Брызги социализма

Юрий Марченко

© Юрий Марченко, 2018

ISBN 978-5-4493-7985-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Советский социализм умер, оставив после себя брызги на стенах мировой истории. Вскоре эти брызги высохнут, или сотрутся, или их замоют любители чистоты.

Мои заметки — не более чем тонкая пленочка ламината, позволяющая сохранить маленькие капельки личных событий, в которых отразилась история страны.

Это не мемуары и не автобиография, поэтому последовательности событий здесь не будет.

Пользуясь современным языком, можно сказать, что это блог, который автор вел на протяжении нескольких десятков лет, и собрал все страницы воедино.

Я отношусь к истории, как рыболов к реке. Мы видим завихрения течения, плывущую траву, тиховодья, быстротоки, и можем только догадываться о невидимом: отмелях, перекатах, ямах, корягах… Так и в истории — мы видим только внешность, а кто или что на самом деле формирует поток — не знаем. Возможно, станет известно лет через 50—100, а возможно, и никогда. Еще меньше мы знаем причины, по которым русло истории формируется именно таким образом.

Некоторые потоки просто текли мимо меня, никак меня не затрагивая, а другие несли меня вместе с людьми и событиями.

Сейчас снова ведутся споры о коммунизме, Советском Союзе, причинах его развала и преимуществах того или иного пути развития общества.

При этом, спорящие сами не жили в СССР, и оперируют исключительно пропагандистской жвачкой того или иного толка, с выдергиванием отдельных совсем не определяющих фактов.

Они не понимают, что Советский Союз от момента своего возникновения до развала не представлял собой одну и ту же страну, даже географически. В разные периоды своей истории это были фактически разные государства. Причем, в одно и то же время на территории СССР существовали разные страны: союзные республики, промышленные города, села и мегаполисы. Даже деревни в Украине и российской глубинке жили как бы в разных измерениях.

Мои заметки охватывают период 50-х — 80-х годов ХХ века.

Это были нелегкие времена. Мы плохо питались, носили жуткие одежды, жили в коммуналках и подвалах.

Автомобиль — недостижимая мечта, которую могли себе позволить немногие. Даже после запуска ВАЗ, кажется в 1967 году, моя мать стояла в очереди на автомобиль 15 лет! За рубеж, в соцстраны, ездили избранные.

Радио Свобода слушали, приглушив звук, чтобы, не дай Бог, не услышали соседи. Транзисторный коротковолновик Спидола начал продаваться в 60-е годы, и его владельцы были чрезвычайно горды. Умельцы собирали транзисторные приемники самостоятельно. С них и записывали музыку. Магнитофон Днепр весил 25 кг, и я его носил на студенческие тусовки на плече. Мне завидовали все друзья.

Телевещание началось в конце 50-х годов.

Советская музыка тех лет на 90% — симфоническая. Остальные 10% — советская эстрада: Утесов, Орлова, Шульженко, Магомаев. Первые ВИА (вокально-инструментальные ансамбли) появились в конце 60-х.

На этом фоне прорывавшийся по разным каналам РОК разбудил такие струны в душах молодых, которые и привели к перевороту в их душах. Я хорошо помню те годы и атомные бомбы рока на рентгеновских снимках. С этого все началось. Рок показал нам, молодым, что есть другая жизнь, другая музыка, есть, наконец, свобода!

Я бы сказал, что это пробивались из-под асфальта первые зелененькие листочки свободы.

Любимая группа молодости — «Наутилус Помпилиус». Какое у них было трагическое миросозерцание, как они (и не только они) жаждали перемен, как они ненавидели советскую власть! Как их встречала молодежь — как мессию!

И вот оно пришло…

Думаю, что не о таком мире мечтали советские интеллигенты, музыканты, поэты, художники, когда требовали свободы. Они разрушили, наконец, тот мир.

И вот оно пришло…

Трагична судьба мечтателей. Вернее, трагичны последствия их мечтаний. Как все-таки Господь ненавидит революции, любые — кровавые и бескровные, Он пытается все время показать нам, к чему это приводит, но тщетно… Глас вопиющего в пустыне.

Я не признаю тех страшилок об ужасах Советского Союза, о которых сейчас любят писать. Ну, не было их после 53-го — 56 годов. Да, жили плохо, ну и что? Плохо жили англичане и немцы после войны, и американцы в годы великой депрессии. Это не главное.

Мы жили надеждой, и выжили благодаря ей.

Большая семья

У моей семьи было как бы несколько кругов.

Первый круг составляли ближайшие родственники: мама, старший брат Женя, бабушка Зинаида Лукинична и дедушка Андрей Борисович. Женя, на 11 лет старше меня, жил отдельно, со своим отцом, с которым мама развелась после моего рождения.

Деда я не помню, он умер, когда мне было 5 лет. В памяти пятилетнего мальчишки осталась только картинка — дед что-то вырубает из листа черной резины, и кусочки разлетаются по комнате. Он был мастером на все руки, и в придачу отличным фотографом, после него остались замечательные фотографии.

Когда мама уезжала в командировку, и меня не на кого было оставить, она отвозила меня к бабушке.

Бабушка составляла в ряд несколько стульев, клала на них матрасик, и я спал, накрытый чьим-то пальто. Спал плохо, боялся, что стулья разъедутся, и я упаду. Между прочим, несколько раз так и случилось, поэтому я не любил к ней ездить.

В последние годы своей жизни Зинаида Лукинична добровольно на себя взяла тяжелую обязанность: она обеспечивала отдых всей семье.

В конце сороковых — начале пятидесятых годов мы почти ежегодно проводили отпуск в знаменитых Сорочинцах.

Здесь собиралась большая семья. Из Харькова ехали на поезде, потом ночевали на Полтавском вокзале на своих баулах, а утром грузовик отвозил нас в Сорочинцы, где снимали сразу несколько хат, потому что в одну мы не помещались.

Помимо нас здесь размещался второй круг: младшая мамина сестра Людмила, ее муж Давид и их сын Валентин, старше меня на 7 лет. После того, как бабушка умерла, на время маминых командировок я переселялся жить к ним. Валентин был как-бы связующим звеном между мной и Женей.

Ко второму кругу принадлежал и старший брат моей мамы, Георгий с женой Валентиной, детей у них не было.

Мама родилась в 1910 году в селе Быстровка Могилевской губернии, отсюда и шел третий круг. Белорусами были многочисленные наши родственники, часть которых впоследствии перебралась в Москву.

Но общение между нами никогда не прерывалось.

Сейчас трудно в это поверить, но все родственники, независимо от того, где они жили и работали, умудрялись приурочить свой отпуск к одному и тому же времени, и проводили этот отпуск все вместе.

Родственников набиралось человек 20. Да еще к ним часто присоединялись и семьи подруг моей мамы.

Вся эта огромная разновозрастная семейка из трех поколений проводила отпуска то в Сорочинцах, то в Крыму, то на Кавказе.

Мне в этой семье было очень весело и комфортно, это видно по моим фотографиям тех лет, с постоянной улыбкой до ушей.

Ну, а бабушка целый день стояла у плиты.

Если отмечали чей-то день рождения, то переправлялись на противоположный от деревни берег реки, кто на лодках, кто вплавь, и там организовывали пикник.

Плавать я не умел, но охватывал маму и Женю за шеи, и они, отменные пловцы, переправляли меня на другой берег.

Женя и Валентин ловили рыбу, но я им мешал. Поэтому я ловил рыбу с одним из родственников, Павлом. Из-за ампутированной ноги он не мог далеко ходить, и мы устраивались с ним недалеко от нашей хаты на берегу реки Псел и ловили пескарей. Налавливали мы почти ведро этой мелкой рыбешки, никому в голову и не приходило ее чистить. Бабушка жарила наш улов на огромной сковородке до коричневой корочки, и все ходили и хрустели этими рыбками, как семечками.

Наши отношения сохранялись многие десятилетия, приезжая в Москву, я всегда останавливался у родственников и ощущал их тепло и доброжелательность. Чтобы никого не обидеть, я жил то у одних, то у других.

Мой дядя, Павел Игнатьевич Сапежинский, выдающийся врач-диагност, работал в «Кремлевке» и посольствах США и Китая, лечил крупнейших политических деятелей Союза и стран пребывания. Он с женой и двумя дочерьми жил в крохотной двухкомнатной квартирке, где, к тому же, постоянно гостил кто-то из родственников из Белоруссии или Украины. Ну, и я у них ночевал. Павел Игнатьевич считал алкоголь полезным, обязательно выпивал рюмочку-две коньяка перед едой и считал, что детям с измальства нужно регулярно давать пиво для укрепления здоровья, полстакана в день.

Троюродная сестра, Галина Алексеевна, с мужем которой я ловил пескарей в Сорочинцах, тоже жила в двухкомнатной квартире с сыном и матерью. Она работала заместителем министра юстиции СССР, но получила отдельную однокомнатную квартиру только после того, как ее сын женился, и у него появились дети! Она до сих пор живет в этой квартире. Сейчас это кажется совершенно невероятным, но так было. Думаю, что многим сегодня моя история покажется сказкой.

Мы до сих пор не теряем связи, те, кто остался жив. А вот у моих детей и других младших членов нашей большой семьи родственные узы ослабли, и это очень печально. Разрушение семей ведет к разрушению государства.

Одиночество

Мама старалась каждый год возить меня на море, в этот раз она облюбовала Симеиз.

В первый же день я перекупался и заболел. Поднялась температура, опухли железки так, что «санки съехали» (так в народе называется выскакивание нижней челюсти из суставов). Вечером я лежал в жару, в бреду, и мне чего-то хотелось, хотелось, чтобы мама что-то сделала, облегчила мои страдания. Она наклонилась надо мной, но говорить я не мог, только мычал, а она с любовью и страхом все спрашивала, чего я хочу. Но — не понимала!

Тогда меня это потрясло — я с ужасом понял, что даже самый близкий для меня человек не в состоянии понять меня. Я остро осознал, что одинок в мире, и с этим чувством одиночества прожил оставшуюся жизнь.

Отец

Во многом я повторил жизнь своего отца, и он оказал на меня гораздо большее влияние, чем я предполагал. Это довольно странно, так как общался я с ним мало, в основном, когда он приходил к нам «в гости».

Жили мы с мамой в коммунальной квартире на пятом (последнем) этаже. Квартира состояла из трех комнат, в каждой из которых жило по семье. В самой большой комнате с балконом жил архитектор Леонид с женой Зоей и дочкой, старше меня года на три, ее звали Ира. Я Леонида очень любил. Может быть, потому, что рос без отца. Он писал маслом хорошие пейзажи небольшого размера, и у нас на стенах висели его картины.

В нашей комнатушке стоял небольшой холодильник «Газоаппарат» (очень поэтичное название). Мама признавалась, что купила его с одной целью — в летнюю жару оставлять открытой дверцу и охлаждать воздух в комнате. Номер с охлаждением комнаты не прошел, но холодильник оказался не лишним. Продукты в жару быстро портились. Зоя для хранения продуктов использовала балкон, а прочие жильцы ставили кастрюли с борщами на ночь под входную дверь, откуда слегка поддувало прохладой. Остальные продукты вывешивались в авоськах за окно, зимой — между рамами. Холодильник часто отказывался холодить, тогда мы клали его на бок, и, полежав часа два, он восстанавливал свои силы.

Еще более экзотической вещью в 50-х годах был телевизор. Назывался он КВН-49. Из-за очень маленького экрана, в дополнении к телевизору выпускалась специальная пустотелая стеклянная линза, которая наполнялась дистиллированной водой.

«На телевизор» сходился весь подъезд. Но наша комнатушка не могла вместить желающих, и постепенно из приходящих остались только соседи по квартире. В основном показывали новости и фигурное катание, которое приводило нас в полный восторг. Белоусова и Протопопов летали надо льдом, как фантастические птицы.

Над кроватью у мамы в разное время висели коврики или очень популярные в то время гобелены из серии «олени в лесу». Я спал на диване, покрытом дерматином, надо мной висел шикарный французский гобелен «Соколиная охота». Особо впечатляло меня ярко-красное небо.

Между моим диваном и окном в кадке стояла настоящая пальма, младенца которой привезла мама из Владикавказа, пальма вымахала под потолок. Пальму я ненавидел, так как в мои обязанности входило еженедельно протирать ваткой с водой каждый листочек, на которых периодически появлялись твердые наросты, они неизвестно откуда брались и как бы приклеивались к листьям. Кроме того, пальма собирала много пыли.

В другом углу возле окна стояла тумба с патефоном знаменитой фирмы «Братья Пате». Эта уникальная антикварная вещь впоследствии куда-то исчезла. Скорее всего, ее выбросили, так же как медные подсвечники, самовары и дореволюционный фарфор. Ведь алюминий и пластмасса намного современнее!

На противоположной от моего дивана стене висела большая картина конца 19 века. Деревенский пейзаж.

Рассматривая альбомные репродукции, я решил, что это картина Коровина. Пацаном лет четырнадцати я решил ее реставрировать, так сказать, добавить старине блеска и красоты. Я ее вымыл с мылом, смазал постным маслом, и масляными белилами «подновил» облака. По прошествии времени брат Валентин решил пригласить для оценки эксперта-искусствоведа из Харьковского художественного музея. Тот, пыхтя, с трудом взобрался на пятый этаж, долго пытался отдышаться, потом долго изучал картину. Вердикт такой: на Коровина, в общем-то, похоже, но «облака не те». Я молчал. Он еще долго с сомнением разглядывал картину, бормоча «не те облака» и, вздыхая, ушел. Но я и матери тогда не сказал, что облака — это мое творчество.

Посреди комнаты стоял стол. Это колченогое сооружение, сколоченное мамой из каких-то досок, без скатерти и показывать никто не видел. Но в 1956 году произошло чудо. Мы поехали с мамой на Благовещенский базар, нашли там столяра, который торговал табуретками, и заказали ему стол! Круглый раздвижной стол на одной куриной ноге, красоты неописуемой! В магазинах за мебелью записывались в очередь и ждали иногда годами. Столяр боялся показывать на базаре такое произведение (частное предпринимательство было чревато), поэтому мы с мамой через две недели поехали к нему домой на трамвае, и на трамвае же везли стол домой. Всю дорогу нас не покидала эйфория. Он оказался существенно меньше, чем наш старый стол, к тому же — круглый, так что в комнате даже появилось чуть свободного места.

Вот в этой квартире и появился мой отец. Он принес мне в подарок в коробке набор из деревянных кубиков и прочих деревяшек, которые надолго стали моими единственными игрушками. Хотя уже с пяти лет я хорошо читал, и предпочитал книги любым игрушкам. Одно плохо — в кубики из очень твердого дуба нельзя забить гвоздь, и распилить их тоже я не мог.

Так он и стал приходить, раз в месяц — два.

Я не переживал из-за отсутствия у меня отца. После войны у многих детей моего возраста отсутствие отцов никого не удивляло. Мать об отце не говорила, а я не спрашивал. И не задумывался на эту тему. В нашей семье не расспрашивали ни о чем, если кто-то захочет рассказать — расскажет. А нет — значит, на то есть свои причины.

Мама не сразу призналась, что Григорий Наумович — мой отец, и у него другая семья, чтобы я по малолетству где-нибудь не проболтался.

Он мне запомнился как чрезвычайно умный, широко эрудированный человек, который разрывался между двумя семьями. Ну, это я так думал, что разрывался.

Наверняка его жена, по крайней мере — его старший сын, и многие другие знали обо мне. Дело ведь было в Бердске, в очень тесном коллективе. Все мамины подруги знали об этом, знала и родственники. Но все молчали. Вопрос о моем отце и его настоящей семье был табуирован. Алиментов мама не получала. Так она решила, чтобы не осложнять отцу жизнь. Любовь моих родителей дорого им обошлась — пришлось уволиться с завода после возвращения в Харьков. Партия «аморалку» не приветствовала. Как-то, после моего упоминания об одной из маминых знакомых, он сказал, что именно она написала на него донос, после чего его и выбросили с завода.

После войны его назначили директором Харьковской фабрики художественных изделий. Фабрика выпускала всякие финтифлюшки, которые отец дарил матери. Еще он дарил ей отрезы ткани. Из этих отрезов соседка портниха шила маме платья. Он рассказывал, что решил продавать небольшие картины харьковских художников, а также репродукции и эстампы. В основном — пейзажи. Так как продукция фабрики входила в идеологическую сферу, то для утверждения нового ассортимента ему пришлось поехать в Москву и показывать картины на комиссии ЦК. Там ему сразу влепили выговор за декадентские настроения, а после заседания члены комиссии подходили к нему поодиночке, разобрали у него все картины, и заказали еще.

Понемногу я свыкся с тем, что это — мой отец. И с тем, что об этом лучше не распространяться.

Несмотря на конспирацию, отец каждый год отдыхал где-нибудь с моей мамой, то в Одессе, то в Таганроге, но больше всего они любили Ворзель, под Киевом.

Когда я стал постарше, то обычно приезжал к ним в это время на несколько дней.

Однажды я купил в букинистическом магазине какую-то книгу и увидел на ней экслибрис отца. Мама рассвирепела. Не хватало еще, чтобы сын покупал книги у своего отца! Она сказала, что, если ему не нужны какие-то книги, то, прежде, чем сдавать в букинистику, пусть узнает, не нужны ли эти книги мне. Отец расстроился, и передал мне список книг. Я кое-что выбрал. Книг было много, отец болел и попросил, чтобы я пришел к нему их забрать. Тогда я увидел в первый и единственный раз его потрясающую библиотеку, несколько тысяч томов. Его знали все продавцы харьковских книжных магазинов, а также московских букинистических, куда он ездил специально за книгами. Так что любовь к литературе у меня наследственная.

У отца пережил несколько инфарктов. Когда он к нам приходил, то по лестнице поднимался около часа, останавливаясь и отдыхая на каждой ступеньке.

Уйдя на пенсию, он писал стихи и сказки для детей, на мой взгляд, очень хорошие, и разрабатывал детские игры. Игры выпускали разные фабрики, и за них платили неплохие гонорары.

Меня всегда удивляла его разносторонняя образованность, он любил ходить в театры и музеи. Хотя, на мой тогдашний взгляд, вкус у него был несколько плебейский: помимо домино, он любил мороженое и цирк.

Отец научил меня не бояться ресторанов и шикарных гостиниц, где они иногда останавливались с матерью. Помню, он повел меня в Одессе в какой-то подпольный ресторан. Мы прошли через помещение типичной советской столовой, затем через кухню, затем через мало приметную дверь — в подвал, оборудованный под ресторан. Попасть туда могли только информированные и проверенные люди. Вместо окон на стенах висели зеркала. Отец был гурманом, ходил только в рестораны с хорошей кухней и старался меня к этому приобщить. Выпить любил немного хорошего полусладкого вина типа «Хванчкара», «Твиши», или сухого «Цинандали».

В Москве в ресторане «Метрополь», у каждого столика стоял официант, отец его отсылал довольно грубо. Он говорил, что все официанты — «сексоты». Рассказывал много историй о знаменитых людях, бывавших в «Метрополе», я запомнил рассказ о враче, который бальзамировал Ленина. Это был харьковский профессор Воробьев. Воробьев пил только шампанское и, напившись, прыгал в бассейн посередине зала, и плавал в одежде, отфыркиваясь.

Будучи уроженцем Николаева, отец любил очень острую пищу, и это также передалось мне.

С 1934 года он работал начальником планового отдела в коммуне Антона Семеновича Макаренко, хорошо его знал, но высказывался о нем с оттенком пренебрежения. Считал его плохим педагогом, так как Макаренко бил детей.

Однажды утром мама пришла вся в слезах и сказала: Юрочка, твой папа умер. Я изумился и спросил, откуда она это знает. Но она настаивала, и попросила меня позвонить на квартиру отца. Я позвонил и сразу спросил брата, когда это случилось? Наума мой вопрос потряс. «Сегодня ночью. Откуда ты знаешь?». Я ответил, что это почувствовала мама.

В день похорон я приехал к отцовскому дому, там меня встретил брат и провел к отцу. Было много людей, которые с жадным любопытством смотрели на меня. Второго брата, Виктора, не было, он в это время уже жил в США и не успел приехать. Я поцеловал отца, который словно уменьшился вдвое и вышел во двор. Там сел на лавочку и курил, пока приехал катафалк, куда погрузили отца. Наум хотел, чтобы я поехал на кладбище, но я отказался.

Больше я никого из них не видел. Не помню, откуда я узнал, что Наум с семьей и матерью уехали в Америку.

Мы с Наумом учились в одной школе №82, только он, естественно, в старших классах. Причины мне непонятны, но я всегда удивлялся, почему мать отдала меня в эту школу, ведь другие школы гораздо ближе к нашему дому. Странно также то, что меня никогда никто в школе не спрашивал об отце.

Это несколько не вяжется с сокрытием информации, так как в школу обязательно предоставлялась метрика, и директор не мог не знать, что у нас один и тот же отец. У меня есть только одно объяснение — директор лично хорошо знал мать и отца, и всю ситуацию, поэтому меня туда и отдали.

Отец очень хорошо играл в шахматы. Однажды, по его словам, он сыграл любительскую партию на пляже в Одессе вничью с чемпионом мира Максом Эйве, когда тот отдыхал в России. Чемпионы мира и на пляже играют как чемпионы мира, они просто не умеют иначе. Эйве удивился и уговаривал отца посвятить себя шахматам. Кое-какие нестыковки в этом рассказе есть, например, Эйве сам не был профессиональным шахматистом, зачем бы ему отца уговаривать?

Отец давно перестал играть в шахматы, но иногда садился со мной за доску. Я тогда играл на уровне 1-го разряда. На уровне — значит, выигрывал у перворазрядников, один раз выиграл даже у мастера спорта. Но с отцом я ничего не мог сделать. Он беседовал с моей матерью, мельком взглядывал на доску, моментально делал ход, и мне скоро нечем становилось дышать. Впечатление такое, будто я попадал в железные тиски. Это меня страшно злило. Поэтому я редко с ним играл, не понимал, как это у него получается. А любил отец, как ни странно, домино и карты!

Разносторонность интересов отца и его талантливость. В 23 года он работал начальником планово-экономического отдела в коммуне Макаренко, затем директором оборонного завода, в годы войны заместителем директора завода им. Дзержинского, эвакуированного в Бердск.

После игры с Эйве, перед отцом встала дилемма: посвятить себя полностью шахматам или делать советскую карьеру. Правда тогда слово «карьера» старались не произносить. Говорилось о благе народа, в отличие от карьеры шахматиста для себя. Хорошие шахматисты могли неплохо зарабатывать, но совмещать эти два направления было невозможно. Чтобы стать не просто хорошим шахматистом, а профессионалом, нужно отдаться этому полностью. Во всяком случае, так отцу тогда казалось. И он выбрал другой путь, которым и прошел всю жизнь. Жалел ли он об этом, я не знаю.

Раньше мне казалось, что отец мне безразличен как посторонний человек. Но сейчас я понимаю, что это далеко не так. Даже за то малое время, что мы общались, он мне дал очень много, и я часто его вспоминаю. И напеваю песенки, которые пел он, и употребляю его шутки и поговорки.

Мама его любила. И этим все сказано.

Секс и социализм

Социализм как нечто отдельно существующее возник в моем представлении достаточно рано, в детстве, на праздниках.

Первомайские и Октябрьские демонстрации открывали для меня, мальчишки, дверь в какой-то загадочный сказочный мир.

Все остальное время я жил обычной «жизнью», так же, как все люди вокруг. Я не представлял себе ничего другого, я не мог ни с чем сравнить окружавшую реальность. Все родственники, знакомые, семьи школьных и дворовых друзей жили в коммунальных квартирах, некоторые в подвалах, некоторые в бараках или разрушающихся кирпичных частных домах. Из окна моей квартиры я видел деревянную хибару, заселенная семьей с тремя детьми — погодками, они приносили в наши дворовые игры украденные у родителей презервативы, которые мы надували и радовались, не понимая их назначения.

Это было нормально и обычно.

Мы ходили в садики, потом в школу. В школе в первых классах учились дети в возрасте от 7 до 12 лет. В послевоенное тяжелое время неполные и проблемные семьи никого не удивляли. Не все могли пойти в школу по своему возрасту, не все могли учиться дома, делать уроки, у многих родителей едва хватало сил и возможностей, чтобы накормить детей, на какое-то воспитание и обучение просто не хватало времени. Старшие ребята оказывались в младших классах не только потому, что поздно начали учиться, но и из-за плохих оценок. Все было «по-честному» — не можешь хорошо учиться — оставайся на второй год. Некоторые по 2—3 раза оставались. Потом их все-таки или перетягивали в следующий класс, или они просто исчезали. Судьба их не интересовала меня, скорее всего, они пополняли ряды многочисленных банд, или попадали в колонии для несовершеннолетних преступников.

Отличников обычно прикрепляли к отстающим, вот и меня прикрепили к одному такому парню, Витьке, на пару лет старше меня. Я ходил после школы к нему домой, и мы вместе делали уроки. Делал их, конечно, я, потому что объяснить ничего ему не мог. Я просто знал, как надо делать домашние задания, и не мог понять, что это может не быть очевидно другим. Мы с Витькой стали друзьями. Жил он с матерью — прачкой, в маленькой комнатушке, где всегда пахло сыростью, через комнату были протянуты веревки, на которых сушилось белье после стирки. Уроки наши продлились около полугода, потом Витька исчез. Через некоторое время стало известно, что он со своим другом достали где-то автомат, расстреляли продавца в магазине, набили карманы конфетами и спокойно ушли. Витьку отправили в колонию, а меня больше ни к кому не прикрепляли. Наверное, потому, что я не смог на него благотворно воздействовать.

Тем не менее, учительница нашла, к чему приспособить мои знания. Классной руководительницей была Жукова, пожилая (по нашим понятиям) очень толстая женщина.

В классе был 41 ученик, и ничего, она с нами справлялась.

Почему-то в детстве я, и не только я, думал, что она — мать очень популярного художника Николая Жукова, автора бесчисленных портретов Ленина, которые он пек, как пирожки. Еще он очень любил рисовать детей. Как это в нем сочеталось — не понятно.

Наверняка наша классная не была его матерью, но в ее квартире на стенах висели рисунки и наброски, подписанные Н. Жуковым.

Попал я к ней в квартиру по следующему поводу. Чтобы самой не заниматься проверкой большого количества тетрадей с домашними заданиями, она выбрала трех лучших учеников, которые по вечерам приходили к ней, проверяли тетрадки и ставили красным карандашом отметки. Она в это время спала, а, проснувшись, просто подписывалась под нашими оценками. Иногда мы толком не знали, как правильно сделать то или иное задание, начинали шепотом спорить, но, не придя к согласию, будили ее. Ей это очень не нравилось. Я неплохо рисовал в детстве, и мама, возможно, надеялась, что, благодаря учительнице, известный художник обратит на меня внимание и поможет выйти «в люди». Однажды, на 8 марта мама купила небольшой букетик цветов, и я преподнес его Жуковой. Последствия были ужасными. Она вызвала мою мать в школу и прилюдно ее отчитывала «за взятку». Так во мне надолго укоренилось мнение, что учителям ничего дарить нельзя.

У нас было много разных учителей, но запомнились лишь некоторые. Учитель математики, он же завуч, со знаменитой фамилией Бульба, по прозвищу «Сынус мынус логарыхм», так как говорил он на ужасающем суржике. Учитель географии с пучком огромных карт подмышкой. Сначала открывалась дверь в класс, в нее просовывался длинный рулон свернутых карт, затем появлялся он сам, маленький, лысый, и громко вопрошал: «Кто старое говно?», а класс дружно отвечал: «Иван Семенович Похно!». Учитель физики, который жаловался родителям на собрании: «Сколько раз я им говорил — не ложьте ручки на парты! Ложат!». Его возмущение было понятно, писали мы тогда ручками с перьями №11, которые обмакивали в чернильницы-непроливайки, и, если ручку положить на парту, то она этими чернилами вымазывалась. Непроливайки были довольны условными, каждый носил свою чернильницу с собой в сумочке с затягивающимся горлом, с перьев капало, и школьная мебель и наша одежда пестрели фиолетовыми кляксами.

В те годы практиковалось раздельное обучение в школах, в нашей мужской школе обучались сплошные хулиганы, по нынешним понятиям, но мы такими себя не считали. Мы были обычными детьми, и для учителей тоже. Они справлялись с нами зачастую только с помощью крепких подзатыльников. Никто никогда из пострадавших в таких случаях не жаловался, а учитель приобретал лишнюю толику мальчишеского уважения, так как учителя применяли силу редко и справедливо.

Домой из школы приходили рано, когда родители еще работали, наскоро съедали оставленный обед, наскоро делали уроки и бежали во двор. Никто за нами не присматривал, мы были полностью предоставлены самим себе. Любимое занятие — бегать толпой по чердакам, там же устраивались и импровизированные «хаты». По чердакам бегали до тех пор, пока одного из нас не пырнул ножом прятавшийся там бандит. Я до сих пор вижу ряд деревянных столбов вдоль чердака, подпиравших крышу, пучки света из пыльных оконцев, кучи мусора и внезапно выскочивший с ножом из темноты парень. После этого родители нам настрого запретили бегать по чердаку, но мы продолжали лазить по пожарным лестницам и по крышам.

Во дворе играли в «стеночку» на деньги, в «биту» царскими медными пятаками, и, конечно, дрались, как тогда говорили — «стукались». Мальчишки с девчонками никогда не играли вместе, те обычно прыгали по «классикам» и со скакалкой.

Вечером с работы приходили родители, и сумеречный двор наполнялся криками: «Коля!», «Юра!», «Маша!», а в ответ неслось: «Сейчас, я только доиграю!».

Вот это была обычная, настоящая жизнь, прерываемая редкими семейными праздниками и Новым годом.

Я вижу по внукам и детям на улице и во дворе, что те времена, наверное, ушли навсегда.

В течение десятилетий сохранялся баланс: родители — обеспечивали и воспитывали, школа — учила, улица — воспитывала и сохраняла традиции.

Сейчас место родителей, школы и улицы занял интернет, мобильники, планшеты.

К чему это приведет, я не знаю. Какие традиции могут сохраняться в виртуальном общении? Какое воспитание может дать интернет, может ли он привить моральные принципы?

Мир изменится, когда вымрут люди, воспитанные родителями и улицей. Во всем мире, а не только у нас. Я этого уже не увижу.

После моих рассказов внучке о жизни без холодильников, мобильников, компьютеров, планшетов, интернета и многого другого, она спросила: дедушка, так ты, наверное, и динозавров видел?

Но демонстрации — это нечто совершенно особенное, выходящее за рамки обыденности. На демонстрацию допускали далеко не всех, право пройти в колонне по улице еще надо было заслужить. Детей без родителей на нее не допускали, но как же нам хотелось гордо пройти в нарядных праздничных рядах, с песнями и танцами, с криками «Ура», среди колышущихся знамен и портретов вождей!

В день праздника мама давала мне целый рубль (дважды в год), на него можно было купить мороженое «Эскимо на палочке» и еще одно-два моченых яблока, которые ведрами продавали тетки на обочине.

Кроме этих рублей моими личными деньгами до поступления в институт была только десятка, которую подарил мне на день рождения дядя, пришедший с войны без одной руки. Я до сих пор за эту десятку ему благодарен, потратил я ее, конечно, на книги.

Но однажды у меня в руках оказались огромные деньги. На летние и зимние каникулы кто-нибудь из учителей возил группу отличников из разных классов на экскурсии. В 1958 г в такую группу взяли и меня, мы поехали на неделю в Москву. Жили в какой-то школе, спали одетыми вповалку на матах в холодном спортзале. Днем ходили по разным достопримечательным местам. Впечатлила Царь-пушка как символ огромной, но совершенно бесполезной и бессмысленной мощи. В Лужниках стояли диковинные автоматы, которые за 15 копеек выдавали бутерброды с красной икрой.

И вот по дороге на ВДНХ я нашел на мостовой купюру в 50 рублей! Настоящее потрясение! Счастливый, я не знал, что с ней делать. Выручила меня учительница, она настойчиво порекомендовала мне тут же купить на эти деньги огромный альбом фотографий Владимира Ильича Ленина. Уже за одно это его можно было возненавидеть. Почему альбом стоил так дорого, не понимаю, книги тогда стоили копейки. Проверить не могу, так как значительно позднее сдал этот альбом на макулатуру, весил он прилично.

Но самое печальное состояло в том, что тут же, на ВДНХ, один из наших школьников нашел импортную шариковую авторучку! Все ему страшно завидовали, и, в первую очередь, я. Ну почему бы мне вместо 50 рублей не найти эту авторучку? Я был согласен на такую замену.

Но вернемся в Первомай 1954 г.

Я шнырял между демонстрантами, безуспешно пытаясь вклиниться в их ряды, и пройти хотя бы немножко, но «смотрящий» колонны увидел меня и прогнал. Вдоль дороги стояли люди, не попавшие в число признанных, они приветственно кричали и махали флажками.

Я выскочил из колонны. Прямо передо мной на краю тротуара стояли, радостно смеясь, парень и девушка. И тут произошло нечто невообразимое — продолжая смеяться, парень внезапно схватил девушку за грудь.

Никогда мне не забыть выражение ее лица. Оно было настолько необычно, будоражаще, ошеломительно, что затмило собой всю красоту сразу померкнувшей демонстрации.

Намного позже я понял, что это было выражение сладострастия в чистом виде, победно вспыхнувшего в самом центре бушующего праздника социализма.

Это было абсолютное торжество жизни над всеми революциями, вместе взятыми.

Конечно, тогда семилетний пацан этого не мог понять, но не смог и забыть. И навсегда это событие прочно связало в моем сознании секс и социализм, как две стороны одной медали.

Грузия — моя любовь

После окончания института я начал работу в Гипрококсе и, в основном, мотался по командировкам на разные коксохимические заводы. В первые три года я проводил в среднем 6—8 месяцев в году в командировках.

Как правило, ездили на месяц бригадами по 2—3 человека. Для молодого специалиста это была очень хорошая школа. И существенное финансовое подспорье. Суточных платили 2 руб. 60 коп. Если выпивать не слишком круто, то на еду хватало 1 — 1,2 руб., остальная чистая прибыль, около 45 рублей в месяц, составляла половину моей зарплаты, которая, к тому же, оставалась нерастраченной.

Первым серьезным испытанием для меня стал Руставский металлургический завод. Там в течение трех лет наши специалисты не могли ввести в эксплуатацию систему управления технологией получения сульфата аммония. Предполагалось, что я поеду туда вместе с более опытным Петром Самойловым.

Но накануне отъезда Петя взбунтовался. В ближайшее время ему должны были дать двухкомнатную квартиру, и он не мог пропустить такой ответственный момент. Начальник отдела М. Лурье вошел в его положение и решил послать меня одного. Так как мы уже телеграфировали на завод о приезде наших специалистов, то мог разразиться страшный скандал. Откровенно говоря, я испугался. Я не имел ни малейшего представления о технологии получения сульфата аммония и о системе управления, которую запроектировал Самойлов. Но М. Лурье меня уговорил: я должен потянуть время с неделю, за это время Петя получит ордер, приедет и все сделает. От меня до его приезда требовалось только заново протянуть украденный незадолго до этого кабель и подключить кое-какие приборы.

Это меня успокоило, и я решился. Самолет вылетал поздно вечером, и в Тбилиси приземлился среди ночи. В полной темноте лил проливной дождь. Пассажиры, которые знали, куда бежать, мгновенно рассосались. Возле меня остался парень чуть старше меня, который не мог бежать, так как хромал. Его я и начал мучить вопросами, как доехать до Рустави. Узнав, что я первый раз в Тбилиси, он проникся ко мне жалостью, и сказал, что покажет, где остановка автобуса в Рустави. Однако остановку перенесли, никто не мог нам помочь, так как ночью в дождь улицы были пусты. Если бы не мой спутник, я бы бродил по городу до утра. Он хромал все сильнее, и я предложил ему уехать домой, а я, мол, сам найду. Он возмутился: — как это, ты — мой гость, а я не могу найти тебе автобус на Рустави! Я себя уважать перестану!

И он таки нашел эту остановку под каким-то мостом. И посадил меня в последний автобус. И дал мне записку со своим адресом, говоря: — Приезжай, брат, я тебе покажу мой Тбилиси, я тебя с мамой познакомлю!

Клянусь, он сказал именно так: « С мамой познакомлю».

Он промок насквозь, и еле хромал.

И пусть никто мне не говорит теперь о национализме грузин и их ненависти к русским.

Я приехал в Рустави и вошел в гостиницу. За стойкой сидела дородная грузинка. По стойке бежал таракан. Она нехотя прихлопнула его ладонью и смахнула со стойки.

Я получил номер, вернее, место в номере. Моим соседом оказался парень — снабженец, откуда-то из глубины России. В целях экономии он готовил себе еду на электроплитке, которую возил с собой. Единственно, что ему требовалось по приезде в новый город, раздобыть пару кирпичей, чтобы ставить на них плитку, в целях пожарной безопасности. Но вскоре он уехал, и оставил кирпичи мне. Я остался в номере один.

Первую неделю, пока я ждал Петю, я бездельничал, общался с заводчанами, бродил по городу и наблюдал незнакомую жизнь. Слегка беспокоило только то, что начальник цеха Шалва Дадунашвили, обещал каждый день протянуть кабель, но ничего не делалось. Присматривать за мной он поручил слесарю-киповцу Гиви Цинцадзе, молодому парню, но совершенно лысому. Шевелюру он потерял в Магадане, куда ездил продавать яблоки зимой. Он не ожидал, что там такие морозы, поэтому поехал в легкой курточке и без шапки. Голова промерзла, и волосы выпали навсегда. Яблоки тоже перемерзли, и он отдал их в общепит за бесценок. Бизнес не сложился, пришлось пойти работать на завод.

К начальнику цеха Гиви относился с легким пренебрежением. Во-первых, если фамилия оканчивается на «дзе», это означает происхождение из княжеского рода. «Швили» же по-грузински означает «сын» и относится к простолюдинам. Так что, по происхождению, Гиви стоял выше начальника. Во-вторых, Шалва, с моей точки зрения, выглядел как типичный грузин — черный, вспыльчивый и с карими глазами. Но Гиви сказал, что Шалва — то ли грузинский еврей, то ли еврейский грузин. Настоящие грузины светловолосые, голубоглазые и с прямыми, слегка курносыми носами, как Гиви. Это явилось для меня откровением. До сих пор я видел только черных и горбоносых грузин, торгующих мандаринами на базаре. Но Гиви объяснил, что это вообще не грузины, даже не грузинские евреи, а турки с морского побережья.

Свободного времени у меня в Рустави оказалось много, и я решил изучать грузинский язык. Я выучил грузинский алфавит, чем привел в неописуемое восхищение Гиви и всю бригаду. Многие русские считают, что грузины пишут иероглифами. Дикие люди.

Дальше сценарий был таков. В КИПовскую заходил какой-нибудь грузин, или его специально приводили. Гиви говорил, что вот Юра за три дня выучил грузинский язык.

— Не может быть!

— Юра, вот его фамилия такая-то, ну-ка, напиши.

Я старательно выводил грузинские буквы. Сначала на гостя нападал столбняк, потом он в полном трансе вел за свой счет всю компанию в хинкальную, благо, она находилась в двух шагах за проходной. Там ели хинкали и запивали сухим вином. В почете было вино «Кахетинское №8». Красное вино, терпкое, с замечательным насыщенным вкусом, с привкусом виноградных косточек. Идеально под шашлык.

Еще я выучил несколько предложений на грузинском языке, наподобие: «какая хорошая девушка», «привет из солнечной Грузии», изучил тонкости грузинского обращения и приветствия, и несколько других, столь же необходимых фраз.

Надо сказать, что наиболее трудным для меня в грузинском произношении оказалось отсутствие ударений. Речь не о беглом ударении, которое имеется в русском и украинском языках, хотя и не широко. Например, меня всегда в восторг приводила песня: «Ой чорна я, чорна, як тая чорниця… Ой файна я, файна — я ся не малюю. Я ся не малюю…» И т. д. Вся песня построена на беглом ударении, услышал я ее впервые, путешествуя по Карпатам.

А в грузинском языке вообще не оказалось ударений, и произнести слова ровно, не выделяя гласных, без навыка очень трудно.

Часть грузинских слов я помню и сейчас, а часть могу вспомнить при разговоре. Мне это очень помогло в последующем, когда я ездил по турпутевке по Грузии.

Мы побывали в Тбилиси, Боржоми, Телави, Бакуриани, Вардзиа и несколько дней отдыхали в Сухуми. В Телави турбаза находилась на горе, а поселок внизу. Группа отъезжающих туристов передала нам по цепочке адрес деда, который продавал виноградную чачу. Мы спустились с горы, и нашли этого деда. Быстро сторговались, и дед вынес нам несколько бутылок чачи.

Я поблагодарил его на грузинском языке. Дед был потрясен. Он что-то спросил у меня, и я ответил. Он сразу же засуетился, отобрал у нас бутылки с чачей и полез в погреб. Оттуда он вытащил пыльные бутылки и сказал, что это вот настоящая чача, она гораздо лучше. Но доплачивать не надо — цена та же.

Довольные, мы начали подниматься к турбазе. Сзади раздавались какие-то крики, мы не обращали на них внимания. Но женщина, которая шла нам навстречу, сказала, что кричат нам. Мы удивленно повернулись и увидели деда, который что-то кричал и бежал к нам. Мы подождали его, и, запыхавшись, он сказал: «Очень крепкая чача! Очень крепкая, женщинам не давать!». И поковылял вниз. Чача была прекрасная, в ней было градусов шестьдесят.

«Какую хорошую девушку» я тренировал на скромной девушке Лиле, которая работала в бригаде киповцев, и она мне подарила перед отъездом учебник грузинского языка с дарственной надписью. Что она там написала — не знаю до сих пор. А учебник у меня сохранился.

В Рустави с заводскими ребятами мы много беседовали об истории, культуре, литературе. Меня поражало, что простые работяги великолепно знали историю Грузии (мне говорили, что в каждом доме обязательно есть том грузинской истории), наизусть цитировали русских и грузинских классиков, могли показать окна квартиры, где жил какой-нибудь современный грузинский поэт, не говоря уже о футболистах.

«Если на одну чашу весов положить Толстой, Пушкин, Чехов, Достоевский, а на другую чашу — Константинэ Гамсахурдиа, то вторая чаша — перевесит!».

Они не были националистами. Они были патриотами.

На четвертый день моего пребывания Гиви сказал: Слушай, мне Шалва приказал все время быть с тобой, а ты каждый день на работу ходишь. Я уже подряд три дня на работу хожу! Пошли лучше на Куру купаться.

И мы пошли купаться на Куру. Выглядело это так. Мы пришли на маленький пляжик на повороте реки, оставили там вещи и пошли вверх по течению метров за двести. Там входили в воду, бешеная ледяная вода подхватывала тело, и мы во всю мочь колотили руками, чтобы нас вынесло на пляжик, а не унесло дальше. Трех таких купаний с меня было достаточно.

Вечером я позвонил в Харьков, и начальник мне виновато сказал, что Самойлов, скорее всего, не приедет, и я должен выкручиваться сам. Таким образом, я потерял почти неделю. Я разозлился. На следующий день я увидел, что снова ничего не сделано. Я ворвался в кабинет Шалвы и начал на него орать. И в приказном порядке сообщил, что я ухожу, а завтра приду проверить работу. В это я сам не верил ни минуты. Каково же было мое удивление, когда на следующий день утром приборы и кабель оказались на месте!

— Слушай, — спросил я у Гиви, — почему это Шалва неделю ничего не делал, и вдруг сделал?

— Ну, ты же на него накричал!

— Ну и что?

— Раз ты на него кричишь — значит, — ты главнее. У нас кто главнее, тот и кричит. Тот, кто меньше — никогда не будет кричать.

— Так он на меня не обиделся?

— Нет, что ты. Теперь все будет в порядке. Он тебя спрашивал, какая у тебя должность?

— Спрашивал. Я сказал, как есть: конструктор 2-й категории.

— Вот видишь. КОНСТРУКТОР ВТОРОЙ КАТЕГОРИИ! Он и не знает, что это такое, а вдруг ты важная шишка, раз позволяешь себе на него кричать.

У нас в то время ходили слухи, что в Грузии врачам надо платить. Особенно за операцию. Я спросил у Гиви — правда ли это. Он сказал — правда. Например, операция аппендицита стоит 300 рублей. Тогда это вообще для меня были заоблачные деньги.

— Хорошо, а если я не заплачу, мне что, операцию не сделают?

— Почему, сделают.

— Значит, плохо сделают, хуже, чем тому, кто заплатил?

— Почему, хорошо сделают. Точно так же.

— Так зачем тогда платить?

— Уважать тебя не будут.

На эту тему опишу еще одну характерную сценку. Лето, жара, гуляя по городу, я пил газированную воду в специальных киосках. Очень любил воду с сиропом за 5 копеек. И вот однажды, подходя к киоску, вижу, как продавец кричит на какую-то женщину, и та от него убегает. Кричал он по-грузински. Рядом стоял еще один мужчина. Когда я подошел, они перешли на русский язык. Всегда, в присутствии русских, не знающих грузинского языка, грузины общались и между собой по-русски. Тем самым они выражали уважение к гостям.

Мужчина говорит продавцу:

— Слушай, Вано, зачем ты женщину обидел? Я не понял.

— Понимаешь, она третий день приходит ко мне воду пить. Первый день выпила, дает 10 копеек. Даю сдачу 5 копеек. Берет сдачу! Второй день приходит. Дает 10 копеек. Даю сдачу. Берет сдачу! Сегодня приходит. Дает 10 копеек. Даю сдачу. Берет сдачу! Слушай, совесть есть?

В общем, хотя и с приключениями, смонтировал я систему управления и запустил.

Проработала система неделю, составил я акт приемки работы и пошел его подписывать. Начинаю, как всегда, снизу, с начальника участка КИПиА. Тот подписывать отказывается.

— Так ты что, недоволен работой?

— Да нет, все прекрасно работает.

— Так подписывай!

— Как я могу подписать, если Шалва не подписал? Иди сначала к нему.

Шалва тоже отказывается — иди к начальнику цеха. И так далее, довели меня до главного инженера металлургического завода. Я говорю, что главный меня ни разу в глаза не видел, о работе ничего не знает, как же он без ваших подписей будет подписывать? Ничего не знаю, не имею права раньше начальника подписывать. Взял я с собой кучу диаграмм, пошел на прием к главному инженеру. Долго ему рассказывал, объяснял. Водил пальцами по диаграммам. Наконец выдохся и замолчал, а он сидит и молча на меня с удивлением смотрит.

— Подписывайте, — говорю.

Он подписал и спрашивает:

— А сколько тебе лет?

Я сказал. Главный покачал головой и говорит:

— Такой молодой, и такие дела делает! Молодец.

В общем, пошел я по той же цепочке вниз, каждый, видя предыдущую подпись, подписывал, не глядя. А я про себя смеялся. Я акт составил на внедрение и закрытие темы. Командировка на неделю раньше закончилась. Это я, конечно, сглупил, но секретарша на акте дату поставила, и врать начальству о причинах задержки мне не хотелось.

Купил я билет на самолет и дал телеграмму в Харьков, чтобы Самойлов не приезжал.

Перед отъездом Гиви пригласил меня к себе домой на прощальный ужин. Там у него еще один друг сидел. Стол обеденный полностью заставили бутылками сухого вина «Саэро», а на закуску — полкруга сулугуни. В общем, пили мы, пили, но выпили всё. И тут выяснилось, что я не ел никогда хаши, и не знаю даже, что это такое. И Гиви сказал, что, не поевши хаши, нельзя уезжать из Грузии. Завтра он за мной придет, и мы пойдем есть хаши. Но что это такое — он не объяснил.

Проводили меня ребята в гостиницу, а там возле моего номера бегает Петя Самойлов, весь не в себе. Он приехал, пошел на завод командировку отмечать, а секретарша ему сказала, что я все сделал и уехал.

Оказалось, что он давно уже улетел из Харькова и три дня отдыхал в Сухуми. Купался и загорал. Он ведь думал, что раз он за три года ничего не смог сделать, то я и подавно.

А утром, часов в шесть, появился мрачный Гиви с другом. Оказывается, из-за пьянки он проспал, а хаши можно съесть только рано утром. Петя решил ехать в аэропорт со мной, но время еще позволяло, поэтому мы начали искать хаши. Наконец, один таксист сказал, что он только что привез клиента из хашной. И мы поехали куда-то в горы, где в полном одиночестве среди гор стояла хашная. Там еще несколько человек ели хаши. Сели мы за стол, а Гиви подошел к посетителям и хлебнул у них из тарелки хаши для пробы, потом поговорил с официантом, вернулся мрачный и сказал, что хаши нет. Но мы же видим, что они едят хаши! Хаши есть, но только жидкость, а мяса нет — все уже съели. Ну ладно. Взяли мы жидкость. Оказалось, что хаши — это горячий очень крепкий холодец из самой нижней части бычьих голяжек, без соли и с огромным количеством чеснока. Варят его всю ночь, а утром любители приезжают очень рано и быстро все съедают. Очень сытно, потом можно целый день не есть. Но нам с Петей не понравилось.

После этого Гиви заказал по шашлыку и по бутылке коньяка на каждого. После вчерашней пьянки для меня это было многовато, но Гиви не отступал. Принесли шашлык, и тут я вижу, что Гиви насупился еще больше, багровеет, подзывает официанта и начинает на него орать по-грузински, тот согнулся, приложил руку к сердцу, и по щекам его катятся слезы, огромные, как фальшивые бриллианты.

Мы попросили друга Гиви рассказать, в чем дело. Оказывается, официант забыл подать к шашлыку ткемалевый соус! В связи с этим преступлением официант сказал, что, хотя завтра у него выходной, но он специально придет, откроет хашную, сделает хаши и шашлык, а Гиви пусть приезжает со всеми своими друзьями, и их будут кормить и поить бесплатно целый день.

На такой ноте закончилось мое первое знакомство с Грузией. Гиви обещал приехать в гости, и я пару лет с ужасом этого ждал. Дело в том, что, когда Гиви узнал, что у меня зарплата 90 рублей в месяц, он никак не мог этому поверить. Ему так стало меня жаль, что с этого момента он кормил и поил меня бесплатно. Я ведь был у него в гостях! А, если бы он приехал ко мне в гости, пришлось бы потратить на него полугодовую мою зарплату.

По выходным дням я ездил в Тбилиси, бродил по городу, ел хачапури, пил воду «Лагидзе», беседовал с грузинами и был счастлив. Грузия покорила меня своей красотой, непосредственностью и добродушием своих детей.

Мне кажется, что грузины еще более славяне, чем сами славяне.

И этому нашлось подтверждение, или объяснение.

В Бакуриани мы попали 23 августа, в день освобождения Харькова от немцев.

Это самое красивое место из всех, где я побывал в жизни.

Устроившись на турбазе, мы пошли в город, ознакомиться и купить выпивки и закуски, чтобы отпраздновать этот день. По дороге нам встретился грузин, который поздоровался с нами. Он начал расспрашивать, кто мы и откуда, и почему-то заволновался, услышав, что мы из Украины. И он сказал: «я сам из Украины, моя фамилия Марченко!»

Я не мог поверить своим ушам. Он тоже был потрясен, и рассказал удивительную историю.

Лет 300 тому назад одно украинское село от бедности, безнадежности и непрерывных военных потрясений всё, в полном составе, мужчины, женщины и дети, снялось с места и, погрузив свой скарб на волов, отправилось искать лучшей жизни. Но нигде им не нравилось. Сколько уж лет или десятилетий они провели в пути, я не знаю, но дошли до Кавказских гор и, перевалив через них, попали в Бакурианскую долину.

И тут они остановились, сказав: «Здесь мы будем жить!»

Постепенно они породнились с местным народом, превратились в настоящих грузин, но фамилии оставили свои, украинские.

Мы обнялись, расцеловались, он показал нам, как пройти на рынок, и ушел в полном восторге.

На рынке нас заинтересовала местная рулетка. На небольшом столе посредине вращалась стрелка, а по краю круга в секторах располагались разные чепуховые выигрыши, главным из которых гордо стояла бутылка выдержанного коньяка.

Девочка лет 12, мечтая выиграть стеклянные бусы, отдала хозяину 50 копеек, тот крутнул рулетку, и стрелка остановилась напротив коньяка!

Хозяин в шоке тут же начал сворачивать свое орудие труда, а девочка с сияющим лицом, побежала прочь, прижимая к груди бутылку. И мы побежали за ней, и предложили купить у нее коньяк за 5 рублей. Она отказывалась, трудно ведь упустить из рук такой фантастический выигрыш. «Зачем тебе коньяк?» « Я папе отдам!» «Ну, папа напьется, и все, а тебе что? А за пять рублей ты сможешь купить себе бусы и сережки, и еще останется на мороженое!» В конце концов, мы ее убедили, она побежала назад на базар за бусами, а мы прекрасно отметили наш праздник.

Я настолько влюбился в Грузию, что какое-то время даже горел желанием поменять квартиру и жить здесь. Но где взять волов?

Поэтому для меня страшным потрясением стали события грузинской революции. Когда я видел, как по проспекту Руставели идут танки, как грузины стреляют друг в друга — я плакал. Тогда я еще не знал, что меня ждет на моей Родине.

Когда Бог хочет наказать человека — Он лишает его разума. Когда Бог хочет наказать народ — Он лишает его человечности.

Горы. Крым

В течение многих лет Валентин из Донецка, а я из Харькова на день геолога (первое воскресенье апреля) приезжали в Симферополь к Жене на выходные дни и шли в горы, чаще всего из Генеральского через Чатырдаг до Перевального, или из Перевального через Демерджи до Алушты.

Горы словно возносили нас над обыденной жизнью, мы буквально упивались красотой природы, свободой, дурачились, как дети и чувствовали себя счастливыми.

А, главное, мы общались, рассказывая друг другу о событиях своей жизни, о своих мыслях, чувствах, планах и надеждах.

Иногда к нам присоединялись друзья Жени, геологи.

В один из таких дней мы поднялись на Чатырдаг, который уже проснулся от зимы. Солнце сияло, цвел кизил, цветы приветствовали нас.

Через несколько часов мы расположились на плато Чатырдага под Эклизи-бурун.

Над вершиной начали появляться облака, но нас это не насторожило.

Хотя уже начало холодать.

Перед тем, как лечь спать, мы свалили несколько толстых засохших стволов деревьев, и устроили из них костер, чтобы он горел всю ночь.

Спали под тентом без дна, устроившись на распластанном кусте можжевельника.

Ночью мне стало холодно, я вылез из-под тента и увидел фантастическую картину. Мела метель. Костер горел, и я подошел к нему, чтобы согреться. Вскоре из палатки вылезли остальные и присоединились ко мне. Снег шел так плотно, что наши тени, отбрасываемые костром, ложились на него вертикально, как на стену. Всю ночь мы плясали вокруг костра. К утру развиднелось, но метель не прекращалась.

Мы решили выбираться, ведомые двумя геологами. Идти было тяжело, ноги проваливались по колено в снег, в двух метрах уже ничего не было видно. Я всегда считал, что разговоры о том, что заблудившийся человек ходит кругами, — просто байки, но мы, действительно, через два часа вышли на место своей ночевки. Пошли в другую сторону и снова вернулись на прежнее место. Стало ясно, что идти нельзя, можно упасть в одну из огромных воронок, усеявших плато Чатырдага.

Оставалось только ждать.

Еще через пару часов метель прекратилась, тучи со свистом пролетали над нами. Туман рассеялся, и мы пошли в сторону Перевального, мимо Эклизи-бурун. Спуск с горы оказался самым страшным событием в моей жизни. Мы спускались по почти отвесному склону, пользуясь тем, что под открывшимся, наконец, солнцем, снег просел и уплотнялся под нашими ногами, а не скользил.

Когда мы спустились на трассу, ноги меня не держали, я шел, передвигая их руками.

В Симферополе на нас смотрели, как на инопланетян. Там не было ни малейших следов горного катаклизма.

Это метафора всей жизни, и не только моей.

Людей в этих местах мы почти никогда не встречали, кроме одного случая.

Как-то раз мы спускались с Чатырдага и повстречали группу молодежи, растянутой лентой поднимавшихся навстречу нам. Их экипировка выдавала полных дилетантов, девушки плелись в самом хвосте в туфлях на каблуках. Вел их мужчина среднего возраста с красным знаменем в руках. Оказалось, что городской комитет комсомола, в противовес Пасхе Христовой, организовал восхождение, чтобы не дать молодым втянуть себя в отмечание опиумного праздника. А флаг они собирались водрузить на Эклизи-бурун, как знак победы над мракобесием.

Никто из нас не был верующим, но явно уставшие и недовольные победители вызывали только жалость и улыбку.

Карпаты

В шестидесятых — семидесятых годах большой популярностью пользовались туристические путевки.

Я не знаю автора этого грандиозного проекта, но он реально помогал людям лучше узнать страну и ее жителей. Весь Советский Союз покрыли сетью туристических баз, и, за очень небольшие деньги, можно было в течение нескольких недель любоваться красотой Байкала, путешествовать на лошадях по Алтаю, плыть на пароходике по Днепру, объехать вдоль и поперек Грузию или Армению…

Я думаю, основная идея этого проекта состояла в компенсации недоступности зарубежных стран и утверждении самодостаточности советского государства.

Туристов обеспечивали жильем и питанием, транспортом и экскурсоводами.

Один из таких замечательных маршрутов проходил по Карпатам. Начинался он в Ивано-Франковске, проходил через Межгорье, Хуст, Рахов, Яремчу, Косов, Мукачево и заканчивался в Ужгороде. Красота всего маршрута просто неописуемая. Мы даже наблюдали сплав леса по Черемошу, наверное, один из последних, так как через пару лет лесосплав запретили.

Я не хочу рассказывать обо всем маршруте, вряд ли это описание кого-нибудь заинтересует, да и время стерло многое у меня из памяти.

Но Ужгородские рестораны надо вспомнить, хотя бы потому, что они в настоящее время не существуют, и это крайне печально.

Туристические группы не формировались по региональному принципу, в них попадали путешественники со всех концов огромной страны, люди разных возрастов и жизненных принципов. В нашей группе оказались две харьковчанки. Очень симпатичные девушки, близкие нам с женой по возрасту и взглядам, мы быстро сдружились и везде ходили вместе.

Прежде всего нам рекомендовали посетить знаменитую тогда «Скалу». Этот ресторан размещался глубоко под землей в бывших винных подвалах, и, единственный в СССР, работал до 5 часов утра, тогда как все остальные закрывались в 11 часов вечера. А здесь в это время действие только разворачивалось.

В ресторан пошла почти вся наша группа, очевидно, это входило в экскурсионную программу. Все расположились в большом зале, который мало чем отличался от обычных ресторанов, нашу четверку это не заинтересовало, и мы отправились на поиски чего-то более экзотичного. В длинном подвале лежали на боку огромные винные бочки, внутри которых помещался стол и лавки, стоял полумрак и раздавались приглушенные голоса. Официант, принеся заказ, не входил в бочку, а становился рядом, отворачивался, отводил свободную руку за спину и подавал поднос внутрь. Поднос забирала невидимая рука, и официант уходил.

Пройдя мимо бочек, мы услышали звуки музыки и направились в их направлении. Так мы попали в небольшой зальчик с баром, где играл оркестр, и зал заполняли танцующие пары. Все столики оказались заняты, и мои девушки разочарованно собрались уходить. Но их заметили, подбежавший официант быстренько кого-то пересадил, уплотнил, и освободил для нас место. Тогда это не показалось нам странным. Сюда явно приходили не поужинать. В маленьком зале танцующие представляли собой сплошную колышущуюся массу. Белокурые девицы оказались нарасхват, а я сидел за столиком и караулил оставленные ими сумочки. Танец сменялся танцем, и возле нашего столика уже образовалась очередь из стройных усатых карпатских красавцев. Великолепные музыканты «жарили» на скрипках, цимбалах и ударных. Я попивал превосходное винцо, ел холодные купаты и наблюдал в клубах сигаретного дыма за разгоряченными и счастливыми лицами моих подруг.

Но постепенно обстановка начала накаляться. То и дело возле нашего столика вспыхивали споры за право потанцевать. Когда, совершенно в стиле вестернов, одного из претендентов мощным ударом отбросили к стойке бара, я понял, что пора сматываться. Мы быстрым шагом пошли по коридору, но у выхода нас догнал один из танцоров. Он наклонился ко мне и понимающе спросил: «У девушек сегодня выходной?» Я автоматически ответил: «Да». Он удовлетворенно улыбнулся, похлопал меня по плечу и пошел в бар, гордый своей проницательностью. Выбравшись по крутой лесенке на свежий ночной воздух, мы начали безудержно хохотать. Стало ясно, что меня приняли за «кота», который привел своих «кисок» просто отдохнуть после трудовой недели. А ведь мог бы заработать!

Название второго ресторана я не помню. Он находился в центре города, на втором этаже старинного дома. В отличие от «Скалы», здесь все было чинно-благородно. Большой зал со столиками, хрустальные люстры, белоснежные скатерти, изысканное меню. Каждый столик обслуживал свой официант. Танцующих пар мало, так как в тургруппах в основном женщины. Их привлекала романтика, любопытство, желание перемен, мечты о другой — лучшей — жизни, отвращение к серости, однообразию и скуке собственного существования.

Однако часа через полтора официант попросил меня рассчитаться, извинившись, что все равно кухня уже закрыта, и они тоже не работают. Эта загадка вскоре объяснилась. Официанты ушли, сняли переднички и нарукавники, и вернулись в зал в качестве галантных кавалеров. Ни одну женщину не обошли вниманием.

В общем, так прекрасно завершилось не менее прекрасное туристическое путешествие.

Правда, я оказался всего лишь наблюдателем, но зато такого кофе со сливками по-ужгородски я больше никогда не пил.

Река

В течение более чем двух десятков лет я, вместе со старшим братом Валентином, проводил все летние выходные дни и отпуска в небольшом рыболовном лагере на берегу реки Оскол.

Лагерь представлял собой участок леса, по которому разбросаны палатки рыболовов. Каждому принадлежал свой кусочек «закрепленной» территории, все друг друга знали, посторонние сюда не забредали.

Весной мы приезжали на несколько дней, устанавливали две палатки, оставляли их вместе с надувными матрасами, спальниками, посудой, снастями и другими вещами и уезжали.

Так же поступали и другие наши друзья — рыбаки. Это позволяло нам в течение всего лета на выходные дни везти с собой значительно меньше вещей, и полностью отдаваться рыбалке.

Территория не охранялась, потому что никто ничего не воровал. Сейчас это кажется невероятным, наверняка никому в голову не придет бросить достаточно дорогие вещи на неделю без присмотра в лесу. Помню, однажды я приехал сворачиваться уже в ноябре, пять одиноких палаток, слегка припорошенных легким снежком, ждали своей участи. Пока я два дня разбирал постройки, собирал и прятал вещи — никто больше не появился.

Тот, кто сюда попадал хоть раз, уже не мог избавиться от притягательности этого леса и реки.

Одним из старожилов слияния был рыбак Дод, чрезвычайно компанейский парень, весельчак и балагур. Как-то раз он не приехал, а его друзья принесли грустную весть: у Дода плохо с сердцем, и родственники забрали его в Израиль.

Ему сделали там операцию на сердце, но через месяц он уже удрал от родственников к нам праздновать свой день рождения. Этот феерический день рождения описать у меня не хватит таланта. Специально для этого случая сколотили огромный стол, с ухой, жареной рыбой и несметным количеством водки. Песни и пляски продолжались до утра. Лес периодически оглашался могучими криками Дода: «ГОСПОДИ, ХОРОШО — ТО КАК!». Еще он с большой долей сарказма и с юмором в этот и последующие разы (он еще много лет после этого приезжал в лагерь) рассказывал о порядках в Израиле. И говорил, что такого места, как наше, в Израиле нет и быть не может.

Иногда, однако, в наш безоблачный отпуск на реке грубо вторгался внешний мир.

Летом 1991 года мы с Валентином приехали в наш рыбацкий лагерь.

Это был очень тяжелый год. В январе жена моего брата Жени больше месяца лежала в московской больнице института им. Бурденко, где ей сделали 2 операции опухоли мозга. Я и Валентин взяли на работе отпуска и поочередно сменяли Женю в больнице, где требовалось круглосуточное дежурство.

Как раз в это время появился указ Горбачева о «Павловском» обмене крупных купюр — 50 и 100 руб. Обменять разрешалось не больше 1000 рублей на человека, причем в сжатые сроки — три дня.

Обмен вызвал для нас огромные проблемы. Для операции требовались большие деньги, которые Женя взял с собой как раз крупными купюрами, но обменять их он мог только по месту жительства. Мы с Валентином тоже не могли уехать к себе домой, в Харьков и Донецк, чтобы там обменять. Огромную помощь здесь нам оказали московские родственники, которые взяли на себя обмен.

А тем временем Горбачев с Павловым продолжали успешно разваливать СССР.

В апреле 1991 года были в 3—4 раза повышены цены на продовольственные товары, транспорт, коммунальные услуги. По факту к концу года цены выросли в 8 раз, причем большой вклад в ценовую гонку внес именно обмен купюр, который, по версии Павлова, должен был стабилизировать денежное обращение.

Вот результат действий безумных реформаторов.

Одним из последствий был также так называемый «Августовский путч ГКЧП».

Сразу по приезде, днем 18 августа, я побежал в лес на свой «огород», где снял урожай вешенок, а Валентин за это время поймал щуку прямо с пляжика. Мы сварили грибной супчик, зажарили щуку, ну, конечно, под водочку. Валентин всегда брал с собой небольшой коротковолновый радиоприемник, ложась спать, он его включал, и мы засыпали под бормотание дикторов, а утром слушали свежие новости.

Но на следующий день (напомню, это было 19 августа) впервые никаких новостей не было! По всем радиостанциям играли классическую музыку, не только, кстати, знаменитое «Лебединое озеро». Через несколько часов начали передавать сообщение ГКЧП о введении чрезвычайного положения, назначении Г. Янаева исполняющим обязанности президента СССР в связи с отсутствием Михаила Горбачева на рабочем месте (он отдыхал в Крыму).

Мы плохо понимали ситуацию (а кто ее хорошо тогда понимал?), поэтому порыбачили еще два дня и вечером 20-го августа вернулись в свои дома.

А 21-го все было кончено. Путчистами оказались: вице-президент СССР; министр обороны СССР; министр внутренних дел СССР; председатель Верховного Совета СССР; председатель КГБ СССР; главнокомандующий Сухопутными войсками и другие. В их распоряжении находились силы КГБ, МВД и МО. Более бездарного путча история не знает.

Сторонниками Ельцина против ГКЧП оказались будущие путчисты 1993 года А. Руцкой и Р. Хасбулатов; будущий террорист Шамиль Басаев, олигарх Михаил Ходорковский, мэр Москвы Ю. Лужков и масса деятелей литературы и искусства, фамилии которых без стыда трудно произносить.

Недурственные компании с обеих сторон, не правда ли?

И снова все то же самое. Попытка предотвратить распад СССР привела к быстрой ликвидации государства.

В который раз я всматриваюсь в течение реки истории, и вижу в глубине ее колеблющихся вод только одно — насмешку.

1993 год оказался как бы калькой с 1991. Хотя, кто сейчас знает, что такое калька?

В этот год умер мой отец.

Оглядываясь назад, я вижу, что всегда смерти близких людей приводили к резким изменениям в моей жизни. Несмотря на атеистическое сознание, я чувствовал, что все в мире взаимосвязано, и уход одного человека является катастрофой для всего мира, а не только для его близких.

Политический кризис 1993 года, как и 1991, также начался с денег.

В июле 1993 г я проводил отпуск на реке вместе с дочерью, братом и его внучкой.

Привезенные с собой продукты быстро закончились, и мы отправились электричкой в Изюм. Но в первом же магазине отказались принимать наши рубли. Толком ничего не могли объяснить, сказали только, что получили указание рубли не принимать. Мы растерялись. Купоно-карбованцы мы не взяли.

Многие считают, что отрезные купоны появились вследствие развала Союза. На самом деле купоны ввели в оборот за год до этого из-за повсеместного дефицита, многие товары продавали за рубли, только после предъявления купонов. Купоны выдавали вместе с рублевой зарплатой. При покупке одноразовые купоны гасились, или отрезались.

После распада СССР и громадной инфляции стало не хватать налички (советских рублей). На отрезные купоны требовалось много бумаги, да и подделать их ничего не стоило, поэтому в Украине в конце 1991 г ввели многоразовые купоно-карбованцы с чрезвычайно низкой степенью защиты, они протирались по сгибам и истрепывались. Купоно-карбованцы чрезвычайно быстро теряли в цене, если вначале самой ходовой банкнотой были 1 и 3 карбованца, а максимальным номиналом — 500 карбованцев, то в 1993 году — уже 10, 20 и 50 тысяч карбованцев, а максимальный номинал — 100 тысяч, в 1996 г — 1 миллион!

Таким образом, в 1993 г в Украине в ходу одновременно обращались купоно-карбованцы и гораздо более стабильные советские рубли. Держать деньги все старались в рублях.

И тут Россия подложила нам крупную свинью в виде очередной денежной реформы, в результате которой 17 июля 1993 года Россия вышла из рублёвой зоны СНГ. Именно в тот день, когда мы приехали в Изюм за продуктами, хождение советских рублей в Украине было прекращено, и купоно-карбованец стал единственным средством платежа. Но у нас их не было! И в обменных пунктах рубли не принимали. Перед нами замаячил признак голодной смерти с полными карманами денег. Нам этого, понятно, сильно не хотелось, мы стали бегать по магазинам, рассказывая свою душещипательную историю, и одна продавщица сжалилась над беднягами. Нас передавали по длинной цепочке, шепотом и с круглыми глазами, и вывели на подпольного менялу, который в какой-то подворотне взял наши рубли по безумно низкому курсу, благодаря чему отпуск все-таки состоялся.

Но Россия за это поплатилась.

Реформа, как и в 1991 г, была конфискационной, и обменять денежные знаки в ограниченном количестве (в эквиваленте около 100 долларов США на человека) разрешалось только до 1 октября 1993 г.

Вторую часть отпуска мы провели уже в конце сентября, и однажды вечером услышали по радио об очередном путче, только на этот раз путчистами оказались председатель Верховного совета Руслан Хасбулатов с вице-президентом Александром Руцким, проигравшие президенту Борису Ельцину, которого ранее они сами привели к власти.

А 4 октября мы услышали шокирующую весть о расстреле из танков Белого Дома России и разгоне Съезда народных депутатов.

Так демократ Ельцин с помощью танков установил демократию в стране, которую за 2 года до этого он же сам сделал демократической.

В общем, из всех этих событий этого можно сделать только один вывод: когда мы с братом расслаблялись и уходили в отпуск, бесы радостно визжали и вызывали мировые катаклизмы.

Виновные найдены. Нечего отдыхать, нужно всегда быть настороже.

Менталитет, закон и пространство

Во время осенних работ в колхозе ехал я на подводе с местным дедом. Он направляет лошадей на мостик через реку, перед мостом табличка: «Мост аварийный, проезд запрещен». Я спрашиваю: «Діду, чи ви не бачите, що заборонено?» А он спокойно так отвечает: «Їхнє діло писать, а наше діло — НЕ СПОЛЬНЯТЬ!»

Вот это и есть краеугольный камень славянского менталитета — отношение к праву, в частности — к закону. Здесь и находится, как сейчас модно говорить, «цивилизационный разлом» между западноевропейским и славянским менталитетом.

Для славянина — человек выше закона, для европейца — закон стоит над человеком и управляет им.

При этом совершенно неважно, к какой конкретно нации принадлежит человек со славянским менталитетом. Важно отношение человека к праву.

Между этими двумя парадигмами — пропасть, которую невозможно ничем заполнить. Отношение славянина к европейцу — презрение, потому что славянин свободен (в том числе и от общества), а свобода европейца ограничена разными элементами государственного и общественного права, то есть европеец, с точки зрения славянина, — раб.

Европеец же относится к славянам, ко всем, без исключения, как к преступникам, потому что все надзаконное или внезаконное — преступно.

Но где истоки такого отношения к закону у славян?

В пространстве.

Славяне живут в пространстве.

У славян особое отношение к пространству. Они его завоевывают, в отличие от всяких там Чингисханов и Александров Македонских, которые завоевывают людей.

Что вело этих, так называемых «великих полководцев», к завоеваниям? Непомерное жлобство и комплекс неполноценности из-за маленького роста. Рост Тамерлана и Чингисхана 145 см, Александра Македонского 150 см. Наполеон, правда, повыше будет — 169 см.

Они побеждали армии, но пространство побеждало их.

Где теперь их империи? Только что Наполеон — император, генералиссимус, всё под ним трепещет и ползет, а вот он уже сидит на Святой Елене в забвении и пыли и песню поет: «судьба играет человеком, она изменчива всегда, то вознесет его высоко, то бросит на землю, значит, без следа».

А все почему? После победоносных завоеваний он решил отдохнуть, и не нашел ничего лучшего, чем создать новый гражданский кодекс. Закон выше человека!

Римское право существовало более тысячи лет с дохристианских времен, и в том или ином виде продолжает существовать в Европе до сих пор, в том числе и в виде Кодекса Наполеона.

Но не в России. Славяне всегда пытались подмять право под свой менталитет, то есть создать некий чудовищный конгломерат двух принципов «человек выше закона» и «закон выше человека». Ничего хорошего из этого не получилось. Поэтому и законы в России всегда существовали очень ограниченные сроки, непрерывно изменялись и изменяются до сих пор под причудливым воздействием сиюминутных обстоятельств.

Но, несмотря на это, или вследствие этого — русские завоевывали пространство.

Однажды менеджер корейской компании, с которой мы сотрудничали, госпожа Ю прилетела к нам на переговоры. Я встретил ее в Киеве и на машине привез в Харьков. Она была в шоке от наших пространств, увиденных по дороге, а ведь для меня это просто пригород. Смогла бы она вообще психически выжить, если бы проехала в автомобиле по совершенно безлюдным степям хотя бы от Ростова до Волгограда, не говоря уже о поездке от Харькова до Новосибирска на «Москвиче 401», как проехал в 1960 году мой тесть, с двумя детьми. Что их туда понесло? Пространство и свобода. Но, может быть, пространство — просто одно из имен свободы?

Как же при таком менталитете славянин относится к законам, которые существуют вне зависимости от его свободы?

Как к болоту.

Однажды на рыбалке я решил перейти устье небольшого ручья перед впадением его в реку. И пройти-то всего надо было метров 10, и видно было, что глубина воды не более 20 сантиметров, а я был в высоких резиновых сапогах. Все шло нормально, но посередине ручья моя нога ушла в ил, неглубоко, до первой трети лодыжки. Я попытался шагнуть дальше и чуть не упал по инерции. Сапог зажало, словно тисками. Вначале я даже не понял, что произошло. Я стоял в нелепой позе, с рюкзаком за плечами, с удочками в руках, и не мог сдвинуться с места. Берег был совсем рядом, но он был недоступен. Более того, при попытке двинуться, нога вынималась из сапога, который оставался на месте. Я сначала опешил, но потом начал очень медленно, микроскопически раскачивать одну ногу. Потихоньку тиски начали разжиматься, и минут через 10 мне удалось расшевелить черную жижу и сделать небольшой шаг, вернее, не шаг — просто я продвинул ногу чуть вперед. Настала очередь второй ноги. Так, чрезвычайно медленно, я выполз на другой берег.

Чувство бессилия, которое я испытал, я запомнил на всю жизнь.

Все элементы пространства: горы, реки, леса, степи, пустыни — пассивны. Они не противятся завоеванию, просто их нужно преодолеть. А болото — активный элемент. Оно стремится уничтожить завоевателя, затянуть его и поглотить. Поэтому славяне и не трогают болота, они их просто обходят.

Таков и закон для славянина.

Болото.

Но оно лишь ничтожная часть безграничного пространства.

Язык

В начале пятидесятых годов иностранный язык начинали преподавать в третьем классе. Нас начали обучать испанскому языку, видимо, в память об испанской гражданской войне, в которой принимали участие советские добровольцы в составе интербригад.

По-моему, испанский — самый простой язык в мире. Начиналось обучение со слов «здравствуйте; до свидания; собака и осел». Несколько странный набор, но я эти слова помню до сих пор. Однако вскоре преподавание иностранного языка в третьем классе отменили и передвинули на пятый класс, а там уже испанский заменили на немецкий.

Когда я учился в десятом классе, мама нашла мне частную преподавательницу немецкого языка, чтобы усилить мои шансы при поступлении в институт. Бывшая фрейлина императорского двора (сколько же ей было лет в 1960 году?), по-русски говорила с сильным акцентом. Сухонькая старушка жила в подвале дома напротив Дворца пионеров (сейчас — Дворец бракосочетания), в махонькой без окон подвальной комнатушке, куда вела крутая лестница. В комнате пахло отчаянной нищетой и книгами на немецком языке, напечатанными готическим шрифтом, в старинных кожаных переплетах. Конечно, фрейлина методики преподавания не знала, заставляла нас только читать немецкие книги и рассказывала немецкие анекдоты на немецком языке. Немецкие анекдоты — совершенно не то, что русские, это небольшие рассказики с довольно неожиданным финалом. Почему-то она любила анекдоты об Эйнштейне.

Приведу один из таких анекдотов в сильно сокращенном виде, в моем переводе на русский язык.

Как обычно водится в анекдотах, на каком-то приеме одна высокопоставленная особа попросила гения по-простому объяснить ей теорию относительности. В ответ тот рассказал следующую историю. Шел он однажды летом со слепым от рождения другом по улице. Стояла жара. Эйнштейн говорит: «Очень жарко! Я бы с удовольствием выпил сейчас холодного молока!». Слепой говорит: «Холодного — это я понимаю, но что такое молоко?». Эйнштейн: «Молоко — это такая белая жидкость». Слепой: «Жидкость — это я понимаю, но что такое белая?». Эйнштейн: «Белый — это цвет крыла лебедя». Слепой: «Крыло — это я понимаю, но что такое лебедь?». Эйнштейн: «Лебедь — это птица с длинной изогнутой шеей». Слепой: «Шея — это я понимаю, но что такое изогнутый?». Эйнштейну это надоело, он взял слепого за руку, вытянул ее и сказал: «Вот так — прямо». Потом согнул его руку в локте и сказал: «Вот так — изогнуто». «Спасибо, — с чувством сказал друг, — теперь я знаю, что такое молоко!».

Не так ли пытаются объяснить атеистам веру в Бога?

Кроме анекдотов, фрейлина учила произношению, и это очень мне пригодилось. При сдаче кандидатского экзамена по иностранному языку, я только успел прочитать один абзац предложенного к переводу текста, как экзаменатор остановила меня, разулыбалась и сразу поставила пятерку.

Значительно позже уроки фрейлины мне снова помогли.

Я и несколько сотрудников должны были лететь из Мюнхена в Москву с пересадкой в Вене. Самолет в Мюнхене опоздал, и прилетел в Вену уже после отлета нашего рейса на Москву. Стюардесса на английском и немецком объявила, что транзитникам нужно подойти к стойке регистратора, и нам там все скажут. Когда мы нашли эту стойку, там уже разгорелся нешуточный скандал. Регистратор говорила только по-немецки, и подошедшие раньше нас русские ничего не могли понять. Я поднапряг свои извилины и разобрался. Нам выдали квиточки на бесплатное поселение в гостиницу и на бесплатное такси до гостиницы. Однако таксисты категорически не хотели нас везти за бесплатно, и только один из них угрюмо согласился после скандала с разводящим.

Нас поселили в одноместные номера шикарной гостиницы, но, когда я зашел в свой номер, то увидел, что там стоят и лежат чьи-то вещи, постель разобрана. Я вернулся к администратору и на своем немецком суржике объяснил, что номер занят. Он удивился и дал мне ключ от другого номера. В этом номере только что сделали ремонт, и страшно воняло краской. Я снова пошел к администратору и извлек из своей памяти что-то вроде: «в номере омерзительно воняет дерьмом». Тот чуть не упал со стула. С третьей попытки меня поселили. Задержка самолета нас обрадовала, так как мы два дня гуляли по Вене и бесплатно питались в ресторане.

Спасибо немецкой «пунктуальности» и царской фрейлине.

Испанский по совместительству у нас преподавал учитель украинского языка. Хотя дома у нас по-украински никто не говорил, но владел я им достаточно свободно, читал много литературы на украинском языке.

Я выписывал и очень любил читать журнал «Всесвіт», в котором работали великолепные переводчики, часто даже лучше, чем в «Иностранной литературе».

Но, в 9-м классе вышла очередная новация: желающим разрешили не изучать украинский язык. Требовалось только, чтобы родители написали соответствующее заявление. И моя мама написала. Сделала она это не из нелюбви к украинскому языку, а по чисто прагматическим соображениям: отпадал один из выпускных экзаменов, что облегчало их сдачу. Преподаватель украинского, до этого хорошо ко мне относившийся, обозвал меня «пилсудчиком», и еще долго дулся.

Хотел я еще порассуждать о языке, но что-то меня останавливает.

Каким образом язык красоты, песни, счастья становится языком желчи, яда и злобы?

Почему язык, предназначенный для общения и взаимопонимания, вдруг становится средством разъединения, разобщения и отрицания?

Почему вообще человек умудряется превращать вещи в свою противоположность: любовь в ненависть, друзей во врагов, красоту в уродство, природу в мусорник, наконец, Рай в Ад?

И виноват ли в этом язык?

Я думаю, что виноват.

Язык имеет много уровней, или слоев, и у каждого слоя собственная функция. Обычно люди используют самый верхний слой, функцией которого является бытовое общение. Для большинства людей других слоев вообще не существует.

Но подвалы языка оказывают огромное давление на психику людей, хотя они этого в большинстве случаев не понимает.

Человек считает, что язык является средством общения, и поэтому не ждет от него никакого подвоха.

Но понимание возникает не благодаря языку, а вопреки ему. Люди понимают друг друга, благодаря резонансу некоторых струн, которые называются душой, сердцем и совестью.

Если этого резонанса нет — не поможет никакое знание языков.

Если нет души, сердца и совести — человек становится просто говорящей деревяшкой, на каком бы языке он ни говорил.

Лживость языка понимают слишком многие, вернее, считают, что — понимают. При этом обычно считается, что невыразимость мыслей связана только с недостаточно развитым языком, что в корне неверно.

Дело вовсе не в том, что люди говорят на разных языках, дело в том, что язык дан человеку не для прояснения мыслей, а для их сокрытия! Язык —самая сильная, самая прочная завеса, отделяющая человека от истины. «Мысль изреченная есть ложь» вовсе не потому, что мысли тесно в словах, а потому что «мысль изреченная» есть новая реальность, не равная «мысли неизреченной», которая породила первую. Не бедность языка ставит преграду между мыслью и пониманием, а Бог. Язык —изначально кривое зеркало, таким оно и создано, «для чего — не наше дело». Люди понимают друг друга не благодаря языку, а вопреки ему.

Вообще в мире все так устроено, что истина появляется только в маске, а все, что кажется на первый взгляд очевидным — есть ложь.

Философия

Через несколько лет после окончания института я поступал в заочную аспирантуру, но меня не приняли из-за того, что я получил тройку на экзамене по истории КПСС. Я перепутал даты проведения каких-то партийных съездов. Вот из-за этого я и недолюбливал историю как предмет. В исторических событиях нет никакой логики. Почему какое-то событие произошло именно в 1678 году? Почему Колумб не открыл Америку годом раньше или позже? Каков смысл в дате рождения великого политического деятеля? Почему немереное количество информации нужно запоминать, а не понимать? При сдаче экзамена по математике, в конце решения задачи я пришел к табличному интегралу. Табличных интегралов я не помнил. Я просто вывел этот интеграл и получил свою пятерку. В истории такое невозможно.

Мама считала, что каждый человек должен сам добиваться всего в жизни. Когда я поступал в институт, она вообще уехала в командировку на весь период вступительных экзаменов. После института меня хотели оставить на кафедре в аспирантуре, но тут она воспротивилась, так как считала, что нельзя стать ученым без опыта практической работы. Она и сама так поступала. Окончив в 1938 г Харьковский университет с отличием, она не осталась в аспирантуре, а пошла на завод, чтобы набраться опыта.

После провала на истории я выбрал другой путь — прикрепиться в качестве соискателя к кафедре. Соискатели вместо истории КПСС сдавали философию.

Это меня вполне устраивало. Философией я заинтересовался после первой лекции по диалектическому материализму на третьем курсе. Лектор стал за кафедрой и произнес примерно следующее: «Мы с вами приступаем к изучению философии. Предупреждаю сразу — тут придется думать, это вам не история КПСС — уря, уря, мы победили!» Этим он сразу покорил студентов, но спуску никому не давал.

И я начал читать философские труды, тем более что вначале шел курс о так называемых «предшественниках» марксизма. Издавали тогда классиков: Сократа, Спинозу, Канта, Гегеля, Декарта и др. Их я читал тогда и позже с огромным удовольствием. Я даже с интересом читал двухтомник ранних философских работ К. Маркса и Ф. Энгельса.

Советский Союз погубили вовсе не низкие цены на нефть, холодная война и слабая эффективность плановой экономики. Погубила его, помимо рок-музыки, первоклассная система советского образования, заставлявшая человека думать. В первую очередь это касалось изучения философии. Пробуждение ищущей мысли в гражданах и явилось самым грозным оружием против коммунистической идеологии. Такова грубейшая ошибка советской педагогики.

Меня предупредили, что я должен посещать подготовительные курсы по философии, иначе экзамен не сдам. И я их прилежно посещал. Кроме того, я выработал для себя тактику задавать как можно больше вопросов и тянуть руку для ответов, чтобы преподаватель меня хорошо запомнил именно как прилежного слушателя. Преподавал зав. кафедры философии, профессор, доктор философских наук И. Н. Кравец. Коронным выступлением этого философа было следующее. Когда мы приступили к изучению философии Гегеля, он сказал: «вообще-то я пытался изучать Гегеля, прочитал 3 страницы и НИЧЕГО не понял! Поэтому я вам расскажу про Гегеля по учебнику — там все понятно». После «прохождения» Гегеля, он решил задать вопрос на понимание: Почему Гегель, если он был такой умный, не создал диалектического материализма?

Я быстренько поднял руку и выпалил: потому что он был профессором! Зал взвыл. Но наш профессор пришел в восторг. Он сказал, что в жизни еще не слышал такого правильного ответа. Дальше он всем объяснил, почему я прав. Дело сделано, он меня запомнил.

На кандидатском экзамене один из вопросов гласил «Критика В. И. Лениным махизма в работе «Материализм и эмпириокритицизм». Я, продолжая придерживаться имиджа сообразительного простачка, сказал, что никакой критики там нет, вождь пролетариата совершенно справедливо просто высмеивает Маха и иже с ним. Типа так: «Вот Мах пишет то-то и то-то — всякому ясно, что это глупость и бред, ха-ха-ха». Вот вам и вся философская критика великого философа В. И. Ленина. Конечно, так отвечать не полагалось, нужно было пересказать учебник по этому вопросу. Но имидж сделал свое дело. Кроме того, экзаменаторам стало понятно, что я на самом деле прочитал идиотскую книгу и даже разобрался с ней. Громадное достижение. Ну и на курсы я ведь исправно ходил. Поэтому мне поставили пятерку.

Вот, она порочность всей системы! Я получил пять баллов по предмету «марксистско-ленинская философия», хотя на самом деле не считал ее философией вообще, вкупе с «Философскими тетрадями» Володи Ульянова и его, якобы, «теорией отражения», о которой неизвестно ни одному профессиональному философу в мире. Он, конечно, выдающийся интриган и тактик политической борьбы, но философ — никакой.

В то же время сложные философские проблемы продолжали интересовать меня всю жизнь. Я даже впоследствии разработал «теорию жизни», которую привожу в сокращенном виде.

Элементарная теория жизни

Меня всегда интересовали различные глубинные вопросы бытия. Будучи инженером, я пытался в любом случае ввести в теорию количественные мерки, или хотя бы выявить предпосылки таких мерок. С этой точки зрения меня совершенно не удовлетворяли психологические определения человеческих чувств, которые я бы скорее назвал «инсинуациями» ни о чем.

Поэтому я попытался разработать такую мысленную модель жизни, которая объясняла бы известные психологические факты, но исходила из минимального количества аксиом.

Основная идея теории заключается в том, что существуют элементарные частицы жизни — «Витоны» (от слова vita) основным свойством которых является несоблюдение законов сохранения. При обмене витонами их количество возрастает, а, следовательно, возрастает количество жизни (аналогично обмену информацией — «если у меня есть идея и у тебя есть идея, и мы ими обменяемся, то у каждого из нас будет по две идеи»).

Витоны не физический объект, а идеальный. Они так созданы мною, что не передаются в одну сторону, а обмениваются. Это элементарные частицы жизни, поэтому они, будучи элементарными, не могут умереть, потеряв форму путем разрушения, а только путем исчезновения. Почему витоны имеют именно такие свойства, а не какие-то иные? Ответ прост — потому что такими я их создал! По отношению к витонам я — бог, я их создал и наделил определенными свойствами, в конце концов, я приписал им эти свойства.

В рамках данной теории жизнь есть обмен витонами. При этом обмен веществ, обмен энергией, обмен информацией — частные случаи ОБМЕНА, результат действия витонов.

Второй отличительной чертой является то, что обмен витонами идет только одновременно в обе стороны, нет односторонней передачи или приема витонов.

Обмен витонами происходит по каналам связи. Каналы витонной связи образуются случайно и не могут контролироваться объектами (личностями). При этом нравственные, физические, интеллектуальные и другие свойства личности в общем не играют решающей роли, Имеет значение прежде всего случайное образование канала связи, а во-вторых — интенсивность начинающегося при этом обмена витонами.

Каждая личность может иметь несколько каналов связи с другими личностями, и, чем больше таких каналов, тем больше жизни. Бог имеет бесконечное количество каналов связи, а связь человека с Богом есть также обмен витонами и максимально увеличивает количество жизни.

Образование канала связи является интимным актом, имеющим глубокое значение для обеих личностей — ведь по такому каналу идет приращение жизни, то есть обе личности, обменивающиеся витонами, являются друг для друга источниками жизни! Ощущение (неосознаваемое) того, что любимый человек является для тебя источником жизненной силы, и называется любовью. Чем интенсивней обмен по каналу связи, тем сильнее любовь.

Чисто по человечески, очень хочется, чтобы избирательность любви была связана с сознательным выбором, а не просто со случайным образованием канала витонного обмена. Мы сами избираем людей, с которыми общаемся, но не всегда. Это создает условия для возможности перекрывания витонных полей, но, произойдет ли такое перекрывание — вопрос случая. Мы стараемся держаться подальше от людей, к которым не испытываем рационального влечения, но это только частично гарантирует нам отсутствие канала связи с ними. Человек может испытывать психологический дискомфорт или даже ненависть к тому, с кем он связан витонным каналом, и в то же время быть не в силах разорвать эту связь, так как такой разрыв приведет к умиранию.

Любая связь — физическая, физиологическая, психическая, которая не ведет к приращению жизни — не есть любовь. Можно назвать это страстью или болезнью души, но, если нет двустороннего обмена витонами — нет жизни, нет любви.

Описанная здесь теория — не более чем «игра ума», хотя и многое приводящая в порядок. Когда-то частицы микромира были также рождены «в мозгах» и только позже их существование было доказано экспериментально. Кто знает, может быть, такая же судьба ожидает и «витоны»?

Поэзия

В институте я начал посещать поэтическую студию Револьда Банчукова во Дворце студентов.

Настоящее имя Банчукова (по метрике) — Революционное Дитя Владимирович Банчуков. Над этим подсмеивался Евгений Евтушенко, и даже написал по этому поводу стихотворение. Энергии Банчукову поражала: он вел студию, журнал «Поэзия» на телевидении, где периодически выступали студийцы, устраивал поэтические вечера, на которые набивался полный громадный зал Дворца студентов, читал лекции в харьковском Лектории, и устраивал там чтение лекций для своих студийцев (я сам читал лекцию по теории образа), организовывал читательские конференции.

Страстно влюбленный в поэзию, он прекрасно ее знал, мечтал написать диссертацию об Исаковском, которого очень любил. Так как последний раз я с ним встречался в середине 70-х годов, то не знаю, может, он и написал эту диссертацию. Нужно сказать, он хорошо знал украинскую поэзию, помню прекрасный выпуск «Поэзии» на телевидении, посвященный Василю Мысыку. Студийцев своих он любил, и при случайных встречах, уже после того, как я перестал посещать студию, обязательно читал их стихи.

Тогда же в Харькове существовала студия в ДК связи, которую вел Борис Чичибабин. Некоторые студийцы Банчукова посещали обе эти студии, а вот постоянные приверженцы Чичибабина никогда к нам не ходили.

Отец рассказывал, что в молодости Банчуков работал следователем и получил три года тюрьмы за то, что избил подследственного. Не верить отцу у меня нет оснований, ведь они жили в одном доме, на одной лестничной площадке, и хорошо друг друга знали. Возможно, Банчуков что-то подозревал, так как часто я замечал его странно вопросительный взгляд. Я похож на своего отца.

Кроме того, ходили упорные слухи, что литстудия Банчукова — это проект КГБ, для того, чтобы зондировать настроение молодежи и держать руку на пульсе. С моей точки зрения, это очень похоже на правду, потому что студия Банчукова, в отличие от Чичибабина, никогда не подвергалась гонениям. Помню, как Чичибабин в 1966 г анонсировал творческий вечер, посвященный Пастернаку. Я пришел на вечер, в зале Дома культуры Связи собралось громадное количество народу, в том числе Александра Лесникова, Роберт Третьяков, Леонид Пугачев и другие харьковские знаменитости. Перед началом вечера на сцену вышла дама, представилась руководителем дома культуры, сказала, что произошла накладка, зал сдан под другое мероприятие, поэтому никакого Пастернака не будет. Поднялся дикий гвалт, даме угрожали всякими карами, но она держалась твердо. Вечер не состоялся. И вообще вскоре студию Чичибабина разогнали.

То, что аналогичные проекты КГБ организовывал, я знаю наверняка, мне рассказывал человек, который сам в этом участвовал.

Студию Р. Банчукова посещали духовно близкие мне люди. Некоторые уже окончили институт, работали, но все равно ходили в студию. Мы читали свои стихи, спорили, анализировали, обсуждали различные литературные и окололитературные вопросы, после заседаний гуляли по городу и продолжали беседовать. При таких прогулках мы никогда не пили. Нас опьянял воздух творчества. Я до сих пор помню стихи студийцев и считаю их настоящими.

Я читал больше своих сверстников по одной простой причине: отец был страстным книжником и коллекционером, он приносил мне книги, рассказывал много о писателях, причем такого, что я больше нигде бы не узнал. Можно сказать, что он формировал мой художественный вкус. Вот только некоторые писатели и поэты, о которых я впервые услышал от него в юности: Михаил Булгаков, Валентин Распутин, Исаак Бабель, Иосиф Уткин, Леонид Мартынов, Константин Паустовский, Юрий Тынянов. Он показал в Москве букинистические магазины, и так называемый библиотечный коллектор (в переулке недалеко от ЦУМа), который получал редкие и малотиражные книги, но не только снабжал ими библиотеки, но и продавал их коллекционерам. Отец узнавал о предстоящем выходе книги и ехал в Москву в этот коллектор, где его хорошо знали и оставляли новинки. Так как он представил и меня, то кое-что я тоже там приобретал. Сейчас, конечно, трудно понять, как сложно было в те годы достать книгу, не считая классиков, таких как Пушкин, Толстой, Горький и др. Ведь многие просто не печатались в послевоенные годы, а другие выходили такими мизерными тиражами, что сразу становились библиографической редкостью.

Томик И. Бабеля 1936 года издания мне принес отец еще в годы запрета писателя. В 1954 году его посмертно реабилитировали. То есть, видимо, отец мне принес его сразу после реабилитации, но до первой новой официальной публикации в 1957 году. Сборник «Избранное» вышел с предисловием Ильи Эренбурга, который назвал Исаака Бабеля одним из выдающихся писателей XX века, блестящим стилистом и мастером новеллы. Отцовского Бабеля у меня кто-то украл, а сборник 1957 г я купил значительно позже, году в 1970 м в Новокузнецке. Там в книжном магазине он имелся в большом количестве экземпляров, поэтому я осчастливил всех своих друзей, а также продавщицу, которая не знала, куда девать это никому не нужное барахло. Так что рекомендация Эренбурга мало помогла Бабелю.

Гурманика

Истоки моего гурманства нужно искать в отце.

Отец научил меня не бояться ресторанов и шикарных гостиниц, где они иногда останавливались с матерью. Отец был гурманом, очень любил рестораны с хорошей кухней и старался меня к этому приобщить. Выпить он любил немного хорошего полусладкого вина типа «Хванчкара», «Твиши», или сухого «Цинандали». Помню, он повел меня в Одессе в какой-то подпольный ресторан. Чтобы туда попасть, нужно было пройти через помещение типичной советской столовой, затем через кухню, затем через мало приметную дверь — в подвальный ресторан. Вместо окон на стенах там висели огромные зеркала с двух сторон.

В Москве в ресторане «Метрополь», над душой у каждого столика стоял официант, отец его отсылал довольно грубо. Он говорил, что все официанты — «сексоты». Рассказывал много историй о знаменитых людях, бывавших в «Метрополе», я запомнил рассказ о харьковском профессоре Воробьеве, который бальзамировал Ленина. Воробьев пил только шампанское и, напившись, прыгал в бассейн посередине зала, и плавал в одежде, отфыркиваясь.

Кажется странным, что, несмотря на любовь к хорошей и даже изысканной пище, я могу есть все, что попало, и не переживать в отношении этого. Объяснение кроется в некоторых событиях моей жизни конца 50-х годов ХХ века.

В детстве я капризничал, много чего отказывался есть, например, котлеты, лук, сало, шоколад и пр. Возможно, таким образом мальчик пытался самоутвердиться.

Но тут вмешалась судьба в лице моего старшего брата Евгения, которого я иначе, чем Жека, не называл.

Жека был на 11 лет старше меня, он закончил геологический факультет Харьковского университета, и по распределению попал на Дальний Восток, где и провел в тайге 3 года.

Потом он вернулся в Харьков, привезя с собой жену, дочь, барсучьи шкурки, красивые фотографии и неисчислимое количество рассказов. Рассказчик он был первостатейный, жалею, что тогда я даже и не помышлял о том, чтобы их записать. Еще он привез огромные пласты спрессованного китайского чая, которые мы рубили топором.

Жеку я обожал, именно от него я на всю жизнь получил заряд любви к природе во всех ее проявлениях.

Он был заядлым путешественником, рыболовом, охотником, грибником, душой компании, любимцем женщин, любителем выпить и закусить, знал названия всех птиц, цветов и растений. В детстве он бегал по крышам, лазил по деревьям, собрал большую коллекцию птичьих яиц, он вылечил и приручил раненого кобчика.

Видимо, от него я перенял равнодушие к бытовым удобствам, комфорту, шмоткам, автомобилям, и прочим неживым предметам.

Выйдя на пенсию, он вдруг неожиданно для всех начал рисовать небольшие акварели и раздавать их родственникам, друзьям и просто знакомым.

Вернувшись с Дальнего Востока, он, под давлением мамы, защитил кандидатскую диссертацию и уехал в Симферополь, в Институт минеральных ресурсов.

Ежегодно он организовывал и руководил геологическими экспедициями в Приазовье, на Волыни, в Крыму. Когда я подрос, он начал брать меня в эти экспедиции, оформлял коллектором. Коллектор — красивое слово, на самом деле, это просто чернорабочий, который носит рюкзак с образцами породы, найденными геологом.

Первый раз он меня взял в Приазовье на каникулах после 9 класса. Ехали мы крытым грузовиком, Жека в кабине, а остальные лежали на спальниках, на ящиках с разным барахлом. Для приема пищи мы не останавливались, так как Жека заявил, что есть будем по приезде на место. Но до места мы не доехали. К вечеру начался сильнейший ливень, дороги развезло, и шофер побоялся застрять. Остановились мы прямо посреди поля, неподалеку от какой-то деревни. Конечно, все страшно проголодались, и два геолога отправились в село за продуктами. Вернувшись, они рассказали, что нищета полнейшая, ночь, дождь, люди боятся пускать незнакомцев. Только председатель колхоза, к которому их направили, продал 2 буханки свежевыпеченного черного хлеба, кусок старого ёлкого сала, десяток яиц и два литра самогона. В каком-то огороде они надергали лука.

Все радовались такому шикарному ужину, но не я. Сало и лук не ем, сырые яйца не пью. Хлеб, еще горячий, пахнул божественно, я вонзил в него зубы и ужаснулся. Хлеб был кукурузный, и его вкус и структура мне страшно не понравились. В общем, все пили и ели, а я заснул голодный. Но голод — не тетка, и утром я ел и хлеб, и сало и даже сырой лук. После этого я уже с удовольствием воспринимал геологическое блюдо, которое, по версии брата, называлось «чифань»: похлебка, в которую бросали все, что можно найти в закромах экспедиции — картошка, крупы, колбаса, солонина и прочее. Это слово он привез из Приамурья, где в ходу исковерканное китайское «чи фан», которое означает просто еда, пища.

Следующая экспедиция отправилась на керченские карьеры.

Для экспедиций институт заказывал грузотакси в автоколонне, и новым шоферам приходилось каждый раз прилаживаться к Жекиному характеру, что давалось им нелегко.

Все повторилось — мы ехали, не останавливаясь, а возмущенного шофера Жека успокаивал, говоря, что поужинаем в городе вечером. В Керчь приехали затемно, и столовые уже не работали. Брат сказал, что покупать еду в магазине бессмысленно, так как все равно нужно ехать дальше, к друзьям-геологам в Керченскую экспедицию, там нас накормят, поэтому мы только купили несколько бутылок водки.

Встретили нас, действительно, чрезвычайно радушно, на столе сразу же появилась водка в неограниченном количестве, и закуска: одно яблоко на всех! Шофер начал закипать.

«Да ладно, не беда, утром поедем на карьеры через село, там и купим продукты». Утро после ночной пьянки проспали, приехали в село поздновато, и оказалось, что магазин уже закрыт. Как многие сельпо, он работал 2 часа рано утром и 2 часа вечером. Делать нечего — поехали на карьер. Мы пошли работать, а водителю Жека дал указание — вскрыть ящики в кузове, найти запасы еды и к нашему возвращению приготовить обед. Это вызвало некоторый энтузиазм у шофера, а мы спокойно ушли ковырять скалы.

Вернулись мы часа через три-четыре. Еще издали заметили шофера, который описывал круги вокруг машины. Оказалось, что таким образом он подавлял в себе приступы бешенства. Никаких следов приготовленного обеда не было, хотя вокруг валялись открытые ящики. Из диких сумбурных выкриков нашего Харона мы поняли, что он открыл все ящики, но обнаружил в них только топор и огромный блок хозяйственного мыла.

Мне кажется, Жека делал это специально. Водители грузовиков считались «белой косточкой» среди пролетариата, это были здоровые, сильные и своенравные мужики, прошедшие огонь и воду, зачастую после тюремной отсидки, и требовалось сразу же поставить их на место, во избежание последующих конфликтов.

Вернувшись из этих экспедиций, я напрочь забыл обо всех своих гастрономических фокусах и привередливостях. А столовские котлеты вообще на всю жизнь стали моим любимым блюдом.

Именно брат дал мне уроки разделки птицы, кролика, рыбы и научил импровизировать неплохие блюда из любых продуктов в любых условиях, и это мне очень пригодилось в жизни.

Так во мне до сих пор мирно сосуществуют гурманство отца и непритязательность к пище брата.

Колбаса и другие

Почему бы не вспомнить о колбасе? Колбаса достойна гимна. Правда, такой гимн уже написал Юрий Олеша в повести «Зависть», мне до этого далеко. Просто вспомню этот продукт советской эпохи, который уже никогда не восстановить. И зарубежные колбасы перед ними меркнут, а про наши нынешние и говорить нечего. Только названия и остались, но того вкуса, аромата нет и близко. Не все, конечно, но вспоминаются некоторые особо, как связанные с разными событиями моей жизни.

Прежде всего вспоминается колбаса «Конская», которой нас кормили в пионерлагере. Мне тогда было лет 8—9. Судя по вкусу, конина в ней действительно присутствовала. Наверное, И. В. Сталин, раздраженный преимуществом немецких танков перед конницей Буденного, на которую он возлагал большие надежды, приказал пустить всю эту конницу (жаль, что не вместе с Буденным) на колбасу.

Мне эта колбаса казалась сказочно вкусной, ее давали на завтрак ежедневно. Дома у нас колбаса, если появлялась, то не сама по себе, а в качестве вложения в белорусский кулеш, который часто варила моя мама. Рецепт этого кулеша вы не найдете ни в одной поваренной книге. Он несколько напоминал по виду заваренный картофельный клейстер. Таким клейстером мы клеили обои. С комочками, но главное — этот клейстер божественно пахнул колбасой и обрезками прикопченой ветчины, и съедался очень горячим. Я любил этот кулеш, но, по мере роста благосостояния нашей семьи, мама варила его все реже, а потом и вовсе перестала. Вот с тех пор любой запах копченого мяса вызывает у меня слюноотделение.

Когда я стал постарше, колбаса появлялась на праздники, но опять же, не как индивидуальный продукт, а в качестве составляющего салата оливье, без которого не обходился (и до сих пор не обходится) ни один праздничный стол. Но не конская, а нежнейшая ароматная любительская. Жаль, что в оливье ее добавляли так мало.

Еще вспоминается, как праздник, колбаса под названием «Брауншвейгская». Я учился тогда в институте. Так как я жил на полном мамином обеспечении, то стипендию пропивал, проедал и тратил на книги (представьте, на это все хватало). На Сумской улице ласкал взгляд Тараса Шевченко (по версии Манизера) очень интересный гастроном, в котором появлялись периодически нестандартные продукты.

Я не знаю структуры советской торговли, но почему-то продовольственные магазины имели вовсе не одинаковый ассортимент, как это можно себе представить, исходя из принципов планового хозяйства и тотального распределения. То есть, оставаясь по форме государственными, магазины по внутренней сущности были частными, и каждый завмаг искал разные пути для того, чтобы в его магазине появлялся интересный товар. Например, в одном захолустном магазинчике на окраине Харькова часто появлялись настоящие грузинские вина, и весть об этом распространялась среди любителей быстро. А в гастрономе на Сумской всегда взгляд приковывали армянские коньяки и портвейны, которых больше нигде в Харькове не продавали. А какие названия: «Аштарак», «Айгешат»!

Вот в этом магазине мы и увидели однажды «Брауншвейгскую». Ее заоблачная цена нас так заинтриговала, что мы купили граммов 100. Мы ее не ели, мы ее смаковали, отрезая полупрозрачные тонюсенькие ломтики, чтобы растянуть удовольствие. А сейчас, каждый, кому не лень, изготавливает колбасу с таким названием, позоря славный город Брауншвейг и гордое имя колбасы.

Правда, существовала и колбаса, о которой я не могу сказать ничего хорошего. Называлась она «китовая». Советские китобои работали отменно, и одно время этой колбасой были завалены магазины. Она имела единственное достоинство — низкую цену. Именно поэтому ее уважали студенты, так как жить на одну стипендию очень непросто. Но она так воняла протухшей рыбой, что даже студенты могли ее есть, только тут же запивая водкой и закусывая сырым луком.

Трудно остановиться! Напишу еще про сырокопченую советскую корейку. Когда я работал в Гипрококсе, меня вместе с начальником нашего вычислительного центра послали в Москву на курсы повышения квалификации в Московский химико-технологический институт (на 3 месяца!) на кафедру химической кибернетики под руководством академика В. В. Кафарова. Жили мы в общежитии для аспирантов, и с нами в комнате жил еще доцент из политехнического института.

Время мы проводили достаточно однообразно. Днем ходили на лекции, а вечером садились играть в преферанс, проигравший оплачивал и готовил ужин. Так как играли все примерно одинаково, то и оплата никого не напрягала. Ужин мы покупали заранее, уже через несколько дней мы его оптимизировали по вкусу и стоимости. Состоял он из огромной сковородки жареной картошки, около килограмма сырокопченой корейки, купленной обязательно в Елисеевском гастрономе, и бутылки водки. В Харькове, и вообще больше нигде и никогда я не ел такой изумительной сырокопченой корейки. Но, может быть, вкус ей придавали преферанс, картошка и водка?

Сыр

А сыр? Сыр я очень любил (и сейчас люблю). Но советский «Швейцарский» я ел лет 40 тому назад. Нынешние «Швейцарские» отличаются от них, как газетная бумага от «Докторской» колбасы. Вкус этого сыра ни с чем нельзя спутать. Почему-то среди нынешних импортных сыров такой «Швейцарский» отсутствует. Да и в Германии мне не пришлось его есть. Из-за дороговизны мы покупали его по сто граммов и просили нарезать. Покупались сыры и колбасы непосредственно к столу, чтобы их не нужно было хранить. Продавщицы нарезали сыр тонюсенькими ломтиками, специальными широкими ножами.

«Рокфор» в нашей семье обожали все. В Харькове он не продавался из-за отсутствия спроса, поэтому мама привозила его из командировок в Москву. Там он тоже не везде продавался, обычно в магазине «Сыры» на ул. Горького, и в «Елисеевском». Его тщательно упаковывали, иначе попутчики могли запросто выкинуть вас из поезда. Когда мама привозила «Рокфор», вскоре обязательно появлялся мой отец. Но однажды произошел кошмарный случай. К нам пару раз в неделю приходила домработница Катя, она убирала и готовила обеды, и присматривала за мной, когда я приходил из школы. И вот один раз, зная, что дома меня ждет «Рокфор», я быстро взбежал на 5-й этаж и ринулся к холодильнику. И в ужасе увидел одни только корочки от сыра. Катя вошла в комнату и радостно сообщила, что мы забыли про сыр, он заплесневел, и ей пришлось вырезать и выкинуть всю плесень. Чувства мои передать словами невозможно. Аналогичное по силе чувство я испытал значительно позже, когда меня бросила девушка.

Больше всего я любил «Голландский» сыр. С ним тоже связана забавная история.

Один раз в нашу шахматную секцию пришел чемпион мира по международным шашкам Исер Куперман. О, какие времена! Чемпион мира, которого за месяц до этого принимала голландская принцесса, поехал по городам и весям Советского Союза, и без охраны, и на общественном транспорте, ходил по клубам, по шахматным секциям, и агитировал за игру в шашки!

Он меня просто очаровал показом шашечных комбинаций, математически более строгими, не такими кудрявыми, как шахматные а, так как я любил математику, то и шашки открылись для меня другой стороной. Но шашистом, как и шахматистом, я не стал.

Куперман рассказывал много историй из своей жизни, в том числе и следующую.

Он выиграл чемпионат мира в Голландии и, конечно, не мог не привезти оттуда головку голландского сыра. На сыр и на Купермана потянулись гости, родственники, друзья и знакомые в большом количестве из-за чрезвычайно общительного характера Исера. Гости приходили, восхищались сначала сыром, потом Исером, потом голландской принцессой, уходили, и их сменяли другие. А сыр таял. Тогда жена Исера побежала в магазин, купила головку нашего «Голландского» сыра и представила его как привезенный из Голландии. И представьте себе, гости были уверены, что этот сыр значительно лучше, чем наш советский!

Надо было Исеру Куперману эмигрировать в 1978 г в Израиль, чтобы умереть в Бостоне в возрасте 83 года в 2006 году? Чего ему еще не хватало? Сыра? Между прочим, он 7 (семь!) раз становился чемпионом мира, но ни разу — после эмиграции!

Пить или не пить

Выпивка занимала особое место в жизни молодежи того времени. Может, она и сейчас такое занимает — не знаю.

Впервые я попробовал водку лет в 14 на дне рождения у соседей. Пятидесяти граммов мне хватило.

Сосед — архитектор и художник раз в год страдал запоями. При этом, он продавал все в квартире до голых стен, включая мебель. Если жена Зоя успевала уловить момент начала запоя, она распихивала, что могла, по соседям, к которым он ломился, пытаясь вытребовать «свои вещи» для продажи. Часть вещей находилась у нас, но мама держалась стойко. Затем Зоя тяжким трудом надомной портнихи восстанавливала пропитое до следующего запоя. В конце концов, она не выдержала, развелась с архитектором и вышла замуж за завмага Николая. Дочь Леонида ненавидела Николая, хотя он был очень неплохой мужик. Она не могла простить ему отца.

В третьей комнатушке площадью около 10 квадратных метров жила семья из 4-х человек: муж, жена Мария и двое сыновей Марии от первого брака. Мария работала акушеркой в роддоме, а дома в этой самой комнате делала аборты девчонкам из своего села, которые шли к ней непрерывным потоком. При этом мужу было лень выходить, он присутствовал при абортах, а Мария надевала на него белый халат и представляла его как ассистента. Его специальностью было: «номенклатурный работник». Сейчас уже никто и не знает, что это такое.

Если члену КПСС удавалось хотя бы раз заполучить руководящую должность, он переходил в категорию «номенклатурный работник», то есть рядовым работником его нельзя было назначить, только руководителем неважно чего. Из-за своей глупости долго ни на одной должности он не задерживался, но всегда руководил. Запомнился случай, когда его назначили завмагом, и круто обдурили — поставили ему бидон якобы подсолнечного масла, а на самом деле воду с тонким слоем масла сверху. Сразу его и уволили, и он долго не работал, все ждал руководящего места.

Он не пьянствовал, а просто любил выпить, в подпитии становился буйным, бил мальчишек и жену, однажды даже запустил ей утюгом по голове до сотрясения мозга. Мама вызвала милицию, его забрали, а Мария, очухавшись, сказала, что это он ее ударил от большой любви, она претензий не имеет, и они как голубки в обнимку вернулись домой. Однако мальчишки выросли, стали ходить в боксерскую секцию, и однажды, когда «папаша» попытался по привычке избить Марию, они его крепко отделали с наставлениями. После этого он перестал драться, но потерял боевой дух и как бы сдулся.

Мария и Зоя периодически ругались и пугали друг друга фининспектором: Мария орала: «Вот я расскажу, что ты нелегально шьешь!», а Зоя парировала: «А я напишу — куда надо, что ты аборты подпольные делаешь». Оружие было обоюдоострым, и, конечно, никто никуда не заявлял. Мирила их моя мама, которую чрезвычайно уважали за «ученость».

Раньше квартира полностью принадлежала Зое, но после войны из-за нищеты и запоев они продали одну комнату сначала моей маме, а позже вторую — Марии. Понятно, что продали неофициально, но подробностей этой сделки я не знаю. Мама заодно купила и маленькую кладовочку в коридоре, и Мария ей сильно завидовала. А вместо кухонного стола у нас стоял огромный деревянный сундук.

Одной из маминых подруг всю жизнь оставалась Ольга, заводской врач, которая принимала у мамы мои роды в 1944 г в Бердске. Муж Ольги, архитектор Евгений также часто уходил в запой, так что в моем сознании надолго сохранилась взаимосвязь между пьянством и искусством. Дочь их звали Юля, мне она казалась очень симпатичной девчонкой, хотя и «староватой» для меня. Евгений жену к плите не подпускал, так как пищу ее он есть не мог, зато сам он готовил великолепно, с большой фантазией, мог изготовить торт из картошки. Вещей он не продавал, а в запое бегал за женой с ножом и кричал: «Сама ты жидовка, и дочь твоя жидовка!». Его угнетало, что дочь у него по матери еврейка, и однажды в очередном запое он повесился на люстре.

Почему-то так получилось, что встреченные мною по жизни алкоголики в свободное от пьянок время были прекрасными людьми, добрыми, творческими, талантливыми и компанейскими. Это и давало силы их женам терпеть относительно краткие периоды запоев.

Я любил сухие вина, и не только я. Молодежь в массе своей (городская молодежь) пила сухие вина. Сухие виноградные вина стоили копейки, а в Крыму, например, продавались в бочках, как квас, и пили «сухарь» в жару вместо воды. А небольшой процент алкоголя позволял долго сидеть за столом, потягивать винцо с легким кайфом и вести приятные беседы.

А водка сразу шибала в голову и ноги, поэтому употреблялась относительно редко (на первых курсах). Коньяк мы практически не пили, и вкуса его не понимали.

При вечерних прогулках по городу, когда не хотелось сидеть за столом, мы в основном пили в разных забегаловках портвейн «Таврический» или херес, стакан вина закусывали конфетой или кусочком плавленого сырка «Дружба». За вечер выпивали 2—3 стакана. Стакан портвейна стоил 36 копеек, при стипендии в 40 рублей я мог себе позволить пить чуть ли не ежедневно. Вообще-то стипендия мне не полагалась, так как я принадлежал к так называемой «обеспеченной семье». Чтобы получать стипендию, приходилось учиться на отлично, тогда стипендию давали, причем повышенную. Кроме того, отличникам разрешали свободное посещение лекций, так что при желании, я мог любую лекцию прогулять, и я этим регулярно пользовался, не посещая лекции по мало интересным для меня предметам. Это иногда приводило к проблемам, некоторые преподаватели отказывались признавать во мне студента, так как впервые видели на экзамене.

Все экзамены, и разные праздники обычно наша группа отмечала в ресторанах. Наесться и напиться от души можно было за 5 рублей с человека. В компании всегда выбирался один дежурный, который пил мало, чтобы контролировать заказ и проверять счета, официанты всегда стремились нас надуть, рассчитывая на опьянение. Если все же денег не хватало, то в залог оставлялись часы, а окончательный расчет происходил на следующий день.

На последних курсах института обычно после лекций мы заходили в столовую на углу улиц Пушкинской и Фрунзе, брали котлету с гарниром и бутылку водки на двоих, стакан водки наливался до краев, водка выпивалась залпом. Организмы были молодые, здоровые, но выдержали не все. Мой школьный друг, Тарас, сын директора Турбинного завода, спился, опустился и умер молодым. Одногруппник Валера, очень умный и талантливый парень, школу закончил с Золотой медалью, по пьянке за хулиганство попал в тюрьму, его отчислили из института, вскоре после выхода из тюрьмы он пьяный выбежал на летное поле и попал под винт самолета. У Васи алкоголь нашел слабое место в организме, он заболел диабетом, получил еще кучу болячек, закончилось это ампутацией ног.

К сожалению, эти примеры можно множить и множить.

После поступления в институт, нагрузка на печень начала возрастать. Я попал в Хрущевский эксперимент: все студенты, не имевшие трудового или армейского стажа, параллельно с учебой работали на заводе. Вот и я работал слесарем-сборщиком на заводе торгового машиностроения. Название, конечно, несколько странное, в нашем цехе мы изготавливали агрегаты для резки и жарки чипсов, пивные стойки с охлаждением и подогревом пива, мощные машины для чистки картофеля в столовых. Приемка первой экспериментальной партии заключалась в проверке на реальных продуктах, которые выдавались официально. Этого момента все ждали, включая начальство, после проведения испытаний все садились за импровизированный стол и «на шару» закусывали, наливая из-под полы.

Особенно мне запомнилась сдача огромного монстра, в который загружали свежую нечищеную рыбу, а на выходе получали обжаренные тушки с хрустящей корочкой. Машина превосходно справлялась со своими задачами, всем пообещали выписать премию. А на следующее утро пришло отрезвление. При попытке вывезти рыбо-чистко-жарку, оказалось, что сварная станина не проходит в цеховые ворота. Почему-то раньше никто об этом не подумал. Еще долго огромная конструкция высилась посреди цеха, вызывая постоянные насмешки. Потом это чудо творческой мысли порезали и отправили на металлолом.

Небольшие зарплаты компенсировались левыми подработками. В ночную смену рабочие собирали холодильники, и умудрялись переваливать их через забор. Начальство об этом знало, но смотрело сквозь пальцы.

Дважды в месяц обмывали аванс и зарплату, но в цехе не пили, это делали после работы в одном из близлежащих кафе. Собственно говоря, там я и начал выпивать, хотелось показать себя в бригаде взрослым и опытным.

Отход от регулярного пьянства для меня произошел в результате довольно своеобразной истории. Журнал «Химия и жизнь» в 1976 г. опубликовал систему учета времени биолога-систематика А. А. Любищева. Еще раньше, в 1974 г., я прочитал документальную повесть Даниила Гранина о Любищеве «Эта странная жизнь». Так как мне постоянно не хватало времени, я не успевал с диссертацией, то пришел от этой системы в восторг. Я доработал для себя эту систему и пользовался ею несколько лет. Время я учитывал с точностью до 15 минут.

На столе передо мной дома и на работе всегда лежала карточка, расчерченная на месяц по 15 минут ежедневно.

Все виды деятельности я сгруппировал и разработал систему мнемонических значков, которые заносил в карточку. Конечно, кое-что приходилось записывать по памяти, но привычка постоянно смотреть на часы и отмечать потраченное время у меня выработалась. Мое усовершенствование системы заключалось в разработке методики анализа учтенного времени. Я ввел понятие кпд полезного использования времени, и ранжировал всю свою деятельность по этому коэффициенту. Сейчас я уже с точностью не вспомню, но примерно так. Творчество — КПД=1, профессиональная деятельность КПД=0,8, изучение литературы по специальности КПД=0,6, чтение художественной литературы КПД=0,4, сон, еда и т. п. КПД=0,2, пьянство, пустой треп и т. п. КПД=0. В конце дня я вычислял средний КПД дня. Затем я попытался выяснить, с чем коррелирует КПД, с какими событиями. Минимальный КПД оказался не в день пьянки (пили-то, как правило, вечером), а на следующий день после нее. Более того, оказалось, что пьянка имеет отдаленные последствия, то есть даже через день после нее КПД, падал ниже среднего. Такой анализ повторялся из месяца в месяц. Это меня потрясло. Мне ведь казалось, что выпивка на мне никак не сказывается, проходит без всяких последствий.

Потом я делал анализ в годовом разрезе, строил графики, и обрабатывал данные статистическими методами. Кроме того, я заносил в ежедневник конкретные дела, что позволяло в конце месяца проанализировать затраты времени.

Каждый месяц я составлял отчет и отсылал его братьям. Они, конечно, по-братски посмеивались надо мной.

Такой контроль затрат времени я проводил в 1976 — 1977 годах, до защиты диссертации, а затем прекратил, в связи с достижением основной цели этого мероприятия.

Еще раньше, вскоре после окончания института, я дал себе зарок никогда не брать в руки карты, так как игра в преферанс отнимала у меня массу времени. Просиживали мы за преферансам ночами, естественно, выпивали при этом. После этого я никогда больше не играл, даже в дурака. Однажды мне это решение, возможно, спасло жизнь.

Я прилетел из очередной командировки и в аэропорту поддался на уговоры таксиста, вместо того, чтобы поехать автобусом в Москву. Таксист, якобы, набрал еще трех пассажиров, причем они сели так, что я оказался зажат на заднем сиденье. Мы поехали, и один из попутчиков предложил показать какую-то новую игру в карты. Все охотно согласились, но я сказал, что дал зарок и карты в руки не беру, как они ни пытались мне эти карты всучить. Тогда они решили, что не поедут в Москву, а поедут играть в карты в какое-то известное таксисту место в окрестном лесу. Я понял, что дело плохо. Когда таксист остановился на заправке, я выскочил из машины. На виду у людей они не могли мне ничего сделать, заправились и поехали назад в аэропорт искать такого же лоха. Подвез меня в Москву частник, который рассказал, что по весне в окружающем лесу ежегодно находят трупы.

Я не бросил пить совсем, и такого зарока не давал, но резко ограничил свое участие в пьянках и уменьшил количество выпиваемого.

Очевидно, мне просто повезло, среди моих родственников есть алкоголики, мучающие свои семьи, а часть моих школьных и институтских друзей просто погибли в молодом возрасте.

Меня спасли писатель Гранин и ученый Любищев, так что наука и литература также могут принести какую-то пользу.

Алкландия

Этот памфлет взят из моего неоконченного сатирического романа «Последнее путешествие Гулливера».

В романе Гулливер попадает в страну под названием «Алкландия», которая сильно смахивает на СССР времен Л. Брежнева. В тюрьме Гулливер пишет свои заметки в назидание потомству.

Государственное устройство Алкландии суть неограниченная случайная монархия, как высшее проявление Господней воли, а также принципа Пробабилизма, которому жители страны поклоняются, и на который полагаются во всех своих начинаниях.

Много лет назад они изгнали всех служителей Божиих, объявив их обманщиками, корыстолюбцами и сатанинскими отродьями. Изгнали они также монарха своего и постановили на будущее выбирать короля бросанием костей.

Принцип Пробабилизма заключается в том, что случайный выбор из нескольких возможных решений обладает двумя основными качествами:

1. Принципиальной справедливостью, ибо на выбор решения не влияет ни имущественное положение, ни власть, ни происхождение, ни природные способности, которые, несомненно, являются игрой природы, а не личным приобретением человека.

2. Высшей справедливостью, ибо, очевидно, что люди, отмеченные Богом, и находящиеся под его покровительством, должны быть не игрушками Случая, но его властителями.

В соответствии с этим принципом все государственные должности в Алкландии разыгрываются при помощи бросания костей. Один раз в 6 лет в стране проводится Большой Розыгрыш. Для этого все население, то есть мужчины, начиная с 14 лет, разбиваются на шестерки. Первого мая, который у них считается за начало года, усаживаются за игорные столы и бросают кости. Тот, у которого выпадет наибольшее число очков, делается начальником над остальными пятью на следующие шесть лет.

Эти остальные называются «Алкашами», и как можно заметить, составляют большинство населения. Если несколько человек выбросят равное число очков, то кости бросают снова до тех пор, пока не останется один выигравший. Если же остаются двое, и постоянно выбрасывают равное число очков, то игра продолжается до тех пор, пока один из них не упадет без сознания, так как во время розыгрыша запрещается есть, но можно пить алкогольные напитки в неограниченном количестве.

Этот же порядок принимается на всех других этапах розыгрышей. Таким образом, выиграет не только обласканный Господом, но и сильнейший. Это, конечно, несколько подмачивает принцип Пробабилизма, но таков Закон. Если же оба одновременно не могут бросать более кости, то всю шестерку игроков вешают тут же.

Выигравшие в первом туре называются «Сиксотами» (от английского слова six — шесть), то есть количество сиксотов составляет ровно 1/6 часть всего населения. Сиксоты принимают участие во втором туре розыгрыша, где снова определяются выигравшие и так до тех пор, пока выигравших не остается 600 человек, которые называются «Алканами» и составляют Сенат.

После розыгрыша между Алканами образуются Алконы, которые и составляют правительство страны. После этого Алканы в течение 6 лет заседают в Сенате 6 раз в году, где ничего не решают, а просто спят. В остальное время они живут за счет Алкашей. Если среди Алконов есть люди, которые также входили в состав предыдущего правительства, то они выделяются в отдельную группу и называются Алкынами.

Алкыны составляют Законодательный совет, количество их обычно колеблется от 12 до 18 человек. Если кто-то из них предлагает новый закон, то Алкыны бросают кости. Если выпадет более 50% шестерок, то закон считается принятым. Проекты законов не обсуждаются.

Если новый закон предлагает Король, то кости бросают без перерыва до тех пор, пока не выпадет более 50% шестерок, при этом к выброшенным шестеркам прибавляются еще шесть шестерок — так называемые королевские шестерки.

Королевская корона также разыгрывается Алконами. При этом королем признается не просто выбросивший наибольшее число очков, но обязательно — шесть. Если шестерки выбросят сразу несколько Алконов, то дальше все происходит согласно описанной выше процедуре, пока не останется один выигравший.

Как видно из описанного, каждый житель страны в принципе может на 6 лет стать Алканом или Алконом или даже Королем.

В настоящее время королем является Дринкад 2-й, который два года назад стал Королем уже в шестой раз. Это необычайное стечение обстоятельств несомненно может быть объяснено Господним благоволением, что и доказывает верность и справедливость принятого в Алкландии государственного устройства. К тому же Дринкад 2-й является сыном Дринкада 1-го.

Можно заметить, что на каждом этапе розыгрыша может оказаться число избирателей, не делящееся на 6. Для этого и нужно Правительство, так как оно формирует шестерки разыгрывающих, следовательно и определяет — кто остался лишний.

Лишние называются Алкентами, им запрещается пить алкоголь, и они поступают в услужение к женщинам, которые участия в выборах не принимают.

Принципом Пробабилизма пронизана вся жизнь Алкландии. Например, при судебном разбирательстве прокурор и адвокат бросают кости, а судья принимает решение в зависимости от выигрыша той или иной стороной.

На мой взгляд, не существует более справедливого государственного устройства.

Хрущев на Манеже

В детстве я очень любил рисовать, видимо, сказывалось влияние соседа, архитектора и художника. Лет с двенадцати я начал ходить в кружок-студию по рисованию при Дворце пионеров на Сумской улице, совсем недалеко от моего дома (сейчас в этом здании Дворец бракосочетания). Чему-то нас там, видимо, учили, мы рисовали с натуры разные предметы, а также всякие картинки по собственному желанию. Еще я очень любил ходить в зоопарк и рисовать зверей. Рисовал я карандашами и акварелью, гуашь и масляные краски не любил. Вообще, мне больше удавалась чистая графика — карандаш и тушь.

Видимо, на ниве рисования у меня были какие-то успехи, и несколько моих рисунков взяли на республиканскую выставку. Это было самое плохое, что мог сделать наш руководитель. Больше я в этот кружок не пошел, даже не узнавал о результатах выставки.

Так в первый раз проявилась одна из самых плохих черт моего характера — иллюзия достигнутого результата. Любая задача представляет для меня интерес до тех пор, пока мне не удается ее решить. Или предположить, что она решена. Видимо, я подумал, что уже стал художником, и дальше мне уже можно не только не учиться, но и вообще не рисовать.

Умение рисовать сослужило пару раз мне неплохую службу, как ни странно — в колхозах, куда нас регулярно отправляли в сентябре. В каждом колхозе в обязательном порядке требовалась так называемая наглядная агитация, в народе называлась «наглядка», ее приходилось заказывать городским художникам, которые драли за это немилосердные деньги. Я брался оформлять клубы, библиотеки, рисовать плакаты, за это мне начисляли трудодни «по средней» выработке моих товарищей, трудившихся на колхозных полях. Мои сокурсники мне завидовали, но рисовать больше не умел никто. Председатели колхозов на мне экономили большие деньги. Правда, Ленин на жестяном стенде у въезда в село мне не удался, и его вскоре сняли как идеологически не выдержанного. Но репрессий не последовало, все списали на мой непрофессионализм. Собственно, никакой цели специально изуродовать Ленина я не преследовал, просто умения не хватило.

Живопись я очень любил, коллекционировал художественные альбомы. Их, в основном, приносил мне отец, а когда я начал зарабатывать деньги — покупал сам.

Бывая в Москве, даже проездом на пол дня, я обязательно ходил в мой любимый «Пушкинский» музей, и проводил в нем часы. Больше всего мне нравилась великолепная коллекция импрессионистов, из скульпторов — Роден и Майоль, возле которых я подолгу просиживал.

Часто ходил я на различные выставки.

Наиболее запомнилась мне выставка 30 лет МОССХ (Московского отделения союза советских художников). Выставка проходила в Манеже, открылась она 4 ноября 1962-го года. Часто пишут, что выставка открылась 1 декабря, потому что именно в этот день ее посетил Н. С. Хрущев сотоварищи (главный идеолог М. А. Суслов, заместитель председателя Совета министров А. Н. Шелепин, первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. П. Павлов и министр культуры СССР Е. А. Фурцева).

Выставка стала в каком-то смысле знаковой и породила огромное количество мифов, легенд и спекуляций, которые в значительной степени связаны со знаменитыми определениями Хрущева типа «педерасты», «говно» и другими.

На самом деле, выставок было две, и скандальный характер им придала именно вторая выставка, которая просуществовала всего один день.

Основная огромная экспозиция находилась на первом этаже, она демонстрировала развитие изобразительного искусства за годы существования Союза художников.

Воспоминания участников этих событий, даже воспоминания художников, находившихся в одно время в одном зале, довольно существенно разнятся между собой.

Разногласия иногда вопиющие, вплоть до того, что имеются расхождения в расшифровках стенограммы высказываний Хрущева по поводу картин.

Последующие публикации исследователей также разнятся, например, приводится репродукция вызвавшей гнев Хрущева картины Роберта Фалька «Обнаженная», совсем не та, которая экспонировалась на выставке, хотя и с тем же названием.

Должен сказать, что по поводу Фалька я был тогда вполне согласен с Хрущевым. После розовеньких пухляшек Ренуара, «Обнаженная» Фалька производила удручающее впечатление. Не только на Хрущева, но и на других посетителей. Не помогало и объяснение стоявшего рядом молодого человека, что зеленые пятна объясняется листвой беседки, в которой сидит натурщица. Возможно, с точки зрения колористики это и хорошо, но уж очень тело женщины напоминало кусок залежалого подпорченного мяса.

Почти возле каждой нестандартной картины находился такой молодой человек, который с тоской в глазах объяснял дилетантам и обывателям, почему это так написано, и что оно изображает.

Однако большинство других, обруганных Хрущевым картин, на меня произвели сильное впечатление.

На выставке я вел краткие записи, которые и помогли мне восстановить это событие.

Именно здесь и начал закипать Хрущев, разогретый увиденными картинами Фалька, Штеренберга, Тышлера и другими.

Я не помню даты, в которую я посетил выставку, но эти картины в основной экспозиции я видел, и они на меня произвели неизгладимое впечатление. Я до сих пор их помню, хотя после этого ни разу не видел даже их репродукций. В конце помещения выставки была зарешеченная дверь, завешенная портьерой. Возле двери стоял охранник. Сергей Борзенко чуть позже говорил, что именно за этой дверью была лестница на второй этаж с выставкой «абстракционистов». Он при этом присутствовал, много рассказывал, но я, в связи с полным отсутствием знаний о ситуации и участниках, почти ничего не понимал.

В основной экспозиции находилась и часть скульптур Эрнста Неизвестного. Если не ошибаюсь, по крайней мере, две из них назывались «Хиросима» и «Нагасаки». Они стояли на столе, их можно было брать в руки (такие они были маленькие), вокруг них точились жаркие споры. Один, явно нанятый кагебист, кричал, что это абстракционизм, а второй печально пытался ему противостоять, хотя и с малым успехом. Люди, не привычные к таким спорам, испуганно их обходили. С моей точки зрения, никаким абстракционизмом там и не пахло, просто экспрессия и символизм в скульптуре были для нас внове.

На втором этаже была представлена экспозиция авангардной студии «Новая реальность» — движения художников, организованном в конце 1940-х годов живописцем Элием Белютиным, а также картины В. Янкилевкого, Ю. Соостера и Б. Жутовского, и вторая часть экспозиции Э. Неизвестного.

О столичной художественной жизни я не имел никакого представления, ничего не знал ни о Э. Белютине, ни о Э. Неизвестном.

По словам Борзенко, Хрущев подошел к абстрактной картине и спросил, как она называется. Э. Неизвестный сказал: «Взрыв протуберанца на Солнце». Хрущев начал орать: «Что вы понимаете во взрывах?!». Художник ответил, что, возможно, он и не понимает, но подобную картину у него купил какой-то физик-ядерщик (фамилию не помню, хотя Борзенко ее называл) за пять тысяч рублей (за сумму тоже не ручаюсь, но очень большая). Это еще больше обозлило Хрущева. Но этот эпизод в воспоминаниях участников и в стенограмме отсутствует.

В то же время в стенограмме отсутствуют и некоторые другие высказывания, которые приводят участники в своих воспоминаниях.

Я прослушал аудиозаписи высказываний Хрущёва и убедился, что он вовсе не матерился. Он просто дал определение тому, что он увидел на выставке: «Сколько есть еще педерастов; так это же отклонение от нормы. Так вот это — педерасты в искусстве». Тем самым, он высказал достаточно нетривиальную для партийного функционера мысль, что искусство — это отклонение от нормы.

Самым ясным примером отклонения от нормы, с его точки зрения, был гомосексуализм, на втором месте стоял абстракционизм. Конечно, он не понимал, что любое подлинное искусство есть отклонение от нормы, он думал, что это касается только увиденного на выставке. Поэтому для него не существовало разницы между авангардом 30-х годов, «Бубновым Валетом», «суровым стилем» социалистического псевдореализма, скульптурами Неизвестного и белютинцами. Отклонение от нормы, хотя и в разные стороны. Педерасты — и этим все сказано, кратко и емко.

Он нутром почуял, что «педерасты от искусства» являются угрозой для самого существования социализма, потому что отклонение — это одно из проявлений свободы, а свободой невозможно управлять, по крайней мере — управлять теми методами, к которым он привык.

Чрезвычайно странно, что этого не понимали художники, которых он ругал. Ну, ладно, Янкилевскому было тогда всего 24 года, и, как он сам пишет, «социум» его мало интересовал. Но многие другие уже прошли войну, застали сталинские времена, работали, — как они могли подумать, что смогут что-то объяснить Хрущеву и его шайке о стилях, цветопередаче, внутреннем мире художника и искусстве вообще? Какой реакции они ожидали?

Ведь Хрущев к этому моменту уже 8 лет руководил страной, и они видели, что это за человек.

По возвращении в Харьков, я увидел сюжет по телевизору, в котором Хрущев громил участников выставки, до сих пор помню длинный стол, за которым сидели руководители страны, и Хрущев просто швырял по столу скульптурки Неизвестного, и они катились по столу.

Даже я, восемнадцатилетний мальчишка, кое-что понимал.

Хрущева я терпеть не мог. В 1963 г. я написал письмо в газету «Правда» о том, что не следует показывать Н. С. Хрущева по телевизору, так как его вид портит имидж советского государства. То ли бесстрашие, то ли просто глупость. Мог и загреметь в тюрьму. Но судьба оказалась благосклонна ко мне. Через месяц я получил ответ из «Правды» со следующей фразой: «Благодарим Вас за то, что Вас интересуют проблемы советского телевидения». Это был потрясающий ответ. Я думаю, что мое письмо просто попало в руки одного из тех, кто готовил смещение Хрущева в 1964 г, и послужило к этому еще одной каплей. Мне просто повезло.

Я не был, конечно, никаким диссидентом, не участвовал ни в каких акциях, не знал даже о существовании противников режима. Как показывает мое письмо в «Правду», я еще питал иллюзии в отношении КПСС и Ленина. Просто, читая с детства огромное количество русской и мировой литературы, а также философские труды, я получил, так сказать, прививку порядочности и честности, идеализма.

А «Манежные» художники настолько находились вне времени и пространства, что пытались учить Никиту Сергеевича. Белютин в зале поставил стул посередине и думал, что он посадит на него Хрущева, и прочитает ему лекцию о развитии современного искусства. Как он мог такое придумать? В Советском Союзе только один человек имел право учить всех, от новорожденных младенцев до аксакалов из пустыни Гоби. И этим человеком, по праву первого руководителя правящей партии и главного хозяина страны, являлся Никита Сергеевич Хрущев.

Мало того, они хотели объяснить ему — что такое искусство вообще, и современное искусство в частности. Это проскальзывает во многих воспоминаниях участников выставки.

То есть они пытались объяснить Хрущеву, что существует огромная отрасль человеческой деятельности — искусство — в которой он не компетентен. Наивность художников поражает.

На самом деле некомпетентными, скорее, можно назвать их.

Хрущев разбирался в искусстве гораздо лучше их. Вернее, в роли искусства в обществе. Об этом говорят его слова насчет педерастов и прочие высказывания, как на этом мероприятии, так и на последующих встречах с так называемой «интеллигенцией». Он понимал, что искусство обладает движущей силой, тогда как художники считали, что это самовыражение, отражение, отображение, цветопредставление, музыка в красках и тому подобная ерунда.

Он ведь был достойным ленинцем.

Понятно, что в художественную сущность картин Хрущев не мог проникнуть, но он и не ставил перед собой такой цели. Очевидно Хрущев не мог оценить что-то типа такой рецензии (рецензия реальная на одну из картин выставки): «…красно-коричневая юбка взаимодействует с неожиданно синим мотоциклом, белильно-белая блузка находит продолжение в тоне незагоревшего женского плеча и ношеных сандалий». Какое имеет значение для социализма, какой цвет куда переходит или с чем взаимодействует?

Н. С. Хрущев, по своей натуре агитатора и актера, понимал самую суть искусства: его воздействие на чувства людей. Он поставил себе и стране грандиозную задачу построения коммунизма, он хотел облечь Марксов призрак в плоть и кровь. А что же он увидел на выставке? Он увидел людей, которые свободно творят, что хотят, не обращая никакого внимания на коммунизм.

Хрущев прошел длинный путь к своему нынешнему положению, от революции в 1917 до Кубы в 1962, через две огромных войны, через репрессии и унижения. Он прекрасно понимал, что свободные люди не могут построить коммунизм. Его могут построить только жестко организованные массы людей, которые сами хотят, чтобы их организовали. И этому должно способствовать искусство, такое, например, как картины Гелия Коржева «Интернационал» и «Поднимающий знамя».

И вдруг оказывается, что в государстве существует целая отрасль, которая не хочет, чтобы ее организовывали и активно этому сопротивляется! Понятно, что это стало шоком для Хрущева.

Возможно, все могло пойти по другому, если бы художники дали себе труд понять Хрущева. То есть они хотели, чтобы он понял их, но сами не хотели понять его. И до сих пор не понимают. Они думали тогда и продолжали думать потом, что все дело в мелких дрязгах внутрихудожественной среды, борьбе за кусок государственного пирога и эстетической ограниченности Хрущева.

И это в конце катастрофического 1962 года.

В июне расстреляна массовая забастовка рабочих в Новочеркасске, по некоторым данным, приказ о применении оружия отдал именно Н. С. Хрущев. Такого не случалось с 20-х годов. Несомненно, это не могло не сказаться на Хрущеве, который воспринимал забастовку и расстрел митинга как поражение собственной политики. Насколько болезненной была для него эта тема, видно из его мемуаров, в которых начисто отсутствует упоминание о Новочеркасске.

Еще большим поражением для него стал Карибский кризис. До сегодняшнего времени, этот кризис считается самым острым мировым конфликтом, поставившим планету на грань ядерной войны.

Кризис прошел крайне быстротечно.

Сергей Борзенко рассказывал о воинственном настрое Хрущева, с которым он пришел домой. Но жена Нина разъярилась, начала его бить со словами: «мало тебе одной войны? Войны ему захотелось!». На следующий день он пришел на заседание Президиума ЦК КПСС с синяками на лице, и они приняли решение вывозить ракеты с Кубы. В последующих исторических материалах и мемуарах самого Никиты Сергеевича это решение подается, как великая мудрость советского руководителя. Как это стало известно Борзенко — не знаю, но звучало очень правдоподобно и красочно.

Но художникам на это было наплевать. Они думали, что могут существовать в своем внутреннем мире, и разрушение этого мира восприняли, как вселенскую трагедию.

А девяноста девяти с хвостиком процентов населения Советского Союза не то, чтобы было наплевать на художников, они просто не заметили этой трагедии.

Зато они очень хорошо поняли, что по дороге к коммунизму исчезают мясо, мыло и хлеб.

Но связать между собой эти события они не могли.

Хрущеву многое можно простить за открытие правды, реабилитацию огромного количества ни в чем не повинных людей, за оттепель, за паспорта колхозникам, вообще за воздух свободы. Те, кто его вдохнул, начали выздоравливать. И это ведь он затеял огромное строительство, благодаря чему люди, наконец, начали получать отдельные квартиры и жить по-человечески. За это можно ему простить кукурузу, Манеж, ботинок в ООН и другие глупости. Жаль, что я тогда этого не понимал. Мне не хватало широты мышления, знаний, и политика меня в те годы мало занимала.

Хрущев на балете

В представлениях многих людей социализм неразрывно связан с людьми, его олицетворявшими, в первую очередь — с руководителями «партии и правительства». Однако наша жизнь текла слишком далеко от них, и они от нее. Так называемые «разговоры на кухне», скорее всего, происходили в Москве, а в жизни обычных людей в провинции вопросы политики вряд ли занимали несколько процентов. Конечно, они прорывались иногда анекдотами, частушками:

«Огурчики-помидорчики,

Сталин Кирова убил в коридорчике!»

Анекдоты ходили даже о Сталине при его жизни, а уж о Хрущеве они просто превратились в отдельный пласт культуры.

Но был ли он на самом деле анекдотичен, или просто носил хитрую маску?

О Хрущеве написаны сотни книг, воспоминаний, тысячи статей, сняты десятки фильмов, и повторять их пустая затея. Расскажу лишь несколько эпизодов из собственной жизни, жизни человека, невероятно далекого от «коридоров власти».

Один раз в жизни я видел Хрущева не на экране телевизора, и не на фотографии в газете, а вживую.

Году в 1963, будучи в Москве, я купил билет на какой-то спектакль в Кремлевский Дворец съездов, построенный незадолго до этого. В общем-то, мне больше хотелось посмотреть сам дворец, а не спектакль. Однако во Дворце оказалось, что вместо этого спектакля идет балет «Лебединое озеро». Причина выяснилась позднее.

Как раз в эти дни состоялся визит в СССР Суванна Фумы, премьер-министра Лаоса. Программа визита включала посещение Дворца съездов, но, так как Хрущев никаких спектаклей, кроме Лебединого озера, не признавал, то и балет пришлось поменять.

Перед началом действия все встали, но я это отнес на счет того, что играли Гимн, никто не аплодировал. На правительственную ложу я не смотрел по своему неведению.

Как раз в это время произошел небольшой инцидент. Хрущев, не разобравшись, сел в кресло через несколько кресел от лаосского принца, нарушив дипломатический этикет. Это вызвало немалый переполох в протокольном отделе.

Конечно, тогда я ничего этого не знал, и до начала второго акта даже не предполагал, что Хрущев здесь присутствует.

Перед вторым действием свою ошибку Хрущев исправил, сел рядом с Фумой, вожди встали, барабаны грянули, народ снова воодушевился, камеры застрекотали.

Вокруг меня все вдруг встали и начали бурно аплодировать, повернувшись к ложе Политбюро. Там стоял Хрущев с каким-то азиатом. О существовании Лаоса я вообще знал только благодаря красивым маркам с изображениями слонов, которые (марки, а не слоны) случайно попали в мою коллекцию.

Минут 15 все стоя аплодировали, солисты (Николай Фадеечев и Майя Плисецкая) расстилались на сцене перед Хрущевым, я же продолжал спокойно сидеть. Насчет Фадеечева я не совсем прав: он только один раз наклонил голову в сторону Хрущева и так стоял. Плисецкая же несколько раз отбегала назад и потом в глубоком поклоне подбегала и буквально распластывалась по сцене в сторону Хрущева. Это мне было противно наблюдать. Я считал тогда, и считаю сейчас, что, с точки зрения вечности, Плисецкая стоит неизмеримо выше, чем Хрущев.

Окружающие на меня косились, но никто, видимо, не донес, пожалели молодого парня, так что из театра я ушел своими ногами.

Сергей Борзенко

Почему-то мне часто приходится вспоминать Сергея Борзенко. Возможно, потому что он как бы приоткрывал передо мной щелочку в другой мир, мир внешний по отношению к моей жизни, пугающе-интересный, но далекий, как Альдебаран.

Борзенко Сергей Александрович, первый муж моей мамы, в юности его принимали, как родного, в семье Марченко в Харькове, которую он впоследствии описал в романе «Какой простор!» под фамилией «Калгановы», но имена сохранил подлинные: Андрей Борисович, Зинаида Лукинична, Нина и другие.

Он стал известным журналистом и писателем, его именем называли поезда, выпускали почтовые конверты с его портретом, в Харькове есть улица и мемориальная доска Сергея Борзенко.

Смолоду он писал стихи и рассказы, публиковался в газетах. Написал несколько романов про войну и Харьков начала прошлого века.

Во время Великой отечественной войны он в качестве военкора газеты «Знамя Родины» участвовал в диверсионном отряде, направленном командованием армии в тыл врага северо-восточнее Туапсе. Около трёх месяцев провёл в десантных частях под Новороссийском. Участвовал в штурме Новороссийска и во всех последующих боях на Таманском полуострове.

С. А. Борзенко фактически возглавил один из отрядов десанта морских пехотинцев, штурмом взявших 1 ноября 1943 года и удерживавших плацдарм на крымском побережье в районе посёлка Эльтиген, в ходе Керченско-Эльтигенской операции войск Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота.

В силу большой убыли офицерского состава ему пришлось лично участвовать в руководстве боем десантного отряда. Когда немцы бросили в контратаку танки, прорвавшиеся к командному пункту, Борзенко отбивал гранатами в передовой цепи подошедшие танки, показывая пример и руководя бойцами. При этом он еще ухитрялся отправлять краткие сообщения о ходе боев в свою газету.

За героизм и мужество, проявленные при высадке десанта на Керченский полуостров, Борзенко С. А. присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

С 1944 года Борзенко — военный корреспондент газеты «Правда».

Бесстрашный характер Сергея Борзенко бросал его в самые горячие точки, в гущу событий: во время войны в Корее, в период вооружённого конфликта в районе острова Даманский и других.

Награждён многими орденами и медалями, в том числе, «За взятие Берлина», а также иностранными орденами.

Несмотря на участие в боях, судьба его хранила, и он прошел войну без единого ранения.

Скончался в 1972 году в Москве, похоронен на Новодевичьем кладбище.

Любовь к маме видна по сохранившимся его письмам и ранним стихам, но семейная жизнь у них не сложилась. Почему Сергей и Нина разошлись, для меня осталось тайной, и эта тайна, видимо, никогда не будет раскрыта.

Я думаю, просто два человека с сильными характерами не могли ужиться рядом. Но они оставались в хороших отношениях, и Борзенко обязательно, приезжая в Харьков, приходил к нам и часами рассказывал разные истории. Рассказчик он был просто великолепный. Почти всегда он приезжал после своих острых командировок.

У меня сложилось впечатление, что он рассказывал матери много такого, о чем он больше никому не мог рассказать, а выложиться хотелось.

Часто и много он говорил о космонавтах, о Юрии Гагарине, с которым дружил, о и котором написал книги.

К сожалению, как и всякого нормального парня, меня тогда больше заботила моя личная жизнь, что-то я запомнил, но многое потеряно безвозвратно. Еще он говорил, что у него в ящике стола лежит большой роман, но его невозможно сейчас опубликовать, так как там затронуты слишком высокопоставленные лица, которые еще живы. Так этот роман и не опубликовали после смерти Борзенко.

Но одну историю я запомнил достаточно подробно.

Тогда я, правда, воспринял его рассказ как журналистскую байку, уж слишком все было неправдоподобно.

В октябре 1964 года Сергей Борзенко по приглашению американского совета ветеранов в течение 2-х недель находился в США в составе делегации Совета ветеранов СССР (подполковник Ирина Левченко, генерал-лейтенант Виктор Позняк и Овидий Горчаков, разведчик и писатель, прототип майора Вихря из повести Юлиана Семенова). В последний день пребывания, 16 октября их пригласил к участию в своей шоу-программе Дэвид Саскинд (David Susskind), знаменитый ведущий, славившийся остротой своих передач.

После интервью с Саскиндом в 1962 году посла СССР в США Меньшикова отозвали, и больше никому из наших граждан не разрешалось в этих шоу участвовать. По словам Борзенко, Саскинд спросил у посла, кто бы мог заменить Хрущева в результате выборов. Тот, конечно, взмок и сказал, что никто другой не победит. «Но все-таки, у вас должно же быть собственное мнение — кто лично Вам импонирует на месте первого секретаря, если вдруг Хрущева не станет?». Посол начал что-то блеять. Тогда Саскинд отключил микрофон, несколько минут показывал его бессловесные ужимки, после чего шоумен сказал, обращаясь к аудитории: «Вы видите, и этот человек является связующим звеном между двумя великими державами!». Посла тут же отозвали, хотя в советской прессе указывается совсем другая причина — якобы, министр иностранных дел Громыко неизвестно за что внезапно невзлюбил Меньшикова.

За два года до этого Саскинду удалось взять интервью у Н. С. Хрущева, который принимал участие в сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

В это время ФБР дало указание замалчивать пребывание Хрущева в США, не давать ему трибуну и возможность разъяснять свою позицию американским журналистам. Когда появился анонс интервью, офис Саскинда затопили телефонные звонки, телеграммы, и почта ненависти от людей, которые называли Саскинда «грязным красным» и «жидом». Саскинд утверждал, что угрожали также его детям. Передовица New York Daily Mirror требовала: «Когда начнется шоу Саскинда, мы должны отключить телевизор». Ну, демократия, сами понимаете.

Это не я придумал, это написано в книге «David Susskind: A Televised Life». Там же сказано, что впервые Саскинд потерпел поражение. Хрущев его просто подавил, хотя Саскинд хорошо готовился к интервью и написал более ста вопросов для Хрущева. В процессе интервью во время рекламной паузы вместо обычной рекламы показали карикатуры на Советский Союз. Хрущеву передали об этом в записке. «Вы боитесь коммунизма, боитесь правды!», сказал Хрущев после получения записки. «Ну, ладно, пусть показывают. Мы не боимся. Это только сделает нас сильнее». Хрущев не заметил, что у него отключили микрофон, и никто из зрителей не услышал, что русские хотят дружбы и мира с Соединенными Штатами.

Шоу с участием Сергея Борзенко явилось как бы продолжением этого интервью.

В биографических материалах участников я не нашел никаких упоминаний об этом шоу, вообще в советской прессе нет ничего о событии, произошедшем на американском телевидении в момент смены власти в СССР.

Однако в новостных выпусках американских газет за 16 октября 1964 информация о шоу подается одновременно с новостью о захвате власти Леонидом Брежневым. Я нашел их в архивах американских газет. В репортажах сказано, что официальное известие о свержении Хрущева пришло именно в момент телешоу Саскинда.

Кстати, в этих статьях я нашел кое-что интересное. Там были первые комментарии о причинах, по которым убрали Хрущева. Хрущев проводил пересмотр догм слишком далеко и столкнулся с мощным противодействием, включая военных. Хрущев обвиняли в развитии ползучего капитализма за то, что он предложил революционный шаг о приоритетном развитии в экономике легкой, а не тяжелой промышленности, а это требовало бы сокращения затрат на вооружение.

Хрущева ожидали в Бонне в начале следующего года для своего первого визита в Западную Германию, и он даже высказался в том смысле, что каждая страна имеет право выбирать свое собственное правительство, и немцы должны решить для себя, должна ли их страна быть коммунистической или демократической. Канцлер Германии Людвиг Эрхард сказал, что после получения информации из первых рук, он пересмотрит свою позицию по вопросу, может ли объединенная Германия быть партнером СССР. Именно тут Хрущев зашел слишком далеко.

Кроме того, в американских газетах того времени высказывается мнение, что спокойная смена власти произошла вследствие предварительной договоренности Хрущева с Брежневым, а пленум был просто хорошо срежиссированным спектаклем. Хотя это противоречит официальной советской версии, но выглядит очень правдоподобно, учитывая последующую безмятежную старость Хрущева. Кроме того, его сын Сергей Хрущев и другие источники передавали ему информацию о готовящемся смещении, но Никита Сергеевич просто отмахивался и ничего не предпринимал. В то же время он часто говорил, что устал и надо дать дорогу молодым. Да и на самом Пленуме он не боролся за власть, что мало похоже на человека, свалившего таких монстров, как Берия, Молотов, Маленков, Булганин. Это тоже говорит в пользу американской версии.

Однако в американских новостях не приводится конкретное содержание телешоу 1964 г, отсутствуют вопросы и ответы, поэтому приведу их в том виде, в котором я запомнил из рассказа Сергея Борзенко.

С большим трудом Борзенко удалось получить в ЦК КПСС разрешение на участие в шоу.

Передача началась 16 октября 1964 г. Такие бывают невероятные совпадения.

Пленум ЦК КПСС, на котором сместили Хрущева, состоялся на самом деле 14 октября, но первая информация о нем появилась в советской прессе именно 16 октября.

Борзенко много рассказывал, какие вопросы ему задавали, и как он ловко их парировал. Внезапно на столе у ведущего зазвонил телефон. Саскинд взял трубку и изменился в лице. Немного помолчав, он сказал: «В России революция. Хрущева свергли. Власть захватили Брежнев и Косыгин. Что вы можете сказать по этому поводу?». Позняк побледнел и сказал: «Это чудовищная провокация! Мы немедленно уходим!». Саскинд ответил, что ожидал именно такой реакции, поэтому он сейчас наберет советское посольство. Борзенко взял трубку. Ему ответил охранник, который сам ничего не понимал, сказал, что ничего не знает, в посольстве никого нет, все куда-то сбежали.

Генерал все время порывался уйти, но Борзенко его отговаривал. Наконец ведущий связался с Москвой, получил достоверную информацию о Пленуме, и Борзенко с генералом согласились продолжать. Ведущий спросил, кто такой Брежнев? Мол, никто о нем ничего не знает, и уверен, что и его собеседникам ничего не известно, так как это темная лошадка. Тут, конечно, шоумен попал впросак, он ведь не мог знать, что именно Л. И. Брежнев представлял Сергея Борзенко к званию «Герой Советского союза», а в 1962 г Брежнев вручал ему орден Трудового Красного Знамени. Борзенко ответил: «Почему же — не знаем? Я с Леонидом Ильичом на Малой земле спал валетом на одной раскладушке, часто с ним встречаюсь». Дальше он начал рассказывать о Брежневе.

Саскинд торжествовал. Он попал в яблочко. Как пишут газеты, в основном он задавал всем участникам шоу вопросы о возможном изменении курса СССР, в том числе — по отношению к США, и все соглашались, что политика Хрущева будет продолжена Брежневым.

Моя привычка не доверять официальной информации не позволяет мне поверить в случайность этого интервью. Почему приглашение советской делегации было назначено именно на этот день? Все ведущие телешоу тщательно готовят свои программы, у них для этого есть большой штат помощников. Так что, я не исключаю, что у Саскинда была инсайдерская информация о готовящемся Пленуме, и он думал о рейтинге своего шоу. Приглашение других личностей, не имеющих отношения к происходящему в Москве, заставило бы его просто кусать локти об упущенной возможности. Впрочем, это, конечно, мои измышления, не более.

Но я прекрасно помню, что воспоминания об испытанном во время этого интервью адреналине вызывали у Сергея восторг.

О роли личности в истории

В институте при изучении диалектического материализма мы «проходили» эту тему. Плеханов даже такую книжку написал, и этот вопрос интересовал многих философов. Типа, то ли великие личности делают историю, то ли история делает великих людей, которые потом, в свою очередь, делают историю.

По этому поводу в нашей семье имеются два предания.

В доме моей жены стояла интересная мебель, старинная, но очень простая. Основу составлял огромный дубовый стол, на котором помещался даже гроб, чем пользовались соседи в случае смерти родственников — они брали на время этот стол.

Но основной достопримечательностью стола была вырезанная ножом надпись «Marcel Cachin». Для тех, кто не знает — Марсель Кашен — французский коммунист, крупный деятель Социнтерна и Коминтерна, один из основателей французской компартии.

Я, хотя и знал, кто такой Марсель Кашен, но по молодости он меня совершенно не интересовал. Стол этот занимал половину комнаты, поэтому я его вскоре выкинул, о чем до сих пор жалею.

Мне всегда казалось, что Э. Хемингуэй именно его описывал в романе «По ком звонит колокол» — французский коммунист, для которого ревизионисты в собственной партии были большими врагами, чем фашисты.

Значительно позже я вспомнил об этом столе и решил навести справки. Корни уходили далеко в историю.

Дед моей жены, Ганенко Емельян Петрович в графе «профессия» советских анкет писал «Профессиональный революционер», революционные клички «Станковой» и «Михаил Пересыпский». В 20-летнем возрасте он был пропагандистом в рабочих кружках РСДРП, подпольщиком, затем — член боевой организации партии эсеров, в 1906—1910 отбывал срок в Акатуйской каторжной тюрьме за участие в революции 1905 г, затем в ссылке, откуда бежал и в 1911 г эмигрировал во Францию, Париж. Работал он там слесарем-механиком. Что делали слесари в городе поэтов, художников и проституток — не знаю. Несколько раз арестовывался французскими властями за участие в забастовочном движении. В Париже и родился отец моей жены Алексей.

В 1917 году, после Февральской революции, Емельян Петрович вернулся в Россию, кроме беременной жены и троих сыновей, привез с собой много вещей, включая мебель и тот самый стол, за которым он вел революционные беседы с Марселем Кашеном и Владимиром Ульяновым. Сам Марсель Кашен и вырезал на столе ту надпись, чем и показал, что ничто человеческое ему не чуждо, в том числе и тщеславие.

Емельян Петрович прошел достойный путь: член Полтавского губернского Военно-революционного комитета, член ЦИК Сов. Украины, член реввоенсовета Юго-западного фронта, заведующий Полтавской губернской рабоче-крестьянской инспекцией и др. Казалось, что бы еще нужно?

Но видимо, совесть бывает даже у профессиональных революционеров. В 1927 году его исключили из ВКП (б) с формулировкой «За бытовое разложение, выразившееся в систематических пьянках и неэтичных поступках в отношении некоторых ответственных работников». По факту, ему не нравился принятый Кобой курс и методы управления. Емельян ходил по кабакам, пьянствовал и громогласно материл Сталина («некоторый ответственный работник») и его приспешников. Это и назвали (очень мягко) «неэтичными поступками».

После исключения из партии, его вначале всего лишь сняли со всех постов, и он снова работал слесарем-механиком, но уже не в Париже, а в Харькове. Пить и материться не бросил, но времена настали другие. Поэтому в 1933 г его осудили, и административно выслали в г. Уральск на поселение. На поселении он продолжал свою антисоветскую деятельность (общался с другими ссыльными), поэтому его посадили в Уральскую тюрьму на два года, открыли против него новое дело, по которому осудили на 5 лет по статье 58.10 ч.1 УК РСФСР: «Шпионаж, т.-е. передача… сведений, являющихся по своему содержанию специально-охраняемой государственной тайной, иностранным государствам, контрреволюционным организациям или частным лицам…». Возможно, к шпионажу относятся годы проживания во Франции, но судебного дела в семейных архивах нет.

По решению суда в 1937 г его отправили в Ухтапечлаг, Коми ССР, где он и умер в 1941 г при невыясненных обстоятельствах.

В 1962 г Верховным судом Казахской ССР приговор в отношении Ганенко Е. П. отменен и дело производством прекращено за недоказанностью предъявленного обвинения.

Это длительное предисловие мне понадобилось для того, чтобы лучше было понятно следующее.

Женой Емельяна Петровича была Мария Густавовна (в девичестве — Alexandrei Marie Antoinelle).

Вышла замуж за Емельяна Петровича она в Париже, где работала домработницей. Там же родила трех сыновей, с которыми вернулась в Россию в 1917 г. В дальнейшем работала в Полтавском детдоме и Харьковской артели бывших политкаторжан до 1937 г. Ушла с работы по инвалидности, но пенсии не получала из-за отсутствия достаточного рабочего стажа. Умерла в 1964 г.

Кроме шкафа, Мария Густавовно привезла из Парижа второй мебельный раритет — огромный дубовый шкаф с потайным отделением.

Мария Густавовна после осуждения мужа, поехала в Москву и добилась приема у И. В. Сталина, воспользовавшись личным знакомством еще с революционных лет. О чем шел разговор — неизвестно, со слов самой Марии Густавовны, она бросила на стол диктатору партбилет, и ушла.

Как ни странно, никаких последствий для нее в виде судебных или иных преследований этот поступок не имел. Но, возможно, имел для Емельяна Петровича.

Вернувшись домой, она вынула из шкафа, не менее огромного, чем стол, вещи и загрузила туда грязное белье, приготовленное к стирке, со словами: «дерьмо в нем сидело, дерьмо и держать буду».

После недоуменных вопросов, выяснилось, что однажды в Париже, когда у них в гостях был Владимир Ленин, французские жандармы приходили с обыском к Емельяну Петровичу.

Ленин спрятался в этом шкафу, и жандармы его не нашли.

Разъяренная женщина неоднократно с горечью вспоминала этот случай: «Мне ведь только стоило глазом моргнуть, и жандармы бы этого сифилитика вытащили, и все пошло бы совсем по-другому».

Это предание почти зеркальным образом отразилось в истории, которую позже мне рассказывал родственник Павел Игнатьевич Сапежинский.

Павел Игнатьевич был выдающимся врачом-диагностом, работал в системе МИД СССР и периодически командировался главным медиком в посольства разных стран, в самые горячие времена он работал вместе с послом А. С. Панюшкиным в Китае и США.

Из Китая он привез себе соломенную шляпу и совершенно фантастические галстуки, которые он значительно позже подарил мне, один из них убивал наповал моих друзей и девчонок — на алом фоне разноцветный китайский дракон.

Однажды он буквально спас В. М. Молотова — тот страдал сильными болями живота, и врачи ЦК никак не могли поставить ему диагноз. Павел Игнатьевич сразу нашел причину: выдающийся партийный деятель страдал от газов в кишечнике, и сильней всего он боялся выпустить газы на людях, отсюда и боли. Активированный уголь решил политическую проблему.

Мы с Павлом Игнатьевичем беседовали году в 1967, в период наибольшего бесчинства хунвейбинов в Китае. Отряды хунвейбинов из школьников и студентов создал Мао Цзэдуном для борьбы с противниками во время проведения «культурной революции».

Во время «культурной революции» в Китае, обсуждение деятельности Мао и хунвейбинов было широко распространено среди советской интеллигенции, не без некоторых филологических аллюзий.

Хунвейбинские группировки отличались крайним пренебрежением к традиционной культуре, чрезвычайной жестокостью по отношению к людям, применением пыток и убийствами. Как водится в нашем истеблишменте, после уничтожения хунвейбинами противников Мао, тот уничтожил самих хунвейбинов при помощи армии. Отношения между Китаем и СССР в этот период стали крайне враждебными.

К этому времени генералиссимус Чан Кайши уже руководил мини-Китаем в виде острова Тайвань после поражения в 1947 г от армии Коммунистической партии Китая.

История борьбы Мао и Чан Кайши чрезвычайно запутана, надо только сказать, что Советский Союз постоянно лавировал между этими двумя деятелями, и, при официальной поддержке Чан Кайши, оказывал помощь Мао Цзэдуну.

В августе 1937 г (знаменательный год) Сталин и Чан Кайши заключили договор о взаимном ненападении, после чего СССР стал единственным в то время государством в мире, оказывавшим Китайской Республике военную и финансовую помощь в борьбе против Японии.

В конце 30-х годов Павел Игнатьевич работал в посольстве СССР в Нанкине, и, кроме работников посольства, лечил китайских политических деятелей. Он часто вспоминал этот период и однажды рассказал следующее: «когда я был в посольстве, туда пришли гоминьдановцы, которые искали Мао. А он в это время сидел и дрожал в посольском подвале. Если бы я только знал, чем это закончится! Мне ведь стоило только намекнуть — и Мао не прожил бы и дня».

Как видно, он почти буквально повторил фразу Марии Густавовны.

То есть жизнь двух великих мерзавцев на земле в какие-то моменты буквально висела на волоске, и зависела от таких совершенно рядовых людей как Мария Густавовна и Павел Игнатьевич, о которых вы не найдете даже упоминания в поисковой системе Гугл!

Так какова же роль личности в истории? И какой личности?

Так называемые «великие люди» — это просто стрелки часов. Они показывают время, некоторые — точное, другие — врут.

Мы видим стрелки часов, и отождествляем их со временем. Вернее, нам кажется, что они и создают время. Ведь, не будь часов, откуда бы мы узнали, что время вообще существует?

На самом деле, они — просто стрелки. А время создают те невидимые разнообразные колесики, маленькие и большие, которые цепляются друг за друга и, в конце концов, приводят в движение стрелки.

Андрей Тарковский

К сожалению, это не очередной панегирик великому (а возможно, и гениальному) режиссеру.

Из его фильмов я видел «Иваново детство», «Андрей Рублев», «Солярис», «Зеркало», «Сталкер». Видел их в 70-е годы и не пересматривал позже. Последние фильмы «Ностальгия» и «Жертвоприношение» не видел и не испытываю желания посмотреть.

В те годы в Харькове при ДК Строителей на площади Руднева существовал клуб любителей кино. Именно туда часто привозил интересные и полуподпольные фильмы режиссер дубляжа Георгий Калитиевский. На них стремился попасть весь харьковский бомонд. Калитиевский привозил иногда иностранные фильмы, еще не вышедшие в прокат, еще не дублированные, и синхронно переводил. Силу монтажа и дубляжа в кино он один раз продемонстрировал, показав ролик, в котором Жан Габен и Ален Делон идут по Харькову и беседуют о Харькове и харьковчанах. Привозил он и советские фильмы, не допущенные к широкому прокату, и это становилось настоящим событием в городе. За что ему большое спасибо, и не только от меня. Многие помнят еще, как ходили «на Калитиевского».

Иногда приходится слышать, что он показывал запрещенные фильмы (например, «Андрей Рублев»). Конечно, это не так. Смешно предполагать, что КГБ не знал о вечерах Калитиевского, на которые ходил весь город. Действительно запрещенные фильмы никто бы не увидел. Хотя в обычных кинотеатрах их не показывали. Причины тому могли быть две. О первой причине я могу только догадываться. Я думаю, что при помощи таких клубов и таких вечеров КГБ мог легко контролировать потенциальных антисоветчиков, которые тут концентрировались. Гораздо легче прихлопнуть мух, прилетевших на мед, чем гоняться за ними по улицам. Внедриться в эту среду было проще простого, провоцировать — так же.

О степени осведомленности КГБ я знаю не понаслышке. Еще в студенческие годы меня туда вызвали и провели «беседу». В очень мягкой форме. Мне просто пересказали разговор, который происходил между мной и двумя моими однокурсниками в ресторане «Динамо». Мы любили этот ресторан, потому что там кормили дешево и вкусно. На 5 рублей можно было наесться и напиться до отвала. И деньги не нужно было считать. Если искомой суммы при нас не находилось, кто-то из нас оставлял в залог часы, которые нам возвращали взамен принесенных на другой день денег. И конечно, мы не контролировали свои разговоры за выпивкой и закуской. Меня в КГБ даже не предупредили, чтобы я никому об этой беседе не рассказывал. Возможно, это входило в их планы — распространение сведений о могуществе и всезнании КГБ. Вербовать меня тоже не пытались. Но получается, что один из моих друзей на меня донес.

Друг детства Тарас, сын директора Турбинного завода, по пьянке разоткровенничался, что завербован и дал подписку. Он коллекционировал марки и обменивался ими по почте с разными филателистами из стран соцлагеря. Двойники он продавал. Ему пригрозили, что посадят за спекуляцию, но переписку не запретили, а только поручили писать отчеты о разговорах в студенческой среде. И он признался, что все обо мне рассказал, что знал.

Одного моего сокурсника также вызывали, и рассказали ему, с какой девушкой он встречается, когда он у нее был дома. Расспрашивали, кого из ее знакомых он знает, и кого у нее встречал. Здесь дело оказалось серьезным, так как ее брат оказался членом какой-то банды.

Уже в 70-е годы еще одного моего друга (о чем он сам мне под большим секретом, в возбужденном, но не пьяном, состоянии, рассказывал) вербовали на конспиративной квартире КГБ. Ему предложили билеты в цирк, где он должен был сидеть рядом с какими-то чехами, познакомиться с ними, и спровоцировать на разговор, а затем передать содержание разговора. По его словам, он это сделал, так как в разговоре не было ничего криминального, но от второго такого же задания отказался (во всяком случае, так он мне сказал).

На встречах с Калитиевским, я и смотрел фильмы Андрея Тарковского. Конечно, я многое подзабыл, но специально не стал пересматривать фильмы сейчас, чтобы не деформировать воспоминания. Мои воспоминания — это гербарий из сухих чувств, мыслей, фактов. Конечно, это не свежие цветы, но и не бумажные. И гербарии ведь на что-то пригодны!

В те годы я часто спорил с Вячеславом О. об этих фильмах и о самом Тарковском как режиссере. С Вячеславом мы были дружны с 1975 по 1983 гг. В дальнейшем наши пути разошлись.

Вячеслав сразу после окончания ХПИ попал по распределению в КБ Гипрококса, ко мне в группу математического моделирования. Вскоре мы с ним сдружились, часто ездили в длительные командировки, где у нас было много времени для задушевных бесед. Он был разносторонне талантливый человек: хорошо рисовал, обладал дизайнерским талантом, пел, играл на гитаре, был горным туристом и ходил на Алтай в походы высокой степени сложности. Был широко эрудирован, много читал, разбирался в искусстве, очень был легок в общении. Увлекался фотографией, неплохо снимал и делал фотографии высокого качества (ну, как для любителя).

У него была старшая сестра Лариса, вся погруженная в искусство. Именно от нее я получил «слепой» машинописный экземпляр Осипа Мандельштама, сам перепечатал его в 5 экземплярах и раздал друзьям. Но свой экземпляр у меня сохранился. Я был потрясен, и заболел Мандельштамом навсегда. Поэты могут быть гениальные, талантливые и хорошие. Мандельштам не вписывался в эти категории. Это была звезда. Считалось, что переданная мне книга — перепечатка тех рукописей, которые хранила и проносила через годы Надежда Мандельштам. Так они и передавались — из рук в руки. Тот, кто их получал, должен был перепечатать несколько экземпляров и вернуть. Или переписать (пишущие машинки тогда были редкостью, но у меня была, портативная, югославская).

Как раз в годы нашего знакомства Леся вышла замуж за Приймака, кинооператора и фотографа. Он говорил, что был оператором в фильме Шукшина «Печки-Лавочки», что бросил учебу в ХПИ и попал во ВГИК. Очень интересно об этом рассказывал. Затем за участие в диссидентском движении ему перекрыли кислород, в кино его не приглашали, он выпускал фотоальбомы под чужими фамилиями. Он был хорошо знаком с кинематографической средой и, видимо, от него передалось Славе преклонение перед гением Андрея Тарковского.

Но не мне.

Суть наших споров заключалась в эстетике, которую я тогда исповедовал. Я считал, что фильмы Тарковского — это не высокое искусство, а басни. Меня раздражала их заданность, сделанность, придуманность. Многих восторгало решение цветных кадров в конце «Андрея Рублева» на фоне предыдущих черно-белых новелл. А мне это напоминало раскрашенное красное знамя в «Броненосце Потемкине», но красное знамя все-таки было идеологически мотивировано. Мне казалось это примитивным. Да, фильм мастерски сделан, но именно «сделан». Феллини говорил, что Тарковский снимает гениальные фильмы, но ни одного из них он не смог досмотреть до конца. Я его понимаю — скучно. Мне тоже. Шприцы наркоманов в «Сталкере», вылетевшая птичка-душа в «Зеркале» — это лобовые решения. В фильме «Профессия — репортер» Антониони я почти через 40 лет испытываю ужас, когда буквально кожей чувствую, что сейчас герой будет убит. Я не понимаю — как это сделано. А у Тарковского — понимаю. Я не хотел восторгаться тем, как это сделано, я хотел жить в фильме, ужасаться, любить.

Искусство нужно для возбуждения чувств. Для переживания чужой жизни как своей собственной. Для проживания жизни большей, чем отпущено тебе самому. Для возбуждения чувств, более сильных, чем ты можешь пережить сам в себе. Вся беда в том, что Тарковский считал необходимым нам «ЧТО-ТО сказать» с помощью ПРИЕМОВ кинематографического искусства.

Однажды мы с женой смотрели «Зеркало» на вечере Калитиевского. Отличный фильм. В зале встретили моих сотрудников. Они жили недалеко от нас, и домой мы шли вместе. И они нам рассказывали свои впечатления. «Смотрели-смотрели, думали-думали, и — ничего не поняли! Ну, абсолютно ничего! Полная чепуха, бред какой-то!». В общем, они плевались, ругались, а мы, как могли, всю дорогу объясняли им, что происходило в фильме, и кто был кто. Вот тогда я и понял, что фильм этот при выпуске на большой экран не имел бы кассовых сборов.

Я очень не люблю, когда актер мне кого-то показывает, пусть и показывает великолепно. Я хочу видеть человека, которого играет актер, а не актера, прекрасно играющего человека. В этом смысле показателен пример Джека Николсона. Он настолько гениален, что я боюсь смотреть фильмы с его участием. Мне страшно, потому что его игра выше человеческих возможностей, вне их. Он не играет — он перевоплощается. И я перевоплощаюсь вместе с ним.

Так вот — то, что он перевоплощается — это его заслуга, его гениальность. А то, что я перевоплощаюсь вместе с ним — это гениальность режиссера. В фильмах Тарковского играют великолепные, и даже гениальные актеры (например, Ролан Быков), они тоже перевоплощаются, но я — нет.

Возможно, виноват в этом не Тарковский, а я сам.

Михась

У моей жены есть родственник Михаил Селивачев, в нашей семье он проходит под кодовым названием «Михась». Он сыграл огромную роль в моей жизни, но думаю, он сам об этом не подозревал.

Когда мы познакомились, он работал в Институте искусствознания, фольклора и этнографии им. Максима Рыльского — младшим научным сотрудником. Жил с семьей в Киево-Печерской лавре. Тут я могу в чем-то заблуждаться, может, он жил просто на территории Киево-Печерской лавры. Во всяком случае, по моим тогдашним понятиям, его крохотная квартира сильно напоминала келью, но в ней было очень уютно, тепло и спокойно. Возможно, это достигалось стараниями его жены Наташи. Я посещал их несколько раз, в разное время года. Туалет типа «сортир» находился на улице, зимой подходы к нему обледеневали. Перед Рождеством на окнах радовали глаз ажурные картинки (не знаю, как они называются) из белой бумаги. Вырезались они из особым образом сложенных листов, которые после разворачивания давали симметричный рисунок, таким образом дети вырезают всякие снежинки, но у Селивачевых превращались в храмы. Очень красиво.

Как-то перед Пасхой Христовой я попал к ним на расписывание яиц — писанок. Это зрелище меня просто заворожило. Я попросил научить меня, что Михась охотно сделал, и я в последующие годы перед Пасхой делал писанки по этой технологии и раздаривал их знакомым. Он же мне и показал наиболее простые и популярные рисунки, типа «48 клиньев» или «дубки». Сам процесс росписи с красками, яйцами и горящей свечкой вносил чрезвычайное умиротворение в душу, что действовало даже на меня — атеиста.

Верующий Михась долгие годы оставался для меня загадкой. Я еще мог принять всяких старушек, больных, увечных, «темных», но молодой современный, высокообразованный парень — почему и для чего? Сначала я думал, что он просто «прикалывается», но это не вязалось со всем его поведением. Жила семья Селивачевых крайне бедно, на мизерную зарплату, даже после того, как он защитил кандидатскую диссертацию по искусствоведению. Я понимал, что ничего другого верующему интеллигенту в нашей стране и не светит. Если бы он отказался от религии, пообличал попов, вступил в партию — перед ним однозначно открылся бы карьерный рост. Но он этого не делал. И в церковь ходил открыто.

Его спокойное и даже несколько веселое противостояние давлению безбожного общества производило на меня неизгладимое впечатление. И будоражило мою совесть. Понимал ли он сам, что это было противостояние — не знаю.

В те годы я часто ездил в командировки в Киев, в министерство, которое находилось недалеко от Института искусствознания, и изредка заходил к Михасю. И попадал в атмосферу, которая приводила меня в восторг. Я просматривал старые журналы по искусству и чрезвычайно завидовал Михаилу. О такой работе я мог только мечтать.

Как-то на «Маковея» он взял меня с собой в Боярку, где был праздник с крестным ходом. Я не пошел в храм, и Михась отдал мне пачку сигарет, сказал, что с сигаретами в храм входить нельзя. Я стал на пригорке и фотографировал крестный ход. Помню, я очень боялся, по своему невежеству я думал, что, может быть, снимать нельзя, и как бы меня за это не побили религиозные фанатики. Но, по окончании крестного хода, Миша меня подозвал, представил батюшке о. Николаю, и тот сказал, что видел, как я снимаю, и попросил прислать фотографии. Я снял его крупным планом. Отпечатки со слайдов получились тогда редкие — в цвете, Михась их передал батюшке, и позже говорил мне, что тот чуть ли не в храме их повесил. За точность не ручаюсь, но он, несомненно, был доволен.

Иногда происходили совсем странные вещи. Как-то раз я шел по Крещатику и встретил Михася. Ну, не маленький ли город Киев? Оказалось, что Миша шел в редакцию украинского корпункта газеты «Известия» и пригласил меня составить ему компанию. Михась нес в редакцию заявление о разрушении какой-то церкви, в которой устроили вычислительный центр. Суть заявления сводилась к тому, что работа вычислительных машин наносит непоправимый вред церкви и росписям, и грозит обрушением. Заявление подписали более 10 человек, среди них даже один Герой Советского Союза. С моей точки зрения, заявление сильно попахивало антисоветчиной, но уверенность Михася меня заворожила, стало очень любопытно, чем все кончится. Сначала заявление у нас не приняли, так как суббота была неприемным днем, но, когда секретарша увидела кучу подписей, изменилась в лице, куда-то убежала и вскоре пригласила нас к зав. корпунктом по фамилии Одинец. Я так понял, что испугало ее групповое заявление, это было не принято. Одинец, относительно молодой человек, лет 35—40, прочитал заявление и начал расспрашивать Михася более подробно. В какой-то момент я заикнулся о том, что, дескать, «в Конституции написано…» Весело блеснув глазками, Одинец сказал: «ну, в Конституции много чего понаписано, бумага все стерпит. Гладко писано в бумаге, да забыли про овраги…» Я был потрясен — это говорило официальное лицо! Он забрал заявление и сказал, что на очередной встрече с руководством он передаст его Первому секретарю компартии Украины!

Одинец сдержал свое слово — заметку, написанную на основе заявления, опубликовали примерно через месяц в газете «Правда». Михаил победил и показал, что добиваться своего можно даже, в безнадежной ситуации. Я не обладал даром предвидения, иначе понял бы, что этот маленький эпизод является одним из предвестников близкого краха советской власти.

Я шел к Богу длинным и запутанным путем. Чтобы понять Мишу, мне хотелось прочитать Евангелие, но сделать это было нереально — Библию у нас не продавали, и я попросил Михася достать мне экземпляр Евангелия. Это дало первый толчок. Вскоре после этого Вячеслав подарил мне икону Иисуса Христа. Почему он подарил ее мне — совершенно непонятно, ведь он знал, что я — закоренелый безбожник. А ему икону передал какой-то знакомый, который работал в Харьковском художественном музее. Там с икон снимали оклады, а иконы выбрасывали или уничтожали. Эта икона с остатками гвоздиков до сих пор у меня. Я считаю, что именно Евангелие и икона сотворили чудо и превратили убежденного атеиста в верующего христианина

Так что Михаилу я обязан чрезмерно.

Он всегда жил своей жизнью.

Сейчас он известный ученый, доктор наук, профессор, автор нескольких монографий. Он объездил полмира по приглашению ученых из разных стран. Несколько раз по его приглашению я бывал на защитах диссертаций, где он оппонировал, и я видел, с каким уважением к нему все относятся.

Никогда я не слышал, чтобы он жаловался на тяжелую жизнь, на власти, страну, экономику, начальство и т. п. Потому что все, что для него ценно, что составляет самую его сущность, находится не вне его, а внутри — в душе. И этих ценностей никто и ничто не может его лишить.

Адам и Ева

В течение многих лет меня как-то странно волнует эта история.

Обычным является представление, что Адам и Ева согрешили путем нарушения Божьего запрета, за что и наказаны вкупе со всем потомством. Я не могу это принять, потому что Бог здесь низводится до уровня человека, который ужасно не любит, когда его не слушаются.

На самом деле нигде Бог не говорит: «Раз вы меня не послушали, то я вас накажу!». Он говорит нечто совсем другое: «Раз вы поступили так-то и так-то (съели плоды…), то дальше с Вами произойдет то-то и то-то».

То есть он с гневом и болью констатирует факт, что определенные поступки влекут за собой закономерно определенные последствия. Например, если ты сунул руку в огонь, несмотря на предупреждение, то не жалуйся, что обжегся. Но, если это так, то, почему все плоды Рая можно было есть, а плоды Древа познания добра и зла — нельзя? Что может быть плохого в познании добра и зла? Казалось бы, наоборот — следовало бы сразу научить людей различать добро и зло! Ведь учим же мы (или пытаемся учить) этому своих детей.

Но тогда возникают следующие вопросы: каким образом познание добра и зла привело к таким ужасающим последствиям? Почему Бог этого не хотел, но не смог предотвратить?

Почему Адам и Ева не раскаялись? Более того, Адам и Ева как бы обижены, пытаются себя выгородить и переложить вину на самого Бога. Даже тяжесть их существования, особенно по сравнению с райской жизнью, родовые муки Евы и прочее не заставили их раскаяться. Несмотря на это, сошедший в Ад Христос вывел из него всех праведников и первыми вывел Адама и Еву.

Я думаю, что ответ кроется в слове «познание». Оно слишком многозначно. Мы привыкли, что «познание» связано с интеллектуальной деятельностью, с разумом. Но есть ведь и другое «познание». Познание при помощи ощущений.

Как познать действие наркотика? Что такое наркотические галлюцинации? Нужно принять наркотик внутрь себя, впустить его в свой организм, нужно пережить внутри себя эти галлюцинации. Я думаю так: познать добро и зло — это значит, принять добро и зло внутрь себя, впустить их в свою душу, в свою кровь, в свой мозг, то есть иметь в душе одновременно и добро и зло — не понимать различия между ними, а, наоборот, иметь их составными неразъединяемыми частями своей души.

Поэтому так сильны гнев и боль Бога — Он знает, что плоды этого дерева сродни наркотику, он понимает, что «познать добро и зло» — это непоправимо, как красные и белые тельца в крови. То есть грехопадение заключалось в том, что добро и зло вошли в душу человека, смешались там, стали самой этой душой. А, следовательно, и результат не может быть никаким другим: не может существо, заключающее в себе, вмещающее в себе и добро и зло, жить в Раю, где зла нет, не может у него быть другой жизни, другой истории, как история борьбы добра и зла внутри себя.

Адам и Ева не раскаялись, потому что, несмотря на Господне предупреждение, они просто не могли знать, что нарушение этого предупреждения есть зло. Именно поэтому Господь продолжал любить Первых людей и их потомство. А последствия известны — рождение и распятие Иисуса Христа, возникновение Церкви и возвращение к бессмертию.

Вся эта история, как и многие другие, меньшего масштаба, показывает, как Бог превращает наши поражения в Свои победы.

И я смиренно надеюсь, что мои деяния Господь превратит в добро, очистив их от зла, как яичную скорлупу.

Content

Брызги социализма
Юрий Марченко

Вступление

Большая семья

Одиночество

Отец

Секс и социализм

Грузия — моя любовь

Горы. Крым

Карпаты

Река

Менталитет, закон и пространство

Язык

Философия

Элементарная теория жизни

Поэзия

Гурманика

Колбаса и другие

Сыр

Пить или не пить

Алкландия

Хрущев на Манеже

Хрущев на балете

Сергей Борзенко

О роли личности в истории

Андрей Тарковский

Михась

Адам и Ева