любую торопливость. Гололедные темпы обещали доставить меня на автобусную остановку минут через пять, не ранее, что немного озадачивало: так я и опоздать могла!

― Привет студентам! ― поздоровался перегородивший въезд во двор автомобиль, и та самая отложенная на потом дилемма, похоже, приступила к саморешению…

Я оторвала взгляд от ледяных выбоин. Нарушителем водительского этикета оказался Пётр Павлович Шиманский ― мой крёстный и по совместительству профессор генетики.

― И профессуре студенческое почтение! ― улыбнулась я. ― Какими судьбами?

― Да вот, проезжал мимо, решил тебя подвезти до университета, а то сегодня погода травмоопасная!

― Это точно! Красивый автомобиль!

― Нравится? ― спросил профессор гордо. ― Моя обновка!

― Поздравляю!

Машина и впрямь впечатляла ― серебристый Мерседес, новенький до завидного. Я обогнула капот и кое-как пробралась к пассажирской дверце ― Шиманский есть Шиманский ― он и не заметил, что остановился посреди лужи.

― Ну что, ― подмигнул крёстный, ― экзамен, который всегда праздник?

― Да, профессор, именно так. Поехали, не то соседи продемонстрируют глубину своего культурного развития ― вы им выезд забаррикадировали.

Мерседес с чрезмерной осторожностью дал задний ход, плавно развернулся и покатился к главному проспекту.

― Где вы пропадали?

― К родственникам ездил.

― Ясно. А мама уже начала переживать, не случилось ли чего, ― это я немного приврала ― за последнее время мама лишь пару раз о профессоре вспоминала, и без всякого волнения.

― Всё в порядке у меня, всё по-старому. А как вы поживаете?

― Так же, новостей нет.

«Ох, если бы не данное Владу обещание… Что же такое спросить, чтобы Шиманский сам упомянул о нём?»

― Что будешь изучать после физиологии?

― Биохимию, ― ответила я не без содрогания.

Наше тогдашнее обучение проходило циклами: месяц или два были посвящены какому-нибудь одному предмету, венчался этот этап экзаменом, и лишь затем мы приступали к другой науке, которая изучалась по такой же схеме. Правда, иняз, культура речи, этика и прочие общеразвивающие дисциплины считались параллельными (то есть второстепенными), и в связи с этим были растянуты на весь год.

― М-м! ― протянул профессор с удовольствием. ― Биохимия ― интересная штука! Нужна будет помощь ― обращайся!

― Спасибо, непременно.

Заведомо же было ясно, что «обращаться» я не стану. Не из гордости, конечно, а от стыда: мне и обычная-то химия далась с трудом превеликим, а химия с приставкой «био» обещала быть куда как более непонятной. Стоит заметить: склад моего ума очень далёк от математического. Я, скорее, гуманитарий-естественник: обожаю неточные науки и биологию. Благодаря последней, кстати, мне и удалось попасть в медицинский. А математика и иже с ней всегда представлялись для меня чем-то вроде кошмара.

― Пётр Павлович, а зайдите к нам в гости! ― осенило меня.

― В гости?

― Если, конечно, у вас нет других планов на этот вечер…

― Нет-нет! ― обрадовался Шиманский. ― Никаких планов нет! А мама не будет занята?

― Нет, она сегодня после ночной смены, и как раз успеет выспаться. А ужин я сама приготовлю ― в честь весны и сданного экзамена!

― Ну что ж, с удовольствием принимаю приглашение!

― Вот и здорово! Мама будет очень рада повидаться с вами!

Конечно, мама совершенно спокойно провела бы вечер и лишь в моей скромной компании, но визит профессора ― это всегда шикарный букет цветов, вкусный торт и интересные рассказы, так что вряд ли она запротестует. Ну а у меня, как ни стыдно признавать, ― свои, расчётливые, я бы даже сказала ― корыстные цели…

глава 3

Экзамен минул быстро и безболезненно. После договорённости о визите Петра Павловича все учебные волнения задвинулись на второй план. Теперь гораздо важнее было придумать нечто эдакое… И соображалка не заставила долго ждать ― телефон! Влад упомянул, что созванивается с Шиманским, то есть, его номер наверняка сохранён в памяти профессорского мобильного! Значит, я из кожи вон вылезу, но телефон этот раздобуду!

В итоге, восседавший за «столом допросов» преподаватель казался никем иным, как человеком, обязанность беседовать с которым тормозит приведение моих нечистых замыслов в исполнение, или попросту помехой, от которой следовало поскорей отделаться. И это далось шутя. Оказывается, на устном экзамене гораздо легче думается и отвечается, когда нервы заняты чем-то другим.

― Похвально, ― кивнул учёный муж, не сумевший сбить меня с толку. ― Можете быть свободны!

Наконец-то! Я бы, будь только моя воля, штрафовала бы таких педагогов ― тех, что развлекаются, загоняя бедных студентов в тупик: «Уверены ли вы в правоте своих утверждений?» или: «Как вы полагаете, верен ли ваш ответ?» И произносится это всё с такой подковыркой, с такой издёвкой, что большинство вопрошаемых тут же теряются, начинают сомневаться и лихорадочно копаться в заученных догмах, которые, в свою очередь, пугаются подобной спешки, кидаются врассыпную, путаются, перемешиваются между собой, забиваются в дальние углы, а то и вовсе покидают черепушку своего обладателя. Но надо мной поизгаляться преподу не удалось. На все его: «а вы уверены…?» В ответ звучало спокойно, даже безразлично: «уверена». За сие хладнонервие, по видимому, я и получила свою десятку. А вот моей «преемнице» явно не поздоровилось: одногруппница, отправившаяся «на допрос» после меня, во время устных ответов всегда так волнуется, что даже начинает заикаться. На ней садюга препод наверняка отыгрался! Бедняжка Мигле!

Что ж, экзамен остался позади, и теперь ожидало задание посложней: без лишних объяснений улепетнуть от Вики.

― Викусь, мне надо бежать! Когда экз. закончится ― прихвати мою зачётку! Спасибо! ― кинула я ей и пустилась наутёк.

― Милка, а как же наш кофе??? ― полетело мне вслед. Это было уже традицией: кофе и сладкая булочка ― стандартная постэкзаменационная трапеза, призванная восстановить нарушенную нервотрёпкой душевную гармонию.

― Извини, спешу! ― крикнула я через плечо.

И, дабы не вдаваться в подробности ― спешу куда и зачем, дала «полный вперёд!». Судя по мелкой дроби за спиной, подруга пыталась догнать, но безуспешно ― шпильки ведь для спортивной ходьбы не предназначены!

По пути домой я заскочила в магазин и хорошенько потратилась ― у нас в холодильнике завсегда пусто (ну, не учитывая дни после праздников). Потом я пыталась ТИХО-О-ОНЕЧКО отпереть входную дверь. Само собой, приятного сюрприза в виде готового ужина к маминому пробуждению не получилось. Она пробудилась гораздо раньше, когда мы с котомками, пытаясь зайти крадучись, запнулись о порог, потеряли равновесие и с диким грохотом ввалились в прихожую.

Пришлось рассказать, в честь чего намечается банкет. Возражений не последовало, восторгов ― тоже. Мама позволила дочке хозяйничать, а сама уединилась с телевизором, похоже, рассердившись, что её разбудили.

Из меня кулинар, мягко говоря, никудышный, потому лучше было не мудрить и просто запечь курицу; а чтобы меню казалось поразнообразней ― настрогать два салата (приготовление которых мне неплохо удаётся).

Когда часы отметили вечернюю пору, стол был накрыт по полной программе, а мои нервы взвинчены до предела. Удастся ли выкрасть у профессора мобильный? Найду ли я там номер Влада? Как оправдываться, если застигнут с поличным? И что, собственно, мне потом с этим заветным номером делать? Неужели же звонить мужчине первой??? Или писать эсэмэску? Это ведь неприлично… Хотя, на дворе ведь четвёртый год двадцать первого века… Притворюсь продвинутой эмансипе! Вот только как той эмансипе начать разговор или сообщение??? Надо же придумать повод… Весь этот рой вопросов уже битый час терзал мою недоспавшую голову. Я мечтала, чтобы профессор поскорее уже возник на пороге, а там уж будь, что будет! Увы, профессор запаздывал, что, надо отметить, ему обычно не свойственно. На часах была половина седьмого, хотя уговаривались мы на шесть. От нечего делать я уставилась в окно, будто бы бдительная слежка за въездом во двор могла ускорить профессорские темпы. Однако, нетерпеливый взгляд и мысленные мольбы не Шиманского вызвали, а громадную свинцовую тучу. Она выползла из-за крыши соседнего дома, зацепилась набрякшим пузом за какую-то антенну, распоролась и рухнула на город миллиардами белых хлопьев. Снегопады в конце марта по меньшей мере раздражают… Наблюдая из окна, небо казалось непроглядно серым, вязким, но стоило высунуться наружу и задрать голову ― происходило чудо ― обыкновенная туча вдруг становилась волшебной бесконечностью, из глубин которой живым фонтаном били снежные искры.

― С ума сошла?! ― окликнул возмущённый мамин голос. ― Сейчас же закрой окно! Холод собачий!

― И вовсе не холодно! ― буркнула я, хлопая оконной створкой. ― Весна на дворе!

Мама вдохнула поглубже, готовая читать мне нотацию, но её перебил звонок в дверь.

― О! ― воскликнула она. ― Вот и Петя!

Мама помчалась отпирать, а я высунулась во вновь открытое окно, пытаясь высмотреть Мерседес. По видимому, профессор шёл пешком. И очень быстро шёл, надо заметить, раз успел проскочить, пока я снегом любовалась. Бежал, что ли? Возможно, мне померещилось, но в стекле соседского автомобиля, припаркованного на углу дома, отразился тёмный контур иномарки Влада. Желая разглядеть его получше, я подалась вперёд слишком резко и чуть не вывалилась на улицу. Ловя равновесие, пришлось перевести взгляд на подоконник, и, естественно, когда я вновь посмотрела на соседскую машину ― никаких подозрительных отражений в её стёклах уже не наблюдалось. От предположения, пускай ничем и не подтверждённого, что крёстного к нашему дому подвозил Влад, моя голова принялась не в шутку кружиться.

― Привет! ― раздалось вслед за дверным скрипом. ― Простите за опоздание!

Обычная картина: профессор в аккуратной, под цвет пальто ― тёмно-серой шляпе, с букетом роз в одной руке, и с кондитерской картонкой ― в другой.

― Ничего страшного! ― просияла мама, принимая цветы. ― Главное, что ты всё-таки пришёл! Закрой окно! ― последнее уже адресовано мне.

― Как экзамен, студент? ― подмигнул профессор.

― Десятка, ― ответила я без энтузиазма.

― Молодец! Хвалю!

С этими словами Шиманский снял шляпу, пригладил редкие волосы и принялся расстёгивать пальто. Я, подобно мелкому воришке, впилась взглядом в его карманы. Вроде бы, в правом что-то блеснуло… Телефон?! Да, конечно, иначе и быть не может, ведь у пуловера, в который облачён наш гость, карманов не водится, а нагружать карманы брюк ― не в профессорской манере. Ура! Тот факт, что телефон Шиманского будет находиться в прихожей, без особого присмотра, всё очень упрощал.

Пётр Павлович ― не просто крёстный, он уже много лет безответно влюблён в мою маму; обо мне он заботится, как о родной дочери, и, кажется, до сих пор не теряет надежды, что однажды мы назовёмся настоящей семьёй. Интеллигентный, в меру упитанный человек среднего роста и возраста, с приятным округлым лицом и лучистыми серыми глазами. Он безумно рад любой возможности повидаться, а когда получает приглашение на ужин, то и вовсе светится, будто лампочка. Не было ли мне в тот вечер перед ним стыдно? Было! Чертовски стыдно! Но стыд не умалял желания снова увидеть Влада.

Ужин тянулся час. Шиманский рассказывал какие-то весёлые истории, но я почти ничего не слышала. К счастью, рассеянность внешне себя никак не проявляла, и мне даже удавалось хихикать в тему. Трудно сказать, о чём я думала. Пожалуй, ни о чём. Просто сидела и задыхалась волнением. Когда настало время чаепития, в голове пробило: «Пора!»

― Мам, давай уже опробуем новый сервиз? А то он так и простоит на полке до скончания дней.

― Хорошая идея! ― улыбнулась мама. ― Тащи его сюда!

Повод для отлучки был найден. Я покинула пределы кухни, заботливо прикрыв за собою дверь, и метнулась в прихожую. Рука бессовестно нырнула в профессорский карман, с ловкостью щипача выудила оттуда старенький мобильный. Миг, и я уже в маминой комнате, мысленно повторяю: «Только бы не застукали!» Пульс колотил в висках бешеной дробью, перед глазами всё плыло, руки тряслись… «Где же в этом аппарате список адресатов? Какой идиот придумал такое путанное меню?!» Благодарение небесам, что клавиатура была выставлена на тихий режим, иначе бы мне не удалось так бесцеремонно жать на все кнопки подряд… «Есть! Вот и телефонная книга! Заветная буква В… Валдис, Вацлав, Вилкаускас, Виолетта… и ещё дюжина ничего не значащих имён… Влад!!!»

― Мила, ты скоро? ― позвала с кухни мама.

― Да-да, уже иду!

Через пару секунд мобильный вернулся в карман профессорского пальто, а я стояла на пороге кухни, бережно держа в руках коробку с новеньким чайным сервизом. Под левым рукавом моей кофты скрывались таинственные девять цифр, записанные (прости, мамочка!) маминым косметическим карандашом.

Предплечье горело, будто краденый номер был выведен не мягким грифелем, а иглой для татуажа. И теперь я молилась, чтобы профессор поскорее ушёл. Больше всего хотелось запереться в своей комнате, перенести заветные цифры в более надёжное место, чем собственная кожа, и собраться наконец с мыслями.

Но гость не торопился, и мои мучения тянулись ещё два часа. Старшие завели спор на тему эвтоназии (чёрт знает, как их туда занесло, я в разговоре на тот момент не участвовала, а когда очнулась ― было уже поздно). Мама высказывалась за то, что человек с безнадёжным диагнозом имеет право на самовольный уход из жизни, профессор же был категорически против, так как, во-первых, являлся верующим, а во-вторых, был уверен, что узаконенная эвтоназия в нашей стране привела бы лишь к банальным убийствам ради наследства. Оппоненты рьяно отстаивали каждый свою точку зрения, сыпали нескончаемыми аргументами, активно жестикулировали и даже стучали по столу, ― в общем, я влипла. Поначалу я пыталась слушать, и было даже интересно ― мама поведала пару историй из своей практики, о которых ранее не упоминала. Но когда профессор начал ссылаться на священное писание и какого-то китайского философа, мой мозг объявил бойкот. Не люблю напыщенных речей, приправленных заумными цитатами, ― это отдаёт проповедью. Несколько минут я «развлекалась» тем, что собирала грязную посуду и мыла её, потом пришлось вернуться к столу. По истечении второго часа оживлённой дискуссии нервы мои не выдержали, и я молча удалилась в свою комнату. По счастью, этого дезертирства никто не заметил.

С кухни долетали фразы вроде: «Аня, давай посмотрим на это с другой стороны…» «Ты лучше представь себя совершенно больным ― захочешь заживо разлагаться?!» «Ты выслушай…» «Это ты послушай!» Я попросила небо проследить, чтобы старшие не подрались в моё отсутствие, и отключилась от посторонних раздражителей. Звонить Владу было боязно. Куда как менее пугало отослать эсэмэску и терпеливо ждать ответа… Но что, если ответа не последует? Выходило, что звонок всё-таки лучше: снявший трубку хоть парой фраз да перекинется пусть и с не очень желанным собеседником. К тому же, по голосу я бы смогла понять его реакцию: радость, недоумение, презрение, безразличие ― вариантов много. Да только я не знала, как начать разговор. Красиво соврать у меня бы не вышло и пришлось бы сказать правду: «Выкрала у профессора твой номер, потому что хочу с тобой увидеться!» От такой перспективки под ложечкой что-то скрутилось в холодный узел. Тогда я обратила внимание на время. Была половина десятого. Час, как говорится, детский, но, с другой стороны, куда как вежливее было бы дождаться завтрашней послеобеденной поры. От решения перенести непростую беседу на завтра дышать стало легче и мой слух снова стал восприимчив к действительности. И я поняла, что с кухни не долетает ни звука… «Уж не убила ли мама несогласного с истиной?!»

― Мила? ― позвали вдруг хором два голоса. ― Ты где?

глава 4

Ночь выдалась не то что бессонной ― она была кошмарной! Стоило сомкнуть ресницы, и предо мною представал изумрудный океан. Я тут же распахивала глаза, старалась больше не впадать в дремоту, рассматривала тени на стене, и… О, ужас! Они сползались друг к дружке, изгибались, извивались, постепенно сплетаясь в девятку цифр. У меня хорошая зрительная память, и, записав телефонный номер лишь пару раз, я запомнила его наизусть. Так я и маялась часы напролёт: то цифры повторяла, то барахталась в изумрудной бездне. И всё из-за Влада! Тогда меня почти не волновало, кто он на самом деле. Это было до дикости не по-моему, но, тем не менее, это было так. Я была готова идти за ним, к нему, следом и т. д. хоть на край земли и хоть в огонь и в воду. Короче говоря, накрыла меня ночная шизиловка.

Стоит ли удивляться, что рассвет я приветствовала одной из первых, будто закоренелый жаворонок. Мама аж подпрыгнула от неожиданности, когда вошла на кухню и увидела там меня в обнимку с кофейной кружкой (к слову, третьей по счёту).

― Ты что тут делаешь? ― спросила мама.

― Кофе пью, ― констатировала я без того очевидное.

― А почему не спишь, ещё ведь только семь?

― Пытаюсь войти в здоровый циркадный ритм.

― А-а. Похвально, если правда так.

― Какие планы на сегодня? ― решила я сменить тему.

― Иду с Марго по магазинам. Присоединишься?

― Нет, увольте.

― Жаль. Хватит цедить кофе на пустой желудок!

Мама принялась замачивать в кастрюльке крупу с сухофруктами, и я поняла, что надо срочно линять, пока меня не нашпиговали этой здоровой пищей.

За окном было солнечно и довольно тепло ― вполне приемлемая для прогулок погода. Мамино возмущение насчёт моего пустого желудка было безграничным, но я стоически вынесла все уговоры и провокации, и через пять минут уже с наслаждением вдыхала мартовское утро.

Куда податься? Да какая разница! Я решила идти наугад: дескать, вдруг свершится одно из тех киношных чудес, когда главный герой бесцельно бродит по улицам и случайно набредает на объект своей страсти? «А ведь мне уже двадцать!» ― пожурила я саму себя ― «Поздновато верить в подобное мыло… Стыдно, Мила, стыдно! Выходит, я из тех, кто не взрослеет по-настоящему, а только делает вид.»

Солнце слепило тёплыми лучами, под ногами хлюпала снежная каша, местами на асфальте ещё блестел лёд, на обочинах ютились остовы запылённых сугробов, дававшие начало мутным талым струйкам. Я пьянела от этого свежего, чуть нагретого солнцем воздуха, от запаха весны, от ясно-голубого неба, от ожидания непонятно чего и желания бежать неизвестно куда, и на какой-то час даже перестала нервничать. Но когда с краёв к центру небосвода начали сползаться облачка, а ноги окончательно промокли, мандражка вдарила с утроенной силой. До полудня оставалось полчаса и больше ждать было нечего ― настала пора телефонных бесед.

Дрожь от колен мгновенно передалась по всему телу к кончикам пальцев. Как же плохо быть слабонервной! Итак, выуживаем из кармана телефон, отыскиваем в контактах заветный номер… Глубокий вдох… Нажимаю «звонить» и подношу телефон к уху. Три бесконечных гудка, и… вызов сброшен…

Такого я не ожидала, хотя ожидать должна была ― человек видит чей-то незнакомый номер и тут же сбрасывает его, не желая общаться с неизвестными. Оставалось уповать на то, что Влад когда-нибудь перезвонит… «А если нет? Тогда напишу эсэмэску!» ― решила я. ― «Но не сейчас, а позже, к вечеру!»

Домой я приплелась в ужасном настроении. Влад так и не перезвонил, что означало ― моё вечернее унижение в виде самонавязывания путём сочинения сообщалки неизбежно. Деваться некуда ― вечером я поступлюсь всеми своими моральными принципами и понятиями приличий.

Мама оставила записку, что вернётся завтра утром: Марго передумала и вместо шопинга пригласила её к себе на дачу «жарить шашлычки». Вполне в мамином стиле ― никогда больше двенадцати часов дома не пробудет. Ну да и ладно! Сейчас её отсутствие было даже кстати ― учитывая мои нелёгкие вечерние планы, нуждавшиеся в сосредоточенности и тишине.

До сумерек время ползло со скоростью больной улитки. Я успела послоняться по квартире, вымыть полы, посуду, принять душ, приготовить ужин, к которому даже не притронулась, а часы только соблаговолили отметить половину седьмого. И вот теперь я сидела на подоконнике, смотрела на умирающие закатные лучи и решала дилемму: писать sms или забыть всё, будто дурной сон?

«Привет, это Мила, мы виделись ночью на шоссе…» ― нет, так писать точно нельзя! ― «…ты подвозил меня ночью домой…» ― ещё «лучше»! ― «…спасибо за спасённый студенческий ― я только что выяснила, какой бы волокиты стоило приобретение нового…» ― ну и напишет он «пожалуйста», и дальше что? Нет уж, назвалась, как говорится, груздем, так и отправлюсь прямиком на сковороду! Представлюсь для начала, потом напишу, что хочу увидеться. Станет отнекиваться ― ситуация ясна, а согласится ― умру в одночасье от:

1) радости

2) волнения

3) незнанья, что надеть!

Или же могу, как некоторые выражаются, забить, понять, что ничего мне с этим красавцем не светит… А почему, собственно, не светит? Ведь я пока ещё ничегошеньки о нём не знаю, а вдруг мы созданы друг для друга? Выходит, сочинение sms неизбежно! И хватит время зря терять! Итак…

«Привет! Это Мила. Мне бы хотелось снова тебя увидеть. Может, пересечёмся, если ты сейчас не занят?» ― пожалуй, идеально!»

Отправить сообщение я не успела ― телефон разразился мелодией входящего звонка, и звонок этот поступил с того самого номера, что всю ночь терзал мою память…

― Аллё? ― «голос, предатель мелкий, дрожит!»

― Мила? Привет! ― окутал меня знакомый бархатный тембр.

Влад извинился: сказал, что весь день был очень занят, и в тот момент, когда я звонила, не мог ответить. А дальше ― как в несбыточном сне: спросил, есть ли у меня планы на вечер, и, услышав, что нет, пригласил на свидание! Обещал заехать через час…

«Ну и что, чёрт побери, надеть?! Платье? Нет, ведь неизвестно, куда мы направимся, а погода, мягко сказать, прохладная. Джинсы, что ли, выбрать? А почему, собственно, и нет? Если вместо свитера надеть белую блузку, то получится вполне повседневный, но в то же время очень свежий образ. К тому же, нельзя показывать, что я готовилась к встрече и прихорашивалась ― нечего выказывать свою заинтересованность… Хотя, моё счастливое волнение никак не скрыть: глаза его с потрохами выдадут ― не просто сияют, а горят синим пламенем!»

Я подкрасила ресницы, полоснула по губам красной помадой, тут же стёрла это «роковое» безобразие, хорошенько расчесала волосы, которые решила оставить распущенными для более романтического облика, и, спустя четверть часа, уже была полностью готова к выходу. И цельных сорок пять минут оставалось на тихий съезд с катушек от нетерпения и волнения.

«Что-то как-то не по себе,» ― шептало мне моё же сознание, ― «отправляюсь куда-то с каким-то малознакомым парнем, никого не предупредила…»

«Ну не маме же, в конце концов, объявлять, что её доча на свиданку собралась на ночь глядя!» ― парировала я, ― «А кому ещё? Вике? Ну да, а потом рассказывай ВО ВСЕХ подробностях: где были, о чём говорили, как познакомились… Нет уж! Оставим это в тайне. Строжайшей!»

Спустя двадцать минут я была готова взорваться, лопнуть, сгинуть и всю оставшуюся жизнь изучать биохимию, лишь бы только часы поторопились! Уж больно много страхов и сомнений скопилось в голове. Я искала от них спасения: на кухне, в ванной, в маминой комнате, потом ― в своей, и, наконец, нигде не найдя успокоения, приникла к оконному стеклу. И чуть не вскрикнула от неожиданности: в расхлюпанный оттепелью двор на всех парах вкатилась по-хищному стройная иномарка, та самая, что доставила меня домой той сумасбродной ночью.

Почему-то стало очень страшно. До ужаса. Как в детстве, когда под утро снились кошмары. А другое, более взрослое и самоуверенное чувство погнало вон за порог. Лестничный пролёт, другой… «Стоп! Я ведь чуть ни вприпрыжку бегу ― сейчас дыхание собьётся, и он поймёт, что я не спускалась, а слетала!» И пришлось, вопреки всем порывам, переждать несколько секунд на лестничной площадке, привести пульс и мысли в норму, лишь потом отправляться вниз о-о-очень неспешно. Благо, что никто из соседей не задумал на тот час курить, жарить лук на сале или просто казать нос из квартиры, ― был шанс сохранить запах духов и вечернюю тайну.

Мучительно медлительно я добралась до входной двери, осторожненько её приоткрыла и шагнула на крыльцо, надеясь, что он не сразу меня заметит и будет пара секунд дабы проветриться и остудить накалённые эмоции. Воздух был чарующим, хладно-пряным, снежно-зелёным, беспокойным, промозглым и тёплым одновременно, а по просвету в небосводе карабкалась жёлтая луна. Часы едва отметили семь.

― Мила, ― позвала бархатная ночь. ― Привет!

― Влад? ― я не поняла, откуда передо мной возник этот двухметровый силуэт, но луна спряталась за его античными плечами. ― Не ожидала, что ты появишься так быстро…

― Зачем же тогда ты вышла на улицу?

― Увидела в окно твою машину, ― призналась я.

― А номер моего телефона у тебя откуда?

― Выкрала из профессорского мобильного… ― «жаль, что не могу видеть его глаз…»

― Вот как… ― «понять бы, что эта интонация означает…» ― Идём! ― моей рукой завладела тёплая ладонь. ― Твои соседи нас вместе видеть не должны!

Каким бы нежным ни было его прикосновение, к иномарке я решила не спешить.

― Почему?

― Что ― почему?

― Почему соседи не должны нас видеть?

― А тебе нужны пересуды? ― пожала плечами прекрасная тень.

― Нет.

― Тогда идём скорей.

И я повиновалась. Наверное, это неразумно ― так безропотно садиться в машину к совершенно незнакомому человеку. Но я уже уселась, и Влад прикрыл за мною дверцу, и ремень безопасности оказался уже пристёгнутым, ― короче, паниковать было поздно.

Мотор заурчал, иномарка сорвалась в темноту. Пару минут мы молчали, что немного напрягало, но потом я стала задавать какие-то легкомысленные вопросы, и Влад постепенно разговорился. Конечно, о себе он не сказал ровным счётом ничего, но зато я узнала парочку любопытных фактов из профессорской биографии, о которых сам Шиманский, почему-то, никогда не упоминал. Так, за без малого четверть часа мне стало известно, что крёстный мой пишет весьма недурные стихи и сочиняет очень хлёсткие эпиграммы на коллег и знакомых. И одна из таких эпиграмм чуть было не зарубила на корню всю его карьеру. Как-то давным-давно, ещё в юные годы, докторант Пётр Шиманский накатал очень язвительное четверостишие, в котором высмеивал ни кого бы то ни было, но своего на тот момент непосредственного научного руководителя. Эпиграмма попала в руки какому-то «доброжелателю», и таким образом дошла до высмеиваемого в ней академика. Последний на беду обладал не только рядом досадных изъянов, но и огромной, сплошь ранимой гордыней. И, не вступись за талантливого докторанта сам декан, то не видать бы Шиманскому своей диссертации как собственных ушей!

Когда мы подъехали к городскому центру, Влад поинтересовался, куда бы мне хотелось направиться, и я, кажется, сильно удивила его пожеланием прогуляться по набережной… В общем, репутацию чокнутой я себе уже заработала: шастаю в полнолуние по загородным трассам, краду телефонные номера, а свидания назначаю не в кино и не в кафе, как бы сделала нормальная, адекватная девушка, а под открытым небом, в самом холодном и сыром месте в городе… Но мне просто не хотелось попадать в те неловкие ситуации, что связаны с оплатой всяких там кафешно-киношных счетов: я не знала, как следует поступать в таком случае ― позволять платить за себя мне принципиально претило, а рьяные настаивания на оплате счёта пополам могли уязвить самолюбие Влада, да и меня саму выставить закомплексованной чудачкой.

Мы оставили машину на стоянке, а сами направились к набережной. Тут было красиво. По-своему, по ранневесеннему. Расчищенный асфальт тротуара тёмно-матовой лентой окаймлял белесый от подтаявшей наледи берег; лилово-синее небо, по краям озарённое рыжиной городских фонарей, трепетало и рябило над водою зыбкими, поспешными облачками, и казалось, что это оно стало жертвой полноводия, и что это оно вынуждено бурлить и спешить куда-то вдаль, в то время как надменная глянцевая река стоит на месте.

Воздух был промозглым от влаги, беспощадным в своей способности проникать под верхнюю одежду и пробирать до костей. Мы прошлись немного вдоль берега. Разговор не клеился. Влад смотрел на меня приветливо, но отрешённо, как смотрят люди, погрязшие в собственных раздумьях, на вопросы отвечал односложно, убивая тем самым все попытки снова разговорить его. В результате я тоже умолкла, остановилась у берегового откоса и занялась созерцанием вечернего пейзажа. Мой спутник некоторое время стоял чуть поодаль, а через пару минут подошёл ближе и взял меня за руку. Я глянула на него вопросительно, но тут же отвела глаза ― не выдержала сеанса изумрудного рентгена. Нет, я не преувеличиваю ― этот парень смотрел так, будто бы мысли мои читал! А те, надо заметить, были одурманены, восхищены, очарованы и наивны до дурости ― такие лучше было не демонстрировать! Так, рука в руке, молча глядя на воду, мы простояли, как мне показалось, целую вечность. Но вдруг Влад издал обречённый вздох.

― Красивый перстень, ― как-то слишком холодно произнёс он. ― Любимое украшение? Вижу на тебе в третий раз.

Я не сразу поняла, что речь идёт о моём кольце.

― Это подарок профессора, ― кивнула я. ― Для меня это что-то вроде оберега, талисмана.

― Оберег, ― Влад усмехнулся. ― Веришь в такие вещи?

― Верю. А ты, как понимаю, ― нет? ― мне не нравился этот насмешливо-скептический тон.

― А я, как ты правильно понимаешь, ― нет. Итак, ― объявил он, ― действие второе, сцена первая: те же и облечённый праведным гневом Шиманский!

― Что???

Но объяснять Владу не пришлось: через миг моё внимание привлёк сердитый хрипловатый оклик. Непонятно откуда взявшийся тут профессор надвигался на нас с несвойственной ему поспешностью, на ходу извергая цензурные, но оттого не менее обидные ругательства.

― Я лучше пойду! ― шепнул Влад и действительно развернулся и пошёл прочь.

Дальше всё было похожим на неприятный сон: Влад ушёл, бросив меня на растерзание разъярённому крёстному, и последний буквально силком, едва не вывихнув мне руку, уволок с набережной «глупое, легкомысленное создание, за которым нужен глаз да глаз!», затолкал в свой Мерс и повёз домой. Всю дорогу он читал какие-то невнятные, но дико гневные нотации, обзывая меня то желторотой дурочкой, то слабомыслящей малолеткой. Однако, в чём же, собственно, состоит моя вина, ― так и не сказал. Я терпеливо молчала, не желая злить его ещё больше и тем самым подвергать наши жизни опасности: как выяснилось, под воздействием эмоций мой крёстный забывает правила дорожного движения. Но когда мы наконец доехали до дома и вышли из машины, то я потребовала объяснений. И тут Шиманский взбеленился пуще прежнего. О сцене, разыгранной им во дворе нашего дома, даже вспоминать не хочется ― такого безобразного скандала мне ещё никто никогда не закатывал. Ужасно стыдно перед соседями ― в отличие от Влада, профессор не заботился о покое прочих, и его хриплым крикам внимала вся округа. Мои попытки призвать профессора к порядку ничем не увенчались, и, устав от его яростных угроз, я просто молча скрылась в подъезде. К счастью, у крёстного хватило уму-разуму не направляться следом. А из полетевших мне вдогонку бессвязных выкриков я поняла лишь, что всё будет рассказано маме, и отныне мне непозволительно выходить из дому после шести вечера.

Вспомнился Владов наказ не говорить о нашем знакомстве, иначе профессор «взбесится»… вот, похоже, и впрямь взбесился! Но ведь я ещё ничего и никому не говорила! И вообще в толк не взять, откуда Шиманский узнал об этом свидании!

Ещё пару минут он наматывал по двору нервные круги, периодически поглядывая на наши окна, потом сел-таки в свой Мерс и уехал.

«Психопат великовозрастный!» ― распалялась я в уме, ― «Маме он де всё доложит! Ну и докладывай! Мне уже двадцать! Куда хочу, туда хожу, и с кем хочу, и во сколько хочу! Ясно вам, Пётр, чтоб вас… Павлович! Отчитал, словно малолетку! Тоже мне, воспитатель нашёлся! А Влад… А этот пусть даже не надеется, что я ему ещё позвоню, что захочу его видеть, что вообще ещё хоть раз о нём вспомню! Трус! Бросил меня, оставил наедине с этим быком рассвирепевшим! Всё! Сейчас и номер его из списка адресатов сотру!»

Но мобильный, за который я схватилась, дабы привести приговор в действие, уже высвечивал сообщение: «Мила, пожалуйста, прости, что всё так получилось! Я ушёл, потому что иначе Пётр разозлился бы ещё больше. Можно, я тебе позвоню?»

«Что ж,» ― согласилась я, ― «доля правды в этом есть ― вряд ли бы присутствие Влада смягчило профессора… И, к тому же, Влад оставил меня тет-а-тет не с каким-то там незнакомым психом, но с моим же крёстным, который, как бы ни сердился, а вреда мне точно не причинит… Ну вот, я уже и оправдываю этого красавца!.. Ладно, так и быть, пускай позвонит!»

И пока я раздумывала, отвечать Владу сейчас же или поизображать ещё немного оскорблённую гордыню, телефон запиликал.

― Аллё, ― я хотела звучать холодно, но в результате только неестественно пробасила.

― Это я, ― «ох, до чего же красивый голос!» ― Ты не ответила… Но, может, мне всё же удастся заслужить твоё прощение? Пожалуйста, скажи, что мы ещё увидимся!

Конечно же, я тут же оттаяла. Поначалу пыталась разыгрывать неприступность, но Влад вдруг сообщил, что уезжает завтра…

― Уезжаешь… Надолго?

― Ещё точно не знаю.

― Далеко?

― За океан. В Америку.

― Любишь путешествовать?

― Приходится.

― Удачного перелёта! ― надеюсь, он не заметил, как сник мой голос.

― Вылетаю ранним утром, на месте буду к вечеру, и, если не возражаешь ― тебе позвоню.

― Буду ждать! ― следовало бы получше контролировать свои интонации ― щенячий восторг просто очевиден!

― Тогда ― до завтра? ― возможно, я слышала то, чего самой хотелось, но эта фраза прозвучала с особой нежностью.

― До завтра!

глава 5

«Влад летит в Америку,» ― думала я. ― «Значит, рано утром он доберётся до Вильнюсского аэропорта, сядет в самолёт, следующий в одну из европейских стран, скорее всего ― в Германию, там пересядет на огромный лайнер, который уже унесёт его за океан.

Завтра утром наши дождливые небеса осиротеют: загадочный Влад покинет их, и бездной его взгляда будут любоваться жители далёкого другого континента. Но вечером я снова услышу милый сердцу голос, и это ― замечательно!»

Уснуть так и не получилось, но бессонница была иной: сладкой, нетерпеливой. В шесть утра я поднялась с постели, так и не сомкнув глаз, а усталости почти не чувствовалось. Попивая кофе, я смотрела на светлеющее небо и гадала: «Чем сейчас занят Влад? Едет в аэропорт? Проходит регистрацию? А может, уже сидит в самолёте? Может, он уже далеко от Литвы?» Я глянула на мобильный телефон: здорово, что прогресс так скор на всякие изобретения! Благодаря этой вещице сегодня я не грустила в разлуке с ненаглядным, а с нетерпением ждала прихода вечера и его звонка.

Время летело быстро, что радовало. Вскоре часы отметили девять. Небосвод стал понемногу затягиваться серыми облаками, и я решила прогуляться, пока не пошёл дождь. И тут в дверь позвонили. Это была не мама ― она бы открыла своим ключом, полагая, что я ещё сплю. Я с содроганием подумала, что это кто-то из соседей явился выразить «благодарности» за вечерние профессорские «концерты». К моему удивлению, на пороге стоял сам профессор.

― Привет! ― сказал он. ― Хорошо, что ты уже проснулась!

― Что, Пётр Павлович, вы вчера не до конца высказались? ― процедила я.

― Я пришёл просить прощения… Можно войти?

Пришлось впустить его и забыть об утренней прогулке ― пытаясь задобрить крестницу, Шиманский принёс с собою свежие булочки. Так что было чаепитие и куча извинений за вчерашнее недоразумение. «Недоразумение» ― так профессор назвал собственную вчерашнюю истерику. Когда я потребовала всё-таки объяснить, что же именно так взбесило моего крёстного, он пробормотал нечто невнятное о трудном дне и каких-то там сплетнях, непонятно кем и по какой причине распускаемых. В общем, Шиманского разозлила наша с Владом встреча, но почему-то он не хотел в том признаваться. Что ж, не раскрыла всех карт и я, и сделала вид, будто во всё поверила и всё простила. И ещё цельных три часа ломалась комедия под названием «мы с Шиманским помирились». Когда профессор наконец соизволил удалиться, было глубоко за полдень, и с отяжелевшего неба вот-вот обещало хлынуть.

И хлынуло, конечно же, лишь только я отошла от дома на приличное расстояние. Благо, что прихватила с собою зонт. Короче: спасибо, Пётр Павлович, за ваше умение быть некстати!

Тёмный, промокший до нитки парк тянул к небу голые ветви, взывая к вожделенному солнцу. На прошлогодней траве ещё лежали снежные островки, земля выдыхала остатки холода. Я наконец-то позабыла о Шиманском, перестала раздражаться и предалась весеннему бездумному блаженству. Была какая-то особая прелесть в этом недвижном, влажном воздухе и чёрно-сером пейзаже ― они тоже ждали: вместе со мною ждали перемен к лучшему, ждали чуда и всего того волшебного, что, казалось, непременно должно произойти.

Мама вернулась около шести вечера, отказалась от ужина (и для кого я только старалась?), приняла таблетку от головной боли и отправилась спать. Видимо, они с Марго неплохо погуляли! Честно признаться, я побаивалась, что профессор всё-таки уведомит её о моих вечерних похождениях, но, ко всеобщему спокойствию, этого не случилось.

Я забралась на подоконник и стала ждать. Влад сказал, что позвонит вечером, но не уточнил, которым: нашим, или американским? Если второй вариант, то мне ещё пять-шесть часов предстояло не спать. Впрочем, с этой задачей я без труда бы справилась, но просто безумно хотелось услышать его голос. Поскорее!

― Позвони мне! ― шепнула я дождевым облакам. ― Слышишь? Позвони сейчас же!

И в этот самый момент мобильный, сжимаемый моей нервной ладонью, вздрогнул.

И с тех пор и до конца апреля ни один вечер не обходился без долгой телефонной беседы. И именно тот период и был самым счастливым во всей этой истории. Радости не омрачала даже биохимия. Я плохо разбиралась в сложных формулах, и, если честно, не совсем понимала: ЗАЧЕМ, например, терапевту, знать все эти ветвистые химические превращения, едва вмещающиеся в лист формата А4? Не больше ли пользы бы было от изучения обычных кардиограмм? К счастью, лучшая подруга, которая щёлкала эти пятиярусные шифровки, как орешки, оказывала неоценимую помощь (т.е. решала за меня все контрольные), и мой аттестат сильно не пострадал. Да, то было непривычным для меня положением, когда приходилось не традиционно подсказывать кому-то, а наоборот самой пользоваться чьими-то подсказками.

Так, отмучившись с утра и до обеда абсолютно непонятной мне наукой, я спешила домой, выполнять (ну, пытаться выполнить) домашние задания, которыми нас, будто школьников, «радовала» садист-преподавательница. А после с замирающим сердцем я ждала звонка от Влада. О чём мы только ни говорили! Начиная классической литературой и заканчивая обсуждением жёлтых новостей. Раньше я и не подозревала, что можно час проболтать по телефону и даже не заметить, как пролетело время! С Владом неинтересных тем просто не существовало, и даже банальнейший разговор о погоде казался каким-то особенным. Жаль лишь, что он почти ничего не рассказывал о себе. Удалось вызнать только, что ему двадцать пять, что он тоже, как и профессор, увлекается генетикой, в этом году заканчивает магистратуру. Родился и детство провёл в Польше, потом, как он сам выразился, «помотался немного по свету», а в Литве обосновался совсем недавно. На том ― всё. Любую беседу, заведённую мною издалека и «вдруг» коснувшуюся личных тем, Влад мастерски переводил в другое русло, а от вопросов в лоб просто отшучивался. Зато с удовольствием и очень красочно описывал свои путешествия, страны, в которых побывал (он почти полмира объездил!). И, хоть я и не обладала равноценным запасом информации, но быть немой слушательницей мне всё же не приходилось: Влад очень интересовался моим мнением, по поводу всего на свете, насчёт каждой мелочи. Порою даже не по себе становилось: он так внимательно выслушивал мои рассуждения на ту или иную тему, будто бы общался не с обычной студенткой, а с признанным философом.

Рекордное время нашей болтовни ― два с половиной часа. И, помнится, мне всё равно было мало.

В тот период я даже от бессонницы исцелилась ― пожелание доброй ночи, так тепло и нежно произнесённое этим бесподобным голосом, действовало лучше любого снотворного. Я засыпала, вспоминая изумрудные глаза, я видела их во сне, а утром просыпалась абсолютно счастливой, потому что знала: вечером он снова позвонит.

Месяц минул незаметно. Солнце вспомнило о существовании нашей маленькой страны и с лихвой компенсировало все свои прошлые отлучки. Отметки уличных термометров не опускались ниже пятнадцати тепла, и природа зеленела, будто в ускоренной съёмке. Вместе с моею влюблённою душой.

глава 6

В тот день я кое-как сдала биохимический экзамен. Вику, увы, от меня отсадили, и пришлось справляться своими силами, которые, как выяснилось, едва натягивали на семёрку (весьма непривычная для меня отметка!). Благо, контрольные работы составляли тридцать процентов от общего балла ― в зачётку мне вписали девятку, а это значило, что нет риска лишиться стипендии.

А вечером Влад позвонил раньше обычного и разговор наш, не длившийся и трёх минут, оставил после себя крайне неприятный, тревожный осадок. Голос Влада был уже иным ― лишённым прежнего тепла, чужим каким-то, нервным. Он спросил первым делом, всё ли у меня хорошо, велел почему-то быть осторожнее, а затем сообщил, что возвращается в Литву. Конечно, глупым было выпытывать, не случилось ли чего, ― Влад и раньше не посвящал меня в ход своих текущих дел. Но когда он ещё и не ответил, каким рейсом прилетает, дурное предчувствие окончательно во мне укоренилось. На том счастливая пора и кончилась.

Бессонница вновь торжествовала ― я зачем-то ждала повторного звонка от Влада, или хотя бы эсэмэски, но телефон равнодушно молчал. «Он ведь спит!» ― наконец очнулся от нокаута мой разум. ― «Конечно, ведь в Америке уже вечер, и Влад, наверное, лёг пораньше, чтобы набраться сил перед изнурительным перелётом. И вообще, даже бодрствующий человек, если только он прилично воспитан, не станет без причины разряда „экстра“ названивать кому бы то ни было, зная, что у того кого-то на часах три ночи. Возможно, он вспомнит обо мне утром!» Успокоенная этой мыслью, я наконец сомкнула ресницы.

Спалось плохо. В тревожной полудрёме грезились изумрудные глаза и звонок мобильного, я то и дело просыпалась, смотрела на безжизненный экран телефона и снова и снова убеждалась: приснилось! Когда небо отметилось первой зарницей, я уже глядела в окно, на розовеющие облака. «Может, самой написать коротенькое сообщение, что-нибудь вроде: „удачного перелёта!“? Нет, не стоит, могу показаться навязчивой. Надо подождать…»

Ожидания обманули, в отличие от дурного предчувствия. Влад так и не дал о себе знать. Поначалу я перепугалась ни на шутку ― уж не случилось ли что-нибудь ужасное вроде авиакатастрофы? Но СМИ в тот день не упоминали ни об одном авиакрушении. Устав от пустых ожиданий, я отправила Владу sms. Отчёт об успешной доставке прилетел спустя пару минут, ответа же так и не последовало.

Вечер, потом другой, и следующий, ― от Влада не было вестей. К сожалению, даже учёба не могла отвлечь моих мыслей: все серьёзные науки были пройдены, через месяц ждал один лишь единственный экзамен, и тот ― по философии, а сейчас шёл абсолютно бесполезный период «зачётных» циклов да факультативов, навязанных жаждущим отдыха студентам в принудительном порядке, что казалось обидным, даже оскорбительным: трудные, насыщенные по своей информационной нагрузке предметы у нас почему-то были сжаты до невозможности и запихнуты в до смешного узкие сроки, и аж голова перегревалась от непрестанной зубрёжки, но зато не особо кому нужные факультативы были «милостиво» растянуты на цельных два месяца! ― сущее издевательство над студенческими мозгами!

Минуло ещё три дня. И я решила: «Будь, что будет!» Набрала номер Шиманского, твёрдо намереваясь спросить, как дела у Влада. Профессор ведь должен был знать, по крайней мере, жив ли и здоров ли его знакомый.

― Приветик, студентик! ― ответил крёстный с какой-то деланной весёлостью.

― Здравствуйте, Пётр Павлович! Я хотела спросить…

И осеклась, потому что где-то на втором плане в трубке бархатом прозвучало: «Пётр, тебя ещё долго ждать?»

Профессор грозно цыкнул, явно прикрыв трубку ладонью, и снова обратился ко мне:

― Что, Мила, что ты хотела спросить?

― Уже ничего, ― шелестнула я и отключила телефон.

А потом рухнула на диван и разревелась, как корова. Я недоумевала, почему Влад так со мной обошёлся, почему он предпочёл игнорировать меня, почему просто не сказал открыто, что больше не хочет продолжать общения? Неужели я казалась непонятливой прилипалой, от которой трудно отделаться?! Неужели заслужила такое неуважение к себе? Постепенно обида сменилась какой-то бесчувственной усталостью, я перестала всхлипывать, и, чтобы чуточку утешиться, поклялась никогда больше не вспоминать о Владе, хоть и понимала прекрасно, что клятвы этой сдержать не смогу.

Утро, разумеется, началось с завещанной бессонницей головной боли. Несмотря на погожий денёк и ласковое солнце, настроение было просто ужасным. Ещё ни разу в жизни мне так не хотелось кого-нибудь побить! А вернее ― не кого-нибудь, а кой-кого конкретного… Но, поскольку я обещала больше не думать о нём, то и рукопашную пришлось отменить. А нервам моим пришлось довольствоваться обычной тихой ненавистью ко всему миру.

Стоя на остановке в ожидании автобуса, я мечтала оказаться на необитаемом острове, мимо которого никогда не проплывают корабли, ― так не хотелось ни с кем говорить! И как назло ко мне прицепился какой-то дедок, решивший, что лучшей слушательницы ему просто не найти! Дедуля разглагольствовал о «нынешних беспорядках» и вспоминал дни своей золотой молодости, когда «у властей всё было под контролем», ворчал и ругал современные устои. В тот момент, когда я готова была закричать от раздражения, у остановки тормознул Мерседес Шиманского. Пётр Павлович ехал в центр по делам, и, само собой, не мог проехать мимо крестницы. Дедок-оратор провожал автомобиль, похитивший его «благодарную» слушательницу, недобрым и до глубины души оскорблённым взором, а эта самая «слушательница», устраиваясь поудобней на пассажирском сиденье, воссылала небу щедрые хвалы за столь своевременное спасение.

Профессор тоже много говорил, но его складная речь была в разы приятнее ворчливой старческой логореи. В какой-то момент мне показалось, будто Шиманский чем-то расстроен, даже взвинчен, но пытается выглядеть весёлым, оттого и болтает без умолку. На попытки выяснить, в чём дело, он отмахнулся: всё я, мол, выдумываю, и никаких проблем у него нет! И я снова, раз уже, наверное, в тысячный, нарушила данную себе клятву, вспомнив о Владе, ― уж не из-за него ли крёстный так обеспокоен? Пока я подыскивала слова, чтобы озвучить этот вопрос, ответ пришёл сам собою. У спуска с Зелёной горы столкнулись три легковушки, и движение встало. Томиться в пробке нам предстояло минут двадцать, никак не меньше. С моей стороны было бы глупым не использовать это время для разговора «по душам». Я вдохнула поглубже и уже раскрыла рот, но меня перебил телефон профессора, запевший голосом злого тролля. Шиманский глянул на экран и сбросил звонок. Телефон зазвонил снова. Шиманский не снял трубки, а лишь побагровел, как рак. На третий раз он не выдержал и ответил:

― Чего тебе надо?! ― в буквальном смысле рявкнул он.

Связь была отличной, и я различила голос Влада… Он что-то долго говорил профессору, говорил абсолютно спокойным тоном, но с каждым его словом Шиманский становился всё угрюмее, а под конец Владова монолога крёстный и вовсе побледнел, а на лбу и шее его проступили красные пятна.

― Хорошо, ― процедил он сдавленным, полным ненависти голосом. ― Жду тебя в семь, в «Красном кафе».

Влад сказал что-то (слов, к сожалению, мне было не разобрать), и Пётр Павлович взорвался:

― Вот именно: там ― ЛЮДНО! Я не останусь с тобой наедине, без свидетелей! Я больше не верю в твои обещания, подлец! Понятно тебе?!

Профессор швырнул телефон на заднее сиденье, и тот разлетелся по частям.

― Гад! Вот гад! ― рычал Шиманский, стуча кулаками о руль. ― Какой же гад!

Кажется, крёстный на мгновение забыл о моём существовании, и вспомнил лишь, встретившись с моим испуганным взглядом.

― Прости! ― сконфузился он. ― Это один знакомый звонил… Мы с ним в ссоре.

― Из-за чего-то серьёзного? ― только и сумела пролопотать я.

― Нет-нет! ― помотал головой профессор. ― Ничего особенного! Просто люди порой оказываются хуже, чем о них думаешь! Расскажи-ка мне что-нибудь весёленькое, ладно?

По счастью, пробка рассосалась быстрее ожидаемого, «весёленькая» программа ограничилась парой анекдотов, над которыми профессор смеялся слишком старательно, и уже спустя десять минут я переступала университетский порог.

― Как ты себя чувствуешь? ― это было первой Викиной фразой.

― И тебя с добрым утром!

― Да с добрым! Ты не заболела?

― Нет. Просто спалось плохо.

― Опять?

― Угу!

― Что с тобой происходит?

― Весна и всё такое. Да не смотри так, всё со мной в порядке!

― Ага, только под глазами черно!

― Чёрный нынче в моде! Что у нас за лекция по плану?

― Какой-то иностранный академик будет просвещать в вопросах эмбриологии.

― А это ничего, что эмбриология была включена в курс гистологии, который мы уже давно прошли?

― Почтить гостя должным вниманием велено всем.

― Супер! Следи, чтобы я не уснула.

― Всегда готова!

Я подошла к зеркалу гардеробной. Вика была права: недосып хорошенько меня «подмакияжил».

― Идём, ― позвала подруга, ― лекция будет в Большой аудитории.

Аудитория, несмотря на своё громкое звание, для всего потока оказалась маловатой, и в воздухе уже парила удушливая влага, приправленная запахами духов и пота. Согнанные, словно овцы на слишком тесное пастбище, недовольные студентки как можно компактнее рассаживались по свободным скамьям, некоторые, не вместившиеся в деревянный ряд амфитеатра, устраивались прямо на ступенях, и випседушки, именуемые галёркой, само собой, были уже заняты.

Нам с Викой достались почётные места на втором ряду, под самым преподавательским надзором. То есть, мне ещё и поболтать с подругой не светило. Шансы уснуть от скуки росли.

― Попрошу тишины! ― провозгласил забравшийся на трибуну преподаватель. ― Дорогие коллеги, хочу представить вам нашего почётного гостя, профессора… ― преподаватель бросил короткий взгляд на шпаргалку, после чего явно ломано произнёс какую-то сверхсложную фамилию и направился к своему месту в первом ряду, что находилось аккурат под моим.

Раздались вялые аплодисменты, на трибуну вскарабкался лысоватый мужчина средней комплекции.

― Сегодняшняя лекция будет посвящена эмбриологии. Просьба проявить должное уважение и внимание! ― сказал преподаватель, присаживаясь.

Послышались механический треск и жужжание ― разворачивался висевший под самым потолком экран. Свет погас, на экране высветилось название лекции, которое я не удосужилась прочитать. Приезжий профессор заговорил на исковерканном английском, и уже через полминуты по аудитории поползли нетерпеливые вздохи ― понять что-либо из этой речи было трудно.

― Милка, мне, если честно, за тебя неспокойно! ― прошептала Вика мне в самое ухо.

― Не начинай! ― огрызнулась я.

Подруга насупилась и стала слушать лекцию.

― Это английский? ― спросила она через пару минут.

― Угу! В косноязычной транскрипции.

Вика прыснула, на что преподаватель, обернувшись, прожёг нас обеих многозначительным взором. Пришлось предаться молчанию. Я отрешённо смотрела на менявшиеся на экране слайды, даже не пытаясь слушать иноземного лектора. Моё сознание стремилось вон отсюда, на первый этаж, к входной двери, и прочь, прочь, прочь…

― Перерыв будет? ― спросила я у Вики.

― Через час, ― кивнула она.

«Час! Целый час мучительных ожиданий и тугомотной, непереводимой галиматьи! С ума сойду!» Я попыталась занять мысли чем-нибудь приятным, тут же вспомнила неотразимого Влада, разозлилась, потом расстроилась, а потом почему-то мне вспомнился гневный лик Шиманского… И тут я поняла, что не обрету покоя, пока не узнаю, кто такой Влад и почему крёстный столь рьяно оберегает меня от него. Спустя ещё минуту было твёрдо решено: вечером, ровно в семь, я заявлюсь в Красное кафе! Да, я отдавала себе отчёт, что эта сумасбродная явка туда, куда никто не приглашал, может иметь крайне неприятные последствия, и что Шиманский наверняка снова взбесится… Но пребывать в неведении я боле не желала.

И теперь я едва удерживала свою пятую точку на сиденье: хотелось сию же минуту вскочить, покинуть душные стены и выбраться на свежий воздух. Этому желанию вторило всё моё существо ― вслед за взбудораженным сознанием заныло тело: внезапно онемели все мышцы, ногам стало слишком тесно в плену деревянных перегородок, колени ещё сильнее и больнее упёрлись в откидную столешницу, прижатая древесиной спина не находила себе места, а о муках той моей части, которой пуще прочих не сиделось на жёсткой скамье, лучше вообще умолчать. Наверное, сей «амфитеатр» проектировали коротконогие, горбатые карлики!

― Какие же неудобные у нас скамейки! ― пожаловалась я подруге.

― Тоже мне открытие! ― хмыкнула она безучастно.

― Сколько до перерыва?

― Полчаса.

― Боже!

― Девушки! ― шикнул преподаватель.

― Что-то не так? ― переспросила я с наигранно невозмутимым видом, за что подруга пихнула меня в бок.

― Думаю, вы понимаете, ― нахмурился преподаватель, ― соблюдайте тишину!

― Хорошо, извините! ― поспешила ответить Вика, повторно толкнув меня локтем.

Преподаватель отвернулся, а Вика достала листок и принялась что-то писать. Через пару секунд она передала записку мне:

«Потерпи! Скоро объявят перерыв, и мы сбежим отсюда!»

«Мы?» ― написала я.

«Мы! Пора поговорить начистоту: я вижу, что с тобою что-то не так, и хочу знать ― что!»

«Со мной всё хорошо!!!»

«Не ври!» ― вывела она своим округлым почерком под моей клинописью.

«Чуде-е-есно!» ― простонала я мысленно. ― «То есть, теперь мне ещё предстоит как-то отбрыкаться от Вики! Перерыв! Умоляю, господин инородный профессор, объявите, наконец, перерыв!» Но лектор продолжал что-то оживлённо лопотать, не поддаваясь безмолвным мольбам. Пришлось обратиться к более высоким силам, и, судя по всему, через пять минут моего мысленного нытья у неба лопнуло терпение: как раз в тот момент, когда профессор с особой гордостью стал водить лазерной указкой по возникшей на экране схеме, проектор угрожающе зажужжал и отключился. Несчастный лектор застыл перед потухшим экраном, а наш преподаватель подскочил к трибуне и принялся поправлять проводочки проектора. Для меня это было шансом, посланным свыше. Честно говоря, сама не ожидала от себя таких бесстыдства и прыти, но я сиганула через деревянную перегородку, бесшумно приземлилась на освобождённое преподавателем место и незамедлительно рванула к двери.

По дороге домой я попыталась проявить сознательность и саму себя отговорить от опрометчивых поступков, но в итоге лишь снова себе призналась: да, то, что я задумала, ― самая настоящая авантюра, или, скорее, просто глупая выходка; своим непрошенным визитом в ресторан я разозлю Шиманского; я иду наперекор собственной гордости, и я, возможно, выставлю себя посмешищем; но всё равно не упущу такого шанса ― я должна, мне просто необходимо увидеть его вновь!

глава 7

Руки тряслись так сильно, что я чуть не опрокинула кастрюлю с тщательно замаринованным цыплёнком.

― Перестань нервничать, дура! ― очередной раз выругала я себя. ― Не хватало только из-за личных перипетий оставить маму без ужина!

― Ну-с, дорогая, аккуратненько… иди сюда! ― приговаривала я, перекладывая содержимое кастрюли на противень. ― Вот так, молодец! ― похвалила я успешно отправленную в духовку курицу. ― Ладно, Мила, соберись! Надо помыть овощи и настрогать салат… Перестань метаться по кухне! Всё на своих обычных местах: овощи в холодильнике, а салатница ― в шкафчике. Да успокойся же! И палец не порежь!

Управившись с салатом, я принялась за мытьё посуды и чуть не разбила тарелку, потом на всякий случай сбавила температуру в духовке и шмыгнула в свою комнату. Подбор одежды много времени не занял ― любимое платье цвета кофе с молоком. Оно было довольно скромным (длина на ладонь выше колена, неглубокий вырез, рукава три четверти), но очень хорошо на мне сидело, а его кофейный цвет эффектно контрастировал с моими синими глазами. Учитывая дрожь в руках, от нанесения косметики я решила воздержаться.

«Так, причёска… Распущу волосы ― и ладно! Что ещё? Всё, пожалуй! Нечего слишком усердствовать ― неизвестно ведь ещё, не пошлют ли меня куда подальше и не выгонят ли взашей! Необходимо успокоиться, иначе мама заметит неладное… Придётся врать ей! Скажу, что иду на чей-то день рожденья…»

Я плюхнулась на диван. Сердце колотилось, как после многокилометрового забега. Пожалуй, так я не нервничала даже перед экзаменами! «Мила, ты всего-то-навсего собираешься встретиться с парнем!» ― пыталась я себя успокоить ― «Ну, а ещё и с рассвирепевшим профессором в придачу… Но таков твой собственный выбор. А теперь будь добра, дорогуша, перестань нервничать! Сейчас же! Это приказ!» Я открыла окно. Непроглядная хмарь надвигалась с востока, неторопливо пожирая остатки ясного неба, ― моё горе-свидание, вдобавок к прочим беспокойствам, обещало быть ещё и хорошенько спрыснуто дождём. Ну что же, будь, что будет!

Смешно, но стук в дверь в одно мгновение вернул моим рукам твёрдость, а пульсу ― нормальный ритм.

― Привет! ― сказала мама, переступая порог.

― Здравствуй, мам! Как дела?

― Как обычно. А у тебя?

― Всё хорошо. Ты не обидишься, если уйду на пару часов к Мигле? У неё день рождения.

― На пару часов ― то есть, на полночи?

― Ну… если честно, точно не знаю.

― Но ты хоть поужинаешь со мной? Пахнет вкусно!

― Да, конечно!

― Во сколько собираешься уходить?

― Приглашена на семь…

― Значит, точно вернёшься лишь под утро ― знаю я ваши сабантуйчики, сама такой была!

― Так ты не обидишься?

― Да не обижусь! Я всё равно лягу спать пораньше. Устала, как собака! Что там у нас в духовке? Курица?

― Да, маринованная, как ты любишь.

― Это хорошо!

Ужин прошёл быстро и немногословно ― мама действительно очень устала и, казалось, даже ждала моего ухода.

― Хочу поскорее принять душ и лечь в постель! ― призналась она.

― Ванная мне больше не нужна. Можешь отправляться в душ прямо сейчас, ― сказала я, собирая со стола грязные тарелки.

― Правда? ― обрадовалась мама. ― Тогда я пошла! Приятного тебе вечера. И вызови такси, хорошо? Дождь собирается!

― Хорошо, не волнуйся!

― И никаких пеших прогулок до дому! Ясно?! ― прокричала мама уже из ванной.

― Хорошо, обещаю, возьму такси!

Я со скоростью света вымыла посуду и полетела переодеваться. Лишь только вжикнула молния любимого платья ― сердце вмиг выудило из забытья все свои тревоги и сомнения. Словно вторя ему, в окно застучала лихая дождевая дробь. Я вспомнила про свой зонт, недавно вывернутый ветром и с тех пор оставшийся инвалидом группы эдак второй… Лучше было сослаться на девичью забывчивость и промокнуть до нитки, нежели предстать перед Владом, держа в руках это подобие ощетинившегося дикобраза!

Я хорошенько расчесала волосы, кинула в парадно-выходную сумку кошелёк, начинённый половиной студенческих сбережений, и направилась в прихожую. Дилемма «каблуки или балетки» решалась минуты две, после чего я пришла к выводу, что и в том, и в другом ноги неминуемо промокнут, а потому предпочла соответствовать парадно-выходному облику и выбрала ненавистные шпильки. Куртка сюда уже не вязалась, пришлось доставать из шкафа классического покроя плащ. Контрольный взгляд в зеркало, глубокий вдох… Пошла!

С непривычки к каблукам ноги казались непослушными ходулями. Я мысленно выругала профессора за подбор такого официозного места встречи («кафе», по-настоящему, было рестораном, причём ― не из дешёвых). Спуск по лестнице занял вдвое дольше обычного, улица же встретила влажным полумраком и словно из ведра хлещущим дождём. Пришлось и впрямь вызывать такси, которое приехало лишь через четверть часа, а потом ещё плелось с черепашьей скоростью. Хорошо, что я вышла из дому раньше, иначе бы точно опоздала!

Ливень постепенно стихал, превращаясь в мелкую морось, и водитель прибавил газу. Вскоре мы пересекли черту старого города, и моё сердце принялось искать себе место поудобнее: упало в пятки, застряло в желудке, подкатило к горлу, пыталось уместиться в висках, но в итоге всё же вернулось за грудину, отбивая усталый марш. «Будь, что будет!» ― повторила я мысленно.

Ровно в пять минут восьмого таксист остановил машину у входа в ресторан и пожелал мне хорошего времяпрепровождения. Вечер, несмотря на высокую влажность, был тёплым, и от того ещё больше не хотелось карабкаться по красным ступенькам и переступать ресторанный порог.

― Добрый вечер! ― поприветствовал швейцар, принимая мой плащ.

― Здравствуйте! Не будет ли у вас свободного столика на двоих?

Пришлось прикинуться забывчивой девушкой, которая пригласила на ужин подругу, но, вот беда, ― не забронировала заранее столика. Несуществующая моя компаньонка якобы задерживалась где-то в пути и должна была появиться с минуты на минуту. По счастью, свободных мест в ресторане было уйма.

Страх и волнение сливались в одну нестерпимую дрожь: «Вот, сейчас, ещё мгновение, и наконец-то снова увижу Влада! Но только как он отреагирует, увидав меня? Как растолкует этот непрошенный визит? Да, навряд ли после такой выходки его мнение обо мне улучшится…» Путь из прихожей до зала ресторана занимал каких-то три секунды, но за этот крохотный отрезок времени я успела передумать всё на свете: «А что, если пяти минут оказалось достаточным, чтобы Влад с профессором переругались в пух и прах и оба покинули это заведение? Или вдруг они решили перенести встречу в другое место? Или назначили её на другое время? А если они сейчас всё-таки оба там, внутри, то, конечно же, сразу меня заметят… И как мне себя держать?..»

У входа в зал меня встретил молоденький улыбчивый официант, вызвавшийся проводить до столика. И ему дважды пришлось спрашивать, ожидаю ли я кого-нибудь ещё, или же буду одна, ― на некоторое время я лишилась всех своих пяти чувств, так как из-за плеча официанта разглядела двоих, сидевших за столом у окна: ссутулившегося, багрового от напряжения Шиманского и невозмутимого, до умопомрачения прекрасного Влада.

― Я… я буду с подругой, ― произнесла я, еле ворочая непослушным языком.

Присела я за столик у стены, отсюда был наилучший обзор ― всё помещение ― как на ладони. Надо признать, оформители здешнего интерьера постарались на славу: по-настоящему, тут не было предметов красного цвета, а название своё ресторан получил благодаря умело расположенным лампам, вплетавшим в основное освещение прозрачный алый тон, ненавязчивый, лёгкий, будто лучи позднего заката. Благодаря этому обстановка обретала какую-то уютную, расслабленную интимность. Просто идеальное место для влюблённых! Однако, несмотря на неприкрытый романтический настрой, с недавних пор оно завоевало первую строку в списке любимых заведений нашего профессора-одиночки ― он наведывался сюда как минимум раз в неделю. Шиманский утверждал, будто здесь варят первоклассный кофе, какого во всей Литве не сыщешь. Чашечку этого особенного напитка я и заказала, чем, кажется, расстроила официанта ― он же знал, что больших чаевых с такого скромного заказа не получит.

Не смотреть на Влада я просто не могла, хоть и понимала, что, так откровенно пялясь, могу привлечь его внимание гораздо быстрее должного. Какая глупость: оказывается, я скучала по нему! Все эти дни. Безумно скучала! И лишь сейчас, лишь снова его увидев, поняла, сколь сильна была эта тоска… Ужасно глупо! А ещё более глупым казалось происходящее во мне теперь: в груди трепетала и кувыркалась безмозглая, алогичная, эйфорическая радость, радость оттого, что Влад так близко, совсем рядом, стоит лишь окликнуть, зато у горла распиналась болючая, солёная обида ― осознание, что мои чувства безответны.

Да, обзор был прекрасным. Правда, и меня саму от посторонних глаз ничегошеньки не скрывало. И, реши один из тех двоих, за которыми я вела пристальное наблюдение, обернуться, то единственным способом спрятаться для меня было бы рухнуть под стол… Благо, те двое были увлечены разговором, судя по выражению их лиц и по их жестам ― разговором далеко не простым, что дарило мне шанс некоторое время побыть незамеченной. В зале довольно громко играла музыка, и, хоть мелодия и была спокойной, без диссонанса и без басов, но всё же расслышать, о чём именно говорили Влад с профессором, не представлялось возможным.

Что-то брякнуло над самым моим ухом ― на столик опустилась кофейная чашка.

― Спасибо! ― кивнула я официанту.

― Желаете чего-нибудь ещё?

― Нет, благодарю, я подожду подругу.

― Могу предложить пару вариантов лёгкой, не отбивающей аппетит закуски, способной скрасить любое, даже сильно затянувшееся ожидание! ― бодро отрапортовал официант, уже разворачивая передо мной меню.

― Благодарю, не нужно! ― отрезала я.

Я мечтала, чтобы он поскорее удалился и не привлекал своим присутствием ко мне лишнего внимания, но парень, видимо, решил не сдаваться без боя и принялся перечислять сорта имевшихся в ассортименте ресторана вин, подчёркивая неповторимое качество каждого из них.

― Я не хочу вина! ― довольно резко оборвала я его вдохновенную речь.

Официант проследил за моим взглядом, устремлённым всё на тех же беседующих у окна, и, кажется, сделал какие-то свои, не совсем приятные для меня выводы, но наконец-то отошёл к барной стойке.

И тут двери ресторана впустили внутрь компанию не первой свежести девиц, обряженных в расшитые пайетками мини-платья. По видимому, у этих девушек за тридцать была тематическая вечеринка. Не приведи, Господь, когда-нибудь так же промахнуться с выбором одежды, как эти дамочки! Фигуры уже чуть оплывшие, не ведавшие физических нагрузок, наверное, со школьных времён, и очень далёкие от совершенства, но, несмотря на это, втиснутые в блестящие ультракороткие чехлы на бретелях, перетягивавшие их самым невыгодным образом. Нелестная ассоциация напрашивалась сама собой ― сардельки в праздничной упаковке!

Увы, нелепые наряды привлекли не только моё внимание ― Шиманский тоже оглянулся на блестящую компанию, окинул её критически-осуждающим взором, и побледнел, разглядев сквозь мельтешение пайеток меня. Я вжалась в стул, готовая принимать гневную атаку, но крёстный не сдвинулся с места, не подлетел ко мне, как я того ожидала, и не выкинул вон за шкирку, а лишь сделал пару беззвучных движений губами, точно рыба, выброшенная на сушу. Влад же продолжал сидеть неподвижно, не оборачиваясь и не проявляя практически никаких эмоций. Он что-то тихо сказал профессору, и последний побледнел ещё больше.

И дальше мне уже было трудно воспринимать действительность здраво, так как сердце вновь сбилось с ритма и принялось рваться прочь из тела ― Влад встал со своего места и направился ко мне! Через пару мгновений он уже стоял рядом:

― Здравствуй, Мила! Позволишь присесть?

Я завороженно кивнула. К нам тут же подбежал официант:

― Изволите сделать заказ?

― Оставьте, пожалуйста, нам меню и дайте пару минут на размышления, ― небрежно промолвил колдовской баритон.

― Конечно! ― щебетнул официант, повинуясь.

― Так ты, значит, записалась в шпионки? ― произнёс Влад уже по-русски, и до меня наконец дошло, что секундой ранее он говорил на литовском, причём ― безо всякого акцента. В короткий срок так не выучиться… А ведь он утверждал, что в Литву перебрался недавно…

― Прости… ― выдохнула я. ― Но… мне просто хотелось кое-что выяснить.

― И что именно?

― Что между нами пошло не так? То есть… почему ты вот так исчез, без объяснений?… ― дальше говорить стало невмоготу ― я поняла, что веду себя, как полная дура!

― Красивая песня, правда? ― спросил он, будто и не слышал моих слов.

― Что?

― Песня, что сейчас звучит, мне нравится.

― Ах, да… ― по залу ресторана и впрямь плыла очень красивая мелодия.

― Ты отлично выглядишь!

― Спасибо! ― я смотрела в его глаза, силясь уловить хоть что-то, хоть какие-нибудь эмоции, но видела лишь глубокую, безмятежную словно южное море гладь.

― Выпьешь вина? ― спросил он после некоторой паузы. ― Оно здесь неплохое.

― Нет, спасибо!

― Может, закажем что-нибудь поесть?

― Я не голодна.

― Тогда уйдём отсюда?

― Хорошо.

Я полезла в сумку за деньгами, но Влад опередил меня, положив на стол довольно крупную купюру. Мои попытки возразить были на корню пресечены одним лишь красноречивым, безапелляционным жестом его изящной руки.

Я посмотрела на Шиманского. Он всё так же сидел за столиком у окна, бледный и понурый, в глазах его читалась глубочайшая тоска. Крёстный едва заметно покачал головой, видимо, в знак неодобрения моих действий. Да я, если быть откровенной, и сама себя не одобряла, но пугаться и идти на попятную сейчас, когда Влад снова был рядом, когда он звал за собой, когда, спустя дни томительной разлуки, снова можно было коснуться его, ― нет, не пойти сейчас за ним было просто немыслимым! Я поднялась со своего места, мы вышли в прихожую, и тут профессор будто очнулся ― он вылетел следом, повис на рукаве Влада и затараторил на чистейшем польском. Этого языка, к сожалению, я не знала, но суть диалога уловила благодаря схожим с русскими словам: Шиманский умолял Влада подождать ещё немного, а тот, на том же польском, успокаивал, правда, весьма холодно, обещая, что всего-то-навсего собирается рассказать мне правду, и что решения я буду принимать сама и только сама ― он в том клянётся! Во мне ту же закипело нетерпение вперемешку с любопытством ― правду! Мне наконец-то откроют столь загадочную, столь желанную правду! Более того ― мне ещё предстоит что-то решать! Как же интересно и волнительно! Пётр Павлович, похоже, не слушал, что ему говорили, он продолжал повторять одну и ту же фразу, с каждым разом звучавшую всё жалостливей, и не отцеплялся от Владова рукава. Шиманский напоминал малого ребёнка, силком приведённого в детский садик и не желающего расставаться со своим родителем. В итоге Влад довольно резко стряхнул его со своего локтя и велел не поднимать паники по чём зря. Мне было безумно неловко видеть крёстного таким ― утратившим весь профессорский лоск, встревоженным, потерянным и жалким; хотелось как-то исправить ситуацию, вступиться за него, но любопытство оказалось сильнее сердобольных порывов, и я просто молча направилась к выходу, сделав Владу знак поскорее следовать за мной.

Вечер был до пьянящего тёплым. Свинцовая туча неспешно отплывала к горизонту, разделяя небосвод на две половины: чернильную, клубящуюся грузной влагой, да лёгкую, сиреневую гладь, ещё хранившую оттенок недавно угасшего заката. Дождь закончился, булыжники мостовой поблескивали тёмным глянцем, небо отражалось в нём сероватыми бликами. Я с наслаждением втянула влажный воздух. Секунда, дверь ресторана хлопнула, и Влад поравнялся со мной:

― Может, пройдёмся по набережной? ― спросил он.

Я невольно улыбнулась ― не забыл… Мы тронулись в путь. Вечерние фонари, мокрая мостовая, улицы старого города ― всё выглядело таким настоящим, таким обычным и понятным в сравнении с моим загадочным спутником, абсолютно незнакомым, но настолько прекрасным, что просто невозможным было ожидать от него чего-то плохого. Я видела, как смотрят на нас встречные прохожие, особенно девушки ― поглощают восторженным взглядом его, потом глядят на меня… Это очень лестно ― ни одна из них не удивилась, не выразила тайного возмущения или недоумения ― моё присутствие воспринималось как должное, на нас смотрели, как на равных, дополняющих друг друга. Влад молчал, его ладонь бережно сжимала мою руку. Наверное, он просто боялся, что поскользнусь или подверну ногу ― шпильки и влажный булыжник ― вещи не очень-то совместимые. Но я таяла, будто свечка, и надеялась, что осторожность ― лишь предлог, и что ему приятно касаться моей руки.

Так мы спустились к набережной. Здесь было безлюдно. Видимо, я ― единственная, чью душу радуют прогулки по сырости и вечерние туманы, млечными струйками зарождающиеся из тёмной воды. Эхо шагов вплеталось в мерный речной говор, приглушённый свет фонарей отражался от мокрого асфальта, шаловливо кидался под ноги, тут же скатывался по береговому откосу и рассыпался мелкими искрами, окунаясь в чёрную рябь.

Влад остановился у самой воды, спросил, не холодно ли мне. Я нетерпеливо мотнула головой:

― Если я верно поняла, ты должен поведать мне что-то интересное?

― Да, ― вздохнул он. ― Но прежде я хочу сказать: никогда, ты слышишь, никогда я не желал тебе дурного, ни на секунду, ни на мгновение! И я клянусь: твоя жизнь, твоя дальнейшая судьба будет зависеть исключительно от твоих собственных решений, а я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы уберечь и защитить тебя!

Я только оторопело хлопала ресницами. Он смотрел в упор, не отрываясь, околдовывал своим зелёным взглядом и снова было не понять, что же выражают эти бездонные глаза. Но на сей раз они уже точно не были невозмутимыми, в них бурлило нечто, непостижимое, необъяснимое и очень сильное, лишавшее покоя. Влад грустно улыбнулся:

― Понимаю, ты сейчас в растерянности. Просто ты ещё очень многого не знаешь… Но я постараюсь внести ясность. То, о чём я сейчас расскажу, шокирует и вызовет весьма противоречивые чувства. Тебе придётся многое обдумать. Повторюсь: никто не вправе решать за тебя ― помни это!

― Да не томи же! ― не выдержала я. ― Рассказывай скорей!

― Ну так слушай, ― сказал он, ― наша встреча была не случайной. Я следил за тобою…

Влад вдруг замолчал, его взгляд замутнился, сделался отрешённым, невидящим.

― Влад, ― позвала я, ― ты в порядке?

― Погоди-ка!.. ― прошептал он. ― Поверить не могу…

― Что? Ты о чём?

― Мила, стой тут, замри и не двигайся! ― велел Влад и отошёл от меня на несколько шагов. ― Эй! ― крикнул он, обращаясь к кому-то незримому. ― Брат, прошу тебя, опомнись!

Раздался приглушённый хлопок. Влад упал навзничь, от середины его лба к виску заструилась тёмная змейка…

― Нет! ― от ужаса мой голос превратился в хриплый шёпот. ― Влад! ― я кинулась к нему.

«Этого не может быть! Это сон! Страшный сон!»

― Влад, Влад! ― я смахнула окровавленную прядь волос с его лица. Изумрудный взгляд потух, неподвижные губы побледнели… ― Нет! Господи! Пожалуйста, не надо! ― я приложила ладонь к шее Влада ― пульса не было…

«Не сдаваться!» ― решила я и упёрлась обеими руками в бездыханную грудь любимого, ― «Надо отбросить панику и делать всё так, как учили на курсе скорой помощи: тридцать нажатий и два вдоха! Вперёд! Я заведу его сердце!» Кто-то принялся теребить меня за плечи, пытался оттащить в сторону, а потом дыхание перекрыл удушающе-едкий запах, я рванулась, что было мочи, силясь высвободиться из чьей-то железной хватки…

глава 8

― Мила!

― Мила, ты меня слышишь?! Мила, очнись! Слышишь?

― Пётр Па… лыч? ― язык мне не принадлежал, носоглотка горела, голова сильно кружилась. ― Эт-то вы?

― Да, детка, это я. Не бойся, всё хорошо!

Я заставила себя открыть глаза, но тут же зажмурилась, борясь с приступом тошноты. Мне стало бы легче, если бы можно было вытянуть ноги, а ещё если бы тут не пахло кожаной мебелью и поменьше трясло… Надо всё же открыть глаза!

Тяжёлые веки не давали сфокусировать взгляд. Наконец из размывчатой неразберихи соткались обитые кожей автомобильные сиденья, пролетающие мимо огни фонарей и сидящий за рулём профессор.

― Куда мы едем? ― пробормотала я, одолевая дурноту.

Профессор обернулся ненадолго:

― Как ты себя чувствуешь?

― Куда мы едем?

― Подальше отсюда!

Одурманенный мозг отказывался понимать что-либо, только сердце почему-то болезненно сжималось… «Влад!..» ― вспомнила я. ― «Да ведь это был не сон, не просто страшный кошмар! Мой Влад, мой ангел… в него стреляли!»

Я подскочила и пьяной медведицей обрушилась на Шиманского:

― Остановите немедленно! Остановите, слышите?! Я без него никуда не поеду!

― Мила! ― прокричал профессор, пытаясь увернуться от моих кулаков. ― Мила, прекрати!

― Остановите сейчас же!!! ― требовала я осипшим голосом.

― Мила, успокойся!

― Ему нужна помощь! Влад ранен! Надо вызвать скорую!

Голова вдруг пошла кругом, в глазах потемнело, и следующим, что я почувствовала, был прохладный запах недавнего дождя, ― напуганный моим обмороком, Шиманский всё-таки остановил машину и выволок меня на свежий воздух.

Ясное вечернее небо сверкало звёздными искрами, над горизонтом белела полная луна. Вспомнились зелёные глаза, чёрные кудри, несравненная улыбка, ямочка на персиковой щеке…

― Влад… ― прошептала я и захлебнулась слезами.

― Детка, ― профессор помог мне сесть, ― Влада уже не спасти.

― Нет! Неправда! Мы должны вернуться!

― Нет, дурашка моя! Мы должны бежать, бежать без оглядки и как можно скорее!

― Я не хочу никуда бежать, я хочу к нему!

― Забудь о нём, Мила! Твой Влад ― хладнокровное чудовище, и он получил по заслугам!

― Что вы такое говорите?! Он хороший!

― Я обязательно всё тебе объясню, только чуть позже, когда ты придёшь в себя, а сейчас надо торопиться! Мила, времени очень мало! Ну, давай же, поднимайся, нечего сидеть на холодном асфальте, поехали скорей!

Луна качалась и грозилась спикировать вниз, земля под ногами дрожала, воздух сгущался в душное марево… Профессор подхватил меня, не дав упасть, и усадил в машину.

― Я вам не верю! ― всхлипнула я.

«Это хуже, чем кошмар! Как бы я хотела проснуться сейчас!»

Профессор достал из кармана платок и принялся вытирать мне лицо:

― Не плачь, всё будет хорошо!

«Не плачь…» в последний раз я слышала эту фразу никак не менее пятнадцати лет назад ― я ведь ещё в раннем детстве поклялась никому не показывать своих слёз. И все эти годы доблестно исполняла клятву. Надо взять себя в руки!»

― Всё в порядке, спасибо!

― Ну вот и хорошо, ― облегчённо вздохнул Шиманский, ― умница!

― Как видите, я пришла в себя, Пётр Павлович, так что можете начинать свой рассказ.

― Мила, пожалей меня ― я уже не в том возрасте, чтобы управлять машиной и вести сложные беседы одновременно.

― Скажите хотя бы, куда мы едем?

― Для начала ― в Латвию, а там уж будет видно.

― А как же мама?

― Она в курсе.

― В курсе чего?! И от кого мы бежим?

― Позже, Мила! Всё объясню позже!

― Мама в безопасности?

― В полной безопасности! Ну неужели ты думаешь, что я бы бросил её в беде?!

― Твоей маме ничто не угрожает, Мила, клянусь! ― снова заверил Шиманский, прочитав сомнение в моём взгляде.

Он захлопнул пассажирскую дверцу и уселся на водительское место. Взревел мотор.

Фонари скоростной трассы сменились лесной полосой. «Интересно, где мы сейчас?» Я откинулась на спинку кресла. Голова раскалывалась от боли и нещадно кружилась, дурнота напоминала о себе неприятными волнами, воздух обжигал. «Похоже, там, на набережной, меня усыпили какой-то дрянью вроде эфира…»

― Поспи, ― посоветовал профессор. ― Приляг и закрой глаза.

― Не хочу спать!

― Может, хочешь пить? У меня есть минералка…

― Нет! Чем меня усыпили? Там, на набережной? Эфиром, что ли?

― Да, ты угадала! Метод старинный, но действенный.

― Так это ваших рук дело?!

― Моих.

― Зачем?!

― Чтобы увезти.

― А кто стрелял?.. ― мой голос сорвался на хрип ― такой жуткой показалась эта догадка…

― Поспи, тебе нужен отдых!

― Кто стрелял?! ― теперь мои голосовые связки выдали истеричный визг. ― Пётр Павлович, умоляю, скажите, что это были не вы!

― Ну что ты, детка! ― успокоил он. ― Разве я похож на убийцу?

― От кого мы бежим? ― я готова была снова разрыдаться.

― Есть одна непростая тайна, ― вздохнул профессор. ― Но, чтобы узнать её, тебе нужно отдохнуть и успокоиться ― нужно здравое восприятие действительности.

Так крёстный, видимо, намекнул, что я немного не в себе… Что же, конечно, он был прав. Реальность ускользала от меня, вертелась непонятным калейдоскопом, вставала с ног на голову и вела обратные отсчёты. Но спать я отказывалась категорически. И тогда профессор, будучи неплохим психологом, пообещал, что, если я сейчас усну, то по пробуждении этот ужасный абсурд закончится, всё прояснится, а недавнее минувшее покажется лишь страшным сном. Я охотно поверила и послушно улеглась на заднем сиденье.

― Пётр Павлович, ― сказала я, прежде чем закрыть глаза, ― вы ведь вызвали скорую Владу?

― Спи, детка, спи!

«Влад… Неужели я больше никогда не увижу тебя? Не коснусь нежной руки, не услышу божественного голоса… никогда больше… Нет, он не может умереть! Мне всё это снится! Сейчас надо плотнее закрыть глаза и лежать, не двигаясь, а проснусь я уже в собственной постели, как обычно ― от пронзительного звона будильника, проснусь и пойму, что видела один из самых жутких кошмаров!»

Двигатель мерно урчал, слегка подрагивая, фары встречных машин освещали салон мимолётными вспышками. Спасаясь от вездесущего кожаного запаха, я уткнулась носом в собственный рукав и зажмурилась крепче. Приглушённый рык мотора, шорох вылетавшего из-под колёс гравия, тяжёлые профессорские вздохи ― всё постепенно стихало.

Набережная была пуста, фонари отражались в воде, ветер напевал колыбельную, и зеленоглазый ангел улыбался мне. Я потянулась к нему, но коснуться не успела. Влад исчез, как и подобает виденью. А передо мной пролегла узенькая прямая аллейка, вёдшая к какому-то загородному дому. Я зябла в своём лёгком платье, торопилась к незнакомой двери, изо всех сил пытаясь ускорить шаг, но дурацкие неудобные шпильки то и дело подворачивались, замедляя движение. Наконец-то я забралась на невысокое крыльцо и вошла в дом. Меня встретила просторная комната, погружённая в полумрак. Разожжённый камин пускал тени на стене в неровный пляс, деревянная лестница, прилепленная сбоку, уходила на второй этаж. Из мебели тут были лишь диван, пара кресел да большой круглый стол с четырьмя стульями. В тёмные окна стучались дождевые капли.

― Влад! ― позвала я. ― Где ты?

И проснулась от звука собственного голоса. Всё было по-прежнему: несносно пахли кожей новые сиденья, урчал мотор, и фары Мерседеса едва поспевали освещать незнакомую грунтовку.

― Не-е-ет! ― я накрыла голову обеими руками. ― Не может быть, не может, не может! Пожалуйста, Господи, дай мне проснуться!

― Мила, что с тобой?

― Это сон! Это просто кошмар! Такого не может быть на самом деле! Я сейчас проснусь, сейчас проснусь!..

― Ты уже проснулась, детка! ― сказал профессор. ― Ты проспала три часа кряду, и это здорово!

― Три часа? ― не поверила я.

― Угу!

― Где мы?

― Латвийскую границу пересекли. Но едем окольными дорогами, так что путь займёт ещё много времени.

― Почему?

― Что ― почему?

― Почему окольными дорогами?

― Потому что номера моей машины много кому известны. А ещё, кажется, колесо прохудилось ― пришлось сбавить скорость… Надо поменять, пока не поздно!

С этими словами профессор выжал тормоз и вышел из машины. Я последовала за ним, хотела предложить свою помощь, но Шиманский отмахнулся:

― Дело плёвое!

«Плёвым» делом оказалась почти до нуля спущенная шина. Понятно ― профессор готов ехать на ободе, лишь бы не будить крестницу!

Мы были одни на этой забытой богом грунтовке, пролегшей посреди ночного леса, полного звуков и шорохов, и мне стало казаться, что оттуда, из тёмной прохлады чащи, кто-то зовёт по имени…

― Ты куда направилась?! ― окликнул профессор строго, и я поняла, что направилась в лес…

― Никуда! ― пожала я плечами, демонстративно усаживаясь на обочине. Вообще, обычно я так не делаю ― не сижу на голой земле, но сейчас привычкам можно было и изменить.

Шиманский окинул меня настороженным взглядом.

― Всё хорошо, Пётр Павлович! ― я попыталась улыбнуться. ― Может, мне всё-таки помочь вам?

― Нет, не надо! ― профессор снова занялся колесом.

А я уставилась на тёмные деревья, шелестевшие моё имя. А потом лёгкий ветерок пронёсся над кронами, и лес вздохнул: «Увы!"… Лишь недавно я тонула в изумрудном взгляде, касалась тёплой руки, слушала колдовской голос, любовалась красивой улыбкой… А теперь Влада нет на этой планете. Он больше не дышит этим воздухом, не видит этой ночи, не чувствует её свежести, не слышит пенья птиц, проснувшихся задолго до восхода солнца. Теперь он ― лишь мои воспоминания. Моё прошлое, всего лишь эпизод. Короткий эпизод из жизни, вдруг осиротевшей, внезапно ставшей одинокой и безликой.

― Ну вот, Мила, ― позвал профессор, ― можем ехать дальше!

― Не хочу! ― мой голос звучал глухо. ― Никуда я не хочу ехать.

Шиманский стянул запачканные рукавицы, пихнул их в бардачок, устало подковылял ко мне и молча опустился рядом, на влажный гравий. Перед нами непроходимой стеной высились лиловые деревья, по кобальту неба плыла сонная луна, и где-то далеко, за пределами горизонта, матовой дымкой намечался слабый, едва различимый отсвет зари.

― Вы не расскажете в чём дело?

― Твоя жизнь в опасности, ― отозвался Шиманский, ― а детали, если позволишь, ― позже! Сейчас надо ехать дальше.

― Никуда не хочу, и ничего не хочу, ― шелестнула я. ― Мне ничего уже не надо, и жизнь моя мне тоже больше не нужна.

― Не думай, Мила, ― вздохнул Шиманский, ― что мне сейчас легко и что я ничего не чувствую! Я знал Влада с малолетства, я любил его, как родного. Но я не виновен в том, что со временем наши пути разошлись… А сейчас я просто обязан исполнить обещание, данное твоей матери и оправдать своё звание крёстного. Я должен защитить тебя! Садись в машину!

Он намерен защищать меня… Шиманский выглядел так, будто бы из него вытащили все жизненные силы. За одну лишь ночь он постарел лет на десять. И вместо мужчины среднего возраста, ухоженного, с налётом модности, передо мною был измученный, больной человек, поставленный у порога старости. Он хочет защитить меня, он делает всё, что может. Да только может он, увы, немногое… И он это знает… Что ж, не одной мне плохо… Почему-то этот факт вовсе не радовал! Я забралась в Мерседес, Шиманский тоже вернулся на водительское место, велел мне поспать. Я, чтобы не расстраивать его ещё больше, закрыла глаза. И вместо снов со всех сторон обрушились воспоминания: вот я иду по заснеженной трассе, растерянная и напуганная, и на горизонте появляется пара фар, а потом распахивается автомобильная дверца, и навстречу выходит стройный двухметровый силуэт… моя рука в его нежной ладони… и бесконечные наши беседы ни о чём, ежевечернее ожидание звонка, и нелепая встреча в кафе, и пустая набережная, и… и я подскочила, вспомнив кровавую струйку на персиковой коже…

― Пётр Павлович!

― Что, Мила? Почему ты не спишь? ― похоже, профессор сам только что ото сна очнулся.

― Дайте мне карту и пустите за руль!

― Не стоит, Мила, я вполне…

― Делайте, что говорю!

Хоть водительских прав у меня не было, хоть за рулём я сидела всего три раза в жизни и плохо ещё разбиралась в коробке передач, но сейчас так было проще ― вцепившись в непослушный руль онемевшими пальцами и напряжённо вглядываясь в темноту ― было проще жить дальше, была конкретная цель: не угробить профессора, мирно спящего на заднем сиденье. Наивный! Он-то и не ведает, какой зеленейшей зелени доверил свой автомобиль!

Лес, стоявший по краям пустой дороги, с каждой минутой светлел и оживал всё новыми голосами. В этом странном бегстве непонятно от кого и куда должен был, по идее, быть какой-то смысл… а я его не видела. Это походило на кошмар, на сон, от которого, увы, не дано очнуться. Но, вопреки самым навязчивым желаниям, нельзя было дать газу и направить машину в дерево ― отвечала я не только за себя.

Пару раз я останавливалась, чтобы изучить карту. Наш путь должен был завершиться на другом конце Латвии, если только глянцевая бумага верно раскрывала все особенности ландшафта, ― в одной из глухих деревушек… Шиманский, видно, решил, что среди коров да коз нас никто не обнаружит!

Через час я наконец вырулила на более оживлённую трассу. Вскоре показалась и заправка, о которой говорил профессор. Я аккуратно перестроилась, заехала на парковку и выключила мотор. Шиманский проснулся:

― Мила, где это мы?

― На заправке, Пётр Павлович. Бензин ведь на исходе.

― Ах! ― сообразил профессор. ― Я сейчас!

Он неуклюже выбрался из машины, огляделся, и подошёл к водительской дверце:

― Давай-ка меняться местами! ― скомандовал он.

На заправке мы задержались дольше намеченного: как выяснилось, моей маме о нашем бегстве Шиманский не сказал ровным счётом ничего. И от мобильных телефонов наших профессор за каким-то лешим избавился! Пришлось вымаливать у местного служащего позволения отослать эсэмэску с его личного номера. Что же, где-то через пару часов мама проснётся и обнаружит в своём мобильном послание: «Привет, мам! Это Мила, со мною всё хорошо, мы едем на дачу к одногруппнице, где пробудем до завтрашнего утра, так что не волнуйся, пожалуйста. Пишу с чужого номера ― мой мобильный случайно разбился. Пожалуйста, не перезванивай, потому что это телефон одного иностранца, который тебя всё равно не поймёт. Целую крепко!» Оставалось только уповать, что мама не запаникует, получив столь странное сообщение и действительно не станет перезванивать, ибо человек, милостиво предоставивший мне свой мобильный, отлично говорил по-русски, и, в случае надобности, безусловно рассказал бы, при каких обстоятельствах мы с ним повстречались.

Ну что ж, и снова в путь. Ранний час, его чистая, мимолётная свежесть, солнце, подёрнутое рассветной дымкой, восторженный птичий гомон, ― жизнь! Вся жизнь вдруг да отвернулась от меня и направилась куда-то мимо. Целую вечность мы неслись по загородному шоссе. Латвия встречала нас, будто почётных гостей: лазурное небо, умытая росою зелень, пенье птиц и полнейший штиль. А мне бы было легче, стучи сейчас по крыше град и вой за стёклами шквальный ветер.

― У тебя усталый вид! ― заметил Шиманский.

― Нет, Пётр Павлович, вам показалось.

― Поспи немного! Нам ещё около часа ехать.

Поспать, так поспать. Я устроилась поудобней и закрыла глаза, думала, придётся притворяться спящей, но усталость сыграла свою роль ― вскоре меня спеленала вязкая полудрёма. И вместо зелёного буйства деревья оделись в багрово-рыжие тона, а серое небо разверзлось ледяными струями. И снилось мне какое-то озеро с небольшим деревянным мостком, усыпанная пожухшей листвою аллейка, пустой дом…

― Не ожидал, что вы так скоро приедете! ― провозгласил чей-то надтреснутый бас.

Я открыла глаза. Вместо родной и спокойной осени в лицо ударил солнечный, непонятливый май, а в открытое окно Мерседеса глядела лохматая морда…

― А-а-аав! ― сказала морда и облизнулась. Нескромных размеров щенок, похожий на подрастающего щенка волкодава, отчаянно вилял хвостом и подпрыгивал, точно пружинка. ― Тяф-тяф! ― объяснил щенок, что ему позарез нужен двуногий партнёр для игр.

― Вертер! ― крикнул всё тот же неприятный бас. ― Вертер, фу!

Щенок пискнул и исчез из поля зрения. Я заставила себя сесть да оглядеться. На зелёной лужайке резвился тот самый лохматый пёсик, с первого взгляда проникшийся ко мне своей личной, игручей симпатией, а чуть поодаль, возле полуголой розовой клумбы, тихо переговаривались о чём-то двое мужчин ― мой крёстный и какой-то сухопарый старик с блеклыми глазами. Я открыла дверцу и выбралась наружу.

― А-ааав! ― налетело на меня нечто лохматое, оказавшееся довольно увесистым, и подлые шпильки не устояли. В следующий миг я уже наблюдала за плывущими вдаль облачками, то и дело заслоняемыми слюнявой мордой.

― Мила! ― Шиманский отогнал слишком дружелюбного пса и помог мне подняться. ― Ты не ушиблась?

― Нет, Пётр Павлович, ― на удивление, я говорила смеясь, ― всё в порядке! Откуда этот чудик?

― А это сынок местного сторожа! ― профессор указал куда-то в сторону, и я увидела громадное, мохнатое чудовище, возлежавшее у такой же громадной будки, и, по счастью, весьма философски настроенное. Её отпрыск, сваливший меня с ног в приливе дружелюбия, был вдвое меньше своей родительницы, и, возможно, по той же причине был столь активен.

― Где мы?

― Там, куда так долго ехали, ― ответил Шиманский. ― Отсидимся здесь пару дней.

― А потом?

― Расскажу о планах позже. А пока познакомься: это Юстас!

― Мила, ― представилась я и выдавила подобие улыбки. Не знаю, почему, но этот старик мне сразу не понравился!

― Твоя любимица? ― спросил тот своим треснувшим голосом. ― Красивая!

Слово «любимица» прозвучало как-то принизительно, будто говорилось о домашней питомице. Раздражение стёрло мою притворную улыбку, но пришлось смолчать, куда ж деваться.

А потом молчание стало чем-то само собой разумеющимся. Я изумлённо смотрела на добротный деревянный дом, на аллейку, прямую, как стрела, на сверкавшее за домом озеро с повисшим над ним мостком. Голову дам на отсечение ― всё это только что я видела во сне, просто пейзаж был не весенним.

― Мила? Тебе плохо? Ты бледная…

― Нет, ― я отстранила руку Шиманского, пытавшегося определить температуру моего лба. ― Всё в порядке, Пётр Павлович.

Лохматый Вертер тоже распереживался ― заскулил, замотылял хвостом и принялся бодать меня в бедро.

― Ну, ― сухопарый Юстас не сводил с нас пристального, до тошноты неприятного взгляда, ― я поеду ― домой пора. Корм для собак на кухне, в нижнем шкафу. К Берте не приставайте ― она не очень общительна, зато с Вертером можете играть, сколь угодно. Но в дом его лучше не пускать. Ключи! ― он передал Шиманскому связку. ― До встречи!

Юстас поспешил к старенькой Ауди, поджидавшей в тылу двора. Мне странным показалось, что собаки никак не отреагировали на отъезд хозяина: Берта даже ухом не повела, а Вертер так увлечён был знакомством со мною, что в сторону отъезжавшего автомобиля и не глянул.

― Идём в дом! ― сказал Шиманский, когда Ауди растворилась за поворотом.

― Пётр Павлович, кто такой этот Юстас?

― Мой давнишний приятель.

― И ему можно доверять?

― Конечно! А что?

― Нет, ничего. Идёмте в дом.

Как выяснилось, мы оказались в небольшой усадьбе, рассчитанной на любителей деревенского туризма: средних размеров двухэтажный дом из чистого дерева; просторный двор, огороженный по периметру высоким забором с двумя калитками; во дворе ― несколько яблонь да вишен, цветочные клумбы, целых две беседки и даже качели, а за пределами двора с одной стороны ― грунтовка и лес, с другой ― баня и то самое озеро с небольшим мостком. Интерьер был оформлен по-дачному: пара плетёных кресел, камин, глиняная посуда, толстые восковые свечи и льняные салфетки. Первый этаж обходился без стен и перегородок. Скромная дубовая кухня плавно перетекала в столовую, оснащённую массивным круглым столом и четырьмя стульями, чуть правее, сразу за обеденной зоной, поджидал разлапистый диван, а к левой стене жалась крутая лестница, скрывавшая под собою дверь ванной комнаты. Солнце лилось в отмытые окна, а мне темно было, словно глубокой ночью. Не знаю, виною тому были усталость, стресс, тоска или странные, заранее ознакомившие с этой усадьбой сны, но неуютное ощущение чего-то здесь уже пережитого пропитывало наше загородное убежище. Да ещё и Вертер зашёлся скулить, взывая ко вниманию своей новой подруги.

― Тут наверху четыре спальни! ― уведомил Шиманский. ― Сможешь сама выбрать себе покои! А ещё нам должны были оставить провиант! ― с этими словами профессор нырнул в низенький холодильник, ― Так… с чем будешь бутерброды? А тут ещё и пирог есть какой-то. О! И даже мясо замаринованное! ― вещал холодильник профессорским голосом.

― А кофе? ― это просто кошмар, но именно кофе я и не могла найти на полках дубовых шкафчиков. ― Пётр Павлович, я без кофеина ― не жилец!

― А кофе в холодильнике нет! ― профессорский юмор…

― Не в холодильнике ― тоже нет!

― Да? ― профессор выпрямился и принялся вместе со мною шарить по полкам и ящикам.

― Точно ― нет! ― озадаченно подытожил он минуты через три.

― Я схожу в магазин! ― объявила я. ― Тут ведь должен быть какой-нибудь торговый пункт? К тому же, мне необходима сменная одежда и обувь!

― Никуда ты не пойдёшь! ― отрезал крёстный. ― Тем более, что ближайшая продуктовая лавочка в пяти километрах отсюда!

― Вы шутите?! Что за глушь?

― Не глушь, а милый загородный домишко, ― возразил Шиманский. ― Завари крепкого чаю ― вот и будет тебе кофеин! А по поводу одежды… Юстас должен был позаботиться об этом…

Одежду Юстас мне и вправду оставил: дырявые джинсы на пару размеров больше нужного, тряпичные кеды (по счастью ― новые и впору) и спортивную куртку с неоновой надписью «ADIDAS». Шиманский был очень доволен, я же выразила желание выглядеть не как огородное пугало, переодеваться в это тряпьё отказалась и принялась настаивать на походе в магазин, сколь далеко бы тот ни находился. Конечно, по-настоящему мне тогда было плевать, во что облачаться и как выглядеть, но безумно хотелось просто куда-нибудь уйти. Завязалась неприятная дискуссия, в итоге которой мне не то что дальние прогулки запретили ― велели вообще не казать носу из дому до прихода темноты. Я едва сдержалась, чтобы не отпустить в адрес профессора парочку грубостей. Ситуацию смягчило лишь то, что и сам Шиманский обещал сидеть под дневным арестом вместе со мною. А ещё я обнаружила досадную потерю ― с моего пальца исчезло любимое кольцо. Видимо, оно соскользнуло, когда я была в бессознанке. Несчастный крёстный пытался (безрезультатно, само собою) утешить крестницу и отправить её после завтрака почивать. Но та вместо повиновения выдвинула ультиматум: спать я не иду, а вот осипший уже от скуления Вертер идёт в дом (коль уж мне самой из дому нельзя). Шиманский уступил, и я раз двадцать о том пожалела. Как выяснилось, в сравнении с интерьером дачного дома, моя скромная персона юного Вертера не интересовала вовсе! Так что минут тридцать-сорок были посвящены попыткам просто-напросто отловить лохматого хулигана, за секундные доли открывающего ящики, похищающего мелкие предметы, разбивающего (причём нарочно!) посуду, стягивающего со стола скатерть и питающего особую страсть к ботинкам… Кранты моим «шпилькам» пришли полные: устав от неудобной обуви, я имела неосторожность разуться, и Вертер без промедления воспользовался столь удачным случаем. Первую туфлю он просто схватил в зубы и носился с нею по дому, мусоля, слюнявя, и таким образом постепенно приводя в непотребный вид. А, когда эту игрушку у него всё-таки отняли, то вторую он уже без всяких промедлений буквально прокомпостировал своими юными челюстями. «В дом его лучше не пускать»… ― вот, оказывается, что имел в виду Юстас! Операцию под названием «поимка Вертера» усложняло то, что озорник, несмотря на невеликий возраст, был неподъёмным. Но наконец-то лохматый животик очутился в моих возмущённых объятиях, после чего его владелец был вытолкан во двор. Щенок немного зазевался, обнаружив в мусорной корзине целлофанку от ветчины, в тот момент я на него и накинулась. Выдворяемый из дому Вертер горевал в полный голос и молил о пощаде, грозная, возлежавшая подле своей будки Берта встревоженно двигала ушами, а профессор генетики, глядя на всё это, ухахатывался до слёз. Честно говоря, я сама, невзирая на пережитые горести, чуть не умирала со смеху, воображая, как должна выглядеть со стороны: в своём в прошлом элегантном платье, перепачканном со всех сторон, растрёпанная, босоногая, взмыленная, почти что оседлавшая егозу пса и топчущаяся теперь с ним у порога в попытках выпихнуть вон эти упёртые лохматые килограммчики.

Итак, Вертер был с позором изгнан из дому, а я ― приговорена оставаться в нём дотемна. И отправление «спать» было вынужденной мерой. Пришлось запереться в своей комнате, иначе крёстный, валившийся уже с ног от усталости, тоже не пошёл бы отдыхать ― боялся, наверно, что сбегу! Я плюхнулась в постель, но глаз так и не сомкнула. И принятый перед тем часовой душ не помог расслабиться. Стены давили, воздуха не хватало, а в голове творилось нечто болезненное ― ужасно хотелось вернуться домой, в Каунас, на пустую набережную, к Владу… Нельзя было вспоминать о нём, нельзя, иначе я с ума могла сойти. Но и не думать о нём было невозможно. Вот смотрела я на солнце и на зелень за окном, и не понимала ― зачем теперь всё это? Долгие светлые вечера, и цветущие плодовые деревья, и начало мая, ― для чего? Раз его больше нет на этом свете, то почему всё продолжает идти своим чередом, почему на улице теплеет, почему укорачиваются ночи, почему распускаются цветы? И почему я всё ещё здесь?..

Я встала с постели, подпоясала джинсы, чтобы не потерять их по дороге, шнурком от занавесок, напялила на себя жуткий «ADIDAS», обула кеды. О чём я думала, шире распахивая балконную дверь? Да ни о чём! Мне просто хотелось сбежать отсюда, сбежать от собственных мыслей, от собственной боли. Нет, я не собиралась кончать с собой ― высота второго этажа для таких целей не слишком подходящая, тем более, если внизу ― покрытая травой лужайка. Нет, я действительно сбегала ― просто чтобы чуточку проветрить сумасшедшую голову.

Этот дом был выстроен в лучших традициях дачной архитектуры: каждая комната второго этажа имела выход на просторный балкон, который, в свою очередь, подпирался снизу деревянными балками, обрамлявшими крыльцо и нижнюю террасу. По одной из этих колонн я и намеревалась спускаться. Увы, выйти обычным путём не представлялось возможным ― профессор запер входную дверь на ключ, который оставил при себе. Можно бы было, конечно, попробовать выбраться через окно первого этажа, но я боялась разбудить крёстного. Он уснул, не закрыв, почему-то, двери своей комнаты, ― о том свидетельствовал долетавший до моего слуха храп. Так что, даже если бы мне и удалось незаметно выйти из своей спальни, то бесшумно открыть окно не удалось бы точно: довелось уже убедиться, что рамы на первом этаже дико скрипучие ― когда профессор перед отходом ко сну закупоривал их все до единой.

Уверившись, что спуск вниз весьма безопасен, я вернулась в комнату, на всякий случай набросала на клочке бумажки фразу: «прогуляюсь и вернусь», оставила записку на тумбочке и крадучись снова вышла на балкон. Солнце било прямо в глаза, немного осложняя задачу аккуратного передвижения. Я перелезла через перила, и, крепко ухватившись за один из деревянных брусьев, ступила на узкий внешний выступ. Потом осторожно присела, перехватила брус пониже и повисла на руках. Парочку секунд я висела, соображая, не спрыгнуть ли сейчас вниз ― расстояние до земли не такое большое, но потом одумалась ― так могу себе чего-нибудь сломать, а это положительных эмоций точно не прибавит. Я обхватила опорную балку сначала ногами, потом, спустившись чуть ниже ― ещё и руками. Дальше было легче ― я просто съехала по колонне, как папуас по пальме.

К счастью, Вертер сладко спал, уткнувшись мордой в лохматый материнский бок, а Берта наблюдала за моими трюками молча, лишь изредка недоумённо приподнимая левое ухо ― что, мол, за ненормальная тут поселилась? Очень хотелось пуститься бегом, но я боялась таким образом испортить пофигистское Бертино настроение, и пришлось передвигаться медленно. На обеих калитках висело по запертому чугунному замку… Ох уж этот Шиманский! Можно подумать, для опасных личностей двухметровый забор ― великая преграда! Для личностей сумасбродных, это, как выяснилось, также не препятствие ― я перемахнула на ту сторону без особых усилий. И вот теперь уже можно было не сдерживаться. Я пустилась бегом, и вскоре со всех сторон обступила лесная зелень. Май летел навстречу нескончаемой свежестью и птичьим щебетом, от солнечных бликов рябило в глазах, под ногами мелькали белые звёздочки вездесущих «ветрениц». Могла бы так бежать до потери сознания, но минут через пятнадцать поросшая травой тропинка исчезла, лес превратился в труднопроходимую чащу, и моя нога зацепилась за что-то очень твёрдое ― старая коряга не простила того, что её не заметили… Скрасить моё падение вызвался какой-то колючий и дико чумазый куст, судя по ощущениям ― чертополох.

Несколько минут я сидела на земле, бездумно пялясь в голубое небо, обрамлённое юной листвой, а когда дыхание пришло в норму, поднялась и направилась обратно, к бесполезной профессорской опеке. Возвращаться было уже сложнее ― безумная пробежка выжала из меня весь нервный накал, и теперь сил почти не осталось ― в один миг стала ощутима и ломота в мышцах, и головокружение, и пульс, никак не желавший покидать отметки сто. Периодически я опускалась на траву, чтобы перевести дух, и каждый раз ловила себя на мысли, что охотно растворилась бы в этой зелени и пьянящем воздухе, исчезла бы, сгинула без следа, только бы ничего не чувствовать и ни о чём не сожалеть.

Не знаю, сколько времени занял обратный путь, но Вертер успел проснуться и озвучил моё возвращение таким восторженным лаем, что в ушах звенело. Все мои «тш-ш-шшш!» не имели никакого действия. И, само собой, разбуженный профессор выглянул в окно… Я предстала перед ним во всей красе: сидя на заборе (так как спрыгнуть вниз не давал метавшийся прямо подо мною Вертер), вся перепачканная, с растрёпанными, насобиравшими сухую листву и обломки веток волосами. Несчастный крёстный застыл, раскрыв рот, видимо, не в силах найти нужные слова. Крестница не придумала ничего лучшего, нежели улыбнуться и поздороваться.

― Ты откуда?! ― профессорский голос осип от удивления.

― Из лесу, ― призналась я.

― Иди в дом! ― также сипло приказал Шиманский, но было ясно ― мне влетит по полной!

Шиманский, взъерошенный, в незастёгнутой рубашке, в туфлях на босу ногу, разражался бессвязными обвинениями и угрозами, я же молча расчёсывала спутанные волосы, из которых на пол сыпались щедрые дары леса в виде сухих сосновых игл, прошлогодней листвы и прочего мусора.

― О чём ты думала?! ― наконец прозвучал членораздельный вопрос.

― Ни о чём! ― буркнула я. ― Мне нужен был свежий воздух!

Профессорское красноречие иссякло. Шиманский рухнул в кресло и принялся буравить меня укоризненным взглядом.

― И снова сбегу, ― ответила я абсолютно невозмутимо, внаглую отражая эту зрительную атаку, ― если не удосужитесь мне поведать наконец, что стряслось и от кого мы прячемся!

Повисла немая пауза, мы не сводили друг с друга враждебно сверкающих глаз, воздух заряжался гневом.

― Хорошо, ― наконец произнёс профессор. ― Садись и слушай.

Я расположилась в кресле напротив.

― Но для начала ответь: ты влюбилась в него? ― задал крёстный неожиданный вопрос.

― В кого?

― Во Влада, в кого же ещё. Влюбилась, верно?

― Верно, ― выдохнула я, и в груди заныло.

― Понятно. И, как по-твоему, он тоже любил тебя?

― Не знаю. Наверное, нет.

― Тебе грозит беда, Мила.

― Какая?

― Знаешь, в эпоху Советского Союза генетика много лет была под запретом, и наукой её признали лишь после так называемой оттепели, но и потом ещё долгое время она не пользовалась должным уважением. Однако уже в восьмидесятые годы мы смогли вздохнуть спокойнее ― искусственное оплодотворение перестало быть чем-то противозаконным.

― К чему вы это рассказываете, Пётр Павлович?

― Мила, ты ― проект одного гениального учёного, как принято говорить ― ребёнок из пробирки.

― Что?!

― Да. У тебя нет биологических родителей, твой геном был создан искусственно. А твоя мама просто выносила тебя, и кровного родства у вас нет.

― Как это… Но такого не может быть! У меня же был папа… Но он погиб в автоаварии…

― Юрий Савельев действительно погиб в автоаварии. За одиннадцать месяцев до твоего рождения. Так что, как ты должна понимать, твоим отцом он не был. Готова ко второй новости, или на сегодня хватит?

― Нет уж, Пётр Павлович, говорите всё разом!

― Ты была создана вовсе не с целью осчастливить бездетную вдову. Тут кое-что покруче ― у твоего тела есть одна весьма редкая особенность.

― Что ещё за особенность?

― Способность мутировать, изменяться.

― Как в фильмах ужасов?!

― Да нет! ― хмыкнул профессор. ― Давно, ещё в первой половине двадцатого века, мой отец сделал величайшее открытие ― особый ген, некоторыми своими качествами напоминающий вирус. При проникновении в человеческий организм он укореняется в нервной системе и изменяет, можно сказать ― модифицирует её. Человек приобретает необычные способности. Но только за всё то время ― с момента создания уникального гена и до нынешних дней ― воздействие той самой модификации пережили лишь двое.

― Вы хотите сказать, что я была создана специально для этой вашей «модификации»?

― Именно. По всем расчётам, ты должна её выдержать, должна выжить. Но стопроцентных гарантий нет, понимаешь?

«Ребёнок из пробирки, генетический проект… Полжизни мама посвятила чужому созданию… Все мои достоинства: интеллект, усидчивость, способность к языкам, к рисованию, цвет глаз ― всё это тщательно просчитано кем-то! И во мне нет ни капли божественной искры, ничего нерукотворного, ничего, что можно было бы назвать даром свыше…»

― Так от кого мы бежим, Пётр Павлович?

― От того, кто двадцать лет терпеливо ждал. Теперь он хочет заполучить тебя.

― И он хочет заразить меня тем вирусом?

― Это не заражение, так как тот ген, всё же, не вирус. Но суть ты уловила.

― И мама знала обо всём этом?!

― Нет, конечно! Тогда, после гибели мужа, она была на грани безумия, едва не покончила с собой. А тут объявился благодетель, обещавший создать ребёнка, похожего на её погибшего возлюбленного. Вот и всё.

― И она до сих пор не знает правды?

― Да. Получается, я лгал ей все эти двадцать лет.

― Меня создали вы?

― Нет, ― отозвался он устало, ― я не столь гениален. Однако, твоим крёстным я стал не случайно ― меня приставили к Анне и к тебе, как Цербера, обязанного помогать, оберегать… и обо всём докладывать кому следует.

― А почему я понадобилась этому неведомому гению именно сейчас? Почему не раньше, в детстве?

― Мы ждали, пока твоё тело полностью сформируется и окрепнет, чтобы свести риск к минимуму.

― Риск летального исхода?

― Да.

Профессор употребил «мы», он сказал: «мы ждали»… И это сильно покоробило мой слух.

― Раз всё так тщательно просчитано, то воздействие гена не должно быть для меня смертельным, верно? Чего же вы переполошились?

― Мила, все эти расчёты ― лишь теория! Ничем, увы, не подтверждённая.

― А какие особенности приобретает человек после мутации?

― Ах вот, что тебя интересует! ― вскипел Шиманский. ― Отвечаю: массу чудесных способностей плюс звание подопытного кролика в руках влиятельных дяденек! Устраивает это тебя?!

― Не кричите, Пётр Павлович! Тем более, что вы сами и служите этим «влиятельным дяденькам»!

― Прости! ― кажется, моя последняя фраза его сильно задела. ― Да, я служил… Я именно служил, как пёс, как раб безвольный. Я был не в состоянии защитить тебя и твою маму. Сейчас я пытаюсь исправить свою многолетнюю вину перед вами, но не уверен, достаточно ли у меня сил… Прости меня!

Я не знала, что сказать на это, потому поспешила спросить:

― А что планировалось в случае удачного исхода эксперимента? Каковой должна была стать моя дальнейшая судьба?

― Этого я точно не знаю. Но свободно жить тебе бы не позволили.

― Иными словами ― марионетка?

― Скорее ― подопечная, она же подопытная.

― Вы сказали, что модификацию перенесли лишь двое?

― Да.

― И кто они?

― Один из них ― Влад, ― шепнул профессор, пряча глаза.

― Влад?!.. ― «так вот, в чём его тайна…» ― И вы знаете, кто убил его?

Шиманский молча кивнул.

― Кто?

― Зачем тебе это?

― Ответьте!

― Этот человек хотел уберечь тебя.

― Что?! От кого?!

― От Влада. Он бы тебя погубил.

― Вы бредите?!

― Нет, Мила! В отличие от того, кто вскоре кинется на наши поиски, от него не скрыться, даже на другом конце планеты! Ты нужна ему, и он от своего не отступится, никогда и ни за что!

― Что? Я ничего не понимаю! Кто от своего не отступится?

― Влад! Не отступился бы.

― Вы заодно с его убийцей!!!

― Не горячись! Ты не всё знаешь.

― Так просвятите меня!

Я с трудом сдерживала слёзы ― какое ужасное предательство! Этот Шиманский позволил убить моего ангела!

― Мила, услышь меня: Влад был больше всех заинтересован в этих экспериментах! Он же не просто так на свидания тебя приглашал ― он хладнокровно планировал твоё похищение. Он хотел изменить тебя, он буквально бредил этой идеей!

― Он сто тысяч раз мог похитить меня, как вы выражаетесь, но не сделал этого! И там, на набережной, он поклялся, что никогда не желал мне зла и что будет защищать меня!

― И ты думаешь, его клятвы чего-то стоят? ― горестно покачал головой профессор. ― Да пойми ты наконец: ему было плевать на тебя, и волновала его лишь собственная выгода, он был готов рисковать твоей жизнью, он не задумываясь бы отправил тебя на верную смерть!

― Вы так уверены, что я погибну от воздействия того гена?

― На все сто! Даже если не умрёшь физически, это всё равно будешь уже не ты! Понимаешь, что я имею в виду?

― Смутно.

― Поверь мне, дочка, сейчас нам лучше скрыться. Хотя бы попытаться.

Пётр Павлович умолк, вид у него был усталый, взгляд выдавал безнадёжность. Кажется, он прекрасно понимал, что шансов скрыться у нас немного. Я малодушно подумала, не вернуться ли, не сдаться ли таинственному преследователю и не избавить ли тем самым всех от бесполезной нервотрёпки? Но, с другой стороны, ― того, ради которого я готова была рискнуть собой и измениться либо погибнуть, уже не было среди живых, а становиться игрушкой в чьих-то чужих алчных руках, быть попросту подопытной крысой… «Нет! Я просто так не сдамся! Профессор ведь пытается спасти меня, и мама пока уверена, что с её дочерью всё хорошо. Так пусть они оба ещё хотя бы пару дней поживут надеждой на лучшее. Я же вижу единственный выход: не собираюсь быть чьей-либо добычей, и лучше уж собственноручно себя уничтожить, чем стать чьей-то собственностью!»

глава 9

Конечно, ещё многое оставалось для меня непонятным, но Шиманский сказал, что на сегодня хватит, и велел не терзать его допросами.

Вечер сильно запаздывал. Казалось, это яркое солнце навсегда повисло высоко над горизонтом и не спустится уже ниже. Когда часы наконец отметили шесть, жить стало попроще. Профессор задумал пожарить шашлыки к ужину, и оставшиеся пару часов я работала на подхвате: нанизывала мясо на шампуры, готовила салат, лечила обожжённую профессорскую руку (мой крёстный, живущий, в сравнении с другими, весьма нетравмоопасной жизнью, не способен почему-то обходиться без мелких повреждений, случающихся с ним как минимум раз в неделю); а в перерывах я разговаривала с Вертерской мордой, то и дело появлявшейся в раскрытом окне.

Потом был на редкость чудесный ужин. Мы сидели на террасе, попивали найденное в барном шкафчике вино, ели отменные шашлыки и болтали о сущей ерунде. Все проблемы, все трагедии и трудности куда-то отступили. Наверное, небеса просто дали слабым людишкам чуточку передохнуть перед следующим испытанием. Вечер был тихим и тёплым, небо зажигало первые звёзды, в лесу ухали проснувшиеся ночные птицы, а вокруг нас прыгал неугомонный Вертер, требовавший делиться с ним трапезой. Берта смотрела на всё это со своей высоко-философской колокольни.

Но, увы, всё хорошее быстро кончается. Закончилось и наше мимолётное веселье, позже казавшееся пиром во время чумы.

Шиманский затушил огонь в шашлычнице, залил водой угли. Я собрала со стола грязную посуду, которую, по общей договорённости, следовало мыть завтра. Мы закрыли и зашторили окна, пожелали друг другу спокойной ночи и скрылись каждый в своей комнате.

Хоть спать и не хотелось, но, чтобы не тревожить профессора, пришлось погасить свет. И тут на меня навалились все до единого переживания и воспоминания, с утроенной силой. Гибель Влада, и моя повисшая на волоске судьба, и предчувствие неминуемого исхода ― всё мешалось в бешеном круговом танце, переплеталось, уходило, возвращалось, мелькало перед глазами, звенело в ушах, ощущалось на кончиках пальцев и стучало в висках. И тогда в моё сердце впервые закрались подозрения насчёт невиновности Влада. Я снова и снова прокручивала в памяти всю историю нашего знакомства, сопоставляла факты с рассказом Шиманского и всё больше убеждалась, что крёстный прав… Влад не любил меня и, наверное, даже особой симпатией ко мне не проникся. Как девушка я его не интересовала. Он просто следовал своему плану: постепенно входил в доверие, очаровывал, влюблял в себя ― всё с одной лишь целью ― чтобы однажды я ему безропотно подчинилась… Но параллельно мне вспоминался наш последний разговор и произнесённая Владом клятва, которой безумно хотелось верить.

В комнате стало душно, и, наплевав на все профессорские наказы, я подошла к окну, намереваясь распахнуть его настежь. Именно тогда я и заметила мужской силуэт… Он возник за оградой, молниеносной, призрачной тенью взметнулся вверх, перемахнул во двор, пересёк лужайку и очутился подле собачьей будки. Четвероногие приветствовали гостя с молчаливым восторгом. Берта и Вертер скакали и виляли хвостами, но не издавали при том ни звука. Незнакомая тень взмахнула рукой, псины улеглись на траву, положили морды на лапы и так и застыли в позе сфинксов.

«Брежу!» ― подумалось мне. Тут силуэт выпрямился, и я чуть не крикнула: «Влад!..» ― ведь та же пластика, та же осанка, даже посадка головы… Однако вскоре ясно стало, что эта странная, сверхчеловеческая тень никак не может быть ни самим Владом, ни даже его призраком ― этот мужчина был довольно высок и довольно статен, но ниже Влада на целую голову и гораздо уже в плечах. Так кто же это тогда?! И, пока я соображала, стоит ли вообще верить собственным глазам, видение исчезло… Можно бы было вздохнуть спокойно, списав всё на шалящие нервы, вот только собаки по-прежнему лежали смирно, будто их кто загипнотизировал. Я принялась лихорадочно оглядываться, но в поле зрения попадала лишь навязчивая луна со своим обманчивым серебряным светом. Стараясь не смотреть больше на небо, я обшарила взглядом весь двор ― никого! И всё же Берта, а что ещё подозрительней ― Вертер, ― так и не шелохнулись! Балкон скрадывал порядочный участок обзора, и я решила убрать это препятствие ― распахнула балконную раму, шагнула наружу. Лунный свет плеснул в глаза молочной дымкой, и парочку секунд я вообще с трудом отличала бред от реальности и не могла точно сказать, где нахожусь. А чуть позже, попривыкнув к молочным лучам и осознав, что всё это ― не сон и не бред, в том самом млечном мареве я вдруг различила стройную мужскую фигуру… В паре метров от меня!

Я не могла разглядеть его лица ― свет падал со спины. Пару секунд собирались по частям мои мысли, ища оправдания тому, что сейчас вижу: «Так же молниеносно порой передвигался Влад, таким же совершенным было его тело, но Влад мёртв, и я не ясновидящая, чтобы общаться с призраками…»

― Кто вы? ― шепнула я.

― Вы не волнуйтесь, Миланта, ― прозвучал тихий, до крайности мелодичный голос, ― я всего лишь хочу поговорить.

Из разрезанной мозаики собралась наконец картинка ― Пётр Павлович ведь упоминал двоих, уцелевших в генетических экспериментах…

― Не подходи! ― прошипела я, пытаясь вернуть к жизни капитулировавший голос. ― Не подходи ко мне!!!

― Миланта, успокойтесь, ― проворковал незнакомец, в тот же миг возникая прямо передо мной.

― На помощь!!! ― огласилась вся округа моим визгом, однако после этого я могла лишь мычать ― незнакомец зажал мне рот, железной рукой сгрёб меня в охапку и потащил за собой. Вырываться и брыкаться было бессмысленным ― соперник обладал нечеловеческой силой. Я упиралась как могла, пыталась высвободить зажатые стальной хваткой руки, но было трудно и просто дышать, не то что сопротивляться. Я решила не сдаваться и рванулась изо всех сил, в ответ на что меня стиснули пуще прежнего, что-то хрустнуло, острием впилось в грудную клетку справа, потом засаднило, а потом каждый вдох стал жгучей пыткой. И, кажется, я даже на миг потеряла сознание. А когда снова открыла глаза, на другом краю балкона появился чуть оплывший силуэт Шиманского, и он, почему-то, тянул вперёд правую руку.

― Отпусти её, ― пронёсся над темнотою уверенный голос крёстного, раздался механический щелчок… ― Матеуш, ты ведь знаешь ― я стреляю без промаха. Отпусти мою дочь!

― Она ― не твоя дочь, Пётр, ― ворковал незнакомец, не ослабляя своей хватки, ― и ты не выстрелишь ― побоишься промахнуться и навредить ей ― сейчас, когда я прижимаю её к себе, стрелять ты не осмелишься. Но, если ты опустишь пистолет, то тогда я ― так уж и быть! ― отпущу эту чудесную девушку, и мы с тобою сможем немного потолковать.

«Пистолет? Так у Шиманского, значит, в руке пистолет… И он сказал, что стреляет без промаха… Значит, это всё-таки он убил Влада???!!!»

― Ну же, ― подначивал Матеуш, ― будь благоразумен, Пётр. Хоть раз в жизни.

― Хорошо, ― выдохнул профессор после паузы. Снова щёлкнул предохранитель, и пистолет был плавно опущен на пол. Шиманский так же медленно выпрямился, пнул своё оружие под ноги Матеушу, ― всё, как показывают в детективных фильмах.

― Вот и славно! ― похвалил Матеуш и разжал наконец-то свои железные объятья. ― Давайте спустимся вниз и побеседуем, так сказать, по душам.

Бесподобный силуэт с мягким голосом подхватил меня (на сей раз ― весьма деликатно) под локоть и повлёк в комнату.

Я вдохнула поглубже, и невольно зажала бок свободной рукой ― вдох сопроводила острая боль ― явный признак перелома рёбер.

Шиманский шёл следом, молчаливый и сутулый, похожий на приспущенного надувного медведя. Так мы прошествовали к лестнице, потом ― вниз, на первый этаж, в столово-гостиную. Профессор нащупал выключатель, и комнату залил неяркий свет. И я застыла в восхищении, разглядев своего конвоира. Нет, в отличие от Влада, Матеуш не обладал ни правильными чертами лица, ни идеальным профилем, но, всё же, он был неотразим: абсолютно ровная, матовая кожа цвета слоновой кости, каштановые волосы, элегантно зачёсанные назад, и большие, неоново-голубые глаза. Клянусь чем угодно ― такого цвета не придадут и самые качественные линзы: казалось, что там, за радужкой, горят две неоновые лампочки. И от того было не по себе ― от ощущения, что этот взгляд какой-то электрический. Так что вот оно ― ещё одно отличие ― изумрудные глаза Влада, несмотря на всю их яркость, никогда не выглядели искусственными или неживыми.

Однако же, хоть взгляд Матеуша и казался жутковатым, но был по-своему притягателен, как нечто запретное и заведомо опасное. А ещё отдельного внимания заслуживали его губы ― пухлые, сочно-красные, чётко очерченные, сложенные будто в вечной полуусмешке. Вся эта роскошь очень эффектно оттенялась простотой однотонной серой рубашки, явно качественной и дорогой.

Видимо, Матеуш заметил, как я на него таращусь, и одобрительно улыбнулся. И тут было полное несоответствие с опасным взглядом и брезгливым очертанием рта ― улыбка была совершенно детской и бесшабашной, до неприличия привлекательной. Да, но не уступала по красоте улыбке Влада… Ещё один тяжкий вздох, и я едва не застонала в голос ― такой прострел дал справа. Сомнений не оставалось ― ребро сломано, и, возможно, даже не одно!

― Итак, ― произнёс Матеуш, порхнув к столу, ― какие же планы ты построил на ближайшее будущее, милый мой Пётр? ― он лёгким, небрежным движением отодвинул стул и грациозно на него опустился.

― А ты угадай, ― откликнулся Пётр Павлович, усталым медведем плюхаясь на противоположный стул.

― Да где уж мне тебя разгадать, непредсказуемый профессор! Вообще, знаешь, очень трудно вообразить, что там должно было стрястись в твоей головушке, чтобы ты наворотил столько глупостей! Ну да бог с тобой! Всё, как говорится, хорошо, что хорошо кончается.

― Что хорошо кончается? ― переспросил профессор. ― А ты, значит, уверен, что всё уже закончилось?

― Разумеется, милый друг, ― проворковал Матеуш, ― разумеется!

― А я вот полагаю, что всё лишь начинается, ― ответил Шиманский.

― Неужели? ― пухлые губы Матеуша сложились в пренебрежительной усмешке.

― Да, представь себе! Просто, видишь ли, но я не отдам тебе Миланту!

Воздух расколол звонкий хохот.

― А что, интересно, ты сделаешь?! ― спросил Матеуш, с трудом проговаривая сквозь смех слова. ― Я ― не Влад ― стрелять в себя не позволю!

У меня подкосились колени ― несомненно, во Влада стрелял профессор! Очень хотелось низвергнуть на обоих заседавших за столом град возмущений, проклятий и вопросов, но стоило лишь вдохнуть поглубже, как в глазах темнело, а голова шла кругом. Я обессилено опустилась на нижнюю ступеньку лестницы, и с объявлением войны пришлось повременить. Пока не вернётся на место ровный пульс, да пока слух не избавится от по-комариному писклявого зуммера.

― Жаль, ― сказал Матеуш, и его лицо утратило напускную весёлость. ― Такой подлой казни Влад не заслужил!

― Влад не заслужил жалости, ― ответил Шиманский враждебно, ― а уж твоей ― тем более! Он достоин уважения и непоминания в твоих грязных устах, полукровка!

― Боже, как высокопарно! ― воскликнул обозванный полукровкой. ― Зачем же ты убил столь благородного и уважаемого, а, что главное ― чистокровного пана?! А, Пётр, Петя? ― неоновые глаза зловеще прищурились. ― А ведь я знаю, по какой такой причине он разрешил тебе выстрелить ― его обещание, его торжественно-благородная клятва! Несчастный наш Влад не учёл одного: благородство и клятвы уже пару десятилетий как вышли из моды.

― Не тебе судить меня, Матеуш! ― почти что прорычал мой крёстный. ― Не тебе меня судить!

― Судить?! ― наигранно ужаснулся Матеуш. ― Да, боже, упаси! Я не сужу ― я восхищаюсь тобою, Пётр! Это же надо ― выступить против самого Велански, будучи обычным, уязвимым homo sapiens! Да никому другому подобное и на ум бы не пошло!

― А вы что скажете, Миланта? ― обратился неоновоглазый. ― Что-то вы бледны! Уж не напугал ли вас тон нашей дискуссии? Так вы не переживайте, я прошу! Это вовсе не ссора! Просто мы с Петром всегда общаемся без официоза, запросто, по-родственному!

― Умолкни ты наконец! ― рыкнул профессор.

― Нет, ― возразила я. ― Пусть он говорит. Расскажите, Матеуш, как давно вы перенесли модификацию?

― Перенёс что? ― не понял красавец.

― Генетические изменения. Те самые, которые, насколько понимаю, теперь ожидают меня.

― О, моё догадливое чадо! Давно, очень давно! Много-много лет назад.

― А поконкретней?

― А на сколько я выгляжу? ― Матеуш кокетливо прищурился.

― На тридцать, максимум ― на тридцать пять, ― ответила я без энтузиазма.

― Ну, что ж. Ты снова угадала (ничего, что я тыкаю?), известные нам изменения постигли меня в возрасте Христа. И с тех пор минуло без малого три четверти столетья.

― Сколько?! ― теперь уже моя интонация не могла оставаться равнодушной.

― Да-да! ― подтвердил Матеуш, жмурясь, как сытый кот. ― Чудодейственный ген избавляет от таких неприятностей как приход старости, а затем ― естественной смерти.

― Если только не станет причиной смерти сам, ― уточнила я.

― Да. Это тоже верно. Однако, ты и впрямь очень бледна… Ты здорова?

― Вы сломали мне ребро, Матеуш, не знаю, как по отчеству.

― Не может быть!

Я невольно отпрянула ― собеседник, лишь мгновение назад восседавший в другом конце комнаты, вдруг возник передо мной. Он принялся ощупывать мои бока, надавил на сломанное ребро, за что получил весьма невежливый толчок в грудь, и, ничуть не смутившись такому моему обращению, виновато покачал головой:

― И верно! Два ребра сломаны. Прости меня, Миланта! Я сделал это неумышленно! ― странная манера разговора была у этого Матеуша ― любая фраза, даже произнесённая вполне серьёзно, звучала как насмешка.

― Просто: сила есть ― ума не надо! ― фыркнул профессор.

― Увы, я не обладаю талантами несчастного Влада, иначе немедленно бы тебя исцелил! ― заверил Матеуш, не обращая внимания на профессорский сарказм.

― А Влад умеет исцелять? ― изумилась я.

― Да. Умел. Но теперь он уже больше ничего не умеет. Благодаря твоему крёстному, целителя-Влада больше нет.

― Заткнитесь! ― такого я сама от себя не ожидала ― я и не думала, что мой голос может звучать так агрессивно, и, честное слово ― я едва не вцепилась ногтями в это матовое лицо!

― Ладно, ― Матеуш, видимо, угадав мои мысли, отступил на шаг. ― Тебе бы следовало прилечь…

― А вам бы следовало отойти от меня на безопасное расстояние! ― нет, это не я произносила ― эта какая-то внутренняя змеюка проснулась во мне и зашипела.

В следующий миг Матеуш уже сидел на своём прежнем месте, не сводя с меня восхищённого взгляда.

― Ты только глянь, Пётр, ― обратился он к профессору, ― до чего она прекрасна! Трудно даже представить, какими станут эти и без того яркие глаза! Клянусь: после… Как ты там назвала, дорогая? Модификация? Сложное слово! И не очень-то благозвучное, надо заметить. Мне больше нравится ― превращение. Так вот, Миланта, ты и сейчас сравнима с юной богиней, а после превращения твоей красоте не будет равных!

― Не впечатляет меня сия перспектива! ― сказала я, пытаясь вернуть голосу хладность.

― А зря.

― Довольно, ― вздохнул профессор. ― Что ты намерен делать теперь, Матеуш? Убьёшь меня?

― Ну что ты, ― протянул тот задушевно, ― зачем мне тебя убивать, Петенька? Разве я похож на душегуба?

― Но, пока я жив, Миланты тебе не видать! ― напомнил Шиманский.

― Да-да, это я уже слышал, ― отмахнулся Матеуш. ― Уговорил ― я подумаю!

И он театрально сдвинул брови, склонил голову и подпёр подбородок тыльной стороной ладони ― как «мыслитель». Мы с Шиманским терпеливо ждали, пока этому комедианту наскучит кривляться. Мне было любопытно наблюдать за его телом ― безупречное в своей гармонии, с изысканной кошачьей пластикой, с изящными манерами, но было ясно как день божий ― это существо гораздо сильнее и ловче всех легкоатлетов вместе взятых, и от него не сбежать… И мы полностью зависимы от его прихоти. Впрочем, бежать и не хотелось ― слишком трудно было постигнуть произошедшее и принять тот факт, что мой крёстный ― убийца. И убил он не кого-нибудь, а моего любимого. И абсолютно не важно, что тем самым он пытался защитить меня! Нет, это было слишком тяжёлой ношей для моего сознания, так что я даже радовалась, что Матеуш здесь, и что скоро наступит конец.

Матеуш вдруг встрепенулся, посерьёзнел, и в следующую секунду нарисовался у окна. Распахнув оконную раму и бросив короткий взгляд в темноту, он метнулся к входной двери.

― У нас негаданные гости, ― пояснил он с прежним беззаботством, открывая дверь.

Пару секунд ничего не происходило, только свежий ветерок врывался в комнату и гулял по занавескам, а потом я различила чьи-то уверенные шаги, и вскоре весь дверной проём загородило собою ожившее древнегреческое изваяние… «Гостю», чтобы войти внутрь, пришлось слегка пригнуться ― он был высоченный, широкоплечий, белокурый и загорелый, с бирюзовыми глазами, с правильным носом, с пухлыми губами и идеальным овалом лица, ― словом, Аполлон Бельведерский.

― Вечер добрый! ― прокатился под потолком его бас. ― Здравствуй, Мила!

Я только ошарашенно кивнула ― откуда эта живая статуя меня знает?!

― Миланта, позволь представить тебе моего сына Александра! ― не без гордости пояснил Матеуш.

― Алекса, ― поправил его блондин.

― Ну, Алекса, так Алекса, ― согласился Матеуш.

Следовало бы, наверное, хоть мельком глянуть на Шиманского, глаза которого, возможно, что-нибудь да подсказали бы, но я оторваться не могла от других глаз ― больших, бирюзовых, смотревших так, будто дороже меня нет никого на свете.

― Тебя тут не обижают? ― просиял блондин белозубой улыбкой, что была трижды бесшабашней и милее улыбки его отца.

Я помотала головой.

― Сдаётся мне, ты что-то задумал, сынок? ― спросил Матеуш, казавшийся теперь низкорослым и хрупким.

― Ничего, папочка, ― пробасил вопрошаемый, глядя сверху вниз, ― мне просто скучно стало одному!

― Ну что же, проходи, присаживайся, у нас тут весело!

― Угу! ― прекрасный великан семимильными шагами приблизился ко мне. Я только и успела подвинуться ― он плюхнулся рядом, на ступеньку лестницы.

― Странная мода у нынешней молодёжи, ― пожал плечами Матеуш, ― усаживаться на не предназначенные для того поверхности.

― Ты в порядке? ― поинтересовался Алекс.

― Насколько это возможно, ― ответила я.

Так как бирюзовые глаза не сводили с меня внимательного взгляда, я тоже не стыдилась в упор разглядывать их обладателя. И, хоть Алекс и был ослепительно красив, но красота эта была иной ― голову могла бы дать на отсечение ― он был обычным человеком. О том свидетельствовало всё: движения, как и полагается при таком росте ― грубоватые, лишённые всякой грациозности; кожа, хоть и ровная, но не безупречно матовая; и, наконец, глаза ― их бирюзовость была яркой, но яркой по-человечески, не смущавшей своей нереальностью.

― О чём тут шли толки до моего появления? ― пробасил Алекс, обращаясь к отцу.

― Да так, ― откликнулся тот небрежно, ― обо всём понемножку и ни о чём существенном.

― Мила уже знает, кто она?

― Да. Думаю, дражайший наш профессор успел её во всё посвятить.

― Вот и хорошо! ― одобрил Алекс и снова повернулся ко мне. ― И что ты думаешь?

― По поводу чего? ― растерялась я.

― Радует тебя перспектива стать супернелюдем?

― Сынок! ― пристыдил Матеуш. ― Не стоит обзываться!

― Я лишь высказываю своё мнение, папуль!

― Я пока ещё в некотором замешательстве, ― ответила я. ― И посвящена, как мне кажется, далеко не во все тайны.

― Ну так это поправимо! ― утешил Матеуш. ― Я обо всём тебе поведаю.

Однако повествований Матеуш не начал, а вместо этого выразил желание уложить меня «немножечко поспать», предварительно вколов снотворного. Я категорически отказалась. Тогда он стал уговаривать, приторно, «заботливо», пуская в ход уменьшительные формы слов и уверяя, что отдых мне сейчас просто необходим, так как нужно до минимума свести возможный риск неудачи…

― Иными словами, ― подытожила я его неоконченную речь, ― чтобы у меня меньше шансов было загнуться раньше времени? И «волшебное превращение» состоится здесь же, через несколько часов?

― Идеальное место, не находишь? ― подтвердил красавец Матеуш все мои догадки.

― Да я не знаю, что в такой ситуации считается идеальным.

― Ну, ты, главное, не переживай: никто не желает тебе зла! Отправляйся в свою комнату, приляг и отдохни, хорошо?

― Нет, ― ответила я, копируя безмятежность его интонации, ― никуда я отсюда не пойду, подчиняться вам я не стану. А будете указывать ― получите экстренное направление ко всем чертям!

Неоновоглазый хотел уже что-то сказать, но я перебила:

― И ещё кое-что: даже не собираюсь выживать после всех ваших «превращений»!

Матеуш, так тщательно готовивший наставительную речь (я заметила, как он разминал свои пухлые губы), обескураженно выдохнул ― он явно не мог придумать ни что возразить, ни как реагировать вообще.

― То есть, ты хочешь остаться собой? ― прозвучал над самым моим ухом бас Алекса.

― Пожалуй, что хочу, ― усмехнулась я.

Алекс поднялся во весь свой громадный рост:

― Давай-ка выйдем ненадолго, папа! ― его предложение больше походило на угрозу.

Матеуш хмыкнул, покачал головой, но всё же метнулся вон, Алекс протопал за ним с большим запозданием. Входная дверь хлопнула, но эти двое позабыли об открытом окне, так что мы с профессором слышали весь их недолгий спор. Слово в слово. А суть спора была таковой: Алекс хотел, чтобы Матеуш оставил меня в покое, а Матеуш хотел, чтобы сын его не путался у него под ногами.

― Ты не имеешь никакого права на неё, папа! ― басил Алекс. ― Мила не хочет меняться!

― У неё нет выбора, Саша! Так же, как и у меня. И, прошу ― не мешай!

― Ты её не тронешь!

― Я не собираюсь спрашивать твоего дозволения! ― голос Матеуша зазвучал иными, вовсе не такими мягкими нотами. ― Ни у тебя, ни у Петра! Мила нужна мне! А желаете меня остановить ― убейте, как убили Влада! Но имейте в виду: в отличие от него, я не стану с вами цацкаться, ни с одним из вас!

Я наконец собралась с духом и посмотрела на Шиманского. Но он сидел, понурив голову, изучая взглядом деревянные половицы. И через миг эту унылую картину загородил своей неправильной красотою разгневанный Матеуш.

― Почему ты так упряма, Миланта? ― спросил он, пытаясь вернуть голосу прежнюю бархатистость. ― Почему не хочешь просто немного отдохнуть? На тебе ведь лица нет от усталости!

― А разве принято отдыхать перед смертью? ― пожала плечами я. ― И вообще, знаете что, Матеуш без отчества, давайте-ка сюда этот ваш чудодейственный ген! Прямо сейчас! Нечего зря тянуть время ― здоровее и сильнее я уже вряд ли буду.

― Ох, Мила-Миланта, как с тобой трудно! ― пыхнул Матеуш, раздувая тонкие ноздри. ― Один прозрачный намёк: ты для меня ― не тяжелее котёнка. Так что мне ничего не стоит отнести тебя в твою комнату, а по пути вколоть двойную дозу снотворного!

И, в подтверждение своим угрозам, Матеуш засучил рукава, обнажая аристократически белые руки. Я вжалась в ступеньку, на которой сидела, пытаясь сообразить ― как следует обороняться от разгневанного божества.

― Оставь её в покое, Матеуш, ― вдруг заговорил Шиманский. ― Нет никакой разницы, выспится она или нет ― результат в любом случае будет плачевным. Так что ты и впрямь можешь тащить сюда ампулу и прямо сейчас делать роковую инъекцию.

Все взгляды: растерянный мой, неоново-гневный Матеуша и изумлённо-бирюзовый ― Алекса, застывшего на пороге и перегородившего собою выход, ― устремились к ссутуленному, уставшему от всего профессору.

― Поясни, ― процедил Матеуш (когда он был раздражён, его голос сильно менялся ― из по-кошачьи мягкого до бесчувственно-стального).

― Я не собираюсь тратить силы на чтение лекций, Матеуш, ― ответил Шиманский с той интонацией, с которой обычно отчитывают нерадивых студентов. ― Существует много нюансов и тонкостей, от которых зависит исход модификации. У Влада, например, о том был целый трактат написан. Жаль, что ты не удосужился приобрести хоть какой-то запас знаний, прежде чем действовать.

― Ты блефуешь! ― хмыкнул Матеуш. ― Влад в жизни не делал никаких записей ― все его бесчисленные знания упокоились в его ныне простреленной голове.

― Неправда, ― горько улыбнулся Шиманский, ― Влад любил вести записи. Причём делал это от руки. Но ваше общение всегда было слишком поверхностным, откуда же тебе знать столь интимный факт.

Произнося всё это, профессор выглядел так уверенно, будто подтверждал, что Земля круглая, ― усомниться было просто невозможным.

― Вот как, ― Матеуш прожёг Шиманского испытующим взглядом. ― И где же эти рукописи теперь?

― Не знаю, ― отозвался профессор со вселенским безразличием. ― Возможно, в каком-нибудь тайнике.

― Хватит! ― снова разозлился Матеуш. ― У тебя богатая фантазия, Пётр, ― с этим не поспоришь. И актёр ты тоже неплохой. Но меня тебе не провести!

― Как знаешь, ― пожал плечами профессор и прикрыл глаза, изображая дремоту.

Матеуш подхватил меня под локоть, заставил подняться и повёл вверх по лестнице.

― Постойте-постойте! ― заволновался Алекс. ― Иными словами, Пётр Павлович, Мила умрёт?!

― Если с «превращениями» не повременить где-то до конца месяца, то ― да.

― Ты слышал?! ― обратился Алекс к отцу.

― Слышал, ― откликнулся тот, ― но я не верю!

― Отпусти её! Немедленно! ― прорычал Алекс, как рычат, бывает, маленькие щенки, у которых отбирают игрушку.

― И не подумаю! Ждать до конца месяца ― слишком долго. Тем более, я не знаю ― чего ради мне ждать!

Вверх по лестнице и дальше, к своей комнате, я устремилась уже самостоятельно, без посторонних подстрекательств ― слишком надоели все эти дискуссии вокруг моей персоны, а, точнее ― моей жизни. И хотелось пусть недолго, но побыть в одиночестве и тишине.

Хлопнуть дверью я не успела ― Матеуш возник на пороге, окинул стены и кровать неоновым взором и подытожил:

― Не пять звёзд, увы!

― Вы, помнится, нашли эту обстановку идеальной, ― возразила я.

Неоновые глаза обратились ко мне, взгляд их как-то странно изменился, и красивые губы произнесли, соблазнительно изгибаясь:

― Мила, поверь: я не желаю тебе зла. Всё, чего хочу ― чтобы ты обрела то, что твоё по праву. Хоть сейчас, возможно, тебе и кажется, будто тебя ведут на эшафот, но, по-настоящему же, я всего лишь намереваюсь вручить тебе ту силу, то счастье и ту власть, ради которых ты явлена на свет. И я ни секунды не верю в неудачу! Такие, как ты, рождаются раз в столетье, и тебе должно повезти!

― Вот как? ― наверно, не будь я влюблена во Влада, то непременно сомлела бы от этого красавца, говорившего так мягко и смотревшего так пристально, но у изумрудных глаз уже никогда не появится конкурентов! ― А вы в курсе, что являетесь единственным, свято верящим в успех?

― Влад тоже верил в него, ― ударил подлец под дых. ― Твоё превращение было его задумкой. И не доверять ему у меня просто нет причин. А у тебя?

Я не нашлась с ответом ― слова Матеуша ранили больнее, чем собственные воспоминания. В его жестоких устах имя Влада звучало отчётливо и холодно, как поминальный звон.

― Я вижу, ты успела полюбить его, бедная девочка, ― проворковал Матеуш с неожиданным сочувствием, и его пальцы коснулись моего подбородка. ― Мы отомстим за его смерть, ― прошептал он, как заклинание. ― Но прежде ты должна стать другой, менее уязвимой, должна стать совершенной! Мила, ― шёпот стал более страстным, и неоновые глаза загородили собою всё ― Матеуш приблизился на расстояние, обычно разделяющее людей перед поцелуем; а я не понимала, почему стою, будто в оцепенении, а не оттолкну его, ― ты ― смысл всей моей жизни! Если погибнешь ― незачем будет жить и мне!

― Неужели? ― наверно, мы бы таки поцеловались, но эта приторная, до бесстыдного неприкрытая ложь возмутила меня до глубины души, и одурманенное невесть чем сознание пришло в себя. ― Это ваше признание, знаете ли, в корне всё меняет!

― Отправляйся спать, ― вздохнул Матеуш, поняв, что его маневр провалился и явно негодуя, но пытаясь того не показывать. ― И ни о чём не думай. Ничего не бойся. Хорошо?

― Угу! ― промычала я, освобождая подбородок от псевдозаботливых рук. ― Постараюсь.

― Вот и умница! ― похвалил Матеуш, и похвала эта звучала как оскорбление. ― А я обещаю беречь твой сон.

― Лучше пообещайте не вредить моему крёстному ― тем самым вы меня сильно обяжете!

― Твоему крёстному? Но ведь он убил Влада! Тебя это не задевает?

― Задевает. И ещё как. Но, если не поклянётесь, что профессор будет в целости-сохранности, ― я точно не усну!

― Хорошо, милая, ― улыбнулся Матеуш своей неотразимой улыбкой, ― я клянусь, что не обижу твоего профессора! Хотя, признаюсь: клятвы ― не мой конёк.

И, сложив свои порочные губы в насмешливом пренебрежении, Матеуш скрылся за дверью. А я, пытаясь не вздыхать слишком глубоко, чтобы боль в боку не свирепствовала, погасила свет и вышла на балкон ― воздуху не хватало. Но, на сей раз, это не было издержками нервного срыва.

Ночь пахла разгаром весны, плодовым цветом, лесной хвоей и подстриженной травой. Луна ушла на другую сторону небосвода, и теперь тёмно-синий купол усеивали мириады звёзд. А чуть ниже, на горизонте, покачивались, сонно вздыхая, очертания древесных крон. Я осторожно, зажав больной бок рукой, опустилась в плетёное кресло, укуталась висевшим на его спинке пледом и закрыла глаза.

И ночь взвыла холодной метелью. Я брела куда-то по заснеженному шоссе, и почему-то на мне было лишь лёгкое летнее одеяние. Озноб пробирал до самых костей, меня колотило от холода, но тут из белого вихря появился зеленоглазый Влад, снял, несмотря на все мои протесты, свою куртку и укутал ею меня.

Я проснулась от того, что мелкая дрожь, сотрясавшая тело, отдаётся в правом боку острой шпилькой. А ещё от того, что еле уловимый звук мужских голосов, больше похожий на дальние морские раскаты, затих… Я выпрямилась и стала напряжённо вслушиваться. Как назло, ветер подул сильнее, и шелест листвы заглушил все возможные звуки. Хрупкая вишня, растущая прямо под окнами и в белом цвету походившая на малолетнюю невесту, шумела громче всех, заодно щедро делясь пьянящим ароматом своего весеннего убранства. И наконец средь ночного шёпота расцветавшей природы раздалось: «Как ты посмел?!»

Матеуш! Почему-то, услышав его гневный баритон, я немного успокоилась. Однако следующее, донёсшееся до моего слуха, уже слегка насторожило:

― Почему, черти тебя побери, ты не сжёг его?!

― Я не смог, ― ответил бас Алекса, ― я ― не убийца, папа!

― Что ж, ― прорычал Матеуш хладнокровным хищником, ― выкручивайся теперь сам. Как знаешь!

Я успела встать, скинуть плед и зайти обратно в комнату, как дверь отворилась, и до зависти ладный Матеуш подлетел ко мне.

― Мила, ты в порядке? ― спросил мягкий голос, в то время как тёплые ладони уже согревали мои закоченевшие пальцы.

― В полном! Что у вас там стряслось? ― черти знают, отчего, но я всё большей симпатией проникалась к этому негодяю, и даже начала понемногу верить в его заботу обо мне.

― Да ничего особенного! ― ответил он, легко подхватывая меня на руки. ― Я увезу тебя отсюда!

― Увезёте?! ― такого поворота я никак не ожидала. ― Но куда?!

― Туда, где безопасно! ― пояснил Матеуш, и направился, почему-то, к балкону.

Я даже пискнуть не успела ― полубог сиганул вниз, со мною на руках, и через долю секунды, когда я заставила себя разжать слепленные ужасом ресницы, он уже бежал по освещённой уличным фонарём лужайке, цел и невредим, и не выпуская меня из рук.

― А ну стой! ― пробасил кто-то сзади.

― Чёрт! ― прошипел Матеуш, останавливаясь. Он бережно поставил меня на ноги и закрыл собою от надвигавшегося на нас Алекса. ― В чём дело, сыночек?

Я выглянула из-за прикрывавшего меня плеча. Алекс держал в руке пистолет, направленный непонятно в чью голову ― то ли ― в Матеуша, то ли ― в мою… Ненавижу пистолеты!

― Не высовывайся! ― шикнул Матеуш, заправляя меня себе за спину.

Мне страшно стало, что и его тоже убьют, так же, как Влада.

― Мила, отойди в сторону! ― рыкнул Алекс.

Тогда я поняла, что Алекс не выстрелит, пока я рядом с Матеушем. Возможно, именно потому тот и вцепился в мою руку… Разозлённая очередным обманом, я пихнула Матеуша в спину, пытаясь свалить его с ног. Не тут-то было ― он даже не дрогнул, зато его пальцы сжали моё запястье так сильно, что я даже пригнулась от боли. В ту же секунду прогремел выстрел. Матеуш ахнул, выпустил меня и упал на колени, зажав живот. В фонарном полумраке кровь, пропитавшая его рубашку, казалась чёрной…

Первым порывом студентки медфака было подлететь к раненному и попытаться остановить кровотечение, но нечто поразумней теорий первой помощи велело отойти от него подальше.

Алекс же приблизился к отцу почти вплотную, приставил дуло пистолета к его лбу и процедил сквозь зубы:

― Не дёргайся, папочка, иначе я прострелю твою башку!

― Так стреляй, сынок! ― прохрипел Матеуш, превозмогая боль. ― Только тело сжечь потом не забудь!

Моё естество раскололось надвое: одна из его половин мучалась жалостью и сочувствием к этому прекрасному созданию, которому сейчас дико больно от ранения в живот и от предательства, а вторая хотела, чтобы Алекс снова выстрелил. Но Алекс явно утратил всю свою решимость ― Матеуш обратил к нему потемневший, замутнённый страданием взгляд…

― Ну, ― прохрипел он из последних сил, ― чего же ты медлишь, сынок? Кончай своего папулю!

― Алекс, не надо! ― всё-таки вступилась я. ― Опусти пистолет!

Блондин, и без того растерянный, глянул на меня… И я тут же пожалела о своём приливе мягкосердия ― Матеуш, вмиг оживший и окрепший, одним щелчком выбил из рук Алекса оружие и вскочил на ноги. Алекс кинулся на него, придавил к земле, но было ясно ― эта его победа кратковременна.

― Беги! Беги!!! ― прокричал он мне, пытаясь удержать Матеуша.

Повторять ему не пришлось ― проём калитки (не знаю, кто именно оставил её открытой, но спасибо ему!) мелькнул в боковом зрении, а лесная стена дрогнула и помчалась навстречу. Я сама не сразу сообразила, что несусь со всех ног, и вскоре пришлось уворачиваться от норовивших наскочить на меня деревьев.

Ориентироваться в темноте было трудно, да и дышать становилось всё сложней. «Матеуш, хоть он и ранен,» ― рассуждала я, пытаясь отвлечься от боли в боку, ― «запросто справится с обычным человеком, даже таким матёрым, как Алекс… И сколько времени этому сверхсозданию потребуется, чтобы нагнать меня? Секунда? Две? Но, раз уж решено не сдаваться без боя ― буду бежать, насколько хватит сил!» А сил оставалось, надо заметить, очень немного: одышка стала просто невыносимой и до крайности болезненной, голова шла кругом, бежать я была уже не в состоянии. Пришлось перейти на шаг, который, увы, быстрым не назовёшь. Так бывает в кошмарном сне, когда нужно срочно спасаться от смертельной опасности, а ноги вдруг становятся ватными. Боль не давала мыслить здраво, и воздуху становилось всё меньше, будто кто-то продырявил атмосферу, и кислород утекал сквозь эту дыру. Вскоре я растянулась на ровном месте, а встать уже не смогла. «Пневмоторакс»… ― проплыло перед глазами слово из конспекта. Да, ведь это ― одно из возможных осложнений при переломах рёбер. Я усмехнулась: теперь уже бывшая будущая врач, прежде чем загнуться, установила-таки себе верный диагноз! Более того ― я даже знала, какая полагается в этой ситуации неотложная помощь: надо было сделать прокол во втором межреберье с повреждённой стороны, чтобы часть скопившегося в плевре воздуха вышла наружу. Иными словами, превратить закрытый пневмоторакс в открытый. Но у меня не было при себе ни ножа, ни, тем более ― троакара, ни сил, ни, впрочем, желания цепляться за эту жизнь. Куда как проще и спокойней было просто лежать недвижно, глядеть на мерцающие в небе звёзды и вспоминать изумрудные глаза. «Влад… мы скоро будем вместе!»

Когда небесные искры начали приближаться и сливаться в млечную дорогу, я уловила какой-то странный, отличный от шелеста листвы шорох, слишком стремительный и лёгкий. И он разогнал звёзды по своим местам, а мозгу вернул трезвое восприятие действительности. Собрав последние силы, я села и принялась оглядываться ― никого! И это было странным: неужели Матеуш не поборол Алекса? Может, огнестрельное ранение в живот для него ― не такой уж и пустяк? Я попыталась встать на ноги. Однако всё, что удалось ― встать на колени. Дальше мои ресурсы иссякли. Ночь сгустилась в непроглядную черноту и рухнула на плечи тяжким покровом. В следующую секунду я уже оказалась в чьих-то нежных объятиях, и голос Влада обещал никогда больше меня не бросать. Я с великим облегчением поняла, что умираю. И, в подтверждение этой догадке, боль в груди прошла. Дышать всё ещё было сложно, и голова по-прежнему шла кругом, но эти неудобства казались такой незначительной мелочью в сравнении с перспективой остаться с Владом навсегда. Я прижалась к его плечу…

А следующим, что увидела, было склонённое надо мною лицо Шиманского.

― Как ты? ― спросил крёстный.

― Где я? ― прошептала я, оглядывая скупо освещённую комнату.

― Всё там же, в нашем загородном «укрытии», ― ответил профессор.

― Я что, жива?! ― чёрт подери, этот факт казался более чем ужасным!

― Жива, слава богу!

― А где Влад?.. ― слёзы застряли в горле: «Всё ясно ― я не умирала, а всего лишь потеряла сознание, и мой любимый мне привиделся… И придётся жить дальше, без него…»

― Но он ведь обещал не бросать меня больше! ― всхлипнула я, с трудом поднимаясь со своего ложа, оказавшегося той самой кроватью в стенах той самой комнаты, на время пребывания в злополучном доме служившей мне спальней. Голова отчаянно кружилась. В глазах потемнело, стоило лишь принять вертикальное положение. Шиманский обнял меня.

― Мила, успокойся! ― попросил он. ― Ложись, тебе нужен отдых!

― Я в порядке! ― объявила я, отстраняя пытавшиеся усадить меня руки. ― Хочу выйти из этой комнаты!

И я пошатываясь вышла в коридор, с трудом передвигая ноги прошаркала к лестнице. Внизу, перед горящим камином сидел Алекс, он встрепенулся, увидев меня.

― Со мной всё хорошо! ― ответила я на читавшийся в его взгляде вопрос. ― Просто хочу на свежий воздух.

Алекс без лишних вопросов подскочил со своего места, в три прыжка поднялся по лестнице, подхватил меня на руки и так же мгновенно спустился вниз.

― Спасибо, дальше я сама пойду! Пожалуйста, отпусти меня!

Алекс повиновался, по-прежнему не проронив ни слова.

― А где Матеуш? ― вспомнила я раненного красавца. ― И что вообще произошло?

― Матеуш уехал, ― ответил Алекс сухо.

― Уехал? ― не поверила я. ― Куда? И как он мог уехать, он ведь ранен?!

― На нём всё быстро заживает, ― ответил Алекс так же неохотно. ― А о том, что произошло, тебе расскажет кое-кто другой.

Он взглядом указал на входную дверь.

Я уговаривала себя не тешиться нереальными надеждами, но сердце уже летело вперёд, скорее к порогу, к скрипучей, не сразу поддавшейся на мои толчки двери.

Предрассветная пора окутала влагой лесного тумана, ароматами юной зелени и вишнёвых цветов. Шаг вперёд, сварливая дверь недовольно скрипнула и хлопнула за спиной. Я спустилась с крыльца, вглядываясь в белесую дымку… И едва не разрыдалась от счастья, когда из туманной пелены навстречу шагнул Влад, невредимый.

глава 10

Камин потрескивал свежими поленьями, под потолком витал запах кофе (это за ним Влад уходил, пока я спала). Мы: профессор, Алекс, Влад и я ― сидели за столом, поджидая, когда же засвистит подлец чайник, будто знавший, что его ждут и нарочно не спешивший закипать.

Все молчали. Каждый (за исключением чайника) думал о своём. Всё было непросто, непонятно и непостижимо, но я чувствовала себя счастливейшей на свете. Хоть и впору было гореть со стыда: когда Влад возник передо мной, реальный, живой, улыбающийся и по-прежнему прекрасный, я пару секунд стояла, будто к месту прикованная, боясь, что от малейшего движения, и даже от дыхания эта грёза развеется, а потом, поняв, что всё происходящее ― происходит наяву, кинулась ему на шею. И лишь Господу Богу в точности известно, что именно я наговорила! Кажется, я молила его не исчезать больше, уверяла, что мне безразлично, кто он, ― хоть сам дьявол, ― пусть только не покидает меня, и я изменюсь, я непременно изменюсь, и непременно выживу, и тогда мы вечно будем вместе… В общем, стыдно даже вспоминать!

― Как самочувствие, Мила? ― Алекс был первым, кто посмел нарушить тишину.

― Для той, что чуть не померла, ― прекрасное! ― просияла я.

Да, это было истинной правдой: я и впрямь чуть не отдала всевышнему душу, но Влад подоспел вовремя. Что было дальше ― остаётся лишь догадываться, потому что я потеряла сознание (то ли самостоятельно, то ли ― тоже благодаря тайным способностям Влада); а когда очнулась ― малюсенький шрам от прокола под ключицей уже почти зажил, дыхание было свободным, а общее моё состояние, за исключением лёгкой слабости, ― вполне сносным.

― Да уж, ― вздохнул Шиманский, ― натворили мы дел! Точнее ― я… натворил.

Темы, предложенной профессором, никто не поддержал, и тишина стала такой напряжённой, что даже чайник смилостивился и разразился залихватским свистом. Не успела я опомниться, как свистун смолк, а чашка со свежезаваренным кофе опустилась на стол передо мной. Влад озорно подмигнул.

«Да,» ― сказала я себе, ― «предстоит ещё ко многому привыкнуть, и первым пунктом будет эта его молниеносность. Ну, а что станет пунктами вторым и третьим ― сама ещё пока не знаю.»

― Давайте договоримся, ― произнёс Влад, обращаясь к Алексу и к профессору, ― что случилось, то случилось, и слава богу, что всё закончилось хорошо. Так что не будем зацикливаться на прошлом, не будем объявлять друг другу холодных войн, а лучше подумаем немного о будущем. У кого какие планы?

Влад обвёл каждого из нас слегка уставшим взглядом. И, поскольку его глаза задержались на мне чуть дольше, я выпалила:

― Выдуть три кружки кофе, принять душ и не отставать от тебя, пока задуманное ранее не воплотится в жизнь!

― Три кружки ― это многовато, ― улыбнулся он. ― Ограничься, пожалуйста, одной. Идёт?

― Угу! ― промычала я, демонстративно отпивая солидный глоток.

Остальные же по-прежнему молчали, будто языки проглотили, и наконец Влад сказал:

― Я немного прогуляюсь, а вы уж будьте так добры, расскажите Миле всю правду. А ещё, желательно, не покалечьте друг друга в моё отсутствие! Последнее, Алекс, в основном тебя касается. Если уж я не держу на Петра зла, то тебе бы и подавно не пристало!

― Хорошо, ― пробубнил Алекс, окидывая Шиманского враждебным взором. ― Я постараюсь!

Влад ещё даже не успел подняться со своего места, а я уже вцепилась в его рукав:

― Куда это ты собрался?!

― Не волнуйся! ― успокоил он, нежно касаясь моей руки и давая тем самым понять, что я должна высвободить манжет его рубашки. ― Я скоро вернусь. Если, конечно, ты ещё захочешь меня видеть.

Последняя фраза прозвучала как-то пугающе холодно, и я разжала пальцы. Через миг хлопнула входная дверь, выпуская Влада в туман и запуская внутрь частичку сырого утра.

― Ещё не всё знаю? ― задала я риторический вопрос.

― Ты знаешь основные факты, ― ответил профессор, усаживаясь в плетёном кресле у камина. ― Но существует ещё масса подробностей.

― Не стану вам мешать, ― сказал Алекс, ― и, если позволите, займусь завтраком. Есть хочется!

― Конечно-конечно, Саша! ― залебезил профессор. ― Продукты в холодильнике…

― Разберусь как-нибудь! ― оборвал его грозный бас.

Алекс деловито оглядел имевшуюся в распоряжении кухонную утварь и согнулся в три погибели, заглядывая в холодильник. Я поднялась со стула и пересела в кресло напротив Шиманского.

― Там, на набережной… ― начала я, наблюдая, как языки пламени пожирают небольшое поленце, ― это ведь всё-таки вы стреляли, верно?

― Да, ― ответил крёстный глухо.

― Из того же пистолета, которым целились в Матеуша?

― Нет, из оружия посерьёзней. Я никогда не рассказывал тебе, что охота ― моё любимое хобби, так как знал ― ты этого не одобришь. Но, в общем, я ― первоклассный стрелок, и у меня есть разрешение на хранение огнестрельного оружия.

― Тогда ― всё ясно.

― Ты, наверное, проклинаешь меня?

― Нет. Не проклинаю. Но и оправдать не могу.

― Верь мне: я рад, что Влад выжил. Я скорбел по нему не меньше твоего, но… тогда я был уверен, что это единственный шанс спасти тебя.

― Я вам верю, ― выдавила я не без труда. ― Пожалуйста, не тяните, рассказывайте.

Шиманский набрал в лёгкие побольше воздуху, помолчал пару секунд, потом откинулся на спинку кресла и заговорил на полтона тише обычного:

― Мой отец был гением. К сожалению ― непризнанным. Любые науки давались ему легко, полушутя. Отпрыск обедневших дворян, он выучился на врача и к тридцати пяти годам слыл одним из лучших медиков Варшавы.

Само собой, материальное положение было стабильным. Доктор выстроил себе неплохой дом, женился на прелестной девушке и вскоре у них родился сын. Вот только счастье от появления первенца было сильно омрачено ― родовая травма. Ребёнок рос умственно полноценным, но прикованным к постели, и, по тем временам (то были двадцатые годы прошлого века), не должен был дожить до совершеннолетия.

Отец с этим не смирился. Он и до того очень активно интересовался всеми новшествами медицины, работами Томаса Ханта Моргана ― в том числе. Только волновали его вовсе не мушки дрозофиллы: ещё в свои студенческие годы отец принялся изучать тайны человеческих генов. У него было много собственных теорий и идей, которые он вынашивал в уме до поры. Сыновий же недуг подстегнул его начать практические опыты. И вот, по прошествии девяти лет, Павел Шиманский добивается своего. Открытие было уникальным, и, я думаю, скорее случайным, нежели тщательно просчитанным. В общем, отец подверг мутации клетку эктодермы… Помнишь, что это такое?

― Из неё развивается нервная ткань, ― кивнула я.

― Именно. В результате этой самой мутации получилось некое подобие вируса, способного проникать в уже сформировавшуюся нервную систему и корректировать её. Опыты, проводимые In Vitro, несказанно радовали ― новоиспечённый ген (хотя я и неуверен, что его можно так называть, но, с другой стороны, иного названия тоже придумать не могу) «штопал» самые непоправимые дефекты нервных волокон. Но вот In Vivo отец столкнулся с проблемой: две из трёх подопытных крыс сдохли через двенадцать часов после введения гена, зато третья не просто выжила, но стала гораздо здоровее… Кстати, она жива до сих пор и прекрасно себя чувствует!

― Шутите?!

― Нет, детка, не шучу. Ген одарил её бессмертием.

― Здорово!

― Да. Итак, непростая дилемма: либо поставить сына на ноги, либо ускорить его путь в могилу. Отец решился на безумный шаг ― протестировать своё открытие для начала на каком-нибудь беспризорнике, которого, в случае неудачи, никто бы не хватился.

― Жестоко! ― шепнула я.

― Возможно, ― кивнул профессор. ― Но это не первая жестокость, совершаемая во имя науки: люди перевели миллионы невинных зверушек ради своих опытов, и совесть никого не гложет, но почему-то считается, будто человек ― это нечто неприкосновенное, особенное! А чем, собственно, мы лучше животных?.. Прости, я отвлёкся!

Подопытного себе отец нашёл быстро ― накануне при пожаре погибла молодая семейная пара, и их чудом спасённый сын сам пришёл просить приюта.

Шиманский замолчал, о чём-то размышляя.

― И что стало с мальчиком? ― не выдержала я.

― Да вот, ― хмыкнул профессор, ― думаю, как бы дотянуть интригу до финала?

― Какую, к чёрту, интригу?! У меня и так голова кипит, словно чайник, скоро засвищу! Будьте человеком ― рассказывайте!

― Рассказываю: через пару месяцев сиротка слёг, как было объявлено ― от лихорадки. Целые сутки он метался в агонии, а потом, как раз после визита священника, очень быстро выздоровел. И вскоре господин доктор объявил, что хочет усыновить Анджея (так звали спасённого мальчугана). Никто и возражать не стал. Все сочувствовали горю Шиманских: их больной сынишка того гляди испустит дух, а Анджей как раз сможет стать доктору утешением ― ему тоже почти девять, он смышлёный и необычайно красивый ребёнок ― дитя, достойное докторской семьи.

Нет, это невыносимо! Меня даже мои студенты не слушают так внимательно! Спроси что-нибудь, а то я и впрямь будто лекцию читаю!

― Не кокетничайте, Пётр Павлович! Я видела, как вас слушают студенты ― раскрыв рот и не дыша. Но раз вам так хочется…

Вопросов у меня скопилось масса, но на тот момент, почему-то, я захотела уточнить один не столь уж важный факт: раз в двадцатых годах прошлого века Павлу Шиманскому было тридцать пять, то сколько же ему было в пору рождения Петра Шиманского? Семьдесят, что ли? Я призадумалась на мгновение, соображая, как бы спросить об этом покорректнее, но, так ничего и не придумав, сказала:

― А что случилось с вашим старшим братом? Он умер?

― Нет! Не умер.

― Его исцелил тот волшебный вирус-ген?

― Тоже нет. Отпрыск Шиманских слабел с каждым днём, и мутация лишь ускорила бы его гибель ― это слишком серьёзное испытание для организма. Павел был вынужден смириться с неминуемостью своей утраты.

― Но мальчик не умер?

― Родители думали: раз я не разговариваю, то ничего и не понимаю… Оплакивали вслух и при мне планировали мои же похороны, а добрая бабушка даже молилась, чтобы Господь «поскорее прекратил страдания невинного». И вот на край моей постели присел Анджей, взял меня за руку и шепнул, что скоро я поправлюсь и мы сможем играть вместе.

Так и случилось. Анджей не отходил от меня ни на шаг, и через пару дней я произнёс своё первое слово, через неделю мог самостоятельно есть, а ещё через неделю ― учился ходить.

Профессор умолк, внимательно наблюдая за моей реакцией.

― Так… тот больной ребёнок ― вы???…

― Мне восемьдесят четыре, Мила. Как, по-твоему, я неплохо сохранился, а?

― Я вам не верю! Вы меня разыгрываете?

― Я говорю тебе правду. Ту самую, которую Влад велел поведать. Всё ещё не веришь?

Я покачала головой.

― Ну что же, не верь, а я пока продолжу. Как ты уже поняла, тот самый больной мальчик, то есть я, крепчал с каждым днём, и вскоре от недуга и следа не осталось. О том, что причина чудесного выздоровления ― Анджей, мой отец очень скоро догадался. «Я создал бога!» ― такую запись сделал Павел Шиманский в своём дневнике.

Умение исцелять было далеко не единственной особенностью Анджея. Выяснилось, что он обладает даром гипноза, настолько сильным, что может подчинять себе людей одним лишь взглядом. Помимо этого, он стал невероятно ловким и быстрым, а его умственные способности превышали все планки гениальности.

Для отца Анджей был божеством, сверхчеловеком. Для меня же ― обожаемым братом, вернувшим меня к жизни, спасшим от немощности, всегда находившим время, чтобы поиграть со мной, почитать книжку перед сном или рассказать сказку, придуманную специально для меня. Теперь уже я, в свою очередь, не отходил от него ни на шаг. Мы даже ночевали в одной комнате. Помнится, в первый год Анджей часто плакал во сне. Наверное, он скучал по родителям, а может, ему было тяжело свыкнуться с новой жизнью, ― не знаю. Тогда-то я был не в курсе всех этих генетических экспериментов.

Время шло, мы взрослели. Конечно, в умственном плане Анджей обгонял меня лет на двадцать, но внешне мы оставались ровесниками. Вместе окончили школу, вместе поступили в медицинский институт. «Братья не разлей вода» ― так нас прозвали. Все эти годы для меня были одним безразмерным счастьем, каждый день, каждый час… И вот, счастье дало трещину: как-то под Рождество Анджей объявил, что нам обоим стоит покинуть родительский дом. Я потребовал объяснений, и лишь тогда и узнал всю правду об отцовской деятельности.

Оказалось, Анджей принимал активное участие в исследованиях отца. Вместе они много трудились, провели более сотни различных опытов, но ситуация оставалась той же ― лишь некоторые из подопытных животных выживали, остальные дохли, и причина такой вот статистики по-прежнему была неизвестна. Но отец решил, что на людей правило не распространяется ― человеческий организм, якобы, сильнее, нервная система совершеннее, а потому не следует бояться. По его плану, следующим счастливцем, достойным «волшебного превращения», должен был стать Матеуш (тут отдельная история, не буду тратить на неё время), а следом ― я; да и сам великий доктор собирался попытать своё счастье. А потом, если всё пройдёт гладко, ― и остальных своих родственников он намеревался зачислить в ряды бессмертных. Анджей этой уверенности не разделял. «С Матеушем поступай, как знаешь, а Петра я тебе не отдам!» ― такие слова бросил он отцу на прощанье.

Анджей повёз меня во Францию ― в Париже поселился наш хороший товарищ, уже давно зазывавший погостить. Стены родительского дома я покидал без особых сожалений. Центром моей вселенной был Анджей. Извечно занятого своей работой отца я практически не видел. Мама, вдохновенная моим выздоровлением, ударилась в религию, дни напролёт проводила в молитвах, и наставительные проповеди ― всё, что от неё могли услышать домочадцы. А потому, когда мы с любимым братом спешили на ночной поезд, на сердце у меня было несказанно радостно.

Шиманский и снова умолк, задумчиво разглядывая носки собственных ботинок.

― А что было дальше, Пётр Павлович? ― опять не выдержала я.

― Анджей снова спас меня, увезя с собою. Увы, спас меня одного ― весть о смерти отца настигла нас через две недели после отъезда.

― Неужели ваш отец решился…

― Да. Он хотел доказать свою правоту, но, к несчастью, правым оказался Анджей. Матеуш выжил, а отец ― нет.

Все решили, что доктор наложил на себя руки, отравившись каким-то ядом. Моя набожная мать, желая отмолить мужнин грех, постриглась в монахини. Больше я её не видел.

Анджей с тех пор сильно изменился. Чувство вины не давало ему покоя: можно ведь было просто-напросто нарушить обещание… Но, как выяснилось, он верен своему слову до конца.

― О каком обещании вы говорите?

― Анджей обещал отцу, что никогда не станет влиять на его сознание ― не прибегнет к гипнозу. Такую же клятву некогда получил и я.

Надо признать, я тоже винил Анджея ― позволить близкому человеку умереть ради честного слова… Это было вне моего понимания. Да, я винил его, каждый день, каждый час, каждую минуту; и, хоть вслух я и не озвучил ни единого упрёка, ― Анджей это знал. Конечно, оттого ему было лишь больней. Мы всё меньше времени проводили вместе, а вскоре и вовсе перестали видеться. Началась вторая мировая, мы уехали в Америку, но и там наши пути практически не пересекались. Я жил своей жизнью, Анджей ― своей. Практикующего врача из меня не получилось, зато теоретик вышел неплохой. После войны я вернулся в Польшу, оттуда уехал в Москву, а потом чёрт знает каким ветром меня занесло в Литву.

На том история неразлучных братьев заканчивается. И я начинаю рассказ, посвящённый тебе, моя крестница. Ты ещё не устала от моей хрипоты?

Я нетерпеливо мотнула головой.

― Ну тогда слушай: однажды, чуть более двадцати лет назад, Анджей вновь ворвался в моё мирное существование. Как сейчас помню: раннее утро, воскресенье, сплю себе блаженным сном в полном одиночестве, и тут кто-то толкает в бок… Открываю глаза ― Анджей! Всё такой же юный и прекрасный, на вид ― никак не больше двадцати пяти; улыбается до самых ушей, трясёт меня, обнимает, а я в толк не возьму ― наяву это всё или я не проснулся ещё. Короче говоря ― возвращение блудного счастья. Однако, уже через несколько минут выяснилось, что причина чудесного явления ― вовсе не братская любовь, а ты!

― Я?

― Да, студент, ты. За все те годы разлуки, в отличие от меня, Анджей не существование одинокого преподавателя влачил, а продолжал свои научные поиски. И вот она, долгожданная разгадка. Анджей вычислил, что и у него самого, и у Матеуша, и у выжившей при опытах крысы в геноме есть одинаковый фрагмент, который, скорее всего, и послужил им всем спасением. И теперь дело за малым: на свет будут явлены искусственно зачатые мальчик и девочка, обладающие заветным набором генов. Для девочки Анджей уже нашёл мать, ну а я, в свою очередь, буду тем бдительным стражем, хранящим драгоценную жизнь в безопасности и полном неведении об её происхождении вплоть до самого совершеннолетия.

Да, стоит упомянуть: я выгляжу и чувствую себя гораздо моложе своих лет также отчасти благодаря тебе ― Анджей, задействовав свои скрытые способности, здорово перекроил мой организм и хорошенько отсрочил все возрастные процессы. Нужно ведь было, чтобы подле дрожайшей подопечной и её матери находился не дряхлый старикашка, а мужчина в силе, передвигающийся и соображающий самостоятельно, способный быть полезным. Документы мои тоже подправили, изменили, где надо, даты, и… вуаля! А иначе, возможно, покрывался бы я уже плесенью в какой-нибудь дыре для престарелых!

Однако, настал черёд диалога. Спрашивай, не стесняйся!

― Почему в «неведении» меня держать предполагалось именно до совершеннолетия? ― выдала я самый назойливый из роившихся в голове вопросов.

― Как я уже когда-то говорил ― чтобы организм успел окрепнуть; к тому же ― чтобы у тебя было полноценное детство, отрочество и так далее.

― Почему же Анджей не сам остался подле меня, а поручил эту миссию вам?

― Анджей присматривал за вторым ребёнком ― за мальчиком, от названного отца которого уже ничто не скрывалось.

― Что за недоверие к моей маме?

― Не недоверие ― предосторожность. Думаешь, твоя мама согласилась бы рожать и выращивать ребёнка для генетических экспериментов?

― Ясно. И что же дальше?

― А что, собственно, дальше? Спроси поконкретнее!

― Хорошо: значит, мама просто хотела ребёнка, похожего на погибшего возлюбленного, и об остальном ― ни сном, ни духом?

― Именно.

― С момента моего совершеннолетия минуло два года ― почему?

― Хочешь спросить, почему тайна раскрылась не раньше, а именно сейчас?

― Да!

― Благодаря моему ораторскому дару ― я всё время ныл и уговаривал Анджея позволить тебе пожить ещё хоть немного нормальной жизнью.

― И каковы теперешние планы насчёт моего «волшебного превращения»?

― Никаких планов нет.

― Как?

― Влад обещал, что ты останешься собой, и на сей раз я ему поверю!

― Вот как…

― Вижу, ты разочарована?

― Просто мне непонятно…

― Что?

― Что случилось с Анджеем? Раз созданный вашим отцом ген наделяет бессмертием и полной неуязвимостью, то как Анджей погиб? Какой-то жуткий несчастный случай?

― С чего ты взяла, что Анджей погиб?

― Он жив?!

― Живее всех живых.

― Просто, я думала, что… У меня создалось впечатление, будто вы говорите о моём создателе в прошедшем времени.

Профессор помотал головой:

― Он жив.

― Тогда я хочу его увидеть! Пожалуйста, Пётр Павлович! Передайте Анджею, что хочу встретиться с ним! Вы ведь общаетесь до сих пор?

― Общаемся. Но передавать я ничего не стану, так как он скоро сам будет здесь.

― Правда?!

Я была слишком усталой, чтобы докапываться до сути новоиспечённого волнения, перехватившего дыхание.

― Так он придёт сюда?!

― Угу!

― Сегодня?!

― Или завтра, ― ответил профессор равнодушно.

― Сегодня или завтра… ― прошептала я, пытаясь унять сердечную лихорадку.

Некоторое время мы сидели молча, Шиманский не сводил с меня пристального взгляда, приводя в некоторое замешательство. Алекс, всё это время прислушивавшийся к профессорскому рассказу, почему-то пыхнул и покачал головой. Наконец я почувствовала, что больше молчать не могу:

― Но где Анджей пропадал всё это время?! Когда вы увозили меня из Литвы, когда Матеуш гнался за нами, ― где был Анджей? Неужели он не знал о происходящем?

― Знал. Он всегда всё знает.

― И… почему он не вмешался?

― Ты так и не поняла? ― невесело усмехнулся профессор.

― Чего не поняла? Анджей заодно с Матеушем? Он тоже хочет, чтобы я изменилась?

«Это вполне логично… Конечно, ведь именно для того он и явил меня на свет… Действительно, следовало понять это раньше…»

― Если бы он хотел этого, то так бы и случилось, Мила. Дело в другом.

― В чём же?

― Хронологически, Анджей ― мой ровесник. Нам обоим ― по восемьдесят с гачком. Но со мной дело проще ― я хоть и медленнее должного, но всё равно старею, и потому достаточно было только подкорректировать некоторые документальные даты. А вот если тебе на вид ― неизменные двадцать пять, то не выйдет восемьдесят четыре года прожить с одним и тем же паспортом и под одним и тем же именем, понимаешь?

― Значит, он сменил имя?

― Да. Он взял имя своего погибшего отца.

― И?

Странный, покалывающий холод разлился между лопатками.

― Теперь его зовут Владиславом Велански, ― подсказал профессор.

Я только молча раскрыла рот, на что Шиманский одобрительно кивнул.

― Н-но… ― всё-таки обрела я дар речи. ― Вы ведь сказали, что нас было двое, созданных для изменения, ― мальчик и девочка?

― Да. И что?

― Кто же тогда тот мальчик, если не Влад?

― Тот «мальчик» ― я, сестрёнка! ― объявил хмурый Алекс.

― Ты?!

― Я думал, ты уже догадалась!

― Я не столь догадлива, как ты думал! К сожалению. Так, значит, я не одна такая, ожидающая чудесных превращений?

― Одна! Единственная и неповторимая. Я же намереваюсь остаться собой! ― заявил Алекс гордо.

Я устремила окончательно сбитый с толку взгляд к Шиманскому.

― Когда Алексу стукнуло восемнадцать, Анджей-Влад объявил, что тот самый таинственный генетический код есть только у тебя, ― пояснил профессор. ― Изначально он действительно планировал создать двоих, способных перенести мутацию, но в последний момент передумал. Никто не знает, почему. Возможно, чтобы оставаться хозяином положения: Алекс ведь, как ни крути, в детстве всё равно целиком и полностью принадлежал Матеушу. А ты ― совсем другое дело: дочка обычной медсестры, проживающая за тридевять земель, чьё существование до последнего хранилось в тайне. Матеушу вообще было сказано, что ты погибла ещё во чреве матери, и с тех пор о тебе не упоминалось вовсе. В этой обманной версии вечное будущее открывалось Алексу.

― Открывалось-открывалось, и закрылось! ― буркнул тот. ― Но приятно, Пётр Павлович, что вы перестали называть меня Сашей!

― Это я подмазываюсь!

― Тогда ― зря стараетесь!

― Мила, тебе плохо? ― забеспокоился профессор.

― Нет, Пётр Павлович! ― ответила я, отнимая руки от пульсирующих висков. ― Просто голова идёт кругом, а так ― всё прекрасно!

― Может, хочешь ещё что-нибудь спросить?

― Хочу, но не у вас.

― И не у меня, я полагаю, ― хмыкнул Алекс.

― Правильно полагаешь! Вкусно пахнет. Это наш завтрак?

― Всё готово! ― просиял Алекс. ― Я очень старался!

― Идёмте к столу! ― позвал Шиманский. ― Пахнет и впрямь изумительно!

Алекс приготовил недурной омлет с грибами и курицей. Вот только я не одолела и половины своей порции ― аппетит был напрочь отбит вместе с хорошим настроением. В голове не укладывалось, что юный, прекрасный Влад четырежды меня старше, да ещё ― что это он же меня и создал! И кто я теперь? Его дочь?! Такой расклад меня совершенно не устраивал. Зря, выходит, я божилась, будто мне неважно, кто Влад на самом деле ― важно, ещё как важно!

― Не вкусно? ― огорчился Алекс, когда я отодвинула от себя почти полную тарелку.

― Очень вкусно, ты отличный кулинар, просто у меня нет аппетита ― слишком много шокирующих новостей!

― Подожди, ― хмыкнул Алекс. ― Это ещё далеко не все новости!

― Что???

― Поешь ещё немного!

― Не хочу!

― Ну тогда идём, подышим свежим воздухом. Настал мой черёд рассказывать!

― Саша, не стоит… ― попытался остановить Шиманский.

― Что, Пётр Павлович, вы считаете, что рассказали ей всё до конца?

Шиманский только тяжко вздохнул. Алекс встал из-за стола, подхватил меня под руку и повёл к входной двери. Мы устроились на террасе, я укуталась в плед и обратилась в слух.

Повествование Алекса было не таким складным, как профессорское, но зато было куда как более подробным. И вот что я ещё узнала: Матеуш, на которого мой крёстный не пожелал тратить времени, играл во всей этой истории немаловажную роль. Как выяснилось, он ― внебрачный сын Петра Шиманского старшего (то есть ― деда нашего профессора). Однако полукровкой его называет лишь племянник. Павел же очень любил младшего сводного братишку и делал всё возможное, чтобы тот не чувствовал себя ущемлённым: принял жить в свой дом, помог получить образование, поддерживал материально. С годами разница в возрасте перестала ощущаться так сильно, и сводные братья стали лучшими друзьями, доверяющими друг другу самые сокровенные тайны. Так Матеуш и узнал о чудодейственном гене, так он и уговорил нерешительного Павла испытать своё открытие на сиротке Велански.

После всех произошедших с Анджеем изменений Матеуш тоже возжелал стать «богом во плоти», но Павел не знал, как мутация повлияет на взрослый, полностью сформировавшийся организм, и слишком боялся плачевного исхода. На слёзные мольбы Матеуша он поддался лишь спустя несколько лет, когда тому стукнуло тридцать три. Вопреки опасениям, Матеуш не погиб. Однако и не обрёл чудесных возможностей Анджея: он стал краше, сильнее, быстрее, само собой ― стал почти неуязвимым, но на этом ― всё. Ни гипнозом, ни даром исцеления Матеуш не овладел. Единственная его особенность ― умение располагать и подчинять себе животных, на людей же он имеет лишь временное, мимолётное влияние, которому легко противостоять. В чём причина такого неравенства, точно неизвестно, но, скорее всего, это ― слишком зрелый возраст. Матеуш был сильно разочарован, Павел же наоборот зажёгся идеей вечной, необременённой сверхспособностями молодости. Он решил вколоть роковую инъекцию и себе…

Навряд ли в случившемся можно винить Матеуша ― он ведь не ожидал, что для Павла ген станет смертельным. И всё же Пётр Шиманский-младший считает, что его сводный дядя хоть и невольно, но толкнул собственного любящего брата на верную гибель. Отсюда и берёт начало эта граничащая с ненавистью неприязнь.

Поскольку всё последующее уже было мне известно, рассказ перескочил на много лет вперёд. Когда на свет появился Алекс, Матеуш вызвался растить его, как родного сына. О существовании девочки по имени Миланта он тогда и не подозревал.

На зависть мне, у Алекса был своеобразный «бонус» ― он с самого начала знал, кто такие Влад и Матеуш, знал также, что и он сам появился на свет из пробирки. Сия информация была для него такой же обычной, как для других детей ― родительская профессия. Надо заметить, он никогда не комплексовал по этому поводу ― наоборот, чувствовал себя особенным, и очень гордился своим прекрасным, вечно молодым папой. И вот, Матеуш решил, что пора поведать дрожайшему отпрыску, какое будущее ему уготовил заботливый родитель…

― Я тогда сильно психанул! ― признался Алекс. ― Представь: мой день рожденья, восемнадцать лет, возвращаюсь домой с бурной гулянки, хмельной и собою довольный, а меня встречает любящий папочка, и не за спиртной запашок отчитывает, а подаёт бокал вина и объявляет, что должен раскрыть мне одну прекрасную тайну… Он так и сказал: «прекрасная тайна»! До сих пор тошнит от этой фразы!

И вот я узнаю, что таким, какой есть, папулю не устраиваю, что он взялся растить меня не просто так, а для какого-то там научного опыта! Для того, чтобы стал я непонятно кем! Что я должен отказаться от всех своих планов на будущее, похоронить все свои мечты и в угоду папаше стать чёртовым суперменом! А я, между прочим, как раз в ту пору выиграл грант на обучение в одном из самых престижных вузов! Но, увы, Матеушу это казалось плёвым достижением. В общем, немного поколотив кулаками о стену, я ушёл из дому. Через пару дней меня разыскал Влад и «успокоил», что никакие «превращения» мне по любому не светят ― не те, видишь ли, гены!

Наши отношения с отцом полностью разладились. Домой я так и не вернулся, летом работал в лавке моего знакомого, там же и ночевал, потом уехал учиться и забыл всё, будто плохой сон: решил, что буду жить так, как хочется, добьюсь того, о чём мечтал, а то, каким образом я был явлен на свет и зачем ― совершенно неважно!

Так прошло два года. А потом я узнал о тебе.

― И? ― не смирилась я с наступившим молчанием.

― Чего ― «и»? И вот я здесь, дабы сделать всё, что в моих силах, лишь бы помочь тебе!

― Помочь мне? Ты решил меня спасать?

― Я прежде всего решил познакомиться с тобой и узнать, хочешь ли ты меняться на самом деле?

Теперь уже замолчала я. Алекс оказался более терпеливым собеседником и молчания этого не нарушал.

― Не знаю! ― призналась я наконец. ― Кажется, я сама ещё толком не поняла!

― Ну, это нормально, я думаю! Тут поразмыслить есть над чем!

― Точно! А как ты узнал обо мне?

― Случайно. Решил помириться с отцом, позвонил ему, мы договорились о встрече. Приезжаю домой, а меня там никто не встречает. Ну, думаю, забыл папаша о времени, чем-нибудь занят, как всегда, надо подождать. Жду. Жду час. Папули нет. Звоню. Телефон вне доступа… Звоню Владу. Тот появляется весь взмыленный, взвинченный: «Ясно дело,» ― говорит, ― «сбежал гадёныш!». Погнали мы в аэропорт, но Матеуша всё-таки упустили ― самолёт успел взлететь. Ну, мы ― вдогонку, следующим рейсом. По пути мне Влад всё и рассказал.

― А потом?

― А потом начались долгие переговоры с Шиманским, который умолял пощадить тебя. Влад сам сомневался до последнего, зато Матеуш был настроен категорично, он даже порывался лично с тобою познакомиться и всё рассказать ― уверен был, что ты-то уж точно обрадуешься перспективе стать «совершенной»! Конечно, Влад ему запретил приближаться к тебе, но Матеуш и не собирался подчиняться. Он ждал подходящего момента, чтобы незаметно улизнуть из-под Владова контроля. И как-то вечером такой момент настал ― Влад ушёл из дому, оставив нас с отцом наедине. Матеуш решил действовать. Меня ему пришлось взять с собою ― не получилось отвязаться от «приставучего сынули». И вот, ориентируясь на сигнал твоего маяка, мы приехали к набережной…

― Стоп! ― перебила я. ― Какой ещё маяк?!

― Ах, да… ― смутился Алекс. ― В твоё кольцо был вмонтирован микрочип ― маяк. По его сигналу Влад и профессор, а позже ― и Матеуш, узнавали твоё местонахождение.

― Вот как…

Эта новость шокировала не меньше всех остальных, если не больше. Пару лет тому назад, поздравляя меня с совершеннолетием, крёстный произнёс необычную речь: клялся в вечной любви и преданности, каких не испытывает боле ни к кому другому, уверял, что значу для него больше, чем для иных ― родная дочь. И велел носить эту безделушку, как талисман на удачу.

«Безделушка» оказалась верхом изысканности ― серебряный перстень, сочетавший в себе геометрические линии и растительные мотивы, был настоящим произведением искусства! На руке он выглядел очень изящно, подходил под любой стиль одежды, идеально смотрелся и с повседневным гардеробом, и с вечерним платьем. Неудивительно, что я согласилась носить его, не снимая… И, выходит, любимый талисман ― всего лишь метка…

― А кому принадлежала идея окольцевать меня?

― Владу, ― ответил Алекс, ― он сам и сделал то кольцо.

― Понятно. У него отменный вкус! И, пожалуй, мне пора попривыкнуть к шокирующим новостям да не принимать детали близко к сердцу… Итак, вы приехали к набережной. Что было дальше?

― Приехали к набережной, а там ― мёртвый Влад. Рядом, в луже его крови, ― твоё кольцо. Я был убит горем и оттого плохо соображал. Матеуш этим и воспользовался ― он не стал вызывать полицию, а просто погрузил Влада в машину и дал дёру. Ехали мы довольно долго, выехали за город, забурились в лес. По пути Матеуш всё время названивал какому-то своему знакомому, и вскоре выяснил, где профессор решил прятаться. По счастью, мой отец ужасно нетерпелив ― он решил не терять времени даром, отдал мне ключи от машины, поручил облить тело Влада бензином и сжечь где-нибудь в лесу, а сам кинулся догонять вас.

― Пешком? ― поинтересовалась я скептически.

― Сначала ― да. А потом он раздобыл себе авто. И, вообще-то, для него транспорт ― это лишь вопрос комфорта, а вовсе не скорости. К тому же, не мог ведь Матеуш оставить своего сыночка посреди леса безлошадным! Трогательная такая забота… Вот только того, что сынуля не в себе от горя, он как-то и не заметил!

Влад всегда был для меня и родней, и ближе отца, и сжечь его тело мне казалось неслыханным кощунством. Так что, вместо того, чтобы выполнять отцовские указания, я просто упал Владу на грудь и дал волю слезам. Провалялся так, наверное, больше часа, и тут почувствовал, что его сердце бьётся! Слабо, очень редко, но бьётся! Пульс крепчал с каждой минутой, и вскоре Влад уже снова начал дышать. Моей радости не было предела! Тогда я наконец-то пришёл в себя и понял, что должен любой ценой остановить Матеуша. Но прежде мне надо было найти надёжное укрытие для Влада. Я не хотел везти его с собою, так как не хотел подвергать дополнительному риску ― никогда ведь не знаешь, что может случиться в дороге, тем более, что поездка эта обещала быть непростой, а когда Влад окончательно оклемается я не знал… В общем, я спрятал его в повстречавшемся по пути заброшенном домишке, рядом оставил записку, в которой вкратце рассказал о случившемся, и помчался в Латвию, выручать тебя.

― Значит, Матеуш сказал тебе, куда направляется?

― Сказал, как ни странно!

― Нелогично с его стороны!

― Да Матеуш по жизни не очень дружен с логикой! К тому же, поначалу я прикидывался его союзником ― думал, что так смогу лучше контролировать ситуацию. Это только потом Матеуш понял, какую глупость сотворил, доверившись мне, ― когда получил гневный телефонный звонок от воскресшего Влада. Ну, а что было дальше, ты помнишь: Матеуш хотел увезти тебя, я чуть не пристрелил его… И так далее.

Бирюзовые глаза посмотрели угрюмо, и Алекс произнёс, чётко проговаривая каждое слово:

― Но, знаешь, весь этот мой рассказ, впрочем, был лишь небольшой оттяжкой времени и своего рода прелюдией к одной только фразе.

― То есть?

― Они оба: и сам Влад, и профессор, ― до жути боятся сообщить тебе одну немаловажную истину… Но, поскольку Влад не запретил говорить об этом… В общем… Только ты не нервничай сильно, ладно?

― А можно уже просто сказать то, что ты сказать собирался?

― Можно! Мила, главное, что ты должна знать: Влад читает мысли.

― Что?????

― Влад читает мысли. Он знает всё, о чём ты думаешь, всё, что ты чувствуешь. Постарайся смириться с этим.

Алекс поднялся и ушёл в дом, а я так и осталась сидеть в своём кресле, парализованная новым известием.

Через несколько минут на террасу вышел профессор, поинтересовался, как себя чувствую. Я соврала, что всё в порядке, и наконец-то осмелилась задать всё это время волновавший меня вопрос:

― Пётр Павлович, скажите, вы знали, что Влад очнётся, что выстрел в голову не будет для него смертельным?

Шиманский подошёл ко мне, посмотрел в глаза:

― Нет, Мила, ― ответил он. ― Я знал привычки брата ― знал, что он не любит присутствия посторонних, следовательно, путём гипноза отвадит лишних зевак и набережная будет пустой. И я знал, что он останется верен своей клятве до конца ― не станет влиять на мою волю и на моё сознание, что бы я не предпринял… А стрелял я, чтобы убить. И так же планировал поступить с Матеушем. Я хотел увезти тебя на безопасное расстояние, а потом вернуться в Литву, назначить Матеушу встречу и тоже выстрелить ему в лоб.

― Но… как же так можно?! Вы ведь родня… И Матеуш ― отец Алекса… А Анджей… после всего, что вы рассказали о нём… как же вы могли?!

― Как видишь ― мог. Матеуш мне глубоко неприятен, Алекс ― безразличен, и его страдания ― не великий аргумент, а Анджей… брат, которого я обожал слишком долго. Знаешь, всю жизнь любить кого-то без памяти и осознавать, что, как бы ты ни старался, сколь бы ни лез из кожи вон, ― всегда будешь много хуже объекта своего обожания, никогда не станешь ему ровней… Такая любовь сильно выматывает, а порой и вовсе перерождается в ненависть. Самый дорогой мой человек на этом свете ― ты. И я убью любого, кто будет угрожать твоей жизни, будь он мне хоть трижды роднёй!

― Если позволите, отныне я сама буду решать, кто представляет для меня угрозу, Пётр Павлович, ― отозвалась я холодно.

― Отправляйся в свою комнату, ― вздохнул крёстный, ― тебе надо поспать.

глава 11

В свою комнату я отправилась, но вовсе не затем чтобы выспаться. Просто было что обдумать. Точнее ― было множество нерешаемых вопросов, которые я неустанно задавала самой себе и тщетно пыталась найти на них ответы. Прежде всего ― кто я для Анджея? Его творение, его дитя? В таком случае, у нас тут, по ходу, не Пигмалион втрескался в Галатею, а совсем наоборот… Что мне делать теперь? Как ужиться со своей дурацкой, неприкаянной любовью? Быть может, стоит попытаться отречься от неё? Стоит обозлиться на своего прекрасного создателя, отринуть его вместе с им же уготованным для меня предназначением? Быть может, стоит вспомнить обо всём, что было и о чём мечталось до этого: о любимом универе, о нелёгкой учёбе, о перспективе стать хорошим врачом и об обычной жизни ― быть может, именно во всём этом и есть мои покой и счастье? Вот только реально ли ― забыть об Анджее? И ведь забыть пришлось бы не только о нём, но и о себе, о той идеальной, сильной и неуязвимой себе, каковой я уже успела себя представить, каковой уже успела себя полюбить… Но что, если это не так уж и здорово ― быть идеальной, быть ему подобной… Так хочу ли я меняться по-настоящему? Хочу ли жить вечно, хочу ли иметь власть над другими людьми, гипнотизировать их, читать их мысли?.. Да, стоит припомнить и это: Анджею, оказывается, было доступно всё, о чём я думала! Во время каждой нашей встречи… От постижения сего вначале стало неловко, горько, обидно, а чуть погодя мною овладела тупая, беспочвенная злость ― как он посмел?! Ходил весь такой неотразимый, улыбался, смотрел загадочно, вёл светские беседы, а сам попросту копался в моём сознании! Да какое он имел право на подобный обман?!.. Нет, я понимала прекрасно: иначе Анджей и не мог поступить ― не мог взять и сообщить, что слышит все мои мысленные восторги на его счёт. Я это понимала, но всё равно не могла не злиться. Потом стала гадать ― а слышит ли он меня сейчас? Известен ли ему весь этот поток бессвязных, безответных вопросов? Известно ли ему о моих метаниях, о моих чувствах, об их двойственности, о проклятиях, посылаемых небу за встречу с ним, и о желании увидеть его вновь? Наверняка известно. И, наверное, это нелегко. Нелегко познавать чьи-то сомнения насчёт тебя и быть участником чьей-то внутренней борьбы ― борьбы любви к тебе с желанием освободиться от тебя же.

Я знала, что ничего всеми этими раздумьями сейчас не добьюсь. Что нужно во-первых успокоиться, а во-вторых поговорить с Анджеем откровенно, потому что он ― единственный, кто может дать вразумительные ответы если не на все, то хотя бы на часть волнующих меня вопросов. Но я не была готова к подобному разговору. Не была готова признать свои абсолютные слабость и уязвимость перед ним. Я просто не могла признать свою беспомощность. Хотя и знала, что однажды всё равно буду вынуждена это сделать, буду вынуждена смириться. Я была загнана в угол, я была приговорена. Приговорена к Анджею, к его покровительству и к его решениям. И пусть он хоть миллионы раз клянётся, будто я вольна сама решать свою судьбу, и пусть даже исполнит эту клятву, ― мне достаточно и его потенциальной власти, достаточно того факта, что он в любой момент может передумать, а я по любому вынуждена буду ему подчиниться. И эта безысходность меня бесила и одновременно ранила до глубины души. Она была унизительной: как будто всемогущий создатель решил немного потешиться над своим никчемным созданием да поиграть с ним в прятки, закрыл глаза, принялся считать до десяти… А то глупое, слабое создание мечется от одного места к другому, пытается спрятаться получше, хотя осознаёт прекрасно, что ему сверху отлично виден каждый самый укромный закоулок. Так и я металась и путалась в собственных эмоциях. Пока за окном не начало смеркаться.

Тогда я упала на кровать, зажмурилась крепко-крепко и принялась считать овец. Беленькие, кудрявые, покладистые, они прыгали одна за другой через невысокий заборчик. Первая, вторая, третья… Я сосчитала до двух тысяч и даже вроде начала задрёмывать, но две тысячи первая овца, почему-то, вместо того чтобы прыгнуть через забор, взяла и протаранила его насквозь, сопроводив свой проступок громким насмешливым блеяньем. Я открыла глаза, посмотрела на часы. Была половина десятого. За окном парила прозрачность весенних сумерек, ветер качал цветущие вишнёвые ветви, срывал по лепесточку и кружил их в воздухе одиночными белыми хлопьями.

Я попыталась поставить себя на место Анджея: вот это я ― вечно молодая, всеведающая, неуязвимая, непобедимая, совершенная; и я спроектировала человека, и внедрила его в женскую утробу, и отдалённо следила за его развитием… И вот наконец-то человек этот вырос до взрослого состояния… Что он должен значить для меня? Кто он мне?… И допустимо ли нам быть любовниками?.. Захотелось громко и очень нецензурно выругаться. Ничего у меня не получалось ― не получалось даже смутно представить, как должен себя чувствовать этот бог во плоти! Ясно было только одно: ему, наверное, тоже нелегко сейчас…

«Анджей!» ― позвала я мысленно. ― «Можно мне с тобой поговорить?»

Несколько секунд я просидела в ожидании и уже подумала было, что никто на мой зов не откликнется, но занавеска вдруг всколыхнулась. Анджей распахнул балконную дверь и зашёл в комнату. Он молча присел на кровать, не глядя на меня.

«Ты сердишься, да?» ― спросила я мысленно.

― У меня к тебе просьба, ― сказал он, ― произноси, пожалуйста, свои реплики вслух.

― Хорошо, ― согласилась я. ― Так ты на меня сердишься?

― Нет, конечно! Для этого нет причин. Просто ты абсолютно права ― мне тоже нелегко сейчас.

― Ты ведь знал, что я не сплю, и слышал всё, о чём я тут думала, верно?

― Верно.

― Так почему не пришёл ко мне раньше?

― Раньше ты меня не звала.

― И ты всегда так поступаешь ― несмотря на все свои способности и свою возможную власть над людьми, ― ты позволяешь им всё решать самим? Даёшь им свободу выбора?

― Стараюсь. Но не всегда успешно.

― Ты очень устала, ― шепнул он спустя небольшую паузу, ― хочешь, помогу тебе уснуть?

― Нет, Анджей, я не хочу спать.

― Тебе не нравится имя Влад?

― Мне нравится твоё имя. И Анджей ― это ты, а Влад ― лишь твоя придумка.

― Почему «придумка»? Владом, а точнее ― Владиславом, звали моего отца.

― Знаю. Но звать тебя всё равно буду Анджеем.

― Честно говоря, я уже отвык от этого имени.

― А почему ты назвал меня Милантой? Только не вздумай отнекиваться! Я теперь прекрасно понимаю, что это было вовсе не маминой идеей!

― Откуда такая уверенность?

― Оттуда, что Миланта Савельева ― то ещё сочетание! Такой «нестандарт» ― не в мамином духе, она любит гармонию.

― Да, Миланта Веланска звучит гармоничнее, ― сказал Анджей. И, прежде чем я задалась вопросом, ЧТО это он имеет в виду, пояснил:

― Так звали мою сестру.

― У тебя была сестра?

― Была. Настоящий ангелочек ― большеглазая, улыбчивая и очень жизнерадостная девочка. Не припомню, чтобы она когда-нибудь канючила или капризничала. У неё всегда было хорошее настроение. Я в ней просто души не чаял.

― Что с ней случилось? Она погибла вместе с твоими родителями?

― Да. Только Пётр неверно выразился ― то был не пожар. В ту ночь, несмотря на июнь месяц, отец затопил печку ― сестрёнка приболела, её сильно знобило. Домишко у нас был крохотный, с единственной комнатой, служившей одновременно и кухней, и столовой, и спальней. От печного жара очень скоро стало душно, я ушёл ночевать в сарай. Улёгся на сене, сразу уснул, как убитый. Проснулся лишь под утро. Решил вернуться в кровать, зашёл в дом, а там дышать нечем от угара… Не знаю, как это могло случиться, но, видимо, отец раньше времени закрыл печную заслонку. Миланта лежала на родительской постели, между матерью и отцом. Все трое выглядели просто крепко спящими. Я думал, ещё можно что-то сделать, спасти их. Открыл окна, схватил малышку и побежал к дому доктора, жившего неподалёку. Первым меня встретил Матеуш. Он принял из моих рук Миланту, велел мне проходить в гостиную и ждать. Потом из своей комнаты спустился Павел, объяснил, что сестре моей уже не помочь, но умерла она во сне, не мучаясь, ― просто перестала дышать, без боли и без страха. Мне хотелось верить ему.

Все похоронные расходы Шиманские взяли на себя. А меня приютили в своём доме. Первые дни там мне дались тяжело ― в чужих стенах, среди чужих людей. Павла, несмотря на всю его доброту, я тогда побаивался ― в моём детском представлении врачи и священники были людьми серьёзными и строгими, внушающими благоговейный страх. Жену доктора моё присутствие огорчало так явственно, что я старался вообще не попадаться ей на глаза, а бабушка, то есть мать Павла, была не в себе от старости и путала меня со своим внучатым племянником. К больному Петру я заходил редко ― не знал, как себя с ним вести. Единственным, с кем я сразу сдружился, был Матеуш. Молодой, весёлый, он один и мог развеять мою тоску. Он играл со мною в разные подвижные игры, рассказывал интересные истории, учил кататься верхом и даже водил в кино. Мы всё свободное время проводили вместе. Я к нему привязался, как к родному. И вот Матеуш предложил мне принять некое лекарство. Лекарство от смерти. Он разгадал детскую фобию ― после всего произошедшего именно смерти я боялся больше всего. Так мне сделали «спасительную» инъекцию. Дальше ― адское дно, целая вечность нестерпимой боли и кошмарного бреда. Чудилось, что меня жарят заживо. Павел оказался слишком слабонервным и не смог наблюдать это, а вот Матеуш пробыл со мной от начала до конца, не отходил ни на шаг, пытался помочь, давал обезболивающие, не имевшие, конечно, никакого действия, но мне было легче просто от того, что я не один, что кто-то есть рядом. За это я ему до сих пор благодарен ― за то что он тогда не испугался и не бросил меня. А потом, когда всё закончилось и я очнулся, то и мир вокруг, и я сам, ― были уже иными.

Анджей замолчал, и я поспешила нарушить эту тяжёлую тишину:

― Сколько лет было твоей сестре?

― Два с половиной года.

Следующий свой вопрос озвучить я была не в силах, и потому спросила мысленно: «А кем являюсь для тебя я?»

― Спроси вслух, ― настоял он.

― Кто я для тебя, Анджей? Дитя, твоя воскресшая сестрёнка?

― Я не растил тебя, не воспитывал, более того ― вживую мы впервые повстречались на том шоссе… Я точно не имею права зваться твоим родителем. Что касается сестры… Можно ли ставить знак равенства меж двухлетним ребёнком и двадцатилетней девушкой? Конечно, нет! Но у тебя её глаза. Такие же большие и такие же синие.

― И как мне это понимать?

― Как хочешь, ― последовал ответ, ― как хочешь, так и понимай.

― ХОЧУ я совсем по-другому! ― отозвалась я, беря себя в руки и отправляя слёзы поглубже. ― А на данный момент хочу подышать свежим воздухом!

Я вскочила, решительно направилась к двери, и в следующий миг потолок опрокинулся, земля ушла из-под ног, а глаза-изумруды вдруг оказались совсем близко… Лишь спустя парочку мгновений до меня дошло, что это Анджей подхватил меня на руки.

― Раз уж так мечтаешь стать необыкновенной, то научись, для начала, выходить не через дверь! ― заявил он.

― Что, тоже сиганёшь с балкона со мною на руках? ― спросила я, забыв о телепатических способностях моего «похитителя», и потому придав голосу всё безразличие, на какое тогда была способна.

― Матеуш меня, кажется, опередил? Но это не беда! Есть ведь ещё в запасе куда как более острые ощущения!

― То есть? ― я побоялась даже что-либо думать!

― Переоденься и выходи на балкон, ― ответил он, и, будто нарочно, чтобы я не могла мыслить здраво, коснулся губами моей щеки, ― буду ждать внизу!

Анджей исчез, едва поставив меня на ноги. Понадобилась минута на приведение головы в стабильное во всех отношениях состояние.

«Он сказал: переодеться? Но во что?!» Тут я заметила новую одежду, аккуратно сложенную на стуле: джинсы подходящего размера, белую футболку и мягкий свитер. «Спасибо за заботу, Анджей!» ― поблагодарила я. ― «Это как раз то, что нужно!» Как же здорово было вынырнуть наконец-то из ненавистного «adidas» -а! Теперь и плащ мой в качестве верхней одежды смотрелся куда уместнее.

Одевшись, я вышла на балкон. Ночь кутала майской прохладой, чистой и загадочной. Полнолуние шло на убыль, и в его белом контуре, крадущемся с левой стороны небосвода, наметилась едва заметная брешь.

Дальнейший путь был хорошо мне известен. Я аккуратно перелезла через перила, крепко ухватилась за деревянный брус, готовая спускаться… И чуть не свалилась вниз от неожиданности, когда на лужайке подо мною нарисовалась двухметровая фигура.

«Прыгай!» ― произнёс голос Анджея где-то внутри моего сознания. ― «Я тебя поймаю!»

«И не подумаю!» ― объявила я мысленно. ― «Я спущусь, как раньше! И уйди из моей черепушки ― я чувствую себя шизофреничкой, что слышит голоса!»

«Хочешь, чтобы наш озвученный диалог разбудил профессора?»

«Нет… И прыгать на тебя тоже не хочу! Так что отойди, чтобы я тебя случайно не зашибла!»

«Я жду!» ― сказали мои мысли мужским голосом. ― «И нечего бояться!»

Можно было, конечно, соврать, что не боюсь, но это бы было бессмысленным. Я колебалась, прикидывая, стоит ли так рисковать, причём ― не только собственной сохранностью…

«Не надо переживать за мой позвоночник!» ― снова раздался из ниоткуда его голос. ― «Твой вес ― несущественная для него нагрузка.»

Куда деваться ― пришлось вдохнуть поглубже, сцепить зубы, чтобы случайно не закричать, и… шаг в пустоту… Миг стремительного полёта вниз, и меня подхватили бережные руки.

― Ну вот видишь, ― улыбнулся Анджей, ― и вовсе не страшно!

― А я и не боялась! ― всё-таки соврала я.

― Это хорошо! ― одобрил Анджей, и, не выпуская меня из рук, зашагал к калитке.

― Куда я еду? ― поинтересовалась я шёпотом.

― Скоро узнаешь, ― ответил он, лукаво подмигнув, ― а хочешь ― прокачу с ветерком?

«Риторический вопрос, насколько понимаю?»

― У меня к тебе та же просьба, ― шепнул он, легонько касаясь губами моего лба, ― когда возможно, говори вслух ― у тебя прекрасный голос!

Я не успела ответить ― Анджей рванул вперёд, и в одно неразборчивое полотно слились белевшие в сумерках яблони, хрупкие вишни, тёмно-зелёный лес и ночной туман.

Деревянный дом остался далеко позади, сосны да ели прошелестели мимо, как обычная осока, лунной гладью промелькнуло слева безымянное озеро. Воздух свежел с каждым мигом, и вскоре к буйству ночных крон примешался какой-то странный, самостоятельный звук.

― Где мы? ― спросила я.

― А ты прислушайся! На что похожа эта тихая, но упрямая песня?

Я обратилась в слух ― к мерному шелесту и ровным порывам примешивалось нечто живущее по собственным законам, ни на что не похожее, ни с чем не сравнимое, а внезапно налетевший ветер принёс на своих мимолётных крыльях запахи свежести, холода и тины…

― Река! ― угадала я. ― Мы направляемся к реке?

― Ты ведь любишь свиданья у воды, верно?

Перед моими глазами восстала жуткая картинка: вечерняя набережная, потухший взгляд, кровавая змейка на персиковой коже…

― Не надо! ― шепнул Анджей. ― Не вспоминай!

― Это Даугава?

― Угу!

― А как ты читаешь мысли?

― Я их не читаю, а просто знаю, ― отозвался он со вздохом, ― и это, к сожалению, неконтролируемый процесс. Моя голова ― вроде вечно включённого приёмника, а чужие мысли ― как радиоволны.

― И ты можешь «принимать» их на расстоянии?

― На большом ― нет. Но на расстоянии в несколько метров ― да, могу.

― Несколько метров ― весьма неопределённый ответ, ― заметила я.

― На открытом пространстве ― до километра, ― уточнил Анджей неохотно. ― А в помещении… скажем, в пятиэтажном многоквартирном доме ― знаю, о чём думают все соседи по стояку от первого до пятого этажа, и то же ― с соседними двумя подъездами.

― А крайние подъезды, выходит, уже в твой диапазон не попадают?

― Попадают, но не так отчётливо.

Я представила, что знаю все «добрые» думы моей «милой» соседушки снизу, и по телу прошлась нервная судорога, на что Анджей хихикнул.

Деревья вдруг расступились, речная песня зазвучала в полный голос. Анджей остановился.

― Ты не опустишь меня на землю? ― поинтересовалась я, вспомнив, что до сих пор нахожусь в его руках.

Через миг под моими ногами оказалась твёрдая почва, а спину обвил вечерний холодок. Я огляделась. Мы стояли у самой водной кромки, позади высилась угрюмая стена ночного леса, резко переходившая в полоску пологого берега. Луна зияла белой дырой на тёмном небе, она же рассыпалась серебряными черепками в чернющей речной воде. Я засмотрелась на эти мерцающие, живые блики, и что-то потянуло вперёд… Если бы не бдительная рука Анджея, я бы шагнула в воду.

― Луна ведь убывает, ― напомнил он.

― Сможешь излечить меня от лунатизма?

― Я уже пытался. Тогда, в марте, в нашу первую встречу. Но, кажется, ночное светило не желает тебя отпускать.

― То есть ― лунатизм твоим гипнозом не лечится?

― Выходит, что так.

― Тогда поклянись не влиять на моё сознание, как поклялся Шиманскому!

― Ты не доверяешь мне…

― Поклянись! ― потребовала я.

Анджей повернулся так, чтобы лунный свет падал ему в лицо, посмотрел мне в глаза и произнёс:

― Клянусь: все твои решения, все твои действия всегда будут принадлежать исключительно тебе, и я не стану влиять на твои волю и чувства ни при каких обстоятельствах.

― Спасибо! ― шепнула я в ответ.

Черты его лица в полумраке вырисовывались резче, казались хрупкими, незащищёнными перед грубыми линиями обычной жизни. Сейчас, в сумерках, Анджей ещё больше походил на видение, прекрасную грёзу, случайно забредшую в этот прохладный вечер, мимолётную, нежную и тёплую, вот-вот готовую раствориться на сыром ветру. И мне снова вспомнились ужасная рана на его лбу и собственное отчаяние.

― Ну-ка перестань! ― велел он с деланной строгостью. ― Надоело видеть себя с дырой во лбу!

― Извини!

― Кстати, это похвально, что ты пыталась реанимировать пациента с безнадёжным ранением в голову! ― вот тут уже звучал не наигранный сарказм…

― Я просто ужасно испугалась, растерялась. В тот момент я почти сошла с ума, и… Хотя… знаешь, даже находясь в полном уме я бы сделала то же самое ― пыталась бы спасти тебя до последнего, несмотря на все прогнозы и на всю существующую логику! Каким бы смешным это ни казалось! А вот почему ты позволил профессору стрелять в тебя?! Ты не прибегнул к гипнозу из-за своей клятвы ― я понимаю. Но ведь достаточно было одного движения в сторону ― и тебя нет в поле зрения Шиманского…

― Я тоже растерялся, ― вздохнул Анджей, ― да и испугался не на шутку: ты стояла слишком близко, а Пётр уже взвёл курок. Надо заметить, настроен наш профессор был более чем решительно: он ожидал, что я попытаюсь увернуться, но намеревался стрелять в любом случае ― он был уверен, что успеет среагировать… И он бы выстрелил, даже растворись я в воздухе. В общем ― я мог бы увернуться от пули, но не знал, не заденет ли она тебя. Сейчас, задним числом, я понимаю, что вполне успел бы и сам из-под прицела уйти, и тебя унести с собою, но… Тогда мною завладели чувства, а они подчас мешают принятию хороших решений.

― В какой же момент Шиманский задумал примерить на себя роль гангстера?

― Насколько понимаю, эта его идея была экспромтом. По крайней мере, в кафе он ни о чём подобном ещё не думал.

― Значит, после того как мы вышли из кафе, он должен был держаться на приличном расстоянии, чтобы ты не смог прочесть его мыслей, и приблизиться к нам с оружием он должен был лишь в самую последнюю секунду, ― догадалась я.

― Да. И для более стремительного приближения он использовал свой чудо Мерседес. Но давай больше не будем говорить об этом! ― попросил Анджей. ― Лучше я приглашу тебя на ночной пикник!

― Куда?!

― Недалеко! ― он указал рукой в сторону, и я разглядела белый прямоугольник, вырисовывавшийся посреди лужайки.

― Нет-нет, ― опередил Анджей мой вопрос, ― я не убегал обратно к дому, пока ты любовалась луной, ― я не настолько быстр. Одеяло я захватил с собою заранее. Просто ты не заметила за моей спиной рюкзака.

Пикник, хоть и происходил под луною, полностью оправдал своё название. Анджей принёс фрукты и творожный пирог ― то, от чего я не откажусь даже при полнейшем отсутствии аппетита. И, как выяснилось, я была голодна ― умяла всё до последней крошки. Хорошо ещё, что спутник мой присоединился к трапезе, иначе, наверное, моя репутация удостоилась бы звания кашалота.

Поначалу мы говорили на отвлечённые темы, вернее ― Анджей говорил. По моей просьбе он рассказывал о первой половине двадцатого века, о том, каким был быт, чем развлекалась тогдашняя молодёжь, какие книги читали, каким забавным был кинематограф, как отмечали различные праздники, и многое другое. И, так как повествование шло от лица очевидца, я узнала много интереснейших мелочей, о которых не расскажет ни один другой источник. В то же время, я смотрела на это абсолютно юное тело и никак не могла поверить, что ему куда как больше четверти века!

После мы перешли на историю нашего знакомства. Анджей подтвердил, что впервые живьём увидел меня лишь этим мартом, а до того он довольствовался подробными отчётами Шиманского, и это было вынужденной мерой ― так меня уберегали от Матеуша, который наверняка бы не смирился, что я расту не в их «замечательной семье» и ничегошеньки не знаю о своём потенциальном «светлом будущем». Анджей побаивался Матеуша, а точнее ― его не подкреплённой здравым смыслом активности. К тому же, у Матеуша, в сравнении с прочими окружающими, было завидное преимущество ― его мысли и сознание для Анджея были недоступными.

― Этот прохвост вечно находит способы улизнуть из-под моего контроля, и его одержимость идеей создавать боголюдей запросто могла бы довести до беды! ― пояснил Анджей.

― Но признайся, ― сказала я, ― ты ведь любишь «этого прохвоста», любишь несмотря ни на что.

― Люблю? ― усмехнулся Анджей грустно. ― Нет, Мила, это ― вовсе не любовь, это ― вынужденная привязанность. В глубине души мы с Матеушем оба ненавидим друг друга и успели друг другу порядком надоесть. Но пока что друг для друга мы ― незаменимы. Так как мы похожи. Возможно, именно по этой причине мы оба и горели мечтой создать себе подобных ― чтобы наконец между нами появился ещё хоть кто-то… Но это уже неважно!

― А у Алекса и правда нет шансов измениться, или это тоже байка, придуманная специально для Матеуша?

― Алекс останется собой, ― последовал весьма расплывчатый ответ.

И, по-видимому, дабы отвлечь меня от этой темы, Анджей поспешил вернуться к воспоминаниям о минувшем марте. Он признался, что в нашу первую встречу выкрал из моего кармана студенческий билет, чтобы позже был повод увидеться вновь. Вообще, наше знакомство он планировал устроить абсолютно по-другому ― хотел, чтобы всё выглядело естественным и обычным, дабы не вызвать у меня никаких подозрений, но я своим «лунным походом» сорвала все его осторожные планы.

― Так вот, значит, как ты тогда узнал о моём местонахождении ― благодаря сигналу маяка.

― Да. И твоё «местонахождение» меня тогда очень удивило!.. Мила, пожалуйста, не держи на меня зла за эту идею с кольцом! Я вовсе не хотел урезать твоей свободы, просто так было спокойнее ― когда я точно знал, где ты.

― Шиманский, насколько понимаю, тоже это знал?

― Конечно! Иначе он бы не заявился на набережную и не испортил бы нам свидания.

И следующим чистосердечным признанием было то что от пути в неизвестность, то есть от того самого «превращения», меня спасли лишь слёзные мольбы Шиманского.

― Переживания Петра заставили и меня призадуматься и наконец засомневаться в правильности своих решений, ― продолжал Анджей. ― Ну а потом мне вдруг позвонил Матеуш и огорошил «дивной» вестью: оказалось, он узнал о твоём существовании! Откуда ― ума не приложу, но факт оставался фактом. Матеуш выразил желание непременно с тобою познакомиться и намеревался немедля лететь в Литву. В результате это мне пришлось сорваться с места и лететь к нему, а чтобы мы «случайно» не разминулись ― наврать, будто для верности необходимо провести ещё парочку генетических исследований, в чём, конечно же, понадобится его помощь. К счастью, тогда он мне поверил. Вернувшись домой, я принялся изображать из себя великого алхимика и проводить ничего не значащие лабораторные опыты, но Матеуш быстро раскусил этот обман. И началось: раз пять я догонял его по дороге в аэропорт и возвращал обратно; каждый день мы спорили, ругались, почти дрались и мечтали убить друг друга. Боясь упустить Матеуша из виду, я всё время ходил по его пятам, я даже спал в его комнате! Вспомнить страшно! Единственной радостью в те дни для меня было слышать твой голос ― наши телефонные разговоры… И именно тогда я окончательно понял, какая ты замечательная и удивительная. Понял, что ты ― не моя собственность, а живой полноправный человек, и что я не смею решать твою судьбу.

Я обещал Петру оставить тебя в покое. Матеушу тоже объявил об отмене «превращений». Первое время он был хмурый, будто туча грозовая, но потом вдруг повеселел и притворился, будто бы полностью со мной солидарен. Я, разумеется, не поверил, но, увы, по прошествии нескольких дней бдительность всё же утратил: после длительного отсутствия вернулся Алекс, и под предлогом общения с сыном тет-а-тет Матеуш от меня улепетнул. Нагнал я его уже в Литве, хвала всевышнему ― успел вовремя! Но вот убедить Петра, что явление Матеуша ― не моих рук дело, уже не получилось. Брат меня возненавидел, решил, что обещание, данное мною по телефону, ― всего лишь хитрая уловка. И дальше случилось то, что случилось.

― Будь Матеуш истинным негодяем, ― сказала я, ― то не стал бы с самого начала уведомлять тебя о своих намерениях, но исполнил бы задуманное тайком, без лишней огласки.

― А он и не негодяй! Он просто импульсивный, разминувшийся с логикой чудило. Но от его чудачеств порою можно и серьёзно пострадать! К тому же, думаю, он меня боится. И в тот раз, возможно, тоже побоялся самоуправствовать.

― А ты всегда держишь обещания? ― почему-то спросила я.

― Для меня это единственный способ оставаться человеком, ― вздохнул Анджей.

― Расскажи мне о себе! ― взмолилась я. ― Не о Матеуше, не о Шиманском или ком-то ещё, а о себе!

Он ответил, что уже и так рассказал все основные факты из своей биографии. Тогда я выразила желание знать ещё и «незначительные» подробности, на что мне предложили съесть дополнительный кусочек пирога, и разговор зашёл в тупик.

― Ну расскажи хоть что-нибудь! ― воскликнула я, отвергая протянутую мне тарелку. ― Что ты сейчас чувствуешь, о чём думаешь? Ты ведь обо мне всё знаешь, а я о тебе ― ничего!

― Поверь, ты знаешь достаточно, ― отозвался он холодно.

― Хорошо, ― процедила я, чувствуя, как в груди всё клокочет. ― Значит, поговорим обо мне! Когда, по-твоему, смогу измениться?

― Никогда, ― ответил он всё с той же хладной интонацией.

― То есть???…

― А что, собственно, тебя удивляет? Что я не согласен рисковать твоей жизнью?! Ты и так прекрасна, Мила! И у тебя впереди ― чудесное будущее: любимая профессия, семья. Ты встретишь достойного тебя человека, выйдешь за него замуж, вы будете смотреть, как подрастают ваши ребятишки…

― И дряхлеть да разрушаться! ― перебила я. ― Дивная перспективка!

― Тебе придётся с этой перспективой смириться.

― Потому что ты так решил? ― я готова была накинуться на него с кулаками.

― Потому что я так решил, ― подтвердил Анджей невозмутимо.

― А тебя не волнует, чего хочу я?!

― Нет.

― Чудесно! А как же твоя клятва? Там, на набережной, на берегу Немана, ― помнишь ― ты клялся, что я сама решу свою судьбу!

― Я не нарушаю этой клятвы!

― Неужели?! А как она вообще звучала ― ты помнишь?!

― И я клянусь: твоя жизнь, твоя дальнейшая судьба будет зависеть исключительно от твоих собственных решений, а я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы уберечь и защитить тебя! ― повторил он свои собственные слова, как заученное стихотворение. ― Тут нет противоречий: ты будешь жить полноценной, человеческой жизнью, в которой все важные решения примешь сама.

Я поняла, что не смогу с ним спорить ― в любой ситуации он будет победителем, а значит ― будет правым…

― Ты лжец! ― выдохнула я, вскакивая с одеяла и направляясь к воде.

Анджей не стал меня удерживать (он ведь знал, что я не топиться иду). Река плескалась у моих ног, спеша куда-то вдаль. Я изо всех сил старалась ни о чём не думать, но это оказалось невозможным, и пришлось занять мысли географией ― я пыталась вспомнить, не сообщается ли Даугава каким-нибудь притоком с Неманом, и не может ли это посеребрённое луной течение отнести мой привет родному городу.

― Она впадает в Балтийское море, ― наконец сказал Анджей, наверное, утомлённый моими провальными попытками выудить из забвения гидрогеологическую карту.

― Это и так ясно!

― С Неманом она не сообщается, ― подытожил он.

― Я хочу домой, Анджей!

― Завтра я отвезу тебя…

― Хочу прямо сейчас! ― почти закричала я, заодно перебив его. ― Хочу оказаться в своей комнате, проснуться от звона будильника и понять, что ты и всё с тобою связанное ― лишь странный сон!

В одну долю мгновенья он оказался подле меня.

― Зачем тогда ты взяла с меня вторую клятву?! Я ведь собирался стереть всё произошедшее и себя самого из твоей памяти!

― Чтобы этого никогда не случилось, ― шелестнула я, ― чтобы никогда не счесть тебя лишь прекрасным видением, и чтобы никогда тебя не забыть!

Я ответила, как на духу ― выложила всю самую сокровенную правду… И тут же вспомнила, что он и так всё знает. А признание, только что прозвучавшее, звучало для меня самой ― это я себе призналась в неизменном своём помешательстве, в неисправимой, глупой до дикости любви! Я сглотнула слёзы, раз в тысячный за эти пару дней, наверное.

«Можешь отнести меня обратно?» ― спросила я мысленно, так как боялась, что всё-таки разрыдаюсь, если произнесу хоть слово. ― «Пожалуйста!»

«Нет!» ― прозвучал из ниоткуда его голос. ― «Мы останемся здесь!»

«Анджей, я прошу тебя!»

«А я тебе говорю: нет!»

Он шагнул ближе, лунный свет соскользнул с его плеч куда-то на траву, передо мной стояла двухметровая тень, жестокая и чужая.

― Я тебя ненавижу! ― ночная тишь шарахнулась в стороны от моего вопля. ― Какого дьявола ты вообще объявился?! И зачем я тебе?! Кто я для тебя?! Игрушка?! Подопытная мышь?! Ну что ты смолк?! Хоть слово пророни! Или я того не достойна?!

Бесподобная фигура осталась непоколебимой, и ни слова не прозвучало в ответ. Я с молчаливым бешенством накинулась на него, хотела убить, но лишь только мой кулак ударился о его грудь ― меня обуял ужас, страх перед одиночеством и потерей всего, что в этой жизни важно, и, вместо того, чтобы молотить кулаками, я повисла у Анджея на шее. Через пару секунд опомнилась, попросила прощения и направилась, как мне показалось, обратно к дому Юстаса. Ночь уже успела стать густой и слишком тёмной, чтобы обычные человеческие глаза различали дорогу. Но я решила идти на ощупь, наугад, если бы не жуткая усталость ― пустилась бы бегом, лишь бы оказаться от него подальше, лишь бы уберечь свои чувства от его холодного молчания. Само собою, я спотыкалась на каждом шагу, наконец ― рухнула в траву, и, едва успела подняться ― оказалась в тёплых объятьях.

― Пожалуйста, ― шепнул Анджей, ― давай все важные решения отложим до утра?

«Ты не можешь не знать, что я тебя люблю!» ― всхлипнули мои мысли.

«Да, я знаю.»

Это звучало безнадёжно и бесчувственно ― он знает… И всё на том. Было больно, было трудно, хотелось сбежать, сгинуть, сквозь землю провалиться, но высвободиться из его рук ― было невозможным. А он прижимал к себе, просил успокоиться и не плакать, обещал, что всё будет хорошо. Казалось, это пытавшееся утихомирить меня божество и вовсе не замечало, что хочу вырваться. В конце концов, в отчаянии, неизвестно чем продиктованном, я замахнулась, чтобы засветить Анджею пощёчину, вот только рука моя, по счастью, была на полпути поймана, а в следующий миг к моим губам прильнули его губы.

глава 12

Проснулась я от солнечных лучей, первых и пока не набравшихся жару, но бивших прямо в глаза. Подо мною было то самое, предназначенное для пикника одеяло, рядом спал прекрасный ангел, а я покоилась в его объятиях, укрытая его же курткой. Ощущение на словах не передать ― какое это счастье ― открыть глаза и увидеть его расслабленное, безмятежное лицо, слушать его ровное дыхание, любоваться персиковой кожей, густыми чёрными ресницами… Анджей улыбнулся, разбуженный моими безмолвными восхищениями.

― Доброе утро! ― произнёс он, не открывая глаз.

― Доброе утро! Прости, я не хотела тебя будить!

― Я уже почти проснулся, ― заверил он сонно, и я, не сдержавшись, припала к его губам.

Потом, спустя пару минут, был завтрак (Анджей скормил-таки мне остатки пирога) и обратная дорога. И мы потеряли друг друга так же быстро, как и обрели. Ещё около получаса, пока деревянный дом крепко спал, было отведено нам на прощание ― на то, о чём ни один из нас тогда ещё не подозревал. И тогда ещё хотелось отогнать тревогу подальше, не верить и не понимать того, что на самом деле происходит. В те краткие минуты всё ещё казалось поправимым. Мы сидели на террасе и держались за руки, глядя на расцветавшее над горизонтом солнце.

Позже проснулся Шиманский, вышел поздороваться, они с Анджеем переглянулись, и в этом мимолётном перегляде я прочла всё, что было уготовано мне дальше.

Негодование вплелось в мой пульс неровной дробью ― эти двое уже всё решили! За меня. Лишь около пяти минут я выдержала в их немногословном обществе, а потом сбежала наверх.

Укрыть свои переживания, свою обиду, своё разочарование, свои недовольство и досаду от Анджея было невозможным. Он молчал, но в изумрудных глазах явственно читался упрёк ― этот бездонный омут корил меня за нежелание полюбить жизнь таковой, какая она есть. Да, за последние дни я действительно утратила всякий интерес к возможным благам обычного существования. Наверное, это и впрямь глупо и заслуживает осуждения ― когда обычный человек мнит себя достойным большего и перестаёт ценить такие же обычные как и он явления, когда начинает делить счастье на первый и второй сорта. И, тем не менее, мне теперь от жизни было нужно лишь одно ― просто позарез надо было быть с ним! И всё иное, будь то хоть успешная карьера, хоть райские кущи ― всё казалось бессмысленным и ничего не стоящим. Да только вместе мы быть не могли, потому что были неравными! Потому что я рано или поздно начну разрушаться, стареть, а он останется всё таким же прекрасным и юным. Хотя, пожалуй, главной преградой между нами было вовсе не это. В конце концов, я бы смогла довольствоваться и кратковременным счастьем, и безропотно согласилась бы закончить свой век в одиночестве ради десятка лет, прожитых вместе с Анджеем. Но дело в том, что и такое не представлялось возможным ― не было бы у нас СЧАС-ТЬЯ ― я не смогла бы быть счастливой, будучи раскрытой книгой, не имея ни одной тайны, ни единого секрета! Будучи ему неинтересной. Да и для него бы было мучением пребывать подле той, о которой наперёд всё знаешь.

Во время нашего ночного свидания Анджей обмолвился, что Матеуш ― единственный человек, чьё сознание ему недоступно. И исключительно по этой причине они и продолжают общаться все минувшие годы. А чуть позже Анджей признался, что по-настоящему дорога я ему стала лишь после наших телефонных бесед. И тут не надо быть семи пядей во лбу, всё и так понятно! Даже интонации его это выдавали: одно дело ― наши оживлённые телефонные диалоги, и совсем другое ― усталые вздохи, неохотные ответы на мои ему заведомо известные вопросы. Иными словами ― по-настоящему Анджей мною заинтересовался лишь когда общение пошло на равных, когда он не знал, что творится в моей голове, когда моё мнение могло его удивить.

«А чем я удивлю теперь?! Научусь ни о чём не думать?! Вот мы скоро вернёмся в Литву… и что потом?! Будем изображать, что всё прекрасно? И сколько мы оба так протянем? Нет, нечего лгать себе ― он нужен мне не на десяток лет, и даже не до конца жизни ― он нужен мне вечно! И вечность эта не будет омрачена ни единой секундой надоевших ему, человеческих будней! И всё должно решиться прямо сейчас!»

Я едва просушила полотенцем наскоро вымытые волосы и кинулась вниз. Мужчины сидели на террасе. Все трое повернулись в мою сторону. Да, наверное, я была эффектна ― разозлённая ведьма со спутанными мокрыми лохмами.

― Анджей! ― позвала я, устремляясь к калитке.

Вертер обрадованно подскочил, но тут же шарахнулся в сторону, видимо, угадав мои настроения.

Утро было прекрасным ― тёплым, зелёным и солнечным. Я дошла до леса, протопала ещё пару метров по узкой тропинке и резко обернулась. Анджей возник передо мной.

«Ты уже знаешь, о чём я хочу поговорить.» ― подумала я.

― Произнеси вслух, ― отчеканил он.

― Анджей, я прошу тебя передумать!

― Передумать? То есть, поставить твою жизнь под серьёзную угрозу?

― Я выживу! Я уверена!

― Но я не уверен, Мила!

― Умру так умру! Мне уже не быть прежней, пойми!

― Помнится, ты хотела узнать побольше обо мне, так слушай: в моём существовании нет ничего хорошего! Стать на меня похожим значит стать изгоем этой реальности, утратить интерес ко всему, что раньше было дорого. Давай я расскажу, каким будет сценарий, если тебе удастся выжить! Поначалу всё будет в новинку, вплоть до того, что придётся заново учиться ходить. Будет любопытным разглядывать доселе привычные предметы своим новым безупречным зрением, замечая каждое несовершенство, каждую шероховатость ранее казавшейся абсолютно гладкой поверхности, будут удивлять новые, до того бывшие неуловимыми звуки, потом, когда заново научишься владеть собственной мускулатурой, будут радовать новообретённые скорость передвижения, ловкость, сила и так далее. Но ко всему этому ты быстро привыкнешь и восторги будут недолгими. Если научишься телепатии, то поначалу будет интересно, что думают остальные. И именно отсюда всё и начнётся ― вскоре ты уже не захочешь знать чужих тайн, тебе понадобится отдохнуть от них, но это не представится возможным ― укрыться будет негде. Ты поймёшь, что в этом мире нет для тебя полноценного собеседника. Тогда захочется уединения, которого ты не получишь. Нигде. Можно, конечно, забуриться в непроходимые джунгли, или уйти в голую пустыню, или отыскать необитаемый остров, но таких мест на нашей планете по-настоящему не так уж много, да и там тебе скоро надоест. Потому что от дурацкого желания поговорить с кем-нибудь на равных ты так никуда и не денешься. В результате ты начнёшь потихоньку ненавидеть этих людей, без предупреждения врывающихся в твоё сознание и ничего не дающих тебе взамен, кроме переутомления от их же мыслей, тебя уже давно не интересующих. Ты забудешь, что такое тишина и покой. Выспаться ― и то не выйдет, так как твой сон всё время будет нарушаться чьими-нибудь размышлениями. Развлечься и отвлечься, к сожалению, будет нечем. Чтение книг перестанет занимать, так как превратится в секундное дело, просмотр фильмов и вовсе станет пыткой, так как даже современный кинематограф окажется ещё не достаточно совершенным для твоих сверхчувствительных зрения и слуха. Любое изучение чего-то нового, начиная иностранными языками и заканчивая точными науками, превратится в детскую игру, так как не потребует абсолютно никаких усилий, и, соответственно, не принесёт должного удовлетворения от проделанной работы. То же касаемо и сотворения чего-то нового. Музыка… вот, пожалуй, единственная отдушина, да и то ― никогда уже не доведётся насладиться ею так, как тебе хотелось бы ― постоянно будут мешать звуки извне. Подумай, Мила ― разве ты всего этого и вправду хочешь?

― Согласна, ― вздохнула я убито, ― звучит не очень привлекательно. Но ты забываешь одну вещь: даже если мир, ранее казавшийся таким прекрасным и загадочным, вдруг перестанет меня интересовать и представится чем-то чужим да надоевшим, у меня всё ещё будет тот самый полноценный собеседник, способный не выказать того, что он меня не понял, способный меня обидеть, обмануть, и даже предать без всяких предупреждений… Или наоборот ― понимать с полуслова, не таясь делиться своими чувствами и переживаниями, быть моей опорой и позволять мне поддерживать его, когда он в том нуждается… Но в любом случае мы с ним всё ещё будем способны удивлять друг друга и оставаться друг для друга хоть в чём-то загадкой… Нас ведь в этом мире будет двое, Анджей!

― Вот именно, ― покачал головой он, ― это самое худшее в твоём нелепом желании!

― Нелепом?.. Почему же «худшее»?

― Потому что ты, по-настоящему, не хочешь меняться. Ты даже не особо хочешь вечной молодости, но ты вбила себе в голову, что иначе не сможешь быть со мной. Это ИЗ-ЗА МЕНЯ ты согласна перекроить всё своё естество, согласна на боль, на адскую боль, и даже на возможную смерть, ― лишь ради призрачного шанса стать мне равной!

― Но ведь это действительно так, Анджей, ― шелестнула я убито. ― Мы не сможем быть вместе, пока я такая, какая есть.

― Ну с чего ты это взяла, дурашка? ― он обнял меня за плечи. ― Я люблю тебя! Люблю такой, и мне не нужна другая!

― А что нас ждёт в будущем? Я буду нужна тебе через сорок лет?

― Не стоит загадывать так далеко.

― Почему?! Это у тебя ещё пара столетий впереди, а у меня ― раза в четыре меньше! И я не могу не думать о том, КАК проведу остаток своей бренной жизни после расставания с тобой! Анджей, ночью ты сказал, что все важные решения мы отложим до утра. Утро настало. Давай же решать!

Изумрудные глаза смерили меня печальным взором.

― Хочешь, скажу тебе правду? ― ответил он после паузы. ― Ты просто не уверена в своих чувствах ― ты думаешь, что любишь меня, а на деле влюблена в неведомо кого, в сказочное «жили долго и счастливо». Вот только счастья здесь, ― Анджей ткнул себя в грудь, ― никогда и в помине не было! Ты даже не представляешь, каково это ― быть таким, как я, знать всё и обо всех, чувствовать себя вечным гостем в чужих судьбах! Ты просто не можешь меня любить, потому что не знаешь, кто я. И никакие рассказы о себе тут не помогут ― ты не захочешь понять их сути!

Пару секунд я собиралась с мыслями, потом произнесла, глядя в его полыхавшие непонятными переживаниями глаза:

― Да, я ничего не знаю о тебе, я не знаю, кто ты. Но ты не прав ― я ХОЧУ узнать. Больше всего на свете! Отныне в моей жизни нет иной цели. А по-настоящему узнать тебя я смогу только если стану на тебя похожей. И не смей заявлять, что это ― не любовь!

Он глянул устало, потом развернулся и исчез из виду. Спустя минуты бесполезных ожиданий я вернулась к дому. Анджея там не было. Он позвонил Алексу и велел нам отправляться в путь. Без него. А ещё предупредил, чтобы не удивлялись ― моя мама думает, будто дочь её отдыхала у моря с одногруппницами. И ещё: об истинной истории моего появления на свет она уже никогда не вспомнит ― ни о добром учёном, создавшем дитя, похожее на её погибшего супруга, ни об искусственном зачатии, ни о настоящей дате моего рождения. Отныне мама будет уверена, что я и впрямь кровная дочка её любимого Юрия, и что родила она меня в ноябре месяце, а не в январе.

И я приняла это. Безропотно ― то, что со своими метаниями осталась один на один, то, что самый близкий мне человек радостно лопочет всякую чушь об увеселительных вылазках, которые девушке моего возраста надо совершать почаще, то, что приходится сторониться лучшей подруги, так как она постоянно выпытывает, не случилось ли чего, и то, что ночами я не сплю уже не по вине полнолуния.

Я примирилась со своим одиночеством. Я даже подружилась с ним. И, если откровенно ― была готова на многое, и даже на то, что уготовил для меня бесподобный Анджей. Только бы увидеть его. Снова. Ещё хоть раз.

Но он так и не почтил меня своим присутствием. Я не звонила первой принципиально ― проверяла, насколько я ему дорога… Выяснилось ― не дорога совсем.

«Ну и пусть! Пусть катится ко всем чертям!» ― именно это злобное пожелание я мысленно и проговаривала, когда чей-то знакомый голос меня окликнул. Зелёный парк печально вздохнул ― это зовёт не Анджей, это ― бас Алекса.

Когда я обернулась и увидела потерянный бирюзовый взгляд, то ясно стало ― Алекс тут не по собственной воле.

― Привет, сестрёнка! ― произнёс он смущённо.

― Привет! Сто лет, сто зим! Где ты пропадал всё это время?

― Вообще-то, прошла всего лишь неделя.

― Серьёзно? А мне казалось ― целая вечность.

― Ты похудела, ― констатировал Алекс, меряя меня хмурым взглядом. ― И синяки под глазами… Это ― из-за Влада?

― Нет. Из-за Анджея. Ты здесь по его поручению?

― Слушай, ― стал оправдываться Алекс, ― я очень хотел тебя увидеть, всю эту неделю порывался навестить, буквально каждый день, но Влад запрещал. Он решил до поры не напоминать о себе ― мол, тебе нужно время, чтобы оценить всё здраво, понять, чего ты хочешь на самом деле… и… ― он замялся, явно не находя нужных слов.

― Я поняла, о чём идёт речь, ― избавила я собеседника от лишних усилий. ― И он, значит, считает, что недели на столь важные раздумья достаточно?

― Он велел передать тебе это, ― Алекс вынул из кармана то самое кольцо. ― Говорит ― маяка в нём больше нет.

― Зачем же оно тогда нужно? ― пожала я плечами.

― Оно ведь твоё, ― объяснил Алекс.

― Но оно ведь будет напоминать о нём.

― То есть? Ты решила, что…

― Ничего я не решила пока! ― ответила я раздражённо, забирая кольцо и водружая его на свой палец. ― Мои решения, по-моему, вообще никого не волнуют!

― Извини! ― выдохнула я, опомнившись. ― Ты тут ни при чём ― я знаю.

Мы, не сговариваясь, почти синхронно присели на пустовавшую скамейку.

― Послушай, неужели ты и впрямь хотела бы измениться, стать такой же, как Влад и Матеуш? ― спросил Алекс, спустя секунды неловкого молчания.

― Да. И мне невдомёк, как это ты никогда не хотел того же.

― Но зачем? Зачем нужно существование вместо жизни?

― О, как погляжу ― Анджей хорошенько промыл тебе мозги!

― Да ничего мне и не надо было «промывать»! ― вскинулся собеседник. ― И его зовут Владом!

― А мне нравится его настоящее имя!

― Слушай, он зовётся Владом уже не один десяток лет!

― Хорошо, пускай. Объясни же: почему ты никогда не хотел стать на него похожим?

― Я просто с малолетства видел, как Влад несчастен, как он одинок, как тяготят его все эти сверхспособности! И я не уставал благодарить судьбу за то, что создан нормальным человеком. О существовании чёртового гена и вообще о настоящей биографии тех же Влада с Матеушем я поначалу ведь не знал. Я был уверен, что они произошли на свет так же, как и я сам ― из пробирки, так сказать; что их создал некий непризнанный гений по имени Павел Шиманский, и все эти супер особенности заранее запрограммированы и даны им с рождения.

― И ты никогда им не завидовал? ― не поверила я.

― А чему завидовать? ― пожал плечами Алекс. ― Я ― абсолютно здоровый, крепкий, довольно сообразительный, ― да у моего тела нет недостатков! И на кой мне бегать со скоростью самолёта? Или читать чьи-то мысли? Я и так проживу прекрасно!

― А старость? Неужто тебя не страшит её приход?

― А ты глянь на Шиманского ― разве он похож на старика?

― Это ― благодаря твоему Владу.

― Да, верно. Но я и без «моего» Влада, с одним лишь богатырским своим здоровьем, прекрасно сохранюсь ещё лет шестьдесят! А вечная жизнь мне без надобности!

Я только хмыкнула ― ну что тут возразишь ― у нас с этим блондином абсолютно разные интересы, и спорить без толку!

― Семья ведь гораздо важнее, Мила, ― рассуждал Алекс. ― Дети, продолжение рода, ― вот она, истинная вечность!

― А разве тот ген вызывает бесплодие? ― дошёл до меня неприятный факт.

― Конечно! ― фыркнул Алекс, будто бы я усомнилась, что дважды два ― четыре. ― Происходит мутация ― этот «волшебный» ген делает из живого тела биоробота, а роботы не размножаются!

― У этих «роботов» человеческая душа, ― возразила я.

― С тобой спорить ― что головой о стену биться!

Я хотела обидеться и уйти, но кое-что задержало ― любопытство ― мне необходимо было уточнить одну подробность…

― Откуда ты знаешь, что Влад с Матеушем бесплодны? ― я решила подбираться к интересующему меня вопросу издалека.

― Влад узнал это ещё много лет назад.

― То есть, он… как бы выразиться покорректнее…

― Тебя интересует, способен ли он на физическую близость? ― усмехнулся Алекс.

― Да, ― призналась я, теперь уже с некоторой досадой вспоминая, что той сладкой ночью между нами с Анджеем ничего кроме поцелуев не происходило. ― Интересует!

― У Матеуша с этим точно всё в порядке! У Влада, должно быть, тоже. Но ребёнка он зачать не сможет, разве что создаст очередного клона, вроде нас с тобой!

― Не такой уж плохой вариант! ― к удивлению, я не покраснела ― наверное, злилась я всё же сильнее, чем смущалась.

― А я бы так жить не хотел! ― заявил Алекс.

― Это я уже поняла!

― Ты лучше попытайся понять ― была бы перспектива генетических изменений для тебя столь желанной, не встреть ты Влада? ― сказал он насмешливо.

Можно бы было изобразить оскорблённую гордыню, но мы оба знали, что Алекс прав…

― Хорошо, ― согласилась я, поправляя кольцо, ― я попытаюсь понять. Я всё обдумаю. В тысячу первый раз. А как надумаю что-нибудь ― позвоню… У твоего «патрона» ведь не поменялся телефонный номер?

Алекс покачал головой, то ли отвечая на мой вопрос, то ли ― осуждая мою упёртость.

― А где Ан… Влад сейчас?

― В Вильнюсе. Сидит в гостинице и ждёт.

― Ждёт чего?

― Да он сам, похоже, не знает, чего. Может, манны небесной, или того, что всё разрешится само собою! Он уже два раза покупал билеты на самолёт, намереваясь уехать навсегда, потом сдавал их. Не хочет показываться тебе на глаза, чтобы не напоминать о себе, но навещает тайком.

― Как?! ― воскликнула я. ― Он был рядом, а я не знала?!

― Он сбегает сюда почти каждый вечер ― всё проверяет, не изменились ли твои настроения, не передумала ли ты… Только это был секрет… Чёрт! Влад убьёт меня!

― Не бойся, ― успокоила я. ― Я не скажу, что ты проболтался!

Алекс глянул скептически…

― Ах, да… ― протянула я, поняв, что этот взгляд означает. ― Он ведь прочтёт твои мысли… Знаешь, передай Владу, что я позвоню, когда буду готова, и что нечего за мною шпионить! В общем, пусть не приезжает сюда ни тайно, ни явно, пока сама не позову!

― Передам! ― кивнул Алекс. ― Если правильно понимаю ― пора прощаться?

― Да, пожалуй!

― Позволь хоть до дому тебя проводить!

Шли мы молча, каждый со своими размышлениями. На прощанье Алекс обнял меня, сказал, что считает родной сестрой и что не хочет меня терять. Я обещала, что мы ещё увидимся, и он, кажется, был рад это услышать.

Вернувшись домой, я набрала наизусть заученный номер…

― Как хорошо, что ты позвонила! ― прозвучал в телефоне бархатный голос, как мне показалось ― слегка дрожащий.

― Привет, Анджей! Не ругай, пожалуйста, Алекса ― он рассказал мне о твоих тайных визитах.

― Прости, я не мог иначе!

― А где ты сейчас? Не под моими окнами, случайно? ― и я на всякий случай выглянула в окно.

― Нет, я в Вильнюсе. Мне приехать? ― переспросил он с готовностью.

― Нет, Анджей… ― я сжала кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. ― Не приезжай.

Пару секунд он молчал.

― Хорошо, ― наконец произнёс поникший голос. ― Как скажешь.

― Я прошу тебя, ― пришлось глубоко вздохнуть, чтобы продолжить фразу, ― прошу, обещай, что не станешь искать меня, пока сама тебя не позову, что не будешь больше подслушивать моих мыслей, ― обещай!

― Обещаю, ― согласился он безропотно.

― Хорошо. А теперь скажи: есть шанс, что ты передумаешь насчёт моего «превращения»?

― Нет! ― отрезал он. ― Ни единого!

― Для тебя лучше расстаться со мной, чем изменить меня?

Анджей молчал.

― Отвечай! ― приказала я.

― Для меня лучше ― знать, что ты жива, ― произнёс похолодевший баритон. ― И я согласен уйти из твоей жизни, если ты так решишь.

Теперь замолчала я. Но моё молчание не было столь продолжительным:

― Понятно. Дай мне ещё одну ночь на раздумья. Я тебе позвоню, лишь только приму какое-то решение. И помни о своём обещании ― оставь меня, пожалуйста, с моими сомнениями наедине.

По-настоящему, отсрочка нужна была вовсе не для раздумий ― я уже знала, как поступлю.

Следующим я набрала номер Вики. Подруга давно уговаривала махнуть на выходные к морю ― погода стояла почти летняя, и, если купаться пока ещё и было рано, то загорать ― сам бог велел.

Поездку мы спланировали за пять минут ― место для ночлега у нас уже было (у одной из сокурсниц бабушка живёт в Паланге, и комнатка на чердаке за символическую плату ― всегда доступна для студенток), а ехать решили завтра же, пока солнце не одумалось и снова не взяло затяжной отгул.

Мама новости об отъезде только обрадовалась ― она всю эту неделю жужжала, что мне надо больше отдыхать, списывая худобу и синяки под глазами на переутомление от слишком интенсивного учебного года.

Вечер я провела, укладывая дорожную сумку, ночь ― маясь от тоски. А утром, дождавшись, когда мама соберётся на работу и уйдёт, я снова набрала номер Анджея.

― Прости, что я так рано звоню. Надеюсь, я тебя не разбудила?

― Нет. Я не спал. Я уже несколько ночей подряд не могу уснуть.

― Я тоже. И пора положить этому конец. Больше не могу так, Анджей… Моё решение принято.

В голове моей, подобно урагану, проносились самые хмурые мысли и оставалось только радоваться, что во время телефонной беседы Анджей не может их прочесть.

― Говори же, ― шепнул он, ― какое решение?

― Хочу, чтобы ты уехал. Навсегда.

Я старалась не осознавать, не вдумываться в смысл произносимых мною слов.

― Ты… ― сказал он после паузы, ― ты уверена?

― Да. Я должна жить дальше, Анджей. Раз ты не хочешь дарить мне вечности ― мне нужна полноценная жизнь обычной смертной. А с тобой у меня её не будет ― мы слишком разные.

― Да, ты права, ― вздохнул он. ― И ты решила правильно. Прости, что у меня самого не хватило духу принять это решение.

«Боже, я сейчас начну рыдать и умолять его меня не слушать!..»

― Анджей…

«Нет, я дала себе слово ― нельзя идти на попятную!»

― Анджей, послушай: мне сейчас очень тяжело… Я люблю тебя, и я должна излечиться от этой любви, как от тяжёлой болезни. А потому прошу: уезжай как можно скорей и никогда больше не ищи со мною встреч! Пожалуйста, смени телефонный номер, чтобы у меня не было соблазна вновь набрать его, и вели и Алексу уехать, чтобы он не напоминал мне о тебе.

― Хорошо, ― шелестнуло в трубке, ― но… Помнишь, я обещал никогда тебя не оставлять… Ты должна освободить меня от того обещания.

― Я возвращаю его тебе.

― А я взамен обещаю больше никогда не беспокоить тебя напоминаниями о себе. И… и я могу помочь тебе, ― сказал он нерешительно. ― Могу помочь забыть меня. Если хочешь, всё произошедшее просто сотрётся из твоей памяти, а взамен придут обычные будничные воспоминания…

― Нет! ― почти крикнула я. ― Не вздумай! От главной твоей клятвы тебя никто не освобождал!

― Я просто хотел помочь…

― Такая помощь мне не нужна! Мне не нужны ложные воспоминания! Пойми: я хочу знать, что ты есть на этом свете. Наверно, это звучит нелогично, но так мне будет легче.

Дальше я сообщила, что собираюсь на пару дней к морю, и попросила, чтобы к моменту моего возвращения он оказался далеко отсюда. Анджей согласился безропотно, сказал, что у них с Алексом уже куплены билеты, и на сей раз дата вылета не изменится. Ровно в девять вечера он обещал покинуть нашу маленькую страну и больше никогда в неё не возвращаться.

― Счастливого пути, ― шепнула я, так как от подкатившей к горлу соли стало трудно говорить.

― Позволь хоть увидеть тебя на прощанье! ― взмолился он.

― Нет! Ты обещал… Пусть этот разговор станет последним.

― Как скажешь. Прощай.

― Прощай, Анджей.

Я отключила телефон и рухнула на пол, давясь слезами.

глава 13

Море не было похожим на Балтийское: оно было спокойным, полупрозрачным, без привычных белых бурунов, ― безмятежная, бескрайняя гладь, качающая редкими бархатными волнами в отражении вечернего солнца. Воздух был таким же ― тихим и тёплым, напитанным предвкушением лета. Мы сидели на песке, наблюдая за толпившимися на мосту людьми, ― отдыхающие шли смотреть закат.

Вика пыталась развеселить меня лёгкой, отвлечённой от личных тем болтовнёй. Я старалась отвечать ей, время от времени вставлять какие-нибудь реплики и улыбаться.

Этим утром мне пришлось подтвердить правоту Викиной догадки: да, на моём любовном фронте свершилась катастрофа. Подробности я обещала рассказать как-нибудь потом, когда не будет так больно. К превеликому удивлению, подруга не разгневалась, что её держали в полном неведении о моих романтических отношениях вплоть до самого их краха; она отнеслась к моему горю с пониманием и не стала учинять лишних допросов. Я, конечно, предпочла бы, чтобы о моих личных трагедиях и вовсе никто не узнал, но надо было как-то оправдать свои зарёванные глаза, а достойной байки, находясь в растрёпанных чувствах, я придумать не сумела. Вот и пришлось признаваться во всех тяжких.

В Палангу мы прибыли к обеду, потом долго дожидались, пока с прогулки вернётся хозяйка дома, в котором собирались остановиться, и, когда наконец попали в чердачную комнатёнку и распаковали вещи, ― время шло к вечеру и загорать было уже поздно. Вместо купальников пришлось облачаться в джинсы да куртки и идти любоваться морским закатом.

― Хорошо, что приехали! ― объявила Вика. ― Море ― это нечто особенное, как иной мир, как сказка! Когда-нибудь непременно поселюсь в приморском городке!

― Ты бывала у моря зимой? ― спросила я.

― На Новый год! ― кивнула Вика. ― Было круто!

― А не на Новый год? Думаешь, тут всегда так хорошо и весело? Многие утверждают, что не в сезон в таких городках впору помирать с тоски.

― Ну, не знаю! ― пожала плечами подруга. ― Летняя резиденция на морском берегу у меня всё равно будет!

Я печально улыбнулась ― ведь совсем недавно я тоже мечтала о летних резиденциях, о путешествиях, об удачной карьере, о семье… А теперь всё это перечёркнуто одним лишь именем… которое лучше пока даже мысленно не поминать!

Солнце тяжелело, наливалось красным и всё стремительней клонилось к горизонту. Когда его край поджёг морскую гладь, было без четверти девять, а когда под водой померк последний алый луч ― без десяти. Небо темнело по краям, с моста обратно в город потянулись люди. Вика молчала, вместе со мною наблюдая за стрелками часов ― то, что через десять минут виновник моих слёз уедет навсегда, было единственной известной ей подробностью.

Я смотрела на сереющий небосвод, на угасавший над горизонтом последний тёплый отсвет, и представляла, как от самолёта отъезжает трап, как включаются двигатели, как стальная птица трогается с места, катится по взлётной полосе, всё набирая скорость, и, разогнавшись до предела, отрывается от земли. Вот и девять… «Теперь иного пути уже нет!»

Пока мы с Викой бродили по вечерним улицам и позже, когда, вернувшись на свой чердак, распивали купленное для утопления горя шампанское, я была полностью уверена в правоте своего решения. Но позже, ближе к утру, когда подруга сладко засопела, оставив меня один на один с предрассветной тишью, во мне очнулась паника: «Что я наделала?! КАК проживу без него хотя бы один день?! И что, если все тайные замыслы провалятся с треском?! Что делать тогда?!… Ведь я собственноручно вычеркнула из жизни реальную возможность быть рядом с любимым. Ради призрачных попыток добиться своего…» Эти и многие другие мысли, сомнения, метания, ― вплоть до самого утра. Комната стала казаться несносно тесной, и я потихоньку вышла во двор, потом и за калитку, и сама не помню, как дошла до пляжа. Море представляло собою ту же безмятежность, отражавшую редкие розовые облака, чайки важно выхаживали вдоль береговой линии, недовольно косясь на нарушительницу их покоя (в этот час я тут была единственной из людей). Я последовала их примеру ― тоже стала бродить туда-сюда у самой воды. Периодически море застигало врасплох, вдруг выпластывая из притихших глубин плоскую прозрачную волну, и в конечном итоге мои джинсы намокли по колено. Пришлось поворачивать обратно. Но, прежде чем уйти, я обещала подружкам-чайкам больше ни в чём не сомневаться, упрямо добиваться своего и верить в успех.

Что ж, раз решено действовать ― надо действовать! Всю обратную дорогу я ломала голову, как объясниться с Викой, чем оправдать своё, в общем-то, свинское поведение, и тут судьба без лишних уговоров прислала мне подарок.

Я не стала подниматься наверх, боясь разбудить подругу. Уселась на скамеечку во дворе, выжидая, пока Вика проснётся. И вскоре с улицы послышались чьи-то торопливые шаги. Через миг из-за угла выбежал паренёк в спортивной майке и шортах. Я глянула на него лишь мельком ― обычный человек, совершающий утреннюю пробежку, ― ничего интересного. Однако, когда звук шагов прошелестел мимо ограды пару раз и наконец задержался в одной точке, пришлось снова обернуться. Парень изображал бег на месте, высоко поднимая колени, и не сводил с меня оценивающего взгляда.

― Говоришь по-русски? ― спросил он, самоуверенно улыбаясь.

― Говорю, ― кивнула я неохотно.

― Как насчёт утреннего марафончика?

― Предпочитаю медитацию.

Бегун не сдался ― продолжая перепрыгивать с ноги на ногу, он за две минуты выложил всю информацию о себе: его зовут Димой, он из Беларуси, ему двадцать один, студент юридического, сюда приезжает уже пятый год подряд и очень жалеет, что не встречал меня раньше.

Я натужно улыбалась, надеясь, что парню наскучит болтать и он побежит себе дальше. Но не тут-то было ― поняв, что я не собираюсь поддерживать разговор, он перемахнул через ограду и уселся подле меня.

― Вообще-то, калитка не заперта, ― заметила я скептически.

― Как тебя зовут?

― Мила.

― Очень приятно! ― он протянул мне руку, которую пришлось пожать. ― Какие планы на вечер?

― Вечером я уезжаю, ― соврала я.

― Куда?

― Домой.

― Х-ммм… ― промычал он многозначительно и задумался.

Похоже, этот малый не привык к девичьим отказам. Он был рослый, симпатичный блондин с красивыми серыми глазами, голливудской улыбкой и уверенными манерами.

― У тебя парень есть? ― спросил он, прожигая пытливым взором.

― Угу! ― кивнула я, но мой обман был тут же раскрыт:

― Ясно! ― довольно улыбнулся Дима. ― Вы либо недавно расстались, либо поссорились, и потому ты такая кислая! Предлагаю исправить ситуацию!

― И каким же образом?

― Зайду за тобой вечером!

― О, ты нашла себе кавалера? ― Вика появилась на крыльце, выспавшаяся, улыбчивая и до преступного очаровательная в своём новом жёлтом платьице.

И я вздохнула облегчённо ― Диме куда как боле по душе пришлось её игривое кокетство, нежели моя угрюмая немногословность. Мы обе (ну куда парню было деваться ― надо ведь казаться вежливым!) получили по приглашению не только на вечер, но и на обед, а спустя ещё полчасика Вика со своим новым знакомым уговорились встретиться на пляже. Мне оставалось лишь воссылать хвалу небесам за такую понятливость.

― Куда ты едешь?! ― выпытывала у меня Вика.

― Викусь, это вопрос жизни и смерти! Мне правда очень-очень нужно уехать, но я вернусь уже к завтрашнему утру, а самое позднее ― к обеду!

― КУДА ты едешь? ― повторила она, преграждая мне путь.

― В Латвию, ― сдалась я.

― Что ты там забыла? Что это за дело смертельной важности, и почему я не могу ехать с тобой?!

― Мне нужно повидать одного знакомого… Надо узнать у него кое-что. Большего сказать не могу. А тебя не хочу таскать с собою, так как не хочу портить тебе отдых!

― Думаешь, я смогу спокойно отдыхать, пока ты там неведомо где и неведомо с кем?!

― Это ты тут будешь неведомо с кем. Кстати, будь поосторожней с этим Димой ― может, он серийный убийца!

― Хватит дурацких шуток!

― Со мной всё будет в порядке, обещаю. Буду звонить каждые три часа ― идёт?

― Идёт, ― нехотя согласилась подруга.

― А с этим парнем действительно будь осторожнее ― ты ведь видишь его в первый раз в жизни.

― Не учи меня осторожности! ― урезонила она.

Что же, хоть Вика и выглядела ужасно недовольной, думаю, беларусский симпатяга быстро «исправил ситуацию». Всё бы было хуже, оставь я её у моря одну-одинёшеньку, как и планировала до появления Димы-спасителя.

Мы расцеловались на прощанье, и я отправилась в путь, от души надеясь, что Вика не найдёт припрятанного во внутреннем кармане её сумочки кольца. Я не была уверена, действительно ли Анджей изъял из него маяк, а потому любимому моему колечку было лучше перемещаться в размеренном прогулочном темпе по городу Паланге, нежели мчаться к окраине Латвии на всех парах!

Десять минут, и я на станции. К площадке как раз подкатил Клайпедский автобус, и через полчаса я уже покупала билет Клайпеда ― Рига. Думала, с ума сойду от внутренних метаний, пока доберусь до места, но комфортабельная, довольно быстрая езда подействовала успокаивающе, и я даже прикорнула. Пять часов пути промелькнули, как один. И дальше уже было чуточку сложней. Сойдя на Рижской автобусной станции, пришлось долго изучать карту, чтобы понять, какой из междугородных рейсов мне подходит. Я отлично помнила, как добраться до деревушки, где находилась усадьба Юстаса, на личном авто, но, к сожалению, таковым я на тот момент не располагала, а паутина общественных маршрутов уготовила мне цельных три пересадки.

Неудобств и мелких злоключений было много. Наконец я добралась до конечного пункта своего автобусного пути, и впереди ждало ещё пять километров пешей прогулки. Солнце клонилось к закату, часы отметили девятый час… Но сдаваться было поздно!

Спустя минут тридцать-тридцать пять я оказалась у запертой калитки той самой усадьбы. Мой осторожный стук был встречен звонким лаем. Над забором замелькали кончики взмывающих вверх ушей ― обрадованный Вертер задействовал всю свою прыгучесть, но заграждение преодолеть не мог.

«Кажется, дом пуст…» ― дошло до меня. С такой проблемой я столкнуться как-то не рассчитывала! Пока соображала, к кому бы обратиться за помощью и хоть какой-либо информацией, раздался хлопок входной двери, за ним ― шорох лёгких шагов. Брякнула щеколда, и ставенка деревянного окошка, прорезанного в калитке и служившего «глазком», распахнулась. На меня глянуло настороженное женское лицо.

― Здравствуйте! ― поприветствовала я, надеясь, что женщина говорит по-русски. ― Простите, что беспокою! Я ищу хозяина этого дома.

― А зачем он вам? ― спросила женщина, как я на то и уповала ― по-русски и без всякого акцента.

― Мне нужно у него кое-что узнать… Мы с крёстным тут недавно останавливались на пару дней, а теперь я ищу одного нашего общего знакомого… Это очень важно!

Да уж, складного объяснения не вышло!

― С крёстным? ― прищурилась женщина. ― С Петром, что ли?

― Да, ― кивнула я. ― А вы его знаете?

― Ещё как знаю! ― она засуетилась, отпирая калитку. ― А ну-ка, проходи! Покажись, какой ты выросла! Ой, какая красотка! Глаза такие же синие остались, даже ярче стали! А волосы какие! От парней, небось, отбою нет? Ой, какая хорошая! И почему у меня дочка не родилась?! Трое пацанов ― виданное ли дело! Какие я бы косы тебе заплетала! А вместо этого ― всю жизнь носы сопливые утирала!

Я только растерянно хлопала ресницами, силясь выдавить из себя улыбку да ещё не свалиться с ног от выражений Вертерских восторгов. Наконец женщина осведомилась, как поживает моя мама, и, не дожидаясь ответа, рассказала: работала она некогда медсестрой в той же самой больнице, в том же самом отделении, что и моя мама, дежурили они в одной смене, сдружились очень.

― А потом мой благоверный унаследовал от отца своего землю, и мы переехали жить в Латвию, ― подытожила она. ― А тебя я в последний раз видела пятилетней! Ох, каким ты была ангелочком!

― Так вы ― жена Юстаса?

― Да, ― кивнула женщина, не заметив звучавшего в моём голосе удивления. Она не была подходящей парой старику: лет пятидесяти, крепкая, лишь чуточку полноватая, с очень приятным румяным лицом и красивыми вьющимися волосами.

Тут Вертер всё-таки добился своего ― прыгнул на меня с разбегу, впечатав в забор, за что был строго выруган хозяйкой и отослан прочь. Щенок, поскуливая, поплёлся к матери, являвшей собою всё то же воплощение вселенского безразличия.

― Не хочу отнимать у вас много времени, ― сказала я, пытаясь отклонить пригласительный жест. ― Мне бы только задать один вопрос вашему мужу…

― Он вернётся завтра! ― огорошила меня собеседница. ― Вообще, мы тут не живём, у нас домик поскромнее, а сюда я прихожу прибраться, за собачками посмотреть, ну и ночую иногда, когда нет постояльцев. Так что тебе повезло, что вообще кого-то застала! А ты сюда на машине приехала?

Услышав, что нет, женщина рассмеялась и сообщила: раньше утра из деревни всё равно не выбраться! Я была столь неосмотрительной, что даже не поинтересовалась, во сколько уходит последний автобус. А он ушёл полчаса назад. Приглашение на ночлег пришлось принять.

Потом меня отпаивали чаем с пирожками и расспрашивали о нашей с мамой жизни. Узнав всё, что её интересовало, Анна (они с мамой оказались тёзками) пустилась в экскурс по своему прошлому, вспоминала дни юности и работу в больнице, и понемногу рассказала мне всю свою биографию, от рождения и по сей день. Я слушала с интересом ― её живая, эмоциональная речь хорошо отвлекала от собственных воспоминаний из не столь далёкого прошлого, пережитого именно здесь.

Как я и предполагала, с Шиманским Анну познакомила моя мама, а Анна познакомила Шиманского со своим мужем, то есть с Юстасом. Мужчины подружились благодаря общему хобби ― они оба любят охоту. И, как это часто бывает, женщины, замотанные повседневными хлопотами, свели общение на нет, стоило лишь одной из них переехать в соседнюю страну, а вот мужчины продолжали поддерживать связь и даже время от времени выбирались вместе поохотиться.

― Так значит, Шиманский у вас ― частый гость? ― спросила я.

― Не очень, ― пожала плечами Анна, ― ну, раз в год приезжает.

― А с кем из его родственников вы ещё знакомы?

― Да ни с кем, в общем, ― ответила она, немного поразмыслив. ― Понаслышке только.

― Хотя… нет ― вру! ― объявила Анна через пару мгновений. ― Племянник Петра как-то нас навещал, но он был проездом, и заглянул буквально на пару минут. Красивый такой парень!

У меня дыхание перехватило от радости.

― Уж не шатен ли с голубыми глазами? ― спросила я, пытаясь не выказывать волнения.

― Да-да! Яркие-яркие голубые глаза, и голос очень приятный. Я ещё подумала, что они ну ничем с Петром не похожи!

― Матеуш! ― выдохнула я, будто заклинание. ― А у вас нет номера его телефона?

― Нет, ― ответила женщина, глядя на меня с любопытством. ― Говорю же ― мы лишь однажды виделись.

― Ясно, ― протянула я.

― А зачем он тебе?

― Да так, ― я старалась звучать и выглядеть безразлично. ― Есть у меня один вопрос, ответ на который лишь ему одному и известен.

Анна посмотрела на меня, как на сумасшедшую, но больше допытываться не стала.

Спать мы отправились за полночь. Для ночлега мне отвели ту же самую комнату (похоже, она считалась лучшей спальней в этом доме), и теперь я в точности знала, что такое де жа вю ― снова ворочалась с боку на бок в тех же самых стенах, в той же самой кровати. Жаль лишь, надежды, что вскоре тут возникнет тень прекрасного Матеуша, ― было очень немного.

Ночь шумела листвой, ветер пел что-то странное, то ли грустное, то ли ― беспокойное, его песня напоминала течение едва оправившейся от полноводья реки. И я невольно вспомнила: наше ночное свидание, Анджея, его бережные объятия. Что ж, от всего от этого я отказалась ради собственной правоты, ради собственных амбиций. И теперь мне нужен был Матеуш! Мне было позарез необходимо найти того хладнокровного, всё давным-давно просчитавшего красавца! Любой ценой. На сей раз ― действительно ЛЮБОЙ, пусть даже ценой чьей-то (и пусть даже не моей!) жизни.

Матеуш. Это имя стало спасением. Теперь я благодарила небеса не за спасённого некогда и в ряды полубогов записанного сиротку Анджея, а за нестёртую с лица земли жизнь полукровки, так и не обретшего всех желаемых им благ. Я знала, что найду его. И что он мне не откажет. Потому что, наверное, он ― единственный, угадавший во мне истинную суть. И он ― единственный, способный и готовый воплотить мои желания в жизнь. А богоподобный Анджей пускай нянчится со своими благородными принципами, что отдают повадками служителя «грин пис».

Где-то спустя часа три, ближе к рассвету, я закрыла глаза и почти уснула, и мне пригрезилось озеро, подзамёрзшее у кромки, а его непокрытый ещё снегом берег устилали пожухшие листья. Я сидела на краю деревянного мостка. Холодный ветер дул в спину, тёмная вода клубила над собою промозглый туман, небо сгущалось в тяжкий балдахин, насаженный на голые древесные ветви. Следовало бы поискать укрытия от ночи и холода, а мне хорошо было, как никогда. И не потому, что я не чувствовала проникавшей под одежду сырости, и не потому, что радовал меня дождливый небосклон, а потому лишь, что я была одна здесь, в этом холоде, в этой осени, ― одна во всём огромном и столь тесном мире, единственная.

Проснулась я от громких звуков, доносившихся с улицы. Кажется, кто-то не жалеючи хлопнул калиткой, а потом и входной дверью. Я приоткрыла один глаз ― часы едва успели двинуть стрелкой за цифру пять. Да, усталость сильно меня разбила ― если бы не неведомый нарушитель покоя ― смотрела бы свой странный сон вплоть до самого полудня. Но стоило себе напомнить: я ― не дома, и это вовсе не неугомонные соседи снова будили всю округу ни свет, ни заря… Я велела себе разлепить вновь сомкнувшиеся ресницы и вспомнить, где нахожусь. И тут до меня дошло, что это, возможно, Юстас вернулся! Я подскочила с постели, спросонок не удержала равновесия и больно ударилась коленкой о прикроватную тумбочку (последнее взбодрило окончательно), впопыхах оделась, плеснула себе в лицо холодной водой, кое-как прошлась щёткой по волосам, и опрометью кинулась вниз.

― Да ты бы тут хоть пальцем о палец ударил! ― упрекала мужа рассерженная Анна. ― Только и знаешь, как деньги считать! А сам даже лампочки тут не вкрутил! Собакам ― и тем ты не хозяин! Какую плату я тебе должна брать с этой девочки?! За ночлег?! Или ещё и чай с пирожками присчитать?! А может, и моё общество и болтовня ещё чего-нибудь стоят?! Скаред убогий!

Сбегая вниз, я стала свидетельницей сего неприятного разговора и поняла, что речь идёт обо мне и необходимости вывернуть карманы…

― Доброе утро! ― почти прокричала я.

Седовласый Юстас сидел за столом, а Анна, растрёпанная, раскрасневшаяся, стояла рядом с ним.

― Доброе утро! ― поздоровалась она, старик же только снисходительно кивнул.

― Мне нужно с вами поговорить, господин Юстас! ― объявила я так, будто угрожала его жизни. ― Выйдем ненадолго!

И, пока супруги переглядывались, я вышла на крыльцо, жадно вдыхая этот тёплый, зелёный, весенне-летний воздух. Хозяин дома появился в дверях:

― Чего? ― прозвучало не очень-то вежливо!

― Послушайте, Юстас, ― сказала я, заглядывая в блеклые глаза, ― за ночлег заплачу, сколько скажете, и ещё сверху ― если дадите мне номер Матеуша!

― Кого?!

Автобус нёсся с неприемлемой для его пассажирского звания скоростью. И эта спешка несказанно меня радовала.

Бедная, расстроенная неучтивостью своего супруга Анна уговаривала меня остаться на завтрак, но я задержалась лишь дабы принять пламенные приветы, адресованные всем общим знакомым, и толком причесаться. А до того я не выпросила и не выпытала, а буквально вытребовала у её мужа заветный телефонный номер. По видимому, разыскиваемый мною красавец не велел распространяться о себе, и Юстас ужасно боялся огласки. Тем было лучше ― было проще прижать этого сквалыгу к стене. Понадобилась лишь парочка «невинных» вопросов: а не возражает ли он, Юстас, чтобы профессору Шиманскому известно стало, по чьей вине их с крестницей обнаружили, когда, вроде бы, о месте их укрытия никто не должен был узнать, и какую именно сумму полубог с кошачьим выговором за это отстегнул? Последнюю крупицу неприступной спеси со старикашки сбил намёк, что, если профессор узнает о связи своего закадычного приятеля со своим лютым недругом, то и этот самый недруг (то есть красавец Матеуш) неминуемо узнает о ненадёжности своего «агента» (то есть достопочтенного Юстаса), ибо вряд ли Пётр Шиманский сдержится от звонка Матеушу с целью выражения своей глубочайшей неприязни. Почему бы мне тогда попросту не спросить интересующий меня номер у Петра Шиманского? А это, господин Юстас, совсем не ваше дело! Выбирайте: либо по рукам, либо я спешу к своему крёстному с весьма неприятным докладом. Юстас не на шутку испугался, и, судя по всему, испугался он именно возможного гнева Матеуша. Хотя, может быть, он просто побоялся лишиться дополнительного финансового дохода (думаю, Матеуш щедро «субсидировал» своего осведомителя).

Мне, кстати, недолгий постой и бесценная информация тоже влетели в копеечку ― денег осталось только на автобусные билеты; но не могла же я обещаться и не заплатить!

Что же, деньги ― это мелочь! Дело приходящее. И пустой кошелёк не омрачал моего счастья. Моего злорадного, упрямого ликования. Я чувствовала себя триумфатором, одержавшим победу мирового масштаба! Единственное, чего я очень-очень-очень боялась ― что у Матеуша сменился телефонный номер. А такое было вполне вероятным, даже логичным ― человек (ну, почти человек, почти божество) чего доброго, и впрямь пожелает сменить телефон после столь «богатой впечатлениями» поездки. Да. Но об этом я старалась не думать ― ведь, говорят, мысль материальна… Жаль, не успела я спросить у Анджея, каково его мнение насчёт сей теории!

Большую часть обратной дороги от Риги до Клайпеды я проспала, как убитая, без видений. До Паланги добралась на последнем автобусе, который чуть не прозевала. А на станции меня встретила разгневанная подруга.

― Ещё немного, и я бы обратилась в полицию! ― объявила она раздражённо.

― К тебе применялись противозаконные действия?

― Нет, она ещё шутить вздумала! ― возбухнула Вика. ― Что с твоим телефоном?! Я чуть с ума не сошла! С утра на звонки не отвечаешь!

Телефон оказался без признаков жизни ― видимо, я была настолько на автопилоте, что сама его и отключила, чтобы не мешал дремать. Весомых доводов в своё оправдание у меня не нашлось, и Вика объявила мне бойкот ― всю дорогу до дому она молчала, а потом забежала ненадолго в нашу комнату, переоделась, спрыснулась приличной порцией духов и удалилась, так и не проронив ни слова. Как загладить свою вину, я не знала, не знала также, коим образом заполучить обратно своё кольцо.

«А впрочем,» ― решила я ― «пускай колечко ещё покатается немного по городу. Да и Вика пускай пообижается ― некоторое время я буду избавлена от допросов с пристрастием, а заодно и от свидетелей… Итак, я одна, и прятаться от лишних ушей не нужно… Лучшего времени просто не найти!»

Пару минут я приводила в норму расшалившееся дыхание и пыталась унять дрожь в руках. А потом мысленно обратилась за помощью ко всем вышестоящим силам, взяла телефон и набрала иностранную комбинацию цифр. Послышались длинные гудки…

― Аллё? ― прервал их мелодичный, но очень сонный голос. Я и забыла о временной разнице ― если Матеуш сейчас в Америке, то мой звонок пришёлся на раннее утро!

― Матеуш, здравствуйте! Это Миланта. Простите, если разбудила!

Услышав меня, он быстро оживился:

― Ну надо же! Чем обязан?

― Мне необходима ваша помощь!

― Внимательно слушаю!

Спать не хотелось. Да и не уснула бы я, даже если и хотелось бы. И я направилась к морю. И было плевать, что уже темно и поздно! Оставаться в четырёх стенах, под этим низким потолком я больше не могла. Крутая, местами прогнившая лестница (всё же, неудивительно, что чердачная комнатёнка в этом доме всё время пустует!) была преодолена в два прыжка, и через тройку метров уже своей прохладой меня приветствовала короткая майская ночь. Обычно в выходные главная аллея города варится в собственном соку, подогретая теплом от накалённых за день тротуарных плит, душная от табачного дыма и запахов жареного, оглушённая какофонией уличной музыки и гулом сотни хмельных голосов. Мне же хотелось тишины и покоя, потому я избрала безлюдную, обходившую центр стороною тропку. Благодарение некоторым гениям за моё идеальное зрение, так как освещалась она одним лишь единственным лунным светом. Несколько минут торопливого шага, и ветер дыхнул глубинами разволновавшейся Балтики.

От чужеродной, неприсущей этому сезону глади не осталось и следа ― море пенилось, дыбилось, метало на берег быстрые, жадные гребни, пыталось до меня дотянуться, показывало истинное своё лицо, а я сидела на холодном песке и вспоминала недавний телефонный разговор.

― Тут какой-то подвох? ― засомневался утративший напускную весёлость голос.

― Нет никакого подвоха! Клянусь!

― Хочешь измениться? Помнится, ты готова была умереть, но остаться собою!

― Я передумала! Я тогда ещё не знала всего… А теперь я хочу получить то, что моё по праву ― силу и вечную молодость! Анджей побоялся за мою жизнь, он не стал рисковать, а мне теперь не нужно это жалкое, обычное существование! Я хочу быть совершенной, либо не быть совсем! Вы же понимаете, что я имею в виду, что сейчас чувствую… Умоляю, помогите!

На том конце воцарилось молчание.

― Если вы откажете ― покончу с собой! ― вырвалась у меня для меня же самой неожиданная реплика. ― Поймите: мне приоткрыли двери в иной, прекрасный мир, дали им чуть-чуть полюбоваться, а потом вышвырнули меня обратно, в прежнюю никчемность! Я уже никогда не смогу довольствоваться обычными земными радостями ― я хочу большего!

― Понимаю, ― наконец произнёс Матеуш. ― Выходит, я в тебе не ошибся! А теперь слушай внимательно…

Он наказал ждать. Запастись терпением и ждать. Следовало выждать, пока Анджей хоть немного поутратит бдительность. Кстати, я была права: маяк по-прежнему покоился в моём кольце и Анджей по-прежнему дённо-нощно отслеживал его сигнал. Также пристально он следил и за Матеушем, и это просто чудо, что наш разговор произошёл именно в тот момент, когда Анджей отлучился по делам и не мог его услышать! Да, увернуться от столь истового контроля ― задача не из лёгких. Для этого нужен хороший план действий, на составление которого Матеушу опять-таки необходимо время.

― Жди, ― повторил он, ― будь умницей, будь осторожной и никуда не выезжай из страны, слышишь? Даже за пределы города лучше пока не выбирайся! Пусть Влад успокоится, пусть убедится, что ты живёшь размеренной обычной жизнью. Бог даст ― и мне удастся убедить его в своём послушании и смирении. И вот тогда я не упущу своего шанса! Обещаю тебе: я найду способ обвести Влада вокруг пальца!

Да, верно. Надо было ждать. Но только ожидание в моём случае приравнивалось к тупому лезвию на гильотине ― оно давало время осмыслить всю ценность этого бренного существования и весь ужас и боль возможного летального исхода.

Я вдруг задумалась: а кто для меня Анджей на самом деле? Зачем я иду на всё это? Была ли хоть крупица истины во всём, в чём я недавно божилась перед Матеушем? И надумала только одно: есть в моей головушке иллюзия любви. И так она прекрасна, что стоит за нею следом идти в огонь и в воду, в рай и в ад, ― лишь бы не потерять её, лишь бы её не утратить! Ибо никогда больше не буду я такой юной, как сейчас, никогда больше не буду такой беззаботной, и никогда уже не осознаю, как сегодня, что проще оборвать, покончить со всем в зародыше, в самом начале, нежели потом из последних сил цепляться за нечто полусгнившее и отжитое.

Об этом, наверное, и пело грозное море, в этом и уверяла саму себя я. А вот Вика, позвонившая мне на мобильный под утро, обругала всеми неприличностями, какие только были ей известны, и велела сию же минуту возвращаться обратно.

глава 14

Тикало на полке ленивое время, катастрофически медленно сменяли друг друга одинаковые дни. Ожидание ― единственное, что осталось, что помогало не рехнуться и сводило с ума одновременно. Особенно я боялась вечеров и ночей ― порою казалось, что до утра просто не дожить! И если днём я ещё могла хоть чем-нибудь развлечься, то приход сумерек, а за ним ― темноты, вызывал безупречную память на допрос, и та, бедная, измученная, отвечала: да, впервые мы повстречались в марте, ночью, было полнолуние… А во второй раз он отыскал меня в парке, передал якобы оброненный мною студенческий, а третье наше свидание сорвалось, зато позже целый месяц мы переговаривались по телефону. Часами. Говорили обо всём на свете. Вечерами… Мои апрельские вечера… Потом наступил май, принесший одновременно и горе утраты, и несказанное счастье вновь обретённой любви. И то свидание, пятое по счёту. И последнее. Май отнял у меня любимого, потом вернул ненадолго, чтобы отобрать уже навсегда. Моя усталая, измотанная, доведённая до края память всё крутила и крутила тот же самый фильм из прошлого. До одури, до грани, до безумия. И к приходу утра от нормальной меня почти ничего не оставалось. Благо лишь, что в наступившем наконец июне утро приходило рано ― уже в четвёртом часу светлел горизонт; и тогда жестокие, неведомые допросчики, испугавшись чего-то, наконец исчезали и оставляли меня в покое. До следующей ночи.

К концу месяца я поняла: угроза, слетевшая с моих губ во время разговора с Матеушем, угроза окончить жизнь самоубийством, ― была не случайной ― то было потаённым желанием, спасением. И я решила: если к августу не будет мне позволено умереть в попытках стать достойной своего любимого, то тогда я умру просто так ― спасаясь от ночных мук и дневной тоски!

Затем настал июль. Несносная жара. Почти засуха, какой ещё не видывал наш зелёный край.

Вика укатила к дяде в Англию, работать няней при собственном племяннике. Подруга слёзно умоляла поехать с ней, обещала даже подыскать мне работу (с дядиной помощью, разумеется), но я не могла позволить себе такой роскоши как дальняя поездка ― я должна была ждать. Ждать здесь, под этим небом. Под этим расплавленным нещадным солнцем небосводом, тщетно пытавшимся укрыться в полупрозрачной дымке. Я слишком часто поднимала глаза в раскалённую высоту, отслеживала взглядом каждый пролетавший в её мареве самолёт, всё надеялась ― а вдруг именно он принесёт мне одного из них: Анджея, Матеуша, или хотя бы Алекса. Так хотелось хоть с одним из них поговорить, вспомнить ушедший май ― вспомнить не в ночной пытке, не самой себе свои же воспоминания пересказывать, а спросить у кого-то другого, живого и реального: а ты помнишь? Помнишь? Ведь всё это происходило на самом деле? Наяву? Ведь всё это ― ДЕЙСТВИТЕЛЬНО было?.. Потому что иногда мне уже казалось, что никого из них и не существует по-настоящему, что моя воспалённая фантазия сочинила небылицу, в которую потом свято уверовал перегретый разум. А если это так, то лучше уж было сойти с ума окончательно!

Я твердила себе: «Да нет же, всё это и вправду случилось! Вот и Шиманский принялся избегать встреч со своею крестницей ― с чего бы ему так вести себя, если не из нежелания бередить прошлое? Всё это было взаправду: и майский побег, и истории про генетические превращения, и Матеуш, и воскресший Анджей, и всё прочее ― всё это было наяву!» И следом принималось ныть в груди: «Он был рядом, хотел остаться со мной, хотел, чтобы мы были вместе… А я прогнала его… прогнала!.. Нет-нет!» ― торопилась я оправдаться. ― «Всё правильно, всё верно! Смалодушничай я тогда ― Анджей сумел бы переубедить меня, заставил бы полюбить и эту жизнь… А мне ведь нужна другая!» В подобных мысленных диалогах с самой собою я проводила день, потом наступал вечер, за ним ― ночь, и рассудок снова мешался с чувствами, реальность ― с бредом, и я едва дотягивала до рассвета, наконец-то засыпала, спала часа три-четыре, иногда, крайне редко ― пять. Просто спать теперь тоже было задачей не из лёгких ― я ведь видела сны… И счастье, если видела его, но чаще я блуждала в весеннем лесу, искала кого-то, искала, и не могла найти, и вдруг понимала, что его никогда здесь и не было, и никогда не будет. Просыпалась я от жгучего отчаянья. Так и начинался очередной душный день.

Минул ещё почти целый месяц, жаркий, бессонный и безутешный в своём выжидании. И под конец уже и плохо вспоминалось ― чего именно я всё это время жду?

Мама, по счастью, не замечала ни лихорадочности моего взгляда, ни дошедшей до крайности уже худобы. Да мы с ней практически и не общались. Её заботило кое-что другое ― наконец-то она решилась закрутить роман. Об избраннике своём она ничего не рассказывала, обмолвилась лишь, что их связь ― дело, увы, временное. Похоже, этот загадочный инкогнито был женат. Как бы там ни было, но дома мама не задерживалась ― прибегала после дежурства, чтобы пару часов вздремнуть, и улетала на свидание. А вскоре и вовсе уехала в отпуск. Так я осталась совсем одна, наедине со своими полусумасшедшими мыслями. И в уединении этом я прожила ещё пять дней.

Тот вечер отметился прохладным ветром и приближением тёмных облаков. Я ждала вместе с пересохшей землёй. Ждала так же терпеливо, так же стойко. И, видит бог ― я устала. Слишком много чувств притаилось внутри, слишком спокойной всё это время я пыталась выглядеть. И, сейчас, когда небо наконец отяжелело и почернело от набрякшей в нём влаги, настала пора освободиться!

Я аккуратно стянула с указательного пальца любимое кольцо, положила его на трюмо в прихожей, отперла дверь, выставила язычок замка так, чтобы он сам защёлкнулся, а ключ оставила на том же трюмо. Шаг за порог, входная дверь хлопнула. По подъезду разнеслось, от пятого этажа до первого, и снова к пятому, а потом ― снова вниз, но уже много тише, раскатистое эхо. А с ним утихло и упоминание обо мне. «Да, впрочем, что за разница, будет ли кто меня вспоминать? Главное ― вспомнит ли он… Нет, не вспомнит! А если и припомнит вдруг, то всё равно уже будет поздно. До чего же ничтожная роль мне была отведена! Сложно. Очень сложно с нею мириться!»

Внизу меня встретила охлаждённая грядущим дождём ночь. Ветер разбуянился, почуяв безнаказанность, и я тоже, вслед за ним, почувствовала себя свободной, ни к чему не привязанной, не ведающей страха, безымянной, бестелесной. Направляясь прочь от уснувшей пятиэтажки, я ещё толком не знала, что сделаю, как окончу это существование, но ропот разбуженных древесных крон показался похожим на речное течение… И я решила направиться к воде.

Наверное, мне стоило бы задуматься, прежде чем по велению непонятного импульса уходить безвозвратно, стоило бы подумать, каково будет маме… Но я больше не могла думать ни о ком другом, ни о ком, кроме него и себя самой. А его рядом не было. И себя я отчаялась увидеть такой, каковой хотелось, ― он, глядя со своих недостижимых высот, решил, что вправе обокрасть меня, оставить одинокой, беспомощной и смертной, самой себе ненужной. И мои решения уже мало что значили, да их и не осталось вовсе. Так что это не я направлялась искать погибели ― это он вёл меня к ней!

Наши замечательные реки хоть и быстры, но уж слишком непостоянны в своей глубине. И мне, созданию рукотворному, лучше было довериться творению рук человеческих, чьи мутные воды уж точно покрыли бы с головой, ― водохранилищу, именуемому «Каунасским морем», тем более ― ему не привыкать ― оно приютило уже много неосмотрительных душ.

Я свернула к загородной трассе ― это самый краткий путь. Ну что ж, и снова де жа вю: топаю прочь от дома, не совсем в уме, к спящему проспекту, оттуда пойду по знакомому уже пути, вот только снежных заносов да лунного света немного не хватает!

Где-то над горизонтом полыхнуло, а следом раскатилось глухим эхом. Надвигалась гроза. Ещё чуть-чуть, и тяжкое небо обещалось рухнуть на землю. И мне хотелось сгинуть в этой летней буре.

― Мила! ― прозвучало вслед за громовым раскатом…

Я застыла, боясь обернуться ― а вдруг этот голос ― лишь моё воображение?..

― Куда тебя черти несут?! ― возмутилась прекрасная галлюцинация.

Я всё ещё не двигалась, боясь ненароком проснуться или очнуться, или лишиться чувств от радости.

― Я к тебе, между прочим, обращаюсь! ― строго заметил мелодичный баритон, звучавший теперь уже совсем близко, прямо за спиной, и в следующий миг чьи-то нетерпеливые руки схватили меня за плечи и развернули на сто восемьдесят градусов.

― Эй! Ты вменяема? ― прожог меня неоновый взгляд.

Небо снова разразилось громом, и низверглось проливным дождём.

Матеуш ― тот ещё лихач. Мотор новомодного авто хрипел и жаловался, сетуя на неучтивость водителя. Несколько километров пролетели, как школьная стометровка, и это ― несмотря на ливень стеной и нулевую видимость.

Мы молчали, я плотнее запахивала куртку, но озноб, похоже, был вызван вовсе не сыростью и не холодом. И не неоновым взглядом, сколь бы гневным он ни казался. Да, Матеуш был страшно разочарован и зол: он де ожидал увидеть цветущую и пышущую здоровьем девицу, а вместо того столкнулся с позабывшей сон дистрофичкой! Я быстро пресекла всяческие поползновения дать мне крепкую отчитку ― сообщив, что, появись Матеуш ещё попозже ― нашёл бы и вовсе лишь мой труп. Тогда, бормоча ругательства, Матеуш затащил меня обратно домой (у него откуда-то оказался дубликат ключа от нашего замка, и навсегда захлопнутая мною дверь снова отворилась). В свою честь и защиту могу лишь заметить: накормить себя ужином и уложить «поспать хоть пару часиков» я не позволила, а согласилась выполнить лишь одно указание ― одеться по погоде, и то лишь потому, что на моё «зачем» спаситель объяснил:

― Нам надо уехать! ― и, опережая последующие расспросы, обронил:

― Нужна обстановка понадёжней, нежели картонные стены пятиэтажки, ― защищённая от лишних глаз, и, главное ― ушей!

Так он мягко намекнул, что во время «обращения» буду кричать от боли.

Нет, я не спрашивала, куда именно мы направляемся. Это и так было ясно ― в латвийскую усадьбу. Более «надёжной обстановки» для данных целей просто не найти.

― Поспи! ― заговорил наконец восседавший за рулём. ― Иначе вколю тебе снотворное!

― Валяй! ― согласилась я. Кстати, мы как-то незаметно перешли на ты. Просто при встрече, удушая Матеуша в радостных объятиях, я непрестанно твердила: «Я так тебя ждала!»

Мой пофигизм вызвал новый прилив раздражения ― в неоновых глазах засверкали, вторя горизонту, полчища яростных молний, тонкие ноздри затрепетали, пухлые губы сжались в узкую линию. Наверное, не будь я тем смыслом, за которым сей разозлённый идол мчался с другого конца света, ― он бы стёр меня в порошок; но, поскольку я ― это всё ещё я, то приходится ему, бедняжке, сдерживаться и пытаться всего лишь напугать недобрым взором.

Однако гнев владел Матеушем недолго. Вскоре он стал спрашивать то о том, то о сём, интересуясь, как я прожила эти два месяца, и, получив ответы на свои незамысловатые вопросы, принялся отвечать на мои. Рассказал, что никогда не верил, будто меня нет на свете, то есть, не верил в байку о моей гибели ещё в материнской утробе, но, поскольку у него был Алекс, то права на какую-то там девчонку Матеуш милостиво уступил Анджею, и до поры не совался в его дела. Пока не выяснилось, что Алекс ― лишь чуточку улучшенный вариант абсолютно обычного человека без каких-либо будущих перспектив…

― Я почувствовал себя обманутым, ― сказал Матеуш, сверкая неоновым взором. ― Жестоко обманутым, преданным. Преданным тем, кому безоговорочно доверял много лет. И тогда я решил, что тоже обману его!

― То есть, сейчас ты ему попросту мстишь? ― спросила я.

― Нет! Точнее ― не только мщу… Месть нужна мне меньше всего. Моя цель ― справедливость!

Я не удержалась и прыснула ― этот тип либо искусно притворяется, либо он и вправду чудак!

― Чего ты хохочешь? ― обиделся Матеуш.

― Справедливость… Знаешь, в твоём возрасте пора бы пересмотреть свои жизненные ценности!

― Тебе этого не понять! Хотя… Разве ты сейчас здесь не потому что хочешь получить принадлежащее тебе по праву? И разве это ― не восстановление попранной справедливости?

― Нет, Матеуш! Это ― лишь восстановление собственных, но ― тут ты прав ― хорошенько попранных интересов.

― Пусть так, ― согласился он. ― Называть можно по-разному, а суть остаётся неизменной: у каждого из нас ― своя выгода, и мы отчаянно гонимся за нею вопреки запретам Анджея/Влада. Мы действуем ему наперекор, чтобы он не мнил себя Господом Богом! По мне так это справедливость, ты же можешь называть это личным интересом, корыстью, ― чем угодно, но смысл остаётся тем же.

― Да. Мы действуем ему наперекор. Мы с тобой теперь сообщники.

Матеуш довольно улыбнулся своей по-хулигански очаровательной улыбкой:

― А может, мы ещё и единомышленники? ― подмигнул он.

― Может быть. Время покажет.

Дальше Матеуш рассказал о своих поисках и о роли Юстаса во всей этой истории. Тот был просто живым воплощением таких литературных героев как Плюшкин и Скрудж. Юстас питал патологическую страсть к деньгам и патологически же был скуп, а вдобавок ещё и жутко ленив. Матеуш искренне сокрушался, что этому старикану досталась такая симпатичная женщина как Анна, на плечи которой теперь взвалены все до единой бытовые заботы, да ещё и тратой лишней она себя побаловать не может! По мнению Матеуша, этот брак не развалился исключительно благодаря тройне пацанов погодков. Ну да бог с ними! А история поисков была таковой: труда не составило догадаться, что скрываемая от Матеуша подопечная предоставлена на присмотр Шиманскому (кому ж ещё Анджей мог доверить столь ценное дитя!), ну, а то, что Пётр обретается в Прибалтике, секретом не было… И как-то раз, Матеуш, наврав всем, что отправляется в романтический вояж по Италии (для прикрытия ему пришлось даже на время обзавестись возлюбленной!), из этой самой Италии незамедлительно махнул в Литву. Пассии своей он наплёл про неотложные бизнес-дела особой важности, и, дабы та не скучала в его отсутствие, дал приличную сумму на шопинг.

― Мне повезло тогда несказанно, ― продолжал он, ― Петра я разыскал очень скоро, стал следить за ним, и в первый же день он привёл меня к тебе! Признаюсь честно: я так тобою очаровался, что едва тебя не выкрал! Но вовремя одумался ― ампулы-то у меня тогда при себе не было! Да и Влад навряд ли простил бы мне подобный финт. В общем, я предпочёл ждать. Фортуна в тот период меня особенно любила ― на следующий же день Пётр отправился на охоту со своим знакомым. Им, как ты уже поняла, и был досточтимый Юстас, подкупить которого мне труда не составило. Юстас, конечно, особыми сведениями о тебе не располагал, но вот о делах Петра всё знал досконально.

― Будь ты похитрей, ― вставила я, ― то не сообщал бы Анджею, что знаешь о моём существовании, а взялся бы за дело втихомолку!

― Думаешь, это так просто ― осознанно провиниться перед ним? ― невесело усмехнулся Матеуш. ― Я боялся его гнева. К тому же, до некоторых пор, как мне казалось, Влад был настроен весьма решительно: он сделал дубликат той самой ампулы, постоянно тестировал действие обновлённого гена на различных зверушках, ― с чего бы ему иначе вести такую активную деятельность, если не ради перспективы твоего скорейшего превращения? Так что я просто ждал, пока наши бессмертные ряды пополнятся одной синеглазой очаровательницей, которая уже сама решит ― знаться ей со мною, или нет. Когда же я понял, что этого не произойдёт, то былое негодование вскипело во мне с удвоенной силой. И тогда уже я решил действовать. И последующие события тебе хорошо известны.

― Да, припоминаю. То ещё было приключеньице! Честно говоря, я и не подозревала, что вообще когда-нибудь в жизни стану свидетельницей реальных перестрелок, а тут за пару дней ― целых два огнестрельных ранения! Сначала Влад, потом ты… Знаешь, я всё недоумевала: как же ты так быстро оправился от ранения в живот?

― Не так уж и быстро! Моё тело, в сравнении с телом Влада, не столь совершенно. Наш чудотворец милостиво удалил пулю из моего брюха, зашил рану и, лишь только я пришёл в сознание, ― велел убираться подобру-поздорову!

― А без «чудотворной» помощи ты бы не выздоровел? ― удивилась я.

― Выздоровел бы, конечно! Но много позже, денька так через два-три.

Тут я попеняла Матеушу за то, что он пытался прикрываться мною, когда Алекс целился в него из пистолета, и Матеуш оскорбился до глубины души. Оказывается, он, подстать Анджею, действительно, без всякой задней мысли закрывал меня собою, и заставил пригнуться, лишь только Алекс спустил курок, а сам специально принял пулю ― чтобы та уж точно меня не задела! Мне стало стыдно и пришлось долго извиняться за собственную непонятливость, но Матеуш всё равно надулся и умолк.

― А зачем я тебе, Матеуш? ― спросила я, чтобы снова его разговорить.

― В смысле? ― нахмурился он.

― В смысле: зачем ты хочешь обратить меня? Тебе нужна компаньонка?

― Если ты под словом «компаньонка» подразумеваешь любовницу, то не бойся ― я не столь самоуверен! Мне просто нужен кто-то на меня похожий. Кто-то, кроме Влада.

― То есть, тогда, в мае, флиртовал ты со мною просто так? ― мне почему-то стало немного обидно.

― Каюсь! Извини, но мне тогда показалось, что я тебе нравлюсь, ― пожал он плечами.

― Ты и вправду мне нравишься, Матеуш! Ты неотразим!

― И всё же, Владу я ― не чета, верно? ― спросил он с долей кокетства, видимо, ожидая, что я стану отрицать это утвержденье.

― Нет! Ты не чета Анджею.

― Поспи! ― снова насупился Матеуш. ― Иначе всё-таки вколю снотворное!

До места мы добрались меньше чем за пару часов. Снотворного я, по счастью, не получила. Длинных разговоров больше не велось, а потому ничто уже не мешало слушать шорохи проливного дождя, раскаты грома, то близкие, то далёкие, и прощаться с самою собой. Было ли страшно? Тогда ещё ― нет. Тогда я торопила время и мечтала поскорей со всем покончить, приехать наконец к вымокшему деревянному дому, к помутневшему от ливня озеру, к размытой аллейке и старому мостку, к исходу.

Но вот взятый напрокат автомобиль зарулил в открытые ворота и остановился в знакомом дворе. Небо, что было темным-темно, периодически загоралось электрической вспышкой, и мокрая картинка: безлюдный дом, беседка, плодовые деревья, качели и озеро с одиноким мостком, ― восставала на миг из темноты. И снова окутывал мрак.

Матеуш велел посидеть в машине, пока он не отопрёт входную дверь и не вынесет зонт. Я не стала возражать. И я больше не боялась потерять его из виду, не пыталась следовать по пятам, как было ранее, когда мы уезжали из Каунаса и Матеуш уговаривал меня остаться под крышей, пока он не подгонит машину ближе; тогда я наотрез отказывалась отпускать его даже ненадолго ― а вдруг исчезнет, вдруг бросит меня? Но сейчас даже хотелось, чтобы он вдруг исчез. Чтобы растворился вместе с этой промокшей усадьбой во тьме.

Тогда и охватило в полной мере меня это холодное, колющее чувство, что не отпускает до сих пор а только крепнет с каждым мигом, ― это ужасно, но я боюсь! Боюсь того, чего ждала так долго. И теперь я понимаю, что ни за что на свете не смогла бы утопиться, что тот безумный ночной поход к водохранилищу должен был стать исцелением, а не погибелью.

Нет-нет, я не собираюсь отказываться от своей любви, чем бы она ни была ― настоящим ли чувством или же элементарной иллюзией. Не хочу оставаться одинокой, не хочу жить без Анджея… И всё равно мне страшно!

Я до сих пор толком не понимаю, на что иду, мне абсолютно невдомёк, что ждёт, если вдруг да выживу… Но об этом моём неведении и сомнении никто, кроме меня, сейчас не знает, а потому так просто себя обмануть и поверить, что там, за неведомым порогом ― безудержное, безграничное счастье, вечная юность и вечная любовь, Анджей и иная, улучшенная, но ― что главное ― всё ещё я. Та самая Мила-Миланта, та самая студентка медицинского, обычная девчонка с синими глазами. А если вдруг да всё будет хуже, если мне захочется обратно?.. То вернуться будет невозможным… И я, кажется, это понимаю… Но не остановлюсь!

Нет, этот безудержный, почти панический страх ― лишь доказательство того, что не хочу умирать, хочу жить. И это ― нормально!

Что до моей истории, так она уже вплотную приблизилась к своему концу: автомобильная дверца распахнулась, залетевший в нагретый салон ветер обдал влагой, и очередная грозовая вспышка осветила силуэт Матеуша, протягивающего мне руку.

Холл дома был пуст и плохо освещён, в окна стучался бесконечный водный поток.

― Ты голодна? ― спросил Матеуш, колдуя у погасшего камина.

― Нет. А куда подевались собаки? Неужели не выбежали встречать нас из-за дождя?

― Я велел Юстасу увезти их в другое место.

― Зачем?

― Чтобы не выли по чём зря.

«Верно! Псины и впрямь могут поднять шум, если я тут буду подыхать от боли!»

― А я думала ― ты можешь оказывать на них особое влияние. Помнится, по твоей команде они лежали тише воды, ниже травы.

― Да, всё, на что я способен ― подчинять себе животных, это выходит у меня лучше, чем у дрессировщиков с мировой известностью. Но всё же, я решил перестраховаться.

― И ты прав.

Камин затрещал весёлым рыжим пламенем, и я подошла поближе, пытаясь согреться его теплом. Матеуш наблюдал за мной с какой-то тревогой.

― Знаешь, ― произнёс он, переводя взгляд на метавшиеся по полу огненные блики, ― наверное, лучше бы тебе передумать!

― С чего бы это? ― удивилась я.

― Не хочу тебя убивать ― вот с чего! ― огрызнулся он. ― А подвергать тебя подобному испытанию в таком вот «дивном» состоянии твоего организма ― самое что ни на есть убийство!

― Давай-ка будем оптимистами!

― Да я бы с радостью, но на кону слишком многое!

― То есть, ты летел через океан, чтобы просто поздороваться и свозить меня в Латвию?

― Несносная ты девчонка! ― воскликнул Матеуш, в долю секунды перемещаясь от камина к окну, в верхнем углу которого размытой кляксой светился уличный фонарь.

― Мила, ты… ― выдохнул он. ― Ты попробуй поставить себя на моё место! Просто попытайся ― о большем не прошу! Представь: ты ― та самая твоя мечта ― вечно молодая, сильная, прекрасная. Одно лишь но ― ты такая вот одна, а над тобою есть некто, кто много сильней, прекрасней и могущественней, кто, хоть и не по своей воле, но всё же является твоим господином, твоим поработителем. И так ты живёшь долгие годы. Но вдруг находится человек, согласный составить тебе компанию в твоей второстепенности, и, если не избавить, то хотя бы отвлечь тебя от того всемогущего, набившего уже оскомину создания, чьим подневольным ты являешься уже много лет! Казалось бы ― отличный шанс воспрять духом, внести в своё существование что-то новое, что-то хорошее. Да только в случае неудачи платой будет жизнь, причём ― жизнь обоих ― и твоя, и несостоявшегося твоего компаньона. И как бы ты поступила?

― Не знаю, ― пожала я плечами. ― Но в твоём случае следовало бы оставить пустые разговоры да опасения. Ты ведь не привык отступаться от задуманного, так же, как и я.

Матеуш тяжко вздохнул, уткнулся лбом в стекло, и по его атласной коже побежали тени от омывавшего окно дождя.

― Ампула с геном здесь, ― произнёс угасший голос. ― Я выкрал её у Влада, заменив ровно такой же стекляшкой с пустым раствором внутри. Именно эту фальшивку Влад и разбил, втолковывая мне новые порядки, ― демонстративно раздавил двумя пальцами, объявив, что отныне ты ― запретная тема, а так же та, от которой мне следует держаться подальше, если только ещё хочу жить. Так что, знаешь, если ты вдруг да умрёшь ― мне останется лишь оседлать пороховой бочонок да чиркнуть спичкой!

― Это ― единственный способ покончить с собой? ― спросила я скорее машинально, чем осознанно.

― После того как почтенный профессор генетики прострелил Владову башку, я убедился, что огонь ― единственная реальная угроза для жизни таких, как мы.

― Тогда ты зря боишься! Вряд ли Влад устроит тебе такую расправу как сожжение заживо!

― Ты так думаешь? ― хмыкнул Матеуш. ― Ты плохо его знаешь!

Я и впрямь не верила, что Анджей способен на подобное зверство, а потому спросила:

― Так значит, ампула при тебе?

― Угу! Только ты не получишь её, пока хорошенько не выспишься!

― Матеуш, хватит пустых пререканий! Я не усну, и ты это понимаешь!

Красавец открыл было рот, собираясь возобновить недавний спор, но телефонный звонок прервал его, заодно расставив все точки над «i».

― Это Влад, ― шелестнул Матеуш, глядя на телефонный экран.

― Он ведь не знает, где ты, верно?

― Он должен думать, что прохлаждаюсь в Калифорнии…

― Так сними трубку и расскажи, какое яркое нынче солнце!

― Ты не понимаешь: после того как Влад озвучил все свои угрозы и предостережения, он объявил строгую молчанку, мы не разговаривали даже находясь в одной комнате… И с чего ему вдруг звонить мне? А главное ― почему именно сейчас?!

― Ну, наверное, он соскучился, ― предположила я. ― Сними наконец трубку!

― Надо же, какие люди вышли на связь! ― объявил Матеуш в телефон, но артистизм его подвёл ― голос выдал волнение.

Что говорил Анджей, я, увы, не слышала, однако по побелевшему лицу Матеуша догадаться было не трудно ― что-то неладно.

― С чего ты взял? ― ответил Матеуш, пытаясь сохранять спокойный тон. ― Да, меня нет дома, но это вовсе не значит, что я ломанулся в центр Европы!..

Тут он умолк и побелел пуще прежнего, а через пару секунд протянул телефон мне. Молча. Экран светился непрерванным звонком… тот самый номер… а ведь я просила сменить его…

― Здравствуй, Анджей! ― сказала я в трубку спокойно, даже приветливо.

― Мила!.. ― отозвался колдовской баритон, удивлённый, и, пожалуй ― испуганный. ― Ты в порядке?

― В полном! ― в моём голосе зазвенело злорадство ― в порядке ли я ― после всего, что сотворил со мною, он ещё смеет задавать подобные вопросы! ― А ты скоро прибудешь?

― Я… я как раз сажусь в самолёт…

― Вот как. Значит, не так уж и скоро! ― я подмигнула Матеушу. ― Это хорошо.

― Мила, что ты задумала?!

― Ничего особенного!

― Где ты сейчас?

― А что показывает маяк?

― Ты оставила кольцо дома! ― догадался он.

― Ты обещал больше не следить за мною, но оставил в моём кольце маяк, ты обещал сменить телефонный номер, но не сделал этого, ― далеко не все свои обещания ты выполняешь, как видно!

― Мила, послушай…

― Не стану! С чего ты взял, что вправе за меня решать?! Решать мою судьбу?! Мне претит твоё враньё и твоя жестокость! Так легко далось избавиться от тебя, будто тебе, по-настоящему, находиться рядом со мною было в тягость. Я хочу, чтобы ты знал, чтобы ты не забывал ни на секунду, ни на секунду твоей последующей юной вечности: я специально отослала тебя, я тебя обманула, чтобы отобрать из твоих рук СВОЮ же судьбу, чтобы самой сделать выбор! И, чем бы всё ни кончилось ― тебе теперь вечно придётся мириться с этим МОИМ решением! И не запугивай зазря Матеуша ― я сама упросила его приехать, потому что от тебя мне толку было мало!

Всё время моего гневного монолога на другом конце висело такое неестественное молчание, что я засомневалась ― а не прервалась ли связь? Но вдруг похолодевший его голос вздохнул:

― Что ж, я покорно принимаю все предъявленные тобой обвинения. И я не стану оправдываться и объяснять, почему поступил так, а не иначе. Просто знай: если на мои плечи ляжет ещё и виновность в твоей гибели ― я не выдержу. Если погибнешь ты ― умру и я. Клянусь! И этой клятве можешь свято верить. Помни: сейчас ты решаешь не только за себя ― ты решаешь и мою судьбу тоже.

Его слова поначалу вогнали меня в ступор, а потом разозлили ― ведь это ― самый что ни на есть шантаж!

― Я подумаю над этим, Анджей, ― отчеканила я холодно, ― обещаю! ― и отключила телефон.

― Влад, оказывается, не до конца ослабил надо мной контроль, ― шепнул Матеуш еле слышно. ― И он только что узнал, что на моё имя куплены билеты… В общем, он догадался, где я.

― Как ему это удалось?!

― Ему и не такое удаётся, ― невесело хмыкнул собеседник, ― достаточно одного только взгляда…

«Ах, да, ведь Анджей ― телепат и плюс к тому сильнейший гипнотизёр ― с такими способностями не трудно вызнать всё тебя интересующее…»

― Он едет сюда, ― продолжал Матеуш, ― велел мне убираться подальше, обещал, что, если по прибытии меня тут застанет, ― прикончит.

― И прекрасно! Давай мне ампулу и беги! Инъекцию я себе сама сделаю!

― Нет, Мила, об этом и речи быть не может!

― О чём именно?

― О моём побеге! ― ответ сопроводила решительная вспышка в неоновых глазах. ― Я не отступлюсь от задуманного!

― Как жаль, что Владу придётся лететь на самолёте! ― съехидничала я. ― Видать, не столь уж он и быстр!

― Самолёты, всё же, передвигаются быстрее, чем он, ― отозвался Матеуш, снова улыбаясь. ― И потом, между нами ведь океан, а такое препятствие сложновато преодолеть без транспортных средств ― слишком мокро!

― Но, учитывая, какова ситуация, ― сказал он чуть погодя уже серьёзно, ― Влад вылетит ближайшим рейсом, если вообще не «одолжит» чей-нибудь личный летательный аппарат.

― И сколько в таком случае продлится его путь?

― Минимум восемь часов… Но всё это не важно, если ты передумала! И мой страх перед Владом тут ни при чём! Решаешь только ты!

― Ну, значит, не будем терять зря столь драгоценные секунды! Давай сюда ампулу!

глава 15

Чего стоит жизнь? Раньше я никогда не задавалась подобным вопросом ― было ясно, что жизнь ― одна, и что она бесценна. Но сейчас она вдруг представилась мне чем-то материальным, ощутимым и весомым, имеющим свою точную цену, которую каждый должен заплатить за более или менее продолжительное пользование, а так же ― за уровень, за социальный пласт, в котором обретался на этом свете, за счастливые моменты, впечатления, сильные эмоции ― за всё. Вроде аренды. По итогу каждому будет предъявлен подробный, педантично подбитый счёт, возможно ― с единичными, скупыми уценками, зависящими от выпавших на голову плательщика невзгод. По сути, цена жизни ― это сама жизнь. И её приносит каждый из нас в указанный срок. Что ни делай, как ни крутись, а жизнь у тебя отнимут ― устроенную, знакомую, с друзьями и любимыми, с высшим образованием, с собственными принципами и победами, твою, неповторимую, ― оберут до нитки, изымут всё. И смерть в этих поборах ― лишь посредник. Такой же порабощённый служитель, обязанный взимать плату с должников. Однако же, посредникам, обычно, за доблестную службу ведь полагаются какие-то проценты… И где ж искать дополнительные ресурсы, дабы оплатить её труды? Где же, как не у тех же плательщиков? А по сему, зачастую недостаточно просто умереть, чтобы покрыть все свои кредиты, ― задолжавшим душам приходится возвращаться в этот мир снова и снова, отрабатывать старые недоимки, постепенно лишаясь чего-то, но что-то, если очень повезёт, ― накапливать и делать преждевременные взносы, получая скудные бонусы, жалкие поблажки, посылаемые свыше. Это кабала, из которой не вырваться, которой никому не избежать. А я ― та безумица, что решила рискнуть, обмануть всесильных кредиторов, взять всё самое лучшее, и не расплатиться, ― ведь некому будет предоставить мне счета, коль смерти будет до меня не добраться. Удача улыбнётся ― останусь аферисткой, неуловимой неплательщицей, безнаказанно пользующей все ведомые этому миру блага. Но если что-то пойдёт не так, и меня поймают с поличным при попытке хищения особо ценного имущества, ― ждёт баснословный штраф… Так, наверное, кошка могла бы поставить на кон благополучие всех своих восьми жизней ради одной, девятой, но пусть только та длится вечно.

― О чём думаешь? ― разогнал мелодичный голос абсурдную пелену, на миг завладевшую моим сознанием.

«Сказать ему, что ли, какую экзистенциальную схему обрисовало моё воображение?»

― Так, ни о чём особенном. Ты мне поможешь?

Он кивнул, смочил вату спиртом, распечатал двухкубовый шприц и потянулся за ампулой, согреваемой в моём кулаке.

― Нет, погоди! ― остановила я.

Матеуш глянул на меня в замешательстве.

― Прости, но я должна сделать это сама!

Маленькая стекляшка оказывается строптивой ― всё время норовит выскользнуть из руки. Я едва справляюсь с ней, как и со своими нервами. Набирая в шприц тягучую жидкость, я вижу его глаза, изумрудные, глубокие, спокойные лишь на поверхности, ― как бездонный южный океан. Наверное, он и впрямь сейчас переживает. И боится. За меня. И, если умру ― будет вечно корить себя. Возможно. А быть может ― сотворит себе ещё одну Миланту, что будет ещё лучше, ещё красивей и своенравней. Может быть. Какое дело, впрочем, мне до его переживаний?! Когда не могу понять, что чувствую я сама… Страх? Волнение? Нетерпение? Боль или радость? Пожалуй, что всё вместе, разом. Конец июля. Предрассветная мгла. Отличное время для смерти!

― Надо попасть в вену?

― Не обязательно, ― голос Матеуша дрожит ― вот кто уж точно волнуется. В основном, конечно, за себя, за свою сохранность, но ведь и я сейчас думаю о себе и только о себе. И это ― не эгоизм, это ― естественная закономерность, человеческая суть. Да, из них двоих в Матеуше больше человеческого, чем в Анджее. Что ж, на то он и Анджей. Наверное, всё дело в имени ― уж больно оно созвучно с «Ангелом».

Перед совершением, возможно, самой ужасной ошибки в жизни я думаю в первую очередь о себе, и лишь потом вспоминаю того, кто придумал меня, кто меня создал, кто, вероятно, полное право имеет на решение моей судьбы… И всё же, решу я всё сама, и за себя, и за него!

Вены у меня ― что надо, прочные, голубыми жилками глядящие из-под белой кожи, ― промахнуться трудно. Мама говорила, что мои руки ― идеальный тренажёр для начинающих медсестричек.

Мама… Я бы многое отдала, чтобы понять, хотела ли она, прирождённый медик, сторонница всего естественного и просто красивая до умопомрачения женщина, не знавшая отбоя от мужчин, ― хотела ли она меня ― ребёнка из пробирки, ожившую теорию, оспорение всех природных законов? Была ли я нужна ей по-настоящему, или же эти долгие годы безграничной материнской любви ― тоже воля Анджея? Продиктованная, тщательно спланированная программа, как и я сама? Как бы там ни было ― этой дождливой ночью он за всё ответит!

Осталось за малым ― попрощаться… Моё лунное сумасбродство, снежно-солнечная встреча в парке, вечерние беседы, весна, ночной пикник, первый и последний поцелуй… а дальше вспоминать я не хочу!

Тонкая игла впивается в кожу, выплескивая в кровоток содержимое шприца. Я думала, подробности бывшего счастья помогут отодвинуть страх, но они куда-то сгинули, исчезли, будто не бывали, напару с внезапно притихшим дождём. За окном шуршат тяжёлые, запоздалые капли, падающие наземь с чуть посветлевшего неба. А вскоре раздаётся робкий птичий щебет.

Помню, вроде, спросила у Матеуша, как скоро начнутся первые изменения, и, услышав, что в запасе час, ринулась на улицу, надеясь застать рассвет. Неизвестно, что уж там точно мною руководило ― остатки прежнего волнения, или последствия неведомого нового, или только ожидание этого нового, ожидание перерождения, ― не знаю. Но я вдруг обнаружила себя на краю моста, посреди перебаламученного уходящим ливнем озера. Хорошо помню, как склонилась над его мутной, пузырящейся чернотой, как подумала, что это водяное месево, в котором не найти отражения, ― последнее, что вижу. Дальше ― пустота, чёрная дыра, небытие, из которых выудили быстрые, давящие грудину удары.

― Не вздумай мне умирать! ― почти вопил чей-то голос.

Я вдохнула, лёгкие наполнились холодом, и дальнейшее распалось на фрагменты сложной головоломки, осколки чувств и ощущений. Осень сменяла весну, лиловой штукатуркой осыпалось на землю небо, звуки превращались в шорохи, а воздух ― в духоту. Бессилие приковало меня к древесине мостка. Озёрная вода вдруг да взбеленилась, вспенилась, из чёрной стала серо-зелёной, солёной, я хотела предупредить Матеуша, сказать, что озеро оказалось морем, и что начинается шторм, и что надо спасаться бегством, но не сумела ― вместо голоса в горле засел хрип. Хотела указать на опасность пальцем, но и тут неудача ― Матеуш не заметил, не понял, а потом стало поздно ― мутная пена накрыла нас обоих с головою. Я ещё подумала, что, в сравнении со своим сообщником, сильно проигрываю ― вода ведь его сохранности не грозит… жаль лишь, что меня он бросил, и что я так безропотно иду ко дну.

Ранее слабый электрический свет теперь кажется несносно ярким, и от него слезятся глаза. Матеуш склоняется надо мною встревоженной тенью.

― У меня галлюцинации, ― еле выговариваю я. ― Так должно быть?

― Нет, ― его голос звучит будто через вату. ― У меня, насколько хватает памяти, не было никаких галлюцинаций, как и остального…

― Остального?

― Сначала остановка сердца, а потом… я думал, у тебя позвоночник сломается от конвульсий!

― Ты ведь говорил ― первые признаки проявятся не раньше, чем через час, разве он уже прошёл?

― Нет. Прошло несколько минут. Как сейчас себя чувствуешь?

― Свет раздражает. И тошнит. В остальном ― нормально.

― Рад слышать! Ты только дышать больше не переставай! Ладно?

― Постараюсь. Хочу пить!

И в глубоком, внезапно накатившем сне я брожу меж прозрачных фонтанов, склоняясь то к одному из них, то к другому, пью живительную влагу и никак не могу остановиться…

― Очнись! ― с силой хлопают меня по щеке.

Я впиваюсь в прижатую к моим губам кружку с водой. Постепенно становится легче, дурманящая сонливость проходит, глаза перестают бояться света, только мышцы сильно ломит. Улыбаюсь Матеушу и заверяю, что всё будет хорошо. Он заботливо поправляет одеяло и велит мне подремать.

Тик-так ― отбивают часы упрямый марш. Тик-так, тик-так… Быть может, это мои последние секунды? Столь многое уходит сейчас, ускользает, исчезает, испаряется. Анджей… ну почему ты не здесь?!

― Матеуш, ― зову я того, кто рядом.

― Что? Мила, тебе плохо? Хочешь пить? Принести что-нибудь?.. Говори со мной!

― Нет, всё в порядке! Скажи только, как думаешь: у кошек ― и впрямь девять жизней?

― Что???…

― Зачем Анджей придумал для меня то кольцо? Неужели он боялся, что сбегу? Неужели же он думал, что мне есть куда бежать?..

― Я не знаю. Надо было спросить у него.

― Надо было. Но я так и не спросила. А жаль.

Внезапно, без всякого предупреждения, выпитая мною вода подкатывает к горлу и бьёт наружу кислым фонтаном. Матеуш едва успевает повернуть меня на бок, чтобы не захлебнулась. Я лопочу бессвязные извинения, перебираю пальцами слишком уж шершавую обивку дивана, на который уложена, пытаюсь не сдаваться, не терять сознания, и вдруг понимаю ― проиграла… конец!..

Мышцы больше мне не принадлежат, они хаотично, до жути болезненно сокращаются, не позволяя вдохнуть, выламывая кости и выворачивая суставы. Ледяная, жгучая, колющая, режущая и ноющая боли носятся по всему телу, сливаясь в один несносный ужас, в дикий страх угасающей жизни. Меня не остаётся. Хоть мозг ещё и жив, и могу я мысленно назвать и имя своё, и дату рождения, и помню всю скромную свою биографию, однако же вслух произнести что-либо становится невозможным, как невозможным становится дышать и просто оставаться в живых.

Вдруг наступает просветление… просветление ума и слуха. Всё остальное же пребывает в отключке. Матеуш кричит от отчаянья, судя по звукам ― колотит мою грудную клетку, пытаясь завести пульс. Он плачет, повторяет моё имя, твердит: «…слишком рано!» и «…так ведь не должно быть!"… И я рада бы издать хоть что-то в ответ. Сказать, что слышу, что пока ещё жива. Не выходит. Не получается. Увы. И накрывает новая боль. Адская, несравнимая ни с чем, не имеющая названия. Она заслоняет собою всё: любовь, юность, Анджея и самою смерть. Я рада бы закричать, но ни звука, ни движения эта пытка не подразумевает. Я горю заживо, расщепляюсь на волокна, по клеточке отщипываюсь и тлею на раскалённых углях, и всё это ― в кромешной тишине и полной недвижности. Куда как легче бы было сейчас, если бы можно было орать в полный голос и молотить конечностями воздух. Но я вынуждена только чувствовать, чувствовать без всякого ответа, не противясь и не подчиняясь, ― просто ощущать. На абсолютно здравый ум приходят разные ассоциации: горящее торфяное болото, автоклавная печь, раскалённые до красна свёрла, кипящее масло… И тут я вспоминаю: ему, всё это испытавшему, было всего девять… Легче, к сожалению, от того не становится, становится только больней. И жар незримой преисподней лишь усиливается. Такое не может забыться, и Анджей, должно быть, хорошо запомнил, каково это ― терять себя по частичке, сгорать изнутри, умирать в ужасе абсолютной недвижности. Он хотел уберечь меня именно от этого. А значит, он и вправду меня любил. Ибо я отдала бы всё, что имею, лишь бы уберечь от подобной пытки любимых мной!

Не знаю, сколько времени прошло прежде чем кошмар прекратился, то ли секунда, то ли ― сутки. Но наступила пустота. Вакуум. Я поняла, что уже давно не дышу. Тело, в которое меня запаковали, умерло. Сгорело. Оставив все свои нервы, что мне пока принадлежали, оголёнными. Сердце не билось, но мозг, эта непонятная серая субстанция, ещё пыталась хоть за что-нибудь зацепиться ― за переломанные, в крохи превращённые кости, за вывихнутые суставы, на четыре части раскроенный позвоночник, ― за что угодно, лишь бы просуществовать ещё хотя бы секунду, лишь бы ещё хоть на чуть-чуть но остаться здесь. Он снова и снова посылал бессмысленные сигналы, проверяя и скрупулёзно оценивая нанесённый его обители ущерб. И, хоть такое не должно быть возможным, ― я чувствовала ― чувствовала гибель каждого органа, каждой его клеточки. Особую муку испытывала кожа ― она так привыкла осязать окружающий мир, что расставание с ним ― с теплом и холодом, влажностью, нежностью, грубостью, ― казалось нестерпимым. Она первой начала разлагаться. Клетка за клеткой оболочка рвалась, распадалась. И вскоре я услышала её запах… Запах тления.

Неужели именно так заканчивается жизнь ― вытекая по капле, превращаясь в гниль? Меня похоронили? Я уже под землёй? Потому совершенно ничего не слышу? К чему вообще люди тратятся на погребение? Угасшее тело ― вот идеальная могила! Умерших надо сжигать, уничтожать физически, чтобы поскорее освободить закованный в мертвечину разум!

Выбор… выбор, оказывается, остаётся даже в подобных обстоятельствах ― какая-то находчивая частичка отмирающего сознания решает побредить напоследок, и отчаявшийся мозг с радостью наливается этим бредом.

Я шагаю по высокой, пропитанной ночною росой траве, слушаю течение мятежной реки, но зовётся она Неманом, а не Даугавой. И хоть всё почти точно так же, как в ту сладостную, проведённую с Анджеем ночь, ― деревья, жмущиеся друг к другу, дыхание леса и белым светом дробящая воду луна, ― я понимаю, что май минул, и что он здесь никогда уже не появится. Ну да и ладно! Зато есть я, живая и юная. Навсегда.

И, убаюканная тёплой ночью, я укладываюсь на одеяло, расстеленное мною же самой. Над головою кружат летние звёзды, подобно светлячкам они чертят в небе линии, а их шальному танцу вторят неведомые мне раньше голоса. Здесь хорошо. Хорошо и без Анджея. Более того ― Анджей бы казался здесь лишним. Я улыбаюсь этой мысли, до смешного правдивой, уютно сворачиваюсь на мягком одеяле и закрываю глаза.

эпилог

«Знаешь, милый мой племянник, больше всего на свете я бы хотел поведать тебе, каким докучливым становится одиночество на исходе девятого десятка. Но тебя мало заботят мои переживания, а потому я расскажу о ней ― о девушке, сумевшей, будучи смертной, перекроить бессмертные судьбы. И надеюсь, милый мой Пётр, ты прочтёшь это моё послание до конца.

Всё, чего хотелось мне ― не быть единственным. Не стать в этом странном, обманувшем меня мире единственным, кто чуть хуже Анджея (или, если тебе угодно ― Влада) и много лучше всех прочих. Мне нужен был элементарный собеседник, испытывающий всё то же самое, что испытываю я. Этого ради я согласился растить совершенно чужого мне мальчугана. Растить, и изображать, что люблю, что горжусь наличием у этой белобрысой горы мускулов хоть каких-то там мозгов. Весь этот много лет разыгрываемый приторный спектакль ― ради одного ― сотворить из несуразности единомышленника. Ты не поймёшь, каковым было моё разочарование, когда я узнал. что именуемый моим сыном очень даже доволен собой и не собирается меняться! Все мои усилия, мои терпение и время были потрачены впустую!

Но эта девочка ― совсем другое! Это ей я должен был посвятить всё, что имел ― средства, ласку, любовь. Это её я должен был холить и лелеять и готовить к бессмертию. Но вы, жалкие создания, обокрали меня, обокрали так же, как в последствии ― её.

Однако мы востановили справедливость! Мы вдвоём ― я и она.

Её превращение было странным, не похожим на то, что я видел ранее и испытал сам. Клиническая смерть наступила через пять минут после введения гена. И не знаю, чем бы всё закончилось, если бы мне не удалось заставить сердце Миланты снова биться. Возможно, ты бы и не читал сейчас сего письма. Но, к счастью, все остались живы.

Правда, был момент, когда я оплакивал её, как умершую. Целый час я сидел подле её бездыханного тела и не хотел верить в такую несправедливость. Только Богу известно, что я пережил тогда. При Нём эти знания и останутся ― ни одному из вас не растолкуешь, увы, что и я, «недостойный», порою что-то чувствую.

Потом, когда я понял, что не всё потеряно, что скорбь преждевременна… Я не опишу тебе этого счастья, но я навсегда сохраню его, буду вечно носить с собою, в себе, как оправдание себе самому.

Анджей (он же Влад) вломился в моё блаженное ожидание, как обычно, всё разрушив. Молча подошёл к ней, и, представляешь ― даже не понял, что она жива! Да, тогда Миланта ещё не дышала, и не было ещё пульса, но как мог он, скажи на милость, не различить той жизни, что тлела, собираясь с силами, дабы снова разгореться? Нет, он решил (представь себе!) хоронить её заживо! Пробуравил меня почерневшим взглядом (я бы не выдержал его, чувствуй я вину!), даже не заметил радости в моих глазах, взял Миланту на руки и направился вон. Я, само собой, запротестовал: пускай девочка сначала очнётся, придёт в себя, тогда и уноси её, куда тебе взбрендит! Он не сразу понял меня, а когда понял ― долго не мог поверить, всматривался, вслушивался, наконец заметил… Он был смешон и жалок в своём упадническом неверии! Он оскорбил ту счастливую тишину, ожидавшую её первого вздоха.

И он счёл себя вправе прогнать меня, отлучить от неё, от моей надежды. Заявил, что дарует (нет, ты слышишь ― «ДАРУЕТ!») мне жизнь, но приказал не приближаться к Миланте ни на шаг.

И этот двухметровый остолоп со сверхспособностями ещё полагает, что достоин её! К сожалению, мало надежды, что из нас двоих она выберет меня, а не его, но я искренне уповаю но то, что, быть может, однажды она всё же вспомнит и обо мне и просто захочет повидаться. Я же (повторюсь) отныне вижу много больше смысла в своём существовании. Благодаря нашей с нею победе.

Искренне твой, сводный дядя-полукровка Матеуш.»

Пётр Шиманский, едва вникший в суть странного послания, пихнул письмо в карман, пулей вылетел из кабинета, кинул домработнице, что должен срочно уехать, и как был ― в заляпанной футболке, в спортивных брюках и домашних чешках, ― выбежал вон из дому.

Через пару минут серебристый Мерседес уже на всех парах мчался в сторону Латвии.

Content

Моя 9-я жизнь
Альсан Каримова

МОЯ 9-Я ЖИЗНЬ

пролог

глава 1

глава 2

глава 3

глава 4

глава 5

глава 6

глава 7

глава 8

глава 9

глава 10

глава 11

глава 12

глава 13

глава 14

глава 15

эпилог