Свиридов Алексей Викторович

Сплошные вопросы (повесть в записках)

Вступление

Когда герой не человек,

а лишь прекрасный миф,

куда как проще, войско втрое строя,

кидать его под пули,

для начала вдохновив,

примером славной гибели героя!

А кто пеньковый галстук

на героя-то надел?

Кто завязал на нём последний узел?

В легендах в этом месте

полагается пробел,

чтоб, часом, никого не оконфузить.

«Сплошные вопросы» — это повесть в записках. Основой для неё послужили записки некоего военного корреспондента, найденные моим отцом в архивах своего отца (то есть моего деда), умершего в 1993 году. Как этот блокнот в истёртом клеёнчатом переплёте попал к моему деду, и почему дед о нём ничего не рассказывал? Может, решил, что это никому не интересно? Лично я прочёл весь блокнот на едином дыхании, хотя некоторые страницы приходилось буквально расшифровывать. Но будут ли сегодня это читать другие? На что надеются люди с блокнотом или кинокамерой, лезущие в преисподнюю? Так и хочется спросить:

Герой с кинокамерой, ты шёл через смерть,

боялся ли ты, что мы будем смотреть

не твой репортаж, а эстрадный концерт?..

Но если что-то интересно мне, то, может, заинтересует и других? Недавно, к сожалению, у меня организовался некоторый запас свободного времени, и я решил обработать эти записки, чтобы придать им вид повести. Несмотря на то, что в ней действуют реальные личности, и многие описываемые события имели место в действительности, не следует забывать о праве автора на художественный домысел и даже вымысел. Поэтому фамилии главных героев изменены, а совпадения коллизии предлагаю считать случайными.

Автор

1

На войне чудеса случаются чаще, чем в мирной жизни. Пролетела пуля совсем рядом и не задела — чудо! Письмо нашло тебя, проплутав по всем фронтам,— чудо! Представили к награде, а «наверху не похерили» — чудо! Любое отклонение от жестокой нормы войны рассматривалось нами как чудо. Правда, начнёшь говорить о таком чуде, и оказывается, что подобное уже где-то, с кем-то было. А вот совершенно настоящее чудо произошло со мной в начале 1944 года, когда меня, старшего лейтенанта, сотрудника армейской многотиражки, неожиданно перевели в «Красную звезду», присвоив капитанское звание. Так я стал корреспондентом центральной газеты. Позднее узнал я, что этому чуду обязан Константину Симонову, вернее той встрече, которая произошла у нас с ним на фронте в сентябре сорок третьего. В это время части нашей 38‑й армии удерживали плацдарм за Днепром в районе Лютежа, и Симонов попросил переправить его туда. Мне, корреспонденту местного масштаба, приказали сопровождать его. Симонов сразу же отнёсся ко мне как к равному. Он начал подробно расспрашивать меня о нашем Фронтовом житье-бытье уже на пароме, а ещё ближе познакомились мы, пока лазали по плацдарму. Кое-что и он рассказал тогда мне, в основном о делах газетных. В целом Симонов провёл на плацдарме пять дней. Меня там немного зацепило. Сначала думали, что задета кость, и отправили в санбат на другую сторону. Врач вытащил крошечный осколок, сказав, что ранение лёгкое. Вот я и вернулся на плацдарм, разыскал там Симонова и не оставлял его до конца пребывания в дивизии. Видимо, ещё тогда приглянулся ему старший лейтенант с двумя орденами Красной Звезды. К тому же оказалось, что он помнил меня ещё студентом литературного института по выступлению на семинаре, посвящённом военно-патриотической поэзии. (Симонов присутствовал на этом семинаре в качестве члена жюри.) И когда в «Красной звезде» организовалась очередная вакансия (вследствие естественной убыли военных корреспондентов), он настойчиво порекомендовал меня Ортенбергу, который в ту пору был главным редактором этой газеты. Два моих ордена (с тем же названием, что и у его газеты) плюс мой опыт фронтового фоторепортёра были солидным довеском к симоновской рекомендации. Как уж удалось пробить это решение в Главном политическом управлении армии — мне не известно. Видимо, действительно свершилось чудо. И, как оказалось, это было только началом в цепи весьма неординарных (можно сказать смело — необыкновенных) событий, с которыми в скором времени мне так или иначе пришлось соприкоснуться.

Тридцатого мая сорок четвёртого года меня вызвали к главному редактору, оторвав от оформления статьи. Ортенберг приказал мне передать материалы дежурному редактору и готовиться завтра же лететь в Белоруссию, для того чтобы сменить Константина Симонова, который вот уже полмесяца находился там во 2‑ом гвардейском танковом корпусе.

«Он умудрился схватить малярию, сам об этом не сообщает, но, по достоверным данным, мается с высокой температурой»,— сказал Ортенберг почти сердито. Из дальнейшего стало понятно, что Симонов и ещё три наших корреспондента был и посланы на Третий Белорусский и Первый Прибалтийский фронты в связи с ожидающимися там серьёзными событиями. Но события всё откладываются и откладываются. А длительное нахождение в одном из танковых корпусов видного советского журналиста может стать известным немецкой разведке и навести её на некоторые размышления. Поэтому Симонову приказано болеть в Москве, «передав боевое дежурство капитану Климову».

Далее Ортенберг сказал: «В Главупре очень озабочены понижением „боевого качества“ фронтовых корреспонденции. И „Красной звезде“, как военной газете, первой необходимо поднять планку, задать соответствующий тон. В Главупре при водили нам в пример кинорепортёров. Они недавно летали в немецкий тыл к партизанам, были с лётчиками на бомбёжках и штурмовках и отсняли там уникальные ленты. Один кинооператор летая на Ил‑2 в кабине стрелка, даже сбил немецкий истребитель. Короче, товарищ капитан, мы решили поручить Вам написать боевой, острый репортаж о наших фронтовых разведчиках, об их рейдах за линию фронта, о взятии языков и так далее. Хорошо бы с фотоснимками, тем более Вы прекрасно снимаете. Надо вставить фитиль другим газетам и доказать Главупру, на что способна „Красная звезда“. Я поручаю это Вам, зная, что Вы боевой офицер и имеете опыт фронтового разведчика. Я думаю, Вам захочется самому пойти с разведчиками в тыл врага, чтобы репортаж был правдивым и по-настоящему боевым. Разрешение на Ваше участие в разведывательных рейдах дано Главным управлением, и соответствующие указания уже посланы в штаб 2‑го гвардейского танкового корпуса, куда Вы командируетесь. Этот корпус входит в состав 11‑й гвардейской армии, так что и в её политотдел тоже посланы соответствующие распоряжения. Попутно я предлагаю Вам написать очерк о современном фронтовом офицере, показав его с самых выгодных сторон. Это должен быть образцовый во всех отношениях боевой офицер, можно сказать эталон, на который должны (и будут) равняться остальные. Хорошо бы в деталях описать совершённые им подвиги. Настоящий репортёр из любого боевого эпизода сделает подвиг, а уж детали совсем не проблема. При этом требуется, чтобы личность офицера была реальной, с фамилией, именем и отчеством, а не мифический товарищ Н. Совсем не обязательно, чтобы этот офицер был Героем Советского Союза. После этого очерка он и так им станет»,— убеждённо сказал Ортенберг. Тут главный редактор намекнул, что задание это поступило «с самого верха», что от очерка ждут большого морально-политического эффекта. (Что-то вроде «военно-стахановского» движения, смекнул я.) Он добавил, что подобное задание дано не только нашей газете, что будет конкурс, что лучший очерк пойдёт на первой полосе в нескольких номерах, а автора ждёт награда и премия.

«Завтра в Белоруссию летит литерный борт, и тебя возьмут по личному указанию начальника Главупра. Кстати, зайди в буфет: я сказал, чтобы тебе сверх трёхдневного пайка ещё две банки тушёнки выдали!» Последней фразой главный показал, что сменил официальный тон на дружеский. Потом он взял со стола толстый блокнот в чёрном клеёнчатом переплёте и протянул его мне: «А это тебе лично от меня, чтобы больше и лучше писал. Вопросов нет?» Я ответил, что вопросов нет, хотя вопрос (или ответ?), конечно, у меня вертелся на языке. Хотелось сказать, что наши военкоры торчат на передовой, что они участвуют в боях, что Семён Гудзенко высаживался на Малую Землю с десантом и, заменив убитого командира, вёл моряков в атаку. Что он за это получил звание Героя. И упрекать наших военкоров — совсем несправедливо. А ещё хотелось спросить: это почему главный редактор решил, что мне захочется идти в разведку? Может, он решил, что я соскучился по острым ощущениям и мне надо размяться, прогулявшись за линию фронта? Вспомнилось, как приходилось ползать под колючей проволокой, боясь задеть её, так как немцы навешивали на неё противопехотные мины. Но я остудил своё воображение, решив про себя, что главный, конечно же, прав. Нельзя написать хороший репортаж со слов другого человека. К тому же речь редактора — это последствие накачки, которую он получил в Главупре. И вообще, как мне не стыдно? Мои ребята на фронте. Они и думать не могут, что можно оказаться хотя бы на сутки в Москве, помыться в бане, сходить в кино. Что мне, собственно, поручили? Немного повоевать?

⁂

Сборы, как в песне, были недолги, ибо в кратких перерывах между поездками на фронт я обитал в редакции. (Ночевал, в основном, там же, поскольку жилплощади у меня в Москве не было. Одно время меня по старой памяти пускали ночевать в общежитие родного института, откуда я студентом в сорок первом ушёл на войну. Но оказалось, что ночевать в редакции проще и выгодней.) Мой Сидор (как в войну прозвали солдатский мешок) вместил трёхдневный паёк, фотоаппарат «Лейку», запас фотоплёнки, неожиданно полученный блокнот в чёрном клеёнчатом переплёте, запасные портянки и шерстяной свитер, который даже летом часто бывал кстати. Утром, когда я уже садился в редакционный «Виллис», прибежал помощник дежурного редактора, сунул мне бутылку настоящей московской водки и пакет с чем-то. «Передашь Симонову. Ортенберг лично распорядился! Ну пока!» Я знал уже, что до моего приезда Симонов не уедет (а вдруг «события» начнутся всё-таки!), и меня радовала перспектива провести вечер в разговорах с Константином Михайловичем.

Машина катила на Центральный аэродром, откуда сегодня, как мне сказали, летел «Дуглас» (бортовой номер такой-то) на Третий Белорусский фронт в расположение 11‑й гвардейской армии. Аэродром в населённом пункте Колышки. Оттуда до штаба армии, который находился в деревне Лиозно двадцать километров. Всё это мне знать не полагалось, но тем не менее стало известным из разговора двух офицеров фельдсвязи. Я даже подумал, что полечу с ними, но ошибся. Время моего вылета было неизвестно никому, я думаю даже отцам командирам, ибо не зря в армии родилась поговорка: «Там, где начинается авиация, там кончается порядок». Упомянутая поговорка себя, конечно же, оправдала. Вскоре выяснилось, что «Дуглас» (бортовой номер такой-то, командир экипажа капитан Мазурин) полетит в Колышки не сразу, а с предварительной посадкой у соседей, сто километров южнее, на полевом аэродроме Баево. Я приготовился к процессу ожидания, что при полном отсутствии информации о времени вылета было непростым делом. Собственно, к упомянутому процессу я уже успел немного привыкнуть, хотя первое время для меня это было сущей пыткой. В этот же раз ожидание заняло менее получаса (опять чудо!). Дежурный провёл меня по аэродрому к самолёту, рядом с которым оживлённо разговаривали два лётчика, причём оба по очереди указывали руками на стойку шасси. Дежурный представил меня командиру экипажа, тот козырнул в ответ: «Капитан Мазурин, к вашим услугам»,— и улыбнулся ослепительно белозубой улыбкой (как у киноактёра, подумал я). Группа военных уже сидела в самолёте, за мной сразу же закрыли дверь и… И вот «борт номер такой-то» в воздухе. Надо признаться, что до того, как меня взяли в редакцию «Красной звезды», я на самолётах не летал никогда. Тут же хочется добавить, что, как большинство моих сверстников, ещё будучи саратовским мальчишкой, я мечтал об авиации, мечтал стать лётчиком. Даже подавал заявление в лётную школу, но не прошёл строгую (слишком строгую, на мой взгляд) медкомиссию. Но давняя тяга к небу жила во мне. Поэтому всякий раз, когда приходилось добираться до места назначения воздушным путём, я блаженствовал, глядя, как проплывают мимо причудливые облака, как вращается линия горизонта при кренах самолёта… Я с детской непосредственностью воображал себя за штурвалом в кресле пилота, и даже рёв моторов ласкал мой слух… Но сегодня мы летим в сплошной серой пелене, да и мне не до небесных пейзажей. В мыслях я всё ещё перевариваю разговор с Ортенбегом.

…Значит нужен очередной Герой. Героев, время от времени, надо обновлять,— так, кажется, сказал Авдеенко. Этот молодой и очень преуспевающий литератор был живым примером для нас, студентов литинститута. До войны мы прямо зачитывались его книгами и газетными публикациями. Он несколько раз выступал у нас в институте, был очень общительным, доступным. Мы любили фильмы по его сценариям. Его хвалил Горький. Он участвовал в знаменитой поездке писателей на Беломорканал и был одним из авторов книги с одноимённым названием. Он по заданию партии под видом сотрудника ОПТУ «варился» в котле ударной стройки канала «Москва — Волга», чтобы потом написать правдивую, партийную книгу о перевоспитании трудом бывших врагов народа и уголовников. Но потом что-то сломалось в его судьбе. Он попал в опалу, перестал публиковаться, исчезли его книги и фильмы. В «Правде» появилась абсолютно разгромная статья, обвиняющая Авдеенко в искажении советской действительности и в присвоении им права писать от имени всей советской молодёжи. Поползли слухи, что он арестован, но это было не так. Однажды я видел его около нашего института. А в сорок третьем я встретил его на фронте. Я уже был сотрудником «дивизионки», а Авдеенко — строевым офицером, редактор нашей газеты хотел перетащить писателя к нам. Это пока не удавалось, но иногда Авдеенко приносил в редакцию свои заметки. На этой почве мы познакомились и подружились. Очень редко, но бывала возможность потолковать о литературе, о войне, о жизни. Эти беседы очень повлияли на мои взгляды. Может быть, именно тогда я предметно понял, как создаются рекламные Герои. Например, Авдеенко с большим юмором рассказал мне, как ему поручили писать серию очерков об ударнике-шахтёре Стаханове. С этой целью их познакомили, и Авдеенко на правах «своего» часто бывал в доме у знаменитого горняка. Писателю пришлось наблюдать и беспробудное пьянство, и разнузданные гулянки свежеиспечённого Героя. Дым стоял коромыслом. Несли бесконечные подарки от организаций, воинских частей, частных лиц. Дом ломился от нужного и абсолютно ненужного барахла, а он просил у местного партийного царька, чтобы ему ещё и рояль подарили… А уж чванства-то! В полном смысле слова: из грязи в князи. А главное — Авдеенко из первых рук узнал, как создаются подобные рекорды. Признаться, я и сам недоумевал: как можно за одну смену дать пятнадцать, а то и двадцать норм? Тут что-то не то. Может, нормы занижены? Почему тогда другие не выполняют хотя бы по пять норм? Вот и просветил меня Александр Авдеенко. Оказывается, чтобы один Стаханов перевыполнил все мыслимые нормы, надо, чтобы почти вся шахта на него работала. То есть, он только уголь рубит, а остальные готовят и лаву, и забой, и весь порожняк только для него подают, чтоб ни минуты простоя, и навалоотбойщики только на него работают, его уголь в рештаки наваливают или сразу в вагонетки грузят. (А ещё и оба насоса только из его выработки воду откачивают… И т. д., и т. п.) Из-за этого другие бригады не то что нормы, а и трети нормы дать не могут. Но это неважно! Важно что есть Герой, пример всей стране.

Мы много говорили с Авдеенко о природе истинного и рекламного героизма. В результате этих разговоров я окончательно осознал: Герой для толпы — это, как правило, миф! Это легенда, столь необходимая массе и не менее нужная правителям, чтобы через Героя влиять на массу. А мы — газетчики, писатели — создаём эти мифы и помогаем правителям лепить нужных Героев. В одном из таких разговоров Авдеенко и сказал: «Героев, время от времени, надо обновлять». При этом двусмысленно добавил: «А старых героев держать в кладовке про запас, а если заартачатся, то недолго и закопать».

Новые герои нужны, он прав. Новые времена — новые герои. Но схема назначения героя, видимо, та же. Как сказал Авдеенко? «Выберут кого-нибудь, создадут вокруг него легенду, наполнят её реальными и вымышленными деталями и будут потом долго носиться с этой легендой, как с писанной торбой, из книги в книгу перетаскивать образ, не имеющий ничего общего с действительностью. А тысячи настоящих героев умрут в безвестности и никто никогда их не вспомнит».

…Время ползло медленно, и я от «нечего делать» стал разглядывать попутчиков. Их было десять человек, судя по всему — это одна группа. Все в одинаковых пятнистых куртках поверх гимнастёрок, поэтому воинских званий не видно. У всех автоматы ППШ, почему-то перемотанные портянками. Интересно, зачем? Может, приказ есть — для безопасности не летать с обнажённым оружием? А ведь у меня пистолет ТТ в кобуре. Его вынуть — секунда! Зачем же автоматы обмотали? Непонятно… А ребята все на подбор — рослые, накачанные… Небось на спецзадание летят… С этими мыслями я задремал, поэтому начала последующих событий не видел. Проснулся от выкриков и от резкого изменения звука моторов. Самолёт откровенно падал на лес и в голове высветилось: «Вот как это бывает на самом деле…» Но, как оказалось, это падение было управляемым. Лётчик выполнил немыслимый вираж с креном, как мне показалось, градусов семьдесят, дотянул до края леса, за которым начиналось поле. Вот на это поле и плюхнулся наш самолёт. Посадка была очень жёсткой. Хорошо, что при этом большинство пассажиров успело за что-нибудь ухватиться, поэтому (как уже потом выяснилось) побились не очень, отделавшись ушибами. Первые мгновения после остановки поразили меня абсолютной, неправдоподобной тишиной. Явственно пахло бензином. Из кабины вывалились лётчики. И что удивительно: Мазурин улыбался! В его чёрных глазах прыгали весёлые бесенята. «Ну что, все живы? Не испугались? — громко спросил он и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Всем из самолёта и подальше!» И уже обычным голосом добавил: «Баки пробиты, одна искра — и загоримся. Витя! Пулемёт с турели снять! Ребята, выметайтесь по одному, у выхода не толпиться». Однако «пятнистые» действовали настолько чётко и рационально, будто их специально тренировали покидать готовый взорваться самолёт. Тут же обнаружилось, что один из бойцов сильно травмирован и находится без сознания. Его вынесли первого. Я при посадке тоже треснулся головой и был слегка одуревший. Тем не менее, при этой спешной эвакуации, не забыл свой верный Сидор. Не берусь оценить точно, но кажется, что через минуту все, включая тяжело травмированного, были метрах в тридцати от самолёта. Тут командир «пятнистых» остановился и сказал, обращаясь в основном ко мне и лётчикам: «Секунду внимания! Я — капитан Серёгин, командир специального подразделения с полномочиями от штаба армии. В связи с данной чрезвычайной ситуацией и реальной возможностью столкновения с противником подчиняю, вас себе, временно, до выхода в расположение наших войск. Возражений нет?» Возражений не было. Далее из очень короткого разговора командира группы с командиром экипажа кое-что для меня прояснялась.

…Нам оставалось лететь до места ещё километров двадцать пять. Из-за низкой облачности полёт проходил на высоте двести метров. Внизу лес. Вот тут-то нас и ожидала хорошо спланированная засада с крупнокалиберным зенитным пулемётом. Позже я понял, что о возможности обстрела с земли в этом районе были предупреждены и лётчики, и командир спецгруппы. Дело в том, что недавно на подходе к «нашему» аэродрому уже был с земли обстрелян самолёт. Обстрел вёлся группой из автоматов и винтовок, что, в принципе, малоэффективно. В тот раз самолёт практически не пострадал. Кто стрелял — можно было догадаться. По оперативным данным в здешних лесах обосновались банды, состоящие из бывших полицейских и пришедших с Украины бандеровцев. Они в своё время не успели отступить с немцами и ожидали их возвращения. В нашем же случае было очевидно, что некое бандитское формирование точно определило коридор, по которому шли на аэродром в Колышки транспортные самолёты и устроило засаду с крупнокалиберным зенитным пулемётом. Со слов лётчика — нас подбили буквально с первой очереди. Один двигатель был разбит, а бензобак превратился в решето. Загореться могли в любой момент. Просто обязаны были загореться! Шанс на спасение — немедленная посадка. Как не загорелись? Чудо!

«Чудо — чудом, а ведь они наверняка сейчас спешат сюда. Подбитый транспортник — лакомая добыча!» Это сказал молчавший до сих пор второй лётчик. Серёгин кивнул: «Твоя правда. Ребята, бегом к кустарнику! Там остановка. Оружие к бою! Самарин, ты рацию не забыл, надеюсь? Как добежим до кустов — связь обеспечь»!

У кустов отдышались. Бойцы разматывали свои автоматы и это действие казалось мне бесконечно долгим. Я же всё это время пребывал в некоторой растерянности: ТТ для серьёзного боя — игрушка. Серёгин вполголоса: «Летчики с пулемётом — возьмите на прицел ближнюю часть опушки. Пётр, смотри за полем и самолётом, будь готов поджечь его трассирующими. Всем залечь и наблюдать. Самарин, что с рацией? Эй, капитан, держи автомат, его хозяин сегодня не работник», — это уже он ко мне обратился, протягивая перебинтованный ППШ. «Кстати и познакомимся, пока не поздно». Короткое рукопожатие. Я назвался: «Климов. Виталий». «Вот что, Виталий, ты, видать, обстрелянный. Будь рядом с пулемётом на всякий случай. Подстрахуй. Всё же лётчики — не пехота».

Распеленать автомат дело секундное. А ведь я давно уже не стрелял из автомата, да и вообще давно не стрелял. В начале сорок третьего нашей армейской газете потребовался штатный корреспондент (желательно грамотный), а кому-то в политотделе было известно, что я учился в литинституте. Вот и стал моим основным оружием карандаш. Когда я сопровождал Симонова на плацдарме, мы оба были с автоматами, но стрелять, к счастью, почти не пришлось. Может и теперь обойдётся? Но насколько спокойнее на душе, когда с тобой автомат. Вскидываю оружие, левой ладонью обнимаю округлость диска, заученным движением большого пальца правой руки отвожу рубчатое полуколёсико предохранителя. Привычна обнадёживающая тяжесть ППШ. Он прост и непритязателен внешне. Его создатели не трудились над отделкой. Шероховатое литьё, грубая оковка. Если отжать затыльник, то автомат переломится под углом, как охотничье ружьё. Затвор можно просто вытряхнуть вместе с пружиной и пластмассовым амортизатором. Тут и деталей-то нет… Конструкция необыкновенно проста. Всё гениальное — просто. Автомат мне кажется живым существом, другом, защитником. Помню, друг мой Юрка признался, что одушевляет своё оружие, подобно язычникам. Значит, мы — язычники? Я невольно погладил автомат по кожуху. Его поверхность давно утратила воронёный отлив, ржавая сыпь выступила на стволе. Сколько ему пришлось повидать? Я отделил диск, снял крышку. Вот она — тесная спираль золотых полусферических пулевых головок. Диск полон под завязку — семьдесят один патрон. Их можно отстрелять за одну минуту. Но я давно уже научился беречь патроны, бить короткими очередями и только прицельно. Закрыл крышку и примкнул диск к автомату. Я готов к бою, я уже хочу боя…

Бойцов в пятнистых куртках и не видно в траве. Зато наш бортмеханик на зелёном выделяется тёмным пятном. Может, за пенёк сойдёт?

Среди деревьев замелькали неясные тени. Тут же по кустам ударили очереди. Ничего себе! Когда ж они успели? Потом-то я понял: когда нас подбили, наш самолёт, пролетев немного по прямой, заложил крутой вираж с разворотом почти на сто восемьдесят градусов, чтобы сесть на поле. Так что от точки обстрела мы почти не ушли.

«Не стрелять без команды, ребята, не обнаруживать себя!»

Ну конечно, они нас не видят, не знают сколько нас и здесь ли мы вообще. От довольно сильного ветра лес шумел, поэтому наших разговоров в полголоса они слышать пока не могли.

… (А по кустам: тра-та-та-та…) Первые фигурки видны совсем ясно. Умело пригибаясь, перебегая от дерева к дереву и на всякий случай поливая кустарник свинцом, они двигались в нашу сторону. Понятно: между ними и самолётом был наш кустарник. Где экипаж и пассажиры, сколько их там было, что с ними случилось — это нападающим неизвестно. Скорее всего они думают, что экипаж (если жив) дал дёру в лес. Хотя и не исключают, что кто-то прячется в кустарнике. В любом случае, на серьёзное сопротивление они не рассчитывают, и в этом наше первоначальное преимущество.

Между границей леса и кустарником открытая полоса метров тридцать. Ширина полосы кустарника метров двадцать, но тянется эта полоса вдоль всей опушки. Пока мы себя не обнаружили, и они стреляют просто наугад, даже не зная, есть ли тут кто-нибудь. Но вот потом… Что же решит Серёгин? Между самолётом и опушкой леса наш кустарник. Я бы рискнул пропустить через кустарник первую группу. Пусть идут к самолёту. Вряд ли они начнут рыскать по кустам. Их манит главный приз — самолёт. Похоже, командир так и решил. Только бы нас не заметили, только бы никто не выстрелил раньше времени. Первая группа уже вошла в кустарник левее нас, метрах в двадцати. Вторая, страхуя первую, выходить из леса не торопится, но уже и не опасается особо. Несколько человек почти в открытую стоят на опушке, других тоже видно, но они не отходят от деревьев. Слева от нас, уже в кустах, громкий голос: «Гриц и Стецко! Пошукайте в кустиках, может летун там ховается». И уже совсем громко: «Эй, летун! Выходи, ничего тебе не будет! А стрелять начнёшь — на кол посадим!»

Я лежу с автоматом рядом с лётчиками. Бортмеханик Витя, он же стрелок, сросся с пулемётом, вот-вот откроет огонь. Интересно, приходилось ли ему по «мессеру» стрелять? Лётчики залегли рядом, выставив свои ТТ. Эти-то точно ни разу из пулемёта не стреляли. В случае чего мне надо за пулемёт. Но предупредил ли их Серёгин? И вообще, что сейчас делать — не знаю. Ищу глазами соседа, он подаёт мне понятный знак — прижимает палец к губам. Но ведь Гриц с этим, как его, Стецко, сейчас обязательно наткнутся на наших. И что тогда? Буду стрелять в тех, что у леса, решаю я и успокаиваюсь. Выбираю одну фигурку и не спускаю её с прицела. Я ж не всегда был корреспондентом и две Красных Звезды получил не за командировки на фронт, а за боевые действия. (Это я себя накручиваю, чтоб увереннее быть.) А может, и выкрутимся? Ведь мы на своей территории! (Это я себя обнадёживаю…)

Тем временем первая группа (без тех двоих, что «шукают» летунов по кустикам) вышла из нашего кустарника на поле и уже открыто пошла к самолёту. Вторая группа, не торопясь, явно намеревалась присоединиться к первой. «Никого нет! Надо искать в лесу!» — это орут от самолёта. Вторая группа — человек десять-двенадцать — уже совсем вышла из леса, первые из них метрах в десяти от линии кустарника, чуть левее нас. Неимоверное напряжение требовало разрядки. Ну же, ну!?

Серёгин возник рядом со мной. Как он подполз так незаметно? «Ну вот, капитан,— прошептал он,— самолётом займётся Петя, а мы по этим лесным… Огонь!!!» Ей Богу, такого дружного и плотного огня я не помню. Невидимый Петя с той стороны кустов ударил трассирующими по самолёту, который в одно мгновение превратился в огненный шар, накрывший всех, кто находился в самолёте и рядом с ним. Кинжальный, почти в упор, огонь пулемёта и нескольких автоматов встретил группу, шедшую от леса. Признаюсь, я совершенно не видел, а если видел, то не запомнил подробности боя. Я даже не заметил, что ранен бортмеханик у пулемёта, мне об этом крикнул Мазурин. Не помню я, как очутился у пулемёта. (Чего-чего, а пулемётам меня в училище обучили на совесть, ибо готовили там из нас командиров пулемётных взводов и рот.) Действовал я, как автомат, но мне казалось, что я двигаюсь очень медленно и что всё вокруг происходит в нереальном темпе. Какие-то фигурки сами собой попадали в прицел, и я стрелял, стрелял… Тишина наступила сразу. Ощущение, которое я при этом испытал,— как будто проснулся после тяжёлого сна… Надо сказать, что при посадке я всё же здорово треснулся головой и сейчас, когда нервное напряжение прошло, почувствовал не просто слабость, а дикую слабость. Всё кругом закрутилось, я машинально сжал руками голову, меня тошнило, стало знобить. Из тумана возник Серёгин, протянул флягу: «Глотни, корреспондент!» Подозревая, что это спирт я, затаив дыхание, сделал небольшой глоток. Стало тепло, озноб прошёл, одним словом — отпустило… «Откуда ты знаешь, что я корреспондент?» Серёгин усмехнулся: «Так это ты летел со мной, а не я с тобой. Вообще-то никаких попутчиков с нами быть не должно, а по поводу тебя нашему начальству из самого Главупра звонили! Я даже знаю, что тебя этим же самолётом должны были к соседям переправить, только вот теперь это невозможно. Ладно, потом что-нибудь решим… Савченко! Давай сюда пленного Грица!..» Вот тебе раз! Я — к Серёгину: «Как вы его взяли?»

«Ха! Савченко и не таких брал… Причём в полной тишине и под носом у настороженного противника! А тут шум от ветра, кусты качаются — все условия! Со вторым всё же рисковать не стали…» Привели Грица. Лицо Серёгина стало каким-то серо-стальным: «Вот что, Гриц, нет времени и желания долго с тобой возиться. Либо ты быстро, толково, а главное — правдиво расскажешь всё, что спросим, либо… Ведь ты бандит, а не военнопленный!»

Гриц сказал, он всё сказал, он очень хотел жить, а трупы его друзей ясно указывали, что ждёт его, если не скажет. Оказалось, что разбитая нами группа была из бандформирования, где собрались бывшие полицаи и остатки зондеркоманды. В своё время их немцы просто кинули на оставляемой территории, поручив сжигать дома, взрывать рельсы и мосты за отходящими частями. Наступающие советские войска преградили им путь на запад, и они остались в этих лесах. Радиосвязь у них с немцами была, им даже сбрасывали на парашютах продукты и боеприпасы. В своих радиограммах немцы уверяли их, что вот-вот перейдут в контрнаступление и вернутся. Именно эта группа была вооружена немецким спаренным зенитным пулемётом и осуществляла, кроме прочего, «противовоздушную оборону». После допроса Серёгин сказал: «Ну надо же! Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. На ловца и зверь бежит!» А во мне уже заговорил репортёр: «Разреши, я сфотографирую тебя и репортаж о вас сделаю… Согласись, что история этого заслуживает!» Серёгин согласился, что история заслуживает. Но тут же добавил, что, хотя и лестно увидеть свою рожу на страницах центральной газеты, но он — командир спецподразделения и без соответствующего согласования никто мне не разрешит печатать ни его фото в газете, ни рассказов о его делах. Тут же ему доложили, что есть связь с «Клёном». После недолгих переговоров по рации Серёгин приказал занять на опушке круговую оборону («если снова сунутся») и ждать подмоги, которую уже вызвали. Приказал также собрать всё оружие убитых бандитов и снести к нам. Трёх своих бойцов он послал в лес, разведать ближние подступы и осуществлять боевое охранение. Мне он больше никаких заданий не давал. Сам был всё время занят: то колдовал с картой, то снова допрашивал пленного, то сидел у рации. Спрашивать кого-то из его людей было бы неэтично, так что оставалось только наблюдать и для будущего репортажа додумывать всё самому. Когда один из бойцов снял куртку, чтобы подложить её под раненого бортмеханика, то оказалось, что на бойце погоны старшего лейтенанта. Я был удивлён и заинтригован. По некоторым признакам мне стало понятно, что и другие бойцы являются офицерами. Да и всё произошедшее подтверждало, что я попал в эту переделку вместе с элитной группой военной разведки или контрразведки. Такая репортёрская удача — большая редкость, не использовать её — грешно. Я вынул из мешка «Лейку» и нахально сделал несколько снимков, правда общим планом. Крупным планом сфотографировал командира экипажа Мазурина, а потом весь экипаж вместе. «Эх, самолёт жалко сгорел. А ведь как мы его посадили! С такими дырами, на корявое поле, а ювелирно посадили!»,— приговаривал Мазурин, улыбаясь теперь уже грустной улыбкой. Я продолжал щёлкать «Лейкой». Раненый стрелок-бортмеханик Витя обнимал пулемёт и тоже улыбался. «Вот-вот,— сказал Серёгин,— готовый репортаж: трое лётчиков покончили с крупной бандой в лесу. А про нас писать не надо, мы люди незаметные». Выудить ещё какую-нибудь информацию для газеты пока не представлялось возможным. К вечеру мы увидели над лесом несколько сигнальных огней разного цвета. «Наши», — облегчённо выдохнул Серёгин и выпустил ответную ракету.

Потом мы шли через лес, и нас вывели на дорогу, где стоял грузовик и бронетранспортёр. На них нас довезли до населённого пункта со звучным названием Ляды, где мы и заночевали.

Утром меня позвал Серёгин, и мы кратко обсудили мои дальнейшие действия. Можно было ехать с ним в Баево, куда мы и летели. Но так как самолёт наш сгорел, то и лететь потом в Колышки было не на чем. Придётся сидеть и ждать оказии. К тому же Баево совсем в противоположной стороне от моего места назначения. Нет, конечно я мог бы из Баево связаться с редакцией, объяснить всё и тем оправдать своё бездействие и невозможность вовремя выполнить задание. Серёгин предложил другой вариант. Прямо сейчас тот же грузовик, что привёз нас из леса, направлялся с каким-то грузом в Кохановичи, это уже фактически расположение 11‑й армии. Оттуда уж, наверно, можно добраться до штаба 2‑го гвардейского танкового корпуса. При всех издержках фронтовых дорог этот вариант занимал не многим более суток. При этом Серёгин обещал из Баево сообщить в мою редакцию и о случившемся, и о моём дальнейшем маршруте. Я, конечно же, выбрал это предложение и через час трясся в кузове всё того же грузовика в обществе трёх немолодых бойцов, командир которых ехал в кабине.

⁂

Почти весь путь мы ехали без приключений, но на развилке, не доезжая десяти километров до Кохановичей, машина остановилась. Из кабины высунулся лейтенант и сообщил, что машина сейчас свернёт, так как конечный пункт назначения находится несколько восточнее, а в Кохановичи они заедут на обратном пути ещё через день. Если же меня это не устраивает, то мне предлагалось либо пройти пешком до Кохановичей, либо заночевать на хуторе, что менее чем в километре от этого перекрёстка. Выбор очень небогатый и, чертыхнувшись, я потопал на хутор, ибо вечерело, а идти лесной дорогой десять километров в темноте неохота, да и зачем? Чтобы в Кохановичах первый же ночной патруль задержал меня «до выяснения», то есть до утра?

Хутор состоял из трёх домов. В одном я увидел огонёк и, не раздумывая, постучался. Старческий голос что-то спросил. Судя по интонации: «Кто там?» По крайней мере так мне показалось. «Пусти переночевать, хозяин! Я заплачу деньгами или харчем!» — ответил я.

Дверь отворил мужчина, державший в руке что-то вроде свечи. Он сделал приглашающий жест рукой и молча проводил меня в дом. Узкий коридор упёрся в низкую дверь, открыв которую, хозяин провёл меня в маленькую комнатку. Указав на кровать, застланную серой холстиной, сказал: «Ночуй». И всё. И никаких приглашений к столу, никаких вопросов, разговоров, условий… Свеча уплыла вместе с хозяином, и в комнате стало совсем темно. Впервые за прошедшее время я почувствовал голод. В пути перекусить не удалось. (Только утром, перед отъездом, Серёгин напоил меня чаем с бутербродами. Он же торопливо сунул мне всё ту же самую флягу со спиртом, сказав: «А звёздочки тебе действительно не за писульки навесили… Как ты тех двоих срезал! А ведь они запросто закидали бы нас гранатами. Лётчики-пулемётчики их просто прозевали! Да и потом пулемётом ты лихо работал…» Его позвали куда-то, так мы толком и не простились — судьба многих фронтовых встреч.) Неужели мы расстались только сегодня? Неужели я ещё вчера утром был в Москве? Ладно, такие мысли только расслабляют. Надо чего-нибудь поесть и спать. Стало совсем темно. Нашарил в Сидоре хлеб, сало. А вот и серёгинская фляжка. Я, вообще-то, спирт разбавляю. Ещё в начале армейской жизни один старый солдат нам, молодым, сказал: «Не пейте спирт чистым. Сожжёте в конце концов слизистую… Разбавляйте хоть чем-то, хотя бы водкой». Это было сказано не шутя, в ситуации, когда у нас воды под рукой не было, а вот водка и спирт были. Сейчас ситуация повторялась. Шарить по чужому дому в поисках воды не хотелось. Обращаться к негостеприимному деду тоже. Но открывать водку, предназначенную для Симонова — непристойно. Хлебнул неразбавленного, заел и лёг на койку, не раскрыв её и не раздеваясь. Накрылся своим свитером, стараясь угреться. Надо заснуть. …А ведь я совершенно не помню подробностей вчерашнего боя. А ещё репортёр! Ну совершенно не помню упомянутый Серёгиным эпизод, когда я срезал двоих, чем спас пулемёт и лётчиков. Да вообще почти ничего не помню, кроме того, что стрелял, стрелял, стрелял…

В ушах шумело… То ли самолётные моторы, то ли звуки боя, то ли сегодняшний грузовик надсадно выл на подъёмах…

…Проснулся я мгновенно от острого чувства тревоги. По военной привычке не выдал своего просыпания ничем. Даже глаза сразу не открыл. Чувство тревоги стало ещё острей. Медленно, очень медленно приоткрываю глаза, так, чтоб это было незаметно. Пятно света превратилось в свечу, в знакомую свечу. Она стояла на столике, и в её свете я увидел, что на табуретке рядом с моей кроватью сидит хозяин. Деталей сквозь ресницы я углядеть не смог. Так продолжалось долгих несколько минут. Поняв, что больше никого в комнате нет и что в любом случае у меня есть шанс, я открыл глаза. Теперь я увидел детали, вернее деталь. Дед сидел с топором на коленях и в упор глядел на меня.

Ах, как хочется написать, что я оставался спокоен и что-то в этом роде. Брехня! Хотел бы я видеть человека, который был бы спокоен в подобном положении. Более того, никогда я ещё не видел смерть так близко, так неприкрыто. Во рту пересохло, по спине заструился пот. Чудовищным усилием взял себя в руки и резко сел на кровати. «В чём дело, отец?» «Отец…»,— как эхо откликнулся дед. «Да, я был отец, пока вы не пришли сюда и не забрали моего сына. Ты так похож на того, кто забирал его. Сыну было всего семнадцать. Он не мог и не умел делать плохого. Никому, ничего! А то, что он у немцев коней чистил, так он кормил больную мать, он помогал мне, а вы пришли и забрали его. А когда мать закричала, и он рванулся к ней, один, похожий на тебя, убил его. Просто выстрелил и убил. А вечером умерла от горя его мать. Вон их могилы, за оградой. У меня не было даже лошади, чтобы отвезти их на кладбище. Ты пришёл, похожий на него, в такой же форме… Я решил убить тебя. Я долго сидел и смотрел на тебя, представляя, как убью тебя, как сожгу дом, как пойду неизвестно куда, неизвестно зачем. Не смог… Себя мне не жалко, и тебя не жалко. Просто не могу убить. Просто не могу…» Он говорил по-белорусски, но я всё сразу понял. Только вот что делать, что сказать в ответ? Всё же сказал: «Спасибо, что не убил. Одним злом на земле меньше. Горю твоему сочувствую очень, хоть это и не поможет, знаю. За всех русских, что оказались плохими, я прошу у тебя прощения. Попробуй понять, что не все русские плохие. Тебе ничего от меня плохого не будет, поверь. А сейчас я уйду…» Потом я быстро встал, сунул свитер в Сидор, ноги — в сапоги, и вышел вон.

Остаток ночи прошагал по лесной дороге, толком не понимая, туда ли я иду. Видимо, чудеса продолжались. С рассветом я вошёл в Кохановичи, был остановлен патрулём, предъявил документы и уже через полчаса пил горячий чай с замполитом расположенного здесь полка. А к вечеру, без особых приключений, я уже был в расположении 2‑го танкового корпуса, в блиндаже, где на нарах под двумя шинелями спал Симонов. На столе, который через полвека будет раритетом, горела лампа типа «летучая мышь», которой в будущем тоже предстоит стать музейным экспонатом. Приведший меня туда офицер сказал: «Вот свободные пока нары, располагайся. Наш майор в штабе, часа через три должен вернуться. Ну, спокойной ночи…» Я рухнул на нары и уставился в бревенчатый потолок. Наконец-то на месте!

2

Разбудил меня Симонов: «Виталий! Хватит дрыхнуть, я жрать хочу, не жевать же в одиночку!»

Как ни странно, но пара часов сна на этот раз освежила меня на все сто. Симонов выглядел абсолютно здоровым, был действительно обрадован моим появлением. На мой вопрос о его самочувствии ответил, что сегодня у его малярии выходной. «Как хозяин приглашаю к столу, хотя угощать нечем, всё спиртное кончилось, очень надеюсь на тебя! И, кстати, давай без званий и отчества. Мы всё же не на официальном приёме. Поверь, мне очень неудобно, когда боевой лейтенант или капитан величают меня подполковником, да ещё, бывает и каблуками щёлкают. Другому, может, я бы этого не сказал, а тебе вот сказал!»

«Вам от Ортенберга передача, Константин Михайлович. Во! Московская! Белая головка»,— я выгружал свой Сидор, заполняя раритетный стол консервами, салом… Плеснули в кружки московской водки… «Хороший мужик Ортенберг, хороший. Бывает иногда занудой, но… Положение обязывает. А случится что — костьми ляжет за нас. Давай выпьем за его здоровье!»…

…Как я хотел такой встречи, как я мечтал о ней. После моего перевода в «Красную звезду» я изредка встречался с Симоновым в редакции, иногда общались по делу. Но вот так посидеть вдвоём с любимым всеми (и мной) поэтом, поговорить, что называется, «за жизнь»… Хорошо, что я успел вытащить Сидор из самолёта! Не сразу, но рассказал Симонову и о бое, и о ночёвке на хуторе… Потом незаметно разговор перешёл на сокровенное… Заговорили о поэзии, о литературном институте. Вспомнили тот предвоенный литературный семинар, провести который Симонова пригласил его коллега по монгольской командировке писатель Ставский. Семинар тот был посвящён военно-патриотической поэзии. Студенты-поэты читали свои очень патриотические и очень военные стихи, подготовленные к семинару по заданию нашего литературного руководителя Ставского. В изобилии звучали рифмы: «шаг — флаг», «пламя — знамя», «с нами — Сталин…», и т. д., и т. п. Я вовсе не хочу сказать, что наши студенты были бездари. Просто тема была специфической, да и время было специфическим. Надо сказать, что и Ставский, и Симонов, и другие члены жюри тогда отметили, что выступили все мы слабо. Нет, тогда нас не критиковали, не разбирали, не указывали на детали. Просто отметили — слабо! А сейчас Симонов вдруг сказал: «А твои стихи мне понравились, даже очень понравились. Я не стал тогда их разбирать и ставить другим в пример, о чём потом жалел. Время было неподходящее. Хотя когда оно будет подходящим?»

Вот уж чего я никак не ожидал! У меня аж дыхание перехватило. А стихи действительно отличались от основной массы. Дело в том, что не могу я писать то, что требуется. Другому всё ясно и понятно: вот заказ от газеты написать о достижениях доярки или пастуха… Васька Солдатов мигом срифмует стишата, где «красавица Глаша, любимая наша, накормит, подоит коров… А Ваня-пастух, заменит и двух, пасёт этих самых коров». Естественно, что Глафира и Иван в итоге женятся… Глядишь — и стишки в местной газете, Васька, получив гонорар, угощает нас водкой, так как парень он добрый и душевный. А рифмы для него — инструмент для добывания денег и не более. Например, для того семинара Васька описал бой на озере Хасан, где старшина Иванов перебил роту японцев и водрузил над озером красный флаг с профилем Сталина! Как можно над озером водрузить флаг (пусть даже с портретом любимого вождя)? Но в его опусе так и звучало: «Над озером реет…» Наши учителя тогда не сказали ни слова на эту тему… А сейчас Симонов громко хохотал, когда я ему напомнил Васькины стишата. «Ваш Васька — халтурщик! Ильф и Петров его уже изваяли в бронзе, и жить ему вечно! Причём жить он будет сытно, не мучаясь никакими литературными проблемами. А вот с тобой дело серьёзное. Задатки у тебя есть, большие задатки. Только ты знай и будь всегда готов к тому, что настоящие стихи доходят до народа с великим трудом! Знаешь, что сказал Пушкин? Слушай: он сказал, что любое искусство, завоевавшее признание народа, по сути своей уже по́шло! Пошлость легче всего проникает в народ, завоёвывает народ. Понял? А твои стихи — тонкие, философические, как сказал бы Толстой. Ты знаешь, что стало с Мариной Цветаевой? Что с Платоновым? Я — не в счёт! Я попал в обойму и балансирую между настоящей и заказной литературой. Я говорю с тобой откровенно потому, что надо же кому-то верить, а тебе я поверил. Первый раз — когда услышал твои стихи, а потом — там, на плацдарме, в сорок третьем, когда ты два раза за сутки переправлялся через Днепр. Признаюсь, я думал, что ты уже после первого раза не вернёшься, ведь ты был ранен, пусть и легко…»

Да, я был легко ранен тогда. И если б не обстоятельства — возможно, и не вернулся бы на плацдарм. Думаю, что от раненого корреспондента и толку-то немного было бы на том плацдарме. Но мысль о том, что Симонов остаётся там, а я тут, почти в тылу, в безопасности, сжигала меня. Я вернулся на переправу… Это при том, что тогда бомбили страшно, и далеко не каждый достигал другого берега…

«Я не хочу, чтобы литературу заселили Васьки Солдатовы,— продолжал Симонов,— потому и вытащил тебя в нашу газету. Но дело не только в твоём таланте излагать на бумаге свои мысли. Это только необходимое, но недостаточное условие, чтобы стать настоящим писателем. Я утверждаю, извини за «высокий стиль», что настоящий писатель — это совесть нации, это боль нации. Я вовсе не хочу этим сказать, что писатель должен отвечать „за всю Одессу“, но то, что без совести не может состояться настоящий писатель — для меня несомненно. Твоё поведение тогда на плацдарме отчётливо показало, что ты, прежде всего, порядочный человек. Надеюсь, таковым и будешь всю оставшуюся жизнь. Хотя, думаю, для тебя уже не секрет, что порядочным и совестливым тяжелее живётся, да и гибнут они значительно чаще. Так уж природа устроила: сорняки более живучи! Вот и среди нашего брата-писателя многовато сорняков. Знаешь, когда решался вопрос о твоём переводе, к Ортенбергу прибежал один наш… Ну не буду называть фамилию… Он, в общем-то, и не плохой мужик… Зачем, говорит, брать варяга, что у нас, своих фотографов нет? Это он прознал, что ты и фотографировать мастак. Испугался, что ему конкурент будет. Ты представляешь, что ему Вадим сказал? Говорит: фотографов у нас навалом! У нас художников раз-два и обчёлся! Вот за это я его и уважаю, и люблю! Он — человек!

Да что ты меня всё Михайлович, да Михайлович? Я же просил без званий! Я и старше тебя всего-то на пять лет, а талантом сочтёмся после, лет эдак через пятьдесят! Я, как увидел тебя на плацдарме,— думаю: надо попытаться что-то сделать, чтобы он остался жив, чтоб его не убили… Ха-ха-ха, можно подумать, что в нашем положении можно этого избежать!.. А это что за горючка?» Водка кончилась, и я уже по второму разу разливал серёгинскую флягу. Объяснил Симонову, чей спирт пьём… Посетовал, что не смог всерьёз поговорить с таким боевым офицером, как Серёгин. Кстати и рассказал о задании главного редактора написать статью-репортаж об «идеальном» офицере, рыцаре без страха и упрёка. При этом я неудачно и даже пошло скаламбурил: «Этот чудо-офицер офицерам всем пример!» Мне стало неудобно, я покраснел. Но Симонов вдруг посерьёзнел и сказал: «А знаешь, мне рассказывали про такого. Я даже всерьёз думал с ним поближе познакомиться… Думал, может, для будущей книги готовый герой. Есть у меня серьёзная тема, когда уж до неё доберусь? Но доберусь! Может, и смешно, но представляешь — я ещё толком не знаю, что будет в этой книге о войне, а название уже знаю: «ЖИВЫЕ И МЁРТВЫЕ». Так будет называться эта книга, если, конечно, меня раньше не убьют… Но не получилось с ним познакомиться: то он на задании, то бои, а тут и я заболел. Теперь вот надо в Москву отчаливать. Отдаю его тебе! Зовут его Олег Стрижевский, старший лейтенант по званию, командир отдельной разведроты этого вот танкового корпуса. О нём подробнее может рассказать майор Моргунов, начальник оперативного отдела корпуса и хозяин этого блиндажа. Я даже попрошу его об этом. И попрошу познакомить тебя со Стрижевским, ибо в моём понимании Стрижевский — это тот человек, которого ты ищешь, о котором надо написать обязательно. Но уговор, если твой очерк получит обещанную премию — пропьём вместе!»

Послышался шум, хлопнула дверь, в блиндаж по-хозяйски вошёл офицер. Майор Моргунов, сразу понял я. «Здравствуйте, товарищи офицеры! — зычно и весело сказал он.— Надо думать, это Ваша смена, Константин Михайлович?» И, обращаясь уже ко мне, коротко представился: «Моргунов». Я так же коротко: «Климов». Майор был в хорошем настроении, сказал, что на днях станет подполковником, шутливо прошёлся по вечно пьющим журналистам и тут же допил с нами остатки спирта. Обращаясь к Симонову, сказал: «Завтра доставим Вас на аэродром к Петренко. Улетите с офицером связи. А что, Ваш сменщик действительно капитан, или его понизили в звании для маскировки? Я уже привык, что из центральных газет приезжают корреспонденты не ниже подполковника». Видимо, предстоящее повышение приятно будоражило майора и ему хотелось продолжить тему воинских званий. «Климов — действительно капитан. Причём, в отличие от меня, он кадровый офицер, выпускник Лепельского пехотного училища, весь сорок второй год на фронте командиром взвода. А в газету его взяли только в сорок третьем. Он же у нас ушёл на войну с выпускного курса литинститута,— с явной гордостью объяснил Симонов.— А то, что нашим писателям полковничьи погоны надели, так это, по-моему, нонсенс». Было видно, что Симонов действительно с некоторым удивлением воспринимал факт присвоения старших офицерских званий писателям — людям сугубо штатским. «Получается,— продолжал он,— что человеку, не имеющему офицерского звания, можно при аттестации сразу дать полковника, но если тебе уже было присвоено младшее офицерское звание, то всё… Должен шагать по всем положенным ступенькам… Кстати, слушайте свежий анекдот на эту тему. Вечерком у костра собрались писатели — военные корреспонденты. Выпивают, беседуют о литературе. К ним подходит неизвестный военный, говорит, что тоже писатель, и просится в компанию. Его приглашают и начинают знакомиться: „Полковник Шолохов“.— „Полковник Федин“.— „Полковник Фадеев“.— „Подполковник Симонов… А вы кто?“ — „А я — поручик Лермонтов“, скромно ответил незнакомец».

Мы дружно смеялись, и Симонов — больше всех!

Но тут Моргунов вернулся к серьёзной стороне вопроса: «Не в обиду Вам и Вашим коллегам-писателям скажу, что с моей точки зрения надо бы ограничить присвоение офицерских званий людям, не имеющим военного образования или хотя бы практики. Конечно, военного корреспондента надо как-то аттестовать. И тут, по-моему, больше подходила недавно отменённая система, когда политический состав армии имел свои отдельные звания. Но надо отметить, что сейчас, после стольких лет войны, наконец-то стали уделять серьёзнейшее внимание к повышению качества офицерского состава. Возрождаются лучшие традиции русского офицерства, даже форма с погонами в традициях старой русской армии. А вы знаете, что создаётся так называемый „золотой фонд“ армии? Это как раз к вопросу повышения качественного уровня офицеров. Не слышали? Расскажу: при Генштабе созданы курсы, на которые отбирают молодых, наиболее образованных, имеющих боевой опыт младших офицеров. Им там читают академические дисциплины (правда, по сокращённой программе). Но основная изюмина обучения в том, что их через каждые два-три месяца посылают на фронт в качестве стажёров на различные командные должности. Понимаете? Причём должности такого офицера последовательно повышаются. Первый раз он стажёр на должности командира батальона, то есть прикреплён к действующему командиру и фактически выполняет роль его помощника. Но если, не дай бог, командир выбывает из строя, стажёр обязан временно его заменить (до прибытия нового командира). Через пару месяцев стажёра возвращают с фронта, он пишет отчёт и что-то вроде курсовой работы по заданной теме (батальон при форсировании водного рубежа и т. п.) Следующие ступени — различные должности на уровне полка, дивизии и даже корпуса! Так за год-полтора какой-нибудь старший лейтенант набирается знаний и некоторого опыта командира весьма высокого уровня. Вот эти-то ребята, по замыслу Верховного, и должны составить золотой фонд нашей армии, обеспечить её качественный скачок, обеспечить её превосходство над всеми армиями мира! Недавно у нас откомандировали одного лейтенанта на эти курсы. Правда, лично я рекомендовал нашего Стрижевского, но моё начальство не хотело его отпускать, да и не прошёл он по анкетным данным. Собственно, этого следовало ожидать. Мы капитанское звание ему уже полгода не можем пробить, наградные представления на него заворачивают регулярно… Он уже один раз был старшим лейтенантом, потом у него одну звёздочку сняли, за то, что прилюдно одну начальственную сволочь мерзавцем назвал. И к тому же зуб на него у органов. Мне наш особист нашептал, что у Стрижа с родителями не всё в порядке, и в личном деле специальная отметка есть, что-то вроде „держать и не пущать!“»

То, что майор сам упомянул в разговоре Стрижевского, дало мне возможность попросить рассказать о об этом офицере чуть подробнее, объяснив, что собираю материал для очерка по заданию редакции. Симонов тут же поддержал эту просьбу и даже высказал надежду, что если этот материал появится в «Красной звезде», то соответствующие инстанции по отношению к Стрижевскому сменят гнев на милость. «Ну, многого от меня не ждите, но своё мнение о Стриже имею и с вами поделюсь, и в любой инстанции высказать это мнение не побоюсь. Тем более уже пришлось перед особым отделом его защищать. Прислали туда нового начальника, из энкавэдэшников,— бдительный борец с врагами народа и шпионами! Он покопался в личном деле Стрижевского и решил, что Стриж недостаточно надёжен, чтобы посылать его в разведку за линию фронта! А вдруг там останется… А то, что он не один раз со своими ребятами ходил на ту сторону, добывал ценнейшие сведения, языков брал, это уже не в счёт!? А то, что он раненный с передовой не уходил!? Другой бы хоть на пару деньков, да ушёл бы в санбат, и никто не осудил бы… Это к вопросу о надёжности. Вот так же, слово в слово я и в особом отделе сказал. А ещё я не выдержал и предложил бдительному товарищу с нашими разведчиками за линию фронта или, хотя бы, в боевое охранение сходить, чтобы на деле надёжность Стрижевского проверить. А вам, товарищи журналисты, я вот что о нём скажу: это личность очень цельная, он честен в самом высоком смысле этого слова, необыкновенно корректен в общении и с подчинёнными, и с начальством. О его боевых качествах можно узнать, почитав наградные представления. Кстати, солдаты его просто обожают. И знаете — есть за что. В том числе за то, что его подразделение имеет самый низкий процент потерь. Причём заметьте: его потери не просто ниже, а намного ниже, чем у подобных подразделений. Уж можете мне поверить. Он не просто образованный офицер, он талантливый офицер! А ведь серость не любит таланты, очень не любит. Так что у Стрижа есть завистники, в том числе и в штабе. Вы, наверно, думаете: не слишком ли я его расхвалил? Не многовато ли превосходных эпитетов? Нет, не многовато, скорее маловато. Есть в нём что-то такое… Я, конечно, познакомлю тебя со Стрижом. А дальше, если обстоятельства позволят — сам всё увидишь, а не увидишь — и суда нет».

Вот такую характеристику дал старшему лейтенанту Олегу Стрижевскому майор Моргунов, после чего посоветовал нам ложиться спать, пока есть такая возможность.

На другой день Симонов уехал, а я пошёл в политотдел, оформил своё прибытие, доложил начальнику политотдела о своём специальном задании. Он сказал, что в курсе, и что в этом смысле мной будет заниматься начальник оперативного отдела корпуса или его заместитель. А пока подписал мне продовольственный аттестат, чтобы я мог встать на положенное мне фронтовое довольствие. Начинались фронтовые будни военного корреспондента.

Через день Моргунов привёл меня к разведчикам, представил Стрижевскому и попросил его отнестись с пониманием к задачам прессы. Надо, мол, помочь товарищу журналисту поближе, на боевой практике познакомиться с деятельностью разведывательного подразделения танкового корпуса. Что, очень возможно, придётся корреспондента и в разведку взять. Правда, особо отметил, что это не инициатива писателя, а задание высоких политических инстанций. Закончив официальную часть, майор сообщил Стрижевскому, что капитан Климов — боевой офицер, был командиром взвода, и поэтому нянчиться с ним не придётся. Добавил, что Климов имеет официальное разрешение участвовать во всех боевых операциях корпуса, включая и спецоперации. «О его участии в разведывательных действиях поговорим отдельно, сначала приглядитесь друг к другу. А пока считайте, товарищ старший лейтенант, что капитан Климов направлен к вам как бы стажёром». Так я стал членом этого неординарного коллектива.

В корпусе было несколько разведывательных подразделений, но отдельная рота Стрижевского подчинялась непосредственно оперативному отделу штаба корпуса. Насколько я успел понять, у Стрижевского были какие-то сложности во взаимоотношениях со своим непосредственным руководством — заместителем начальника оперативного отдела по разведке майором Цвигуновым. С другой стороны, начальник оперативного отдела Моргунов явно благоволил к Стрижевскому, опекал его и фактически часто руководил Стрижевским напрямую, что ещё больше бесило Цвигунова. Я сам наблюдал, как Цвигунов устраивал разнос разведчикам по самым пустяковым причинам, причём в отсутствие командира роты. «Придёт, всех взбаламутит, а рота потом отряхивается, как собака, вылезшая из грязи»,— сказал по этому поводу кто-то из разведчиков. Если не считать эти наскоки, рота жила почти обособленной жизнью. Она официально именовалось ротой, но численно со стрелковой ротой ничего общего не имела, так как её боевой состав (два взвода) не насчитывал и сорока человек. Кроме этого в роту входили хозяйственное отделение и спецгруппа радистов. На первый взвод возлагались функции ближней тактической разведки, включающие и разведку при движении танковых колонн на марше. Он, по сути, выполнял роль боевого охранения и действовал в постоянном контакте с танковой разведкой. За линию фронта бойцы этого взвода посылались в крайнем случае. Командовал этим взводом лейтенант Бирюков, двадцатитрёхлетний гигант с открытым, улыбчивым лицом. Он же был заместителем командира роты. Стрижевский относился к нему с подчёркнутым уважением и называл его по имени-отчеству. Второй взвод был меньше по численности и выполнял функции дальней разведки. Бойцы именно этого взвода посылались за линию фронта, им поручалось брать «языка» и т. д. Командир этого взвода был ранен и его временно замещал старшина Рябов, опытный разведчик, кавалер двух орденов Славы. Стрижевский, по существу, был шефом второго взвода, в то время как в дела первого вмешивался редко. Располагались разведчики второго взвода в большом сарае, в котором когда-то хранилось сено. Низ сарая разделён на три отсека: два как бы спальных и один общий. Чердак разведчики тоже оборудовали под жилое помещение. Там же у Стрижевского был свой отсек. Он называл его кубриком. Меня Стрижевский поселил на чердаке, в этом самом кубрике. Появление в роте нового офицера, да ещё по званию старше, чем их командир роты, вызвало у разведчиков острый интерес. Чтобы пресечь ненужные слухи, Стрижевский обмолвился, дескать, прикомандирован этот капитан к разведчикам временно, для выполнения отдельного задания. Любопытство было удовлетворено, интерес к моей личности притупился. Больше всего солдат интересовало, когда начнём наступать. В том, что рано или поздно мы будем наступать — никто не сомневался. И хотя солдатам раздавались памятки о действиях в обороне, это никого не могло обмануть. «Интересно, немцы, раздобыв образцы этих памяток, тоже поверят, что мы готовимся к обороне?» — спросил у меня однажды младший сержант Максим Летуненко, приставленный ко мне Стрижевским. «Может, не поверят, а может, и поверят. Ведь и правда: где тут особо наступать? Лес, болота… Наступать-то, конечно, будем, но все вместе. Где-нибудь их треснут, а мы уж поможем. А может и вовсе тут не придётся их оборону ломать. Сами откатятся, когда котёл замаячит». Я уже несколько дней жил у разведчиков, и Максим стал у меня кем-то вроде опекуна. Был он словоохотлив (не потому ли его и приставил к журналисту проницательный Стриж). Я уже успел узнать биографию Максима и всех его ближайших родственников. Он шахтёр с Донбасса, ему тридцать, «жинка» с дочкой успели эвакуироваться, а вот старики не успели. Брат и сестра в армии. Сестра пишет, а вот что с братом — неизвестно… О Стриже он говорит восхищённо и может говорить о нём часами. (Я уже тоже привык называть Стрижевского сокращённо — Стриж.) Максим абсолютно убеждён, что Стриж заговорённый, и это распространяется также и на его солдат. В доказательство рассказывает всевозможные истории, когда благодаря чудесной интуиции их командира разведчики выбирались из абсолютно безвыходных ситуаций. «Я с ним уже больше года — и даже ранен не был. С ним воевать легко, удача с ним. Хотите верьте, хотите нет, но он действительно опасность загодя чует! Это вам любой из наших подтвердит. Вот случай. Стриж, один офицер от артиллеристов и я из специально оборудованной ячейки наблюдали за передним краем. Немцы вели миномётный обстрел, негустой такой, неприцельный, по площадям. Вдруг Стриж командует: „Все из ямы прочь!“ Мы пулей на верх сиганули. Распластались на земле, и тут же в нашу яму мина угодила. Ну прямёхонько в неё! Внутри неё и разорвалась, даже разлёта осколков не было, все внутри ямы остались. Стриж тогда очень стереотрубу жалел, трофейная, цейсовская! Капитан-артиллерист потом Стрижу бутылку спирта подарил, а он её нам отдал. А вот другой случай. Месяца три назад, когда линия фронта ещё дышала, послали нас с танкистами Паши Несветаева на разведку. А Паша — танкист экстра класса! Я о нём много мог бы порассказать! Короче, мы верхом на броне: Стриж с Бирюковым на первой машине, мы с Андрюхой Евсеевым на второй. По данным батальонной разведки тут, вроде, позавчера было чисто, но на всякий случай нас послали. Двумя танками прощупываем дорогу до Ключарей. Дошли до деревни, вроде чисто. Поворачиваем назад. Тут Стриж застучал в броню: стоп. И говорит танкистам, мол, постойте пока тут, а мы с Сашей сползаем на холмики, что в трёхстах метрах от дороги, на те самые холмики, что час назад мы миновали, когда в деревеньку шли. Танкисты сначала заупрямились: чего время терять? Да приказ им был Стрижу подчиняться. И Стриж с Сашкой не зря сползали… Оказалась там хорошо замаскированная артиллерийская позиция. Долго к ним они подбирались, к тем пушкам, что на холмиках в засаде стояли. Пропустили бы немцы нас назад или нет, кто знает? Скорее всего, пропустили бы, чтобы потом расстрелять всю колонну. И нас же в ней первыми. Ведь мы же, скорее всего, шли бы впереди колонны. Мы не стали рисковать. Зашли мы к этим пушкам с фланга, и расщёлкали их наши танкисты за милую душу! Потом, конечно, все лавры танкистам достались. А наш Стриж к лаврам всяким там и к карьере совсем равнодушен, хотя боевую обстановку знает не хуже всего оперативного отдела! За это его Цвигунов и не любит. И ещё за то, что Стриж ему не по зубам. Стриж — это настоящая разведка, без него корпус, как без глаз. А уйди Цвигунов — никто и не заметит! Без него воздух чище стал бы. Этот гнусный тип сестричку из нашей санчасти в постель затащить не смог, так он её на передовую отправил, медсестрой в стрелковую роту. И не придерёшься, кто-то же должен раненых с нейтралки вытаскивать. Убили её там, через неделю убили. А самого на передовой и не увидишь. Цвигунов от страха не спит, вдруг да Стрижа на его место поставят! Вот и копает, копает под нашего командира… Как Моргунова нет, так и норовит послать Стрижа туда — незнамо куда, принести то — незнамо что! В самое пекло, чтоб убили. Недели три назад две роты первого батальона вели разведку боем, так Цвигунов и нашу отдельную роту туда послал, в атакующие цепи. Разведчик, конечно, может и в атаку сходить. А кто вместо него на ту сторону поползёт? Вот и выходит: зря он нас в цепи послал. Много тогда людей положили: тогда и сестричка эта погибла, и командира нашего взвода там ранили. Его пока Рябов заменяет. Говорят, Цвигунова за эту „разведку“ сильно вздрючили, да лапа у него в штабе армии. Стриж мог бы сто раз за руку поймать Цвигунова на его гадостях и рапорт куда следует подать. Да не таков он. Для него главное — дело сделать и людей не угробить. Людей он действительно любит. Тех, конечно, которые этого сто́ят».

В последнем я и сам довольно быстро убедился. Стриж от природы обладал необыкновенной интуицией, в том числе на хорошее и плохое. К тому же он был интеллигентен во всех смыслах. Никакой раздражённости по поводу навязанного ему корреспондента, да ещё в малопонятном качестве стажёра. Более того, он относился ко мне, как и следует относиться к хорошему боевому товарищу. Он не откровенничал, но и не был скрытным. Охотно и доброжелательно отвечал на мои, может быть иногда лишние, вопросы. Если же вопрос был не к месту, то отказ был необидным, чаще всего смягчённым юмором. В нём не было ничего показного, надуманного. Другого, обладающего такими же качествами, можно было бы назвать слишком правильным. Он и физически слеплен — дай Бог каждому! Как будто иллюстрация из учебника по анатомии, каждый мускул виден. Однако Стриж не походил на штампованного красавца, это просто настоящий мужчина. Солдаты его действительно обожали. От них я узнал, например, что их командир практически всегда лично участвует в операциях. А ведь имеет полное право послать вместо себя старшим группы Бирюкова или Рябова, а то и кого-нибудь из сержантов. Причём именно с ним бойцы шли на задания наиболее охотно. В их отношении к нему было что-то детское. (Наверное, так ребёнок рядом с отцом чувствует себя в безопасности.) Все уже считали само собой разумеющимся, что если операцию возглавляет Стрижевский, то всё будет хорошо. Разведчики слушались его беспрекословно, хотя ничего начальственного в его тоне не было. А ещё удивляло и восхищало солдат то, что их командир абсолютно никогда не матерился. Ни одно матерное словечко не слетало с его губ даже в минуты высшей опасности, когда без русского мата, казалось, обойтись вообще нельзя. Он одновременно был и не от мира сего, и совершенно свой. «Таких вообще не бывает»,— как-то раз сказал про него Летуненко. Такая оценка показалась мне странной, но несколько позже пришлось поверить в неё.

В течение нескольких последующих дней мы (Моргунов, Стрижевский и я) ещё два раза предметно обсуждали вопрос о возможности моего участия в разведывательном рейде, который планировался на ближайшее время. Из этих разговоров я уяснил, что для благополучного преодоления линии фронта хорошо бы уточнить сегодняшнюю обстановку в месте перехода. А для этого очень желательно взять языка. Время явно поджимало, и было решено как можно скорее провести поиск. Решить легко, да как сделать? Похоже, Стриж всерьёз зачислил меня в разведчики, более того, в свои заместители. Сразу после последнего разговора с Моргуновым о языке Стриж повёл меня к своему НП, объясняя по дороге замысел предстоящих действий. Несколько суток назад разведчики, наблюдающие за передним краем немцев, обнаружили хорошо замаскированную ячейку ракетчика. Стриж показал её мне с наблюдательного пункта, оборудованного на высоком дереве. Совсем не сразу я углядел эту ячейку, хотя бинокль был морским, восьмикратным. Сначала я видел только лес, ближе — кусок поля, перерезанного оврагом. Потом глаза привыкли, а Стриж терпеливо пояснял: «Видишь, за оврагом колючая проволока? За ней немецкая траншея. Видишь обгоревшее дерево? Смотри левее: перед колючей проволокой бугорок. Это и есть ячейка, в ней ракетчик. Как стемнеет — будет ракеты пускать, чтобы я да ты незаметно не подобрались. От ячейки к траншее ход под проволокой идёт. Меняются через каждые два часа». Теперь я довольно ясно видел сверху тот бугорок перед проволокой, а главное — ходок под проволоку. Порой у проволоки вырастали султаны земли и дыма — это наши миномётчики вели редкий, беспокоящий огонь. «А сейчас он тоже там сидит?» Стриж утвердительно кивнул: «Сидит, за нашим передним краем наблюдает, а ещё фиксирует, где наши мины их проволоку порвут. А ночью они порванные места восстановят и новые мины в тех местах поставят». Начавшийся ещё утром дождь всё усиливался. Вода в ячейке ракетчика, видимо, всё прибывала, и ракетчик выдал своё присутствие. В бинокль было видно, как он выплёскивает воду из ячейки. Несколько раз я отчётливо видел руку с котелком. Стриж тем временем продолжал: «Сегодня под утро ребята по оврагу почти до ячейки доползли, метров пятьдесят осталось. Сняли семнадцать мин! Думаю, ещё с десяток осталось на последнем участке. Ну, идею понял?»

Мы вернулись «домой» и там продолжили разговор. «Нам уже выделили станкачей и батарею. Поддержат в случае чего… Пойдём ночью, в три тридцать, как раз в середине пересменки, когда первоначальное напряжение ракетчика спадёт. Идём тремя группами. Группа захвата: главным — Рябов, с ним Ракин, Ручкин, Евсеев. Прикрытие будет из двух групп. Одну возглавит Власов, другую я. Ты пойдёшь в моей группе. Власов идёт первым, его группа снимает оставшиеся в овраге мины, после чего пропускает Рябова. Мы — замыкающие, обеспечиваем отход. Если, не дай Бог, немцы всполошатся — мы открываем огонь, отвлекаем внимание. По моему сигналу артиллеристы ударят чуть левее и правее нас, а станкачи прямо над нами будут стричь их траншею, так что вскакивать не надо. Ну, задавай вопросы…» Как же легко с ним. Никакого, даже отдалённого, превосходства не проявлялось в его общении со мной. А ведь сколько мне приходилось встречать фронтовиков, которые, будучи совсем не плохими по натуре, не могли сдержать некоторого высокомерия при общении с тыловым журналистом. Конечно же я задал массу вопросов, уточняя и свои функции, и функции других участников поиска. И на все вопросы получил исчерпывающие ответы. А под конец он вдруг спросил: «Ну а ты-то сам как думаешь, возьмём ракетчика?» Тут уж меня просто обволокла волна тепла к нему. Он обращался ко мне не просто как к равному, а как к более старому и опытному разведчику. А ведь я действительно думал о том, что не все самые хорошие планы реализуются. Немцы тоже не дураки… «Думаю, что если мины тихо снимем — должно всё получиться»,— ответил я. «А если он под проволоку улизнёт? Услышит, что к нему ползут, и улизнёт? Ещё и гранату кинет… Огневое окаймление, конечно, предусмотрено, но ведь ночь. Наши могут и по нам попасть, бывало и такое. Ну ладно, это я так, свои мысли на тебе проверяю. Если бы не было шансов, я бы на этот вариант не пошёл. Нам же через день в рейд, терять людей совсем нельзя. Уж лучше тогда без языка обойтись».

После инструктажа группы и обычной в таких случаях подготовки ложимся спать. Поднимут нас в два часа, так что успеем немного отдохнуть. Разведчики засыпают довольно быстро, а мне не спится. Глаза уже привыкли к темноте, в проём окна видно, как ползут и ползут тучи. Дождь не унимается. Ночи в июне светлые, и дождь нам на руку. Где-то глубоко ворочается мысль: через три часа идти в мокрую тьму, на мины, на проволоку… Отвык? Отвык!

…Проходим сквозь редкую стрелковую цепь, мимо станкачей, застывших у пулемётов. Дальше — нейтралка. До оврага ещё надо доползти. Ползём по неглубокой канаве, именно по ней прошлой ночью разведчики пробирались до этого оврага. Впереди вспыхивают ракеты, подчёркивая черноту неба и ненадолго выхватывая из темноты линию горизонта. Время от времени светящиеся пулевые трассы дырявят висящий над нами дождливый занавес. Это на всякий случай «дежурный» немец своим МГ напоминает: я не сплю и всё вижу. Наконец овраг. Тишина закладывает уши, но доверять ей нельзя, она против нас. Стоит нам чуть-чуть нарушить её, и она взорвётся тысячами звуков. Мы выползаем из оврага чуть левее и сзади группы захвата. Немец в ячейке наверняка не спит, разве можно заснуть в яме с водой? Прямо из ячейки, к которой подбираются наши ребята, вылетает ракета, заливая всё мёртвым светом. Я сразу ослеп, и это испугало меня. Совершенно беззащитным ощущаешь себя в такой ситуации. Лежу, уткнувшись лицом в землю. Кажется, ракета никогда не погаснет. Стриж трогает меня за плечо, поднимаю голову, автомат к бою готов. Группа Рябова делает бросок к ячейке, слышен то ли храп, то ли всхлип. Мимо меня волокут что-то тёмное, бесформенное. Мы начинаем потихоньку пятиться, спускаясь в овраг. Вдруг слева, метрах в трёхстах от нас, начинается стрельба. Несколько автоматных очередей перерастают в грохот разрывов мин и снарядов. Что происходит? Что-то не предусмотренное планом ворвалось грубо и бесцеремонно. Ведь эта ночь наша, и никаких других акций быть не должно. Разгорающаяся слева стрельба торопит догадку: значит, это немцы… Не одни мы вышли сегодня ночью на нейтралку. Какой-то немецкий офицер тоже изучал передний край, карабкался на сосны, прикидывал лучший вариант. Он вывел свою группу из траншеи чуть слева и, судя по всему, нарвался на наше боевое охранение. А может, нашумел уже при возвращении… Нам в любом случае надо поторапливаться. «Наш дежурный» МГ снова ожил и стал бить длинными очередями. То ли на всякий случай, то ли немцы тут что-то обнаружили. Наши станкачи немедленно ответили. Стриж, державший наготове ракетницу, пустил сигнальную ракету, и тут же ахнула наша батарея, добавив свой голос в общий хор ночного боя. Вот уже родная канава, впереди тихая суета… Власов ранен… Я помогаю его тащить вдоль канавы, он тихо оправдывается: «Я и не поднимался даже, как зацепило?»

Наша траншея: «Ух, выбрались!» Власова подхватывают заботливые руки…

Моргунов встречает нас прямо в траншее. Всем приказано отправляться отдыхать, только Стриж, Рябов и пленный отправились в штаб.

Проспал я до обеда. Стриж, уже вернувшийся из оперативного отдела, выглядел так, словно и не было ночного поиска, лазания по оврагу, огненных трасс на чёрном фоне. Он отвёл меня в сторонку и сказал напрямик: «Через сутки идём на ту сторону. Приблизительно на неделю, но дело может растянуться и дней на девять-десять, срок немалый. Время подумать у тебя уже было. Твоё участие в операции утверждено в штабе корпуса и в политотделе. И всё же у тебя есть ещё время передумать и под благовидным предлогом отказаться. Во-первых, ты уже поучаствовал в ночном поиске, может, этого достаточно? Во-вторых, если этого мало, в штабе могут подобрать для тебя операцию менее сложную и менее рискованную. Только ты сам, не стесняясь, должен об этом сказать начальнику политотдела. Понимаешь, по неким признакам сегодня стало ясно, что наш вариант — запредельный. Но в открытую этого никто не скажет, и штаб по своей инициативе твоё участие в операции отменять не будет. Это мог бы сделать Моргунов, но его ещё утром в штаб армии вызвали. Собственно, это он мне оттуда позвонил и намекнул на толстые обстоятельства, мол, отговори корреспондента… Всех тонкостей ни я, ни даже Моргунов не знаем, просто кое о чём догадываемся. Вот и я считаю, что писателей можно было бы и поберечь. И потом: не думал ли ты, что так называемый читатель, проще сказать — публика, просто не будет читать твои кровью написанные репортажи, а предпочтёт им бульварный роман? Но даже если и прочтёт… Газета — не лучший хранитель информации».

«Спасибо за правду, Олег. Но в политотдел с подобной просьбой я не пойду, к Цвигунову тем более, да и к Моргунову не пошёл бы. Я пойду с вами. Мне надо идти с вами. Поверь, не сиюминутный порыв заставляет меня идти, и не репортаж, хотя и он нужен. И не лавры Льва Толстого влекут меня. Хрен с ними, с лаврами! Просто кто-то же должен оставить детям не только правдивые рассказы о сегодняшнем дне, но и правду о состоянии человеческой души в этом кровавом хаосе. Кто-то же должен осмыслить всю немыслимость бытия человеческого в подобном водовороте, найти смысл во всём этом или же доказать отсутствие такового… Кто-то же просто обязан это сделать, почему не я? А главное: я не считаю свою жизнь дороже твоей. Вот я и решил, если выживу — стану писателем, философом». Я уже почувствовал, что меня занесло в дебри, что говорю с ненужной патетикой. Показалось, что Стриж должен в душе усмехнуться над моей речью. И стал подсознательно переводить разговор на шутливые рельсы: «Но чтобы стать философом мне как раз и не хватает малости — на недельку сходить с тобой в тыл к немцам!» Стриж остался абсолютно серьёзным и сказал, что раз так, то он посвятит меня в те детали операции, которые мне положено знать. А знать мне оказалось положенным не всё, однако я, пользуясь своим правом автора, напишу в записках и то, что стало мне понятным значительно позднее. Напишу для того, чтобы сразу стала ясна основная суть операции.

Итак, группа из шести человек должна проникнуть в глубь вражеской территории на пятьдесят, а если удастся — и на семьдесят километров. Основная задача: разведка состояния лесных дорог, просек, мостов на предмет возможности прохождения там танков и другой техники. В основную задачу так же входила разведка системы минных заграждений и выявление узлов противотанковой обороны на всю глубину разведки. Попутно ставилась задача по выявлению мест сосредоточения войск, размещения штабов, складов и т. п. Группа обеспечивалась рацией.

Предыдущие попытки незаметно перейти линию фронта разведчикам не удались. Благодаря «нашему языку» ситуация во многом прояснилась, что позволило выработать необычную схему перехода линии фронта. В этот раз проникновение группы на «ту сторону» планировалось в результате танкового прорыва, имитирующего разведку боем. Подобная атака — разведка очагов сопротивления, огневых точек, системы огня — известный немцам приём, и не вызовет у них побочных подозрений. А наш план предусматривает прорыв первой линии обороны на трёх-четырёх машинах (остальные, из девяти задействованных в операции, не дадут замкнуть пробитый коридор до их возвращения). Мол, увлеклись ребята-танкисты, слишком рванули вперёд, а потом опомнились и вернулись. В двух или трёх танках должны разместиться наши разведчики, поэтому экипажи этих танков будут сокращены до двух человек: водитель и командир, выполняющий функции стрелка. По достижении заданного рубежа разведчики скрытно покидают танки и начинают выполнять поставленную задачу, уходя всё далее в глубь вражеской территории. А танки, высадив десант, возвращаются домой. Танковая атака будет проводиться при участии двух стрелковых рот и поддерживаться дивизионной артиллерией. Так что шуму должно быть много. А вот с возвратом разведгруппы дело обстояло сложнее. Рассматривалось несколько вариантов, остановились на двух. Первый вариант обычный (и всегда очень рискованный): тихий переход линии фронта. Второй вариант, который сначала рассматривался как резервный, предусматривал предварительную артиллерийскую обработку коридора, предназначенного для выхода группы к своим. Этот вариант мог быть реализован только при очень точном радиосогласовании времени и места выхода. Оба варианта были одинаково опасны, только ведь война неопасных вариантов не знает. Принимать окончательное решение должен будет командир разведывательной группы (по обстановке). Говоря о вариантах возврата, Стриж ещё раз и как-то очень уж официально подчеркнул, что в нашем случае риск, судя по всему, будет значительно больше, чем обычно бывает в подобных операциях. Начало операции, то есть атака, назначено на завтра, и начнётся сразу после захода солнца. Завтра в семнадцать ноль-ноль мы должны быть у танкистов, чтобы освоиться в танке, потренироваться в посадке и особенно в высадке. К началу атаки мы уже должны разместиться по машинам. Скрытность нашего появления у танкистов также будет обеспечена специальными мероприятиями.

Остаток дня наша группа провела вместе. В группу вошли: командир группы Стрижевский, я (меня он назначил своим заместителем), радист Ларин, младший сержант Евсеев, ефрейтор Ракин и мой опекун Летуненко. Стриж настойчиво и подробно инструктировал каждого, гонял по карте. Раскладку он уже подготовил, а это вопрос весьма важный. Добывать продукты на той стороне мы не рассчитывали, значит тащить придётся много. А патроны? Сколько брать патронов и гранат? Вечный вопрос при раскладке. Мнения бойцов разделились. Стриж положил конец спорам: «Два диска. И по три гранаты. Кто его знает, как высадка пройдёт? Может, отстреливаться придётся… А если всё по-тихому сложится, то часть патронов можно будет и закопать. И ничего лишнего не брать — сами знаете, каков каждый грамм на той стороне. Сейчас отдыхать, спать. Окончательная подгонка завтра».

После слов о лишних граммах я решительно пересмотрел свой мешок. Запасные портянки — долой, лишнюю банку консервов — долой, запасную обойму к ТТ — долой. Вот что, нужен ли мне пистолет? Утром Стриж неназойливо намекнул, что лишний пистолет в группе не нужен, а мне и автомата вполне хватит. Сдам‑ка я ТТ на хранение вместе с документами старшине оперативного отдела. Кстати и блокнот свой толстый в клеёнчатом переплёте тоже ему сдам. Для записей там хватит и тоненькой тетрадочки. Вот мешок и полегчал!

Мне долго не удавалось заснуть, знобило. Что-то часто тебя стало знобить, Климов. Неужели нервничаешь? Малодушная мыслишка ковыряется в голове: напросился-таки на «запредельный» вариант… Ведь была же возможность красиво отойти: я же лазил с разведчиками к самой вражеской траншее, брал языка, попал под обстрел… Чего тебе ещё нужно? Заглянуть в самую преисподнюю? Может, ты сам не знаешь, чего хочешь, а, Климов? Да нет, я знаю, чего хочу. Я хочу иметь полное моральное право писать и об этих людях, и о жизни вообще. Я хочу стоять вровень со Стрижевским, я хочу уважать себя и хочу, чтобы меня уважали другие. Я хочу, чтобы Симонов не пожалел о своей рекомендации. Я просто не могу быть другим, таким уж меня мама родила… А что знобит, так это просто от перевозбуждения, недаром Олег рекомендовал глотнуть перед сном водки. Я нащупал в мешке флягу и, вытащив её, сделал большой глоток. Действительно полегчало. Я стал проваливаться в сон. В эту ночь приснился мне Юрка, друг мой по институту, по училищу, по жизни…

3

Юрка Лаптев, друг мой сердечный! Мы как-то сразу подружились, едва познакомились на вступительных экзаменах в институт. У нас было очень много общего и в биографиях, и в отношении к жизни. Мы и родились оба двенадцатого сентября двадцать первого года. Учились в одной группе, жили в одной комнате в студенческом общежитии. Он писал немного странноватые стихи, любил исполнять их под гитару. При всей своей странности эти стихи и песни притягивали слушателей, их хотелось слушать ещё и ещё. Считалось, что Лаптев целиком нацелен на стихотворчество. Он действительно был постоянным участником семинаров, темой которых была поэзия. Мало кто знал, что Юрка пишет ещё и прозу, только он её никому не давал читать, даже друзьям. Мне он всё-таки дал прочесть две толстенные тетради, в которых разместилась «вещь» под названием «Миры, что рядом». Юрка честно предупредил, что «вещь» до конца не завершена, что в ней пока больше вопросов, чем ответов. Проза его оказалась ещё более странной, чем стихи. Я потому и сказал о ней «вещь», что не нашёл ей определения. Роман — не роман, повесть — не повесть… Да и по жанру смесь фантасмагории с философией. Я многого там не понял, отдельные главы мне показались скучными, а некоторые читал с напряжённым интересом. Книга, среди прочего, содержала фабулу, которая особенно меня поразила. Речь шла о фантасмагорическом мире живых литературных персонажей существующих и несуществующих книг. Большинство из этих персонажей и не знают (а если им говорят, то не верят), что они являются марионетками в руках Творца (читай — автора). Другие начинают осознавать своё положение, но им от этих знаний только хуже. Самое незавидное положение у персонажей заднего плана. Они безлики, жизнь их совсем невыразительна. Если главные герои волей Творца наделены яркой судьбой, если они выходят сухими из любой воды, то персонажи заднего плана, как солдаты короля или гвардейцы кардинала, гибнут пачками, не успев влюбиться, жениться, родить детей… Творцу некогда и незачем было тратить время на такие пустяки. А ведь это всё живые люди, каждый из которых носит в душе целый мир. Но Творцу некогда, да и незачем с ними возиться, они нужны только как фон, оттеняющий главных героев. Однако если какой-то герой сдуру или по случайности проявлял самостоятельность и отклонялся от начертанной линии, то мог случайно попасть в другой сюжет (то есть в другую жизнь), где ему места среди главных героев не было. И катился тогда бывший герой в безликую, заготовленную на убой толпу… Управляли деятельностью персонажей наместники Творца. Они же контролировали параметры основной линии, не позволяя ей пересекаться с линиями других романов. Но настоящий главный герой Юркиной книги был действительно рыцарем без страха и упрёка, при этом Юрка умудрился создать образ героя очень реальным, осязаемым. Не придуманным! Юркин герой искренне верит в идеалы мифического светлого будущего, которые ему подсовывают власть имущие, посылая умирать за эти идеалы. Основным качеством Юркиного героя была ответственность за людей, которые по каким-либо причинам прибивались к нему, становились под его начало. По мере чтения книги становилось абсолютно ясно: герой не бросит этих людей ради спасения своей жизни, и это свойство для него также естественно, как дыхание. Судьба бросает его с линии на линию, наместники Творца и их свора подставляют и предают его каждый раз, при этом всё время герой стоит перед вечным выбором между нравственным и безнравственным… В целом «вещь» была необычной, я бы сказал — непривычной. К тому же трудно было смириться с ощущением незавершённости событий, хотелось бы, чтобы конец был более определённым. Многое имело прямую аналогию с существующей реальностью. А надо сказать, что при всей моей наивности и вере в светлое будущее всего человечества, многое в нашей жизни меня интуитивно отталкивает. И мне было очевидно: такую книгу не только не напечатают, но и взгреют за неё. Юрке об этом я честно сказал, а также признался и в том, что многого не понял, и попросил это непонятое объяснить. Он же грустно ответил: «Раз даже тебе надо объяснять, то что же говорить о других? Если написанное требует объяснения, значит либо читатель плох, либо писатель плох. Меня не устраивают оба варианта». На этом разговор о его прозе закончился и больше не возобновлялся. А вот о поэзии мы говорили по-прежнему много. Читали другу свои новые вирши, критиковали безжалостно и свои и чужие стихи, радовались своим и чужим удачам…

Вообще-то главным Юркиным свойством являлась необходимость задавать себе (а часто и другим) огромное количество вопросов. В основном это были вопросы философско-этической направленности, что, впрочем, не исключало и массы других направлений. Решал он свои же вопросы исключительно для себя самого, без малейшей мысли что-то где-то доказывать, публиковать. Читал он безумно много, не вылезал из библиотек. Утром, бывало, проснёшься — он уже читает (а может — ещё читает). Он бесстрашно «замахивался» на философские авторитеты. Не в смысле, что громил их с трибуны. Просто он, изучив очередные труды очередного писателя или философа, формировал своё представление о предмете и не боялся, если это его представление в корне расходилось с основоположниками. Например, в одном разговоре со мной, громя Кампанеллу за его несостоятельный «Город солнца», он попутно (кратко и доходчиво) объяснил мне, почему и Коммунизм по Марксу тоже утопия. Как ни наивен я был, но понимал, чем могут кончиться такие изыскания, и попросил Юрку больше ни с кем не обсуждать эту тему. Юрка же ответил, что этот вопрос для него решён раз и навсегда, а значит без крайней надобности к нему и возвращаться незачем, тем более сейчас ему гораздо интереснее понять природу богоискательства Канта. (Час от часу не легче, подумал я.) Как-то раз, когда он забрёл в очередные дебри непознаваемого, я шутливо сказал ему, что нельзя так разбрасываться, что нельзя объять необъятное. «А чего же ты хочешь? Жизнь — это сплошные вопросы! Или лучше сделать вид, что их не существует?» — ответил он очень серьёзно.

До окончания института оставалось совсем немного, когда началась война. Призвали нас одновременно в конце августа сорок первого. Мы вместе явились в военкомат, а потом вместе ехали в одном вагоне, рядом с другими такими же призывниками. Были мы одеты в то, в чём пришли на призывной пункт, и, естественно, ни о каком оружии и речи не было. Хотя вру, речь как раз была: кто-то кому-то где-то сказал, что экипируют и вооружат нас на месте прибытия. Опять же по слухам — нас должны были везти в район Ленинграда, но где-то разбомбили пути, и нас повезли в объезд. Часа два мы стояли на станции Савёлово. В Савёлове к нашему эшелону подцепили ещё три вагона с призывниками. Они были призваны из Калининской, Псковской и ещё более северных областей чуть ли не месяц назад, перекочёвывали из накопителя в накопитель, пока не попали в Савёловский, где ждали уже неделю. Местный военком едва ли не под пистолетом заставил нашего начальника поезда подцепить дополнительные вагоны с новобранцами, и мы тут же тронулись дальше. Ехали медленно, с частыми остановками. Через сутки попали в переплёт. Иначе и не назовёшь наше положение. Впереди был разбомблён железнодорожный мост и, как оказалось, сзади нас путь тоже отрезан, так как ближайшую станцию немецкая авиация прошлой ночью раздолбала в дым, вместе с находившимися там эшелонами. Так война впервые показала нам свои коготки… Ещё почти сутки неизвестности, пока начальник нашего эшелона искал связь, пока нашу судьбу кто-то где-то решал. Эти сутки мы провели в эшелоне. Рядом было поле с турнепсом, мы выбегали из вагонов, рвали турнепс и утоляли голод. К счастью, нас не бомбили. Дальше нами распорядились так: приказано было оставаться на месте, ждать прибытия ремонтников и помогать им в восстановлении моста. Бедлам и неразбериха были жуткими. Единственный офицер, сопровождавший нас и являющийся нашим командиром, оказался суетливым, крикливым, беспомощным человеком. Он даже не сам догадался разбить нас на группы и назначить там старших. На вопросы типа: «А что мы будем кушать? Домашний харч кончается…» — он только кричал, что надо было раньше думать и взять жратвы побольше. Не буду подробно вспоминать этот отрезок нашей с Юркой службы. А коротко события развивались так. Когда прибыли ремонтники, наладился хоть какой-то порядок. Часть наших ребят под руководством спецов работала на мосту, часть наладилась в соседние деревни на уборку картошки и на другие работы (за продукты, разумеется). Многие там же и ночевали. А если быть правдивым до конца, то скажу, что часть ребятишек (в основном из «савёловских» вагонов) просто разбежалась и в эшелон уже не вернулась. Из песни слова не выкинешь! Что было — то было…

Эшелон прибыл в город Череповец, и нас загнали на запасной путь. Опять неизвестность. Приказ: из вагонов не выходить. Прошёл час, три… Мы с Юркой решили сбегать на станцию — может, удастся обменять что-нибудь на курево… Пока бегали, искали, меняли — кошмар: наш эшелон ушёл! Мы стоим обалдевшие, и мысли у нас самые похоронные: патруль, комендатура, дезертирство, трибунал… Потом стали логически рассуждать: мы в цивильном, значит патруль нас не сразу возьмёт. А если и возьмёт, то документы, удостоверяющие личность, у нас при себе. Ещё есть справки, где сказано, что мы отчислены из института в связи с призывом в Красную армию. Есть повестки и приписные свидетельства с отметкой военкомата о призыве. И мы же не прячемся, мы хотим скорее на фронт! Короче, решили явиться в либо в ту же комендатуру, либо в местный военкомат. Где их только искать? Начальник вокзала наверняка знает. Вошли в здание, разыскали нужный кабинет, около которого толпа, жаждущих попасть к начальнику на приём. Ждём. Тут из кабинета выходит военный, по петлицам — подполковник. Мы к нему: «Товарищ подполковник, разрешите обратиться?» Разрешил. Объяснили коротко суть дела и попросили подсказать, куда нам надо явиться. «А документы у вас есть? Или тоже в эшелоне оставили?» Предъявили документы. Он внимательно их проверил и сказал: «Ну вот что, орёлики, пойдём‑ка со мной, у меня и поговорим». Идти пришлось не очень долго, через несколько кварталов подполковник подвёл нас к трёхэтажному зданию, казённым видом напоминающему школу. У входа стоял часовой, он козырнул подполковнику и пропустил нас в здание.

Проведя нас в кабинет, подполковник сразу, без предисловий, объяснил нам, что он является начальником Лепельского военного пехотного училища, эвакуированного сюда из города Пепеля. Он же, по совместительству, является начальником череповецкого гарнизона, поскольку весь военный гарнизон города и состоит из курсантов его училища. И он, подполковник Куракин, данной ему властью, зачисляет нас курсантами вверенного ему училища. Потом уже менее официальным тоном, даже как-то по-домашнему, сказал, что в армии ощутимая нехватка младшего комсостава, что срок обучения курсантов резко сокращён. После четырёх месяцев обучения нас выпустят младшими лейтенантами, командирами взводов. А ещё он доверительно добавил, что образовательный уровень контингента, направляемого в училище теми же военкоматами, страшно низок. Семь классов — это мечта, это даже очень хорошо. Недавно в числе вновь прибывших обнаружилось несколько человек абсолютно неграмотных. Как пропустили? Их, конечно, отправили рядовыми на фронт. Так что два московских студента — находка для училища, и что на нас будут смотреть, как на правофланговых. «Кстати, а военная подготовка у вас в институте была?» — спросил он. «Была, товарищ подполковник. Мы даже прошлым летом успели пройти полевую практику в Гороховецких военных лагерях. Мы даже зачёт по военной практике сдали на тему: стрелковый взвод в наступлении. Только вот званий командиров запаса нам не присвоили».— «Знаю, знаю. Приказ был наркома обороны Тимошенко — отменить военную подготовку в гражданских ВУЗах. И присвоение студентам командирских званий отменить. Видно, не хотели Гитлеру лишний повод давать для обвинения нас в милитаризации. Дескать в СССР на словах готовят столько-то офицеров, а на деле гораздо больше. Уж не к агрессии ли готовятся?» Подполковник что-то написал на листочке и с этим листком подошёл к карте, висевшей на стене, с минуту смотрел на неё невидящим взглядом. Сказал, обращаясь к карте: «Нам бы день простоять, да ночь продержаться». Потом отдал нам листок и приказал: «А теперь отправляйтесь на первый этаж в комнату два‑Б, там лейтенант Романцев вас оформит и скажет, что и как».

Четыре курсантских месяца в городе Череповце сорок первого года… Много это или мало? У каждого своя мерка, у каждого своя память. Подъём в пять тридцать, вместо зарядки — пробежка два, а то и три километра, скудный завтрак (перловка) и занятия до обеда, в обед та же перловка, только разбавленная водой, на второе перловая каша, только политая жиром, чай. И занятия до ужина. На ужин… После ужина политинформация.

Отбой в двадцать три тридцать. Уже через полмесяца начались полевые учения. Бесконечные марш-броски, с постоянно увеличивающейся дальностью. Наша рота считалась пулемётной. Из курсантов этой роты, в которую были собраны ребята чуть пограмотнее других, готовили командиров пулемётных взводов и рот. Эти архаичные подразделения ещё существовали в Красной армии. Они порой несколько восполняли нехватку артиллерии. Например, батарея из четырёх или шести пулемётов «Максим» могла вести по скоплению противника массированный огонь с закрытых позиций (практически навесным огнём). Стрельба корректировалась наблюдателем по артиллерийским принципам. При марш-броске пулемёты приходилось нести на себе. При этом пулемёт разбирался на три составные части: станок, щит, ствол с приёмником. Самым тяжёлым был станок, впрочем и остальное было не многим легче. Самым стандартным был бросок на тридцать километров, но бывало и пятьдесят. Два раза было сто! Надо ли говорить, что при такой нагрузке и таком питании мы были не просто голодны, а очень голодны. Жрать хотелось даже во сне. Кто сказал, что к голоду можно привыкнуть? Смотря какой голод! Говорят, если совсем не есть, то чувство голода атрофируется. Может, и так. Но если тебя кормят мало и регулярно — чувство голода держит тебя мёртвой хваткой, это я утверждаю. Что ещё, кроме марш-бросков и голода, запомнилось из той курсантской жизни?

Вот первый всплывающий в памяти эпизод. Проблему с питанием решили как-то облегчить путём рыбной ловли. Для этого выделялось двое курсантов во главе с офицером. Рыбная «ловля» осуществлялась самым варварским методом. Рыбу глушили гранатами. Технология была следующая: на одном из весьма дальних озёр (километров двадцать от города) мы держали лодку-плоскодонку. С утра «рыболовы» отправлялись туда с мешками гранат за спиной. На озере группа садилась в лодку: курсанты гребли, офицер сидел на корме, гранаты выкладывались на дно лодки перед ним. Гранаты были системы Ф‑1 (лимонки). Метрах в двадцати от берега офицер начинал работу. Он готовил их к «бою» и опускал с кормы в воду. На определённой глубине гранаты рвались и глушили рыбу. Всё вроде бы просто. А в тот день всё пошло наперекосяк. Я тот день — первое ноября — на всю жизнь запомнил. Отрядили нас с Юркой за рыбой под началом лейтенанта Свиридова, командира нашего взвода. Сначала всё шло как надо: мы гребём, упираемся, а Свиридов гранатами занимается. И как так получилось, что он готовую к взрыву гранату из рук выпустил — да в лодку?! Потом-то мы догадались, да и не в этом суть. Вот лежит эта граната среди других, вроде она, вроде и не она. Счёт идёт на мгновения. У Ф‑1 среднее время до взрыва после отпускания предохранительной скобы всего три-четыре секунды! И мы все трое сиганули за борт! Взрыв! Осколки визжат! До берега метров двадцать или тридцать. Мы в шинелях! Умудрились их сбросить, кое-как доплыли до берега. Череповец — это Вологодская область, это не Сочи. Могло в тот день и очень морозно быть, но нам и тут повезло. Было ниже нуля, может так три-пять градусов и без ветра. Лейтенант наш командует: «Ребята, бросок на двадцать километров, бегом марш!» И мы побежали… Свиридов только командует время от времени убавить или прибавить темп…

Надо отметить, что спортсменом он был отличным. Из-за этого и курсантам часто приходилось терпеть от него. Он органически не понимал, почему это курсант не может выполнить то, что может выполнить он. На марш-бросках он был просто зверь! Бывало курсант взмолится, говорит: хоть убейте, хоть на фронт отправьте, не могу больше… А он: «Лентяй! Другие могут, а ты нет? Ты и на фронте будешь ныть, мол, не могу? А ну вперёд, а то в трибунал отдам за неподчинение командиру! Один раз (тоже на марш-броске) мы шли мимо бывшего капустного поля. Капусту убрали, но отдельные порченые кочаны и оборванные листья лежали по краю. Голодные курсанты стали выбегать на раскисшее осеннее поле, хватить эту капусту и есть её тут же на марше. Сначала лейтенант смотрел на это сквозь пальцы. Понимал же и сам, что такое голодное брюхо. Потом интуиция подсказала ему, чем эта капуста может обернуться: «Отставить! Прекратить есть капусту, выкинуть её! Вас же понос разнесёт на марше, нам идти ещё целый день!» Кто-то послушался и выкинул, кто-то просто не успел много съесть, но кто-то и обожрался с голодухи. И вот уже через пару часов их колонны послышалось: «Товарищ лейтенант, разрешите выйти из строя! Товарищ лейтенант…» На первый раз он разрешил, приказав всему взводу остановиться и оправиться. Но история уже через час повторилась. Тут уж лейтенант прервал «разговорчики в строю», сказав, что до привала ещё два часа и будете идти без остановки. А «поносники» пусть в штаны оправляются, умнее будут. Просьбы одного из несчастных не прекращались долго, пока рядом идущие не взмолились: «Товарищ лейтенант разрешите ему выйти из строя, от него воняет, спасу нет!» Только после этого лейтенант скомандовал остановку и обратился к нам со словами: «Я вам не враг, и меньше всего хочу вас мучить. Но впереди фронт, и если вы не привыкнете выкладываться до последнего, то погубите и своих бойцов и себя. Из-за пустяка, из-за гнилого кочана капусты погубите. Из-за неумения просто быстро пройти пятьдесят километров… Пять минут отдыха. Кому надо — оправиться. Больше поблажек не ждите». И действительно, проступков не спускал… Например, некоторые курсанты повадились ночью ходить по большой нужде не в туалет, что стоял в отдалении от основного здания, а прямо у задней стены, чуть ли не под окнами. Холодно им было бегать до общего домика. (В нашем здании давно уже не функционировал нормальный туалет.) Так вот, когда одного курсанта поймали на месте «преступления», то лейтенант заставил его руками своё дерьмо в сортир относить. Жестокость ли это? Не знаю. Знаю, что для своих курсантов он отстаивал каждый положенный грамм пайка, каждую минуту отдыха, которую так и норовили урвать у нас для выполнения каких-нибудь побочных нужд. Когда один курсант на учении сломал ногу, лейтенант нёс его наравне со всеми. А вот ещё штрих к портрету Алексея Васильевича Свиридова: поскольку он не курил, мог бы обменивать табак на что-то съестное, как это делали другие. Он же отдавал свой табак курсантам. А главное: он все марши выполнял вместе с нами и выкладку нёс на себе такую же.

…И мы добежали! Добежали до самого училища, и что интересно — никто из нас даже насморка не схватил. А почему взрыв нас не убил? Ведь детонировало не меньше двух десятков гранат! Всё тоже чудо или его величество случай — взрывная волна почему-то пошла строго по вертикали. Видимо, получился так называемый направленный взрыв.

Другой запомнившийся эпизод связан с подполковником Куракиным. Началом этой истории послужила моя случайная встреча (опять же на вокзале) с одним московским знакомым. Меня послали за чем-то на вокзал, и я шёл по запасным путям вдоль очередного эшелона. Вдруг меня окликнули по имени. Ба! Это Феликс Фролов, я его знал студентом, когда он обитал в нашем общежитии. (Один этаж нашего общежития одно время занимали студенты горного института). Феликс успел окончить этот институт прямо перед началом войны. С присвоением званий у них была точно такая же история, но гляжу — Феликс в лейтенантской форме, с пистолетом в новенькой кобуре. Начались расспросы. Выяснилось, что командир их бригады обладает полномочием от имени командарма присваивать военнослужащим младшие офицерские звания. Это право дано ему и некоторым другим старшим командирам. Феликс, увлечённо жестикулируя, бубнил: «Наш командир — золото! Настоящий фронтовик! Он Звезду Героя ещё за Монголию получил. Очень толковый. Сразу понимает, что к чему. Мы же готовые офицеры. Кому, как не нам, звания присваивать? Вот и дал мне сразу лейтенанта! Слушай, зачем тебе в училище гнить, шагистикой заниматься, на тыловом пайке пухнуть? Пошли к нему, у нас командиров взводов некомплект. Он черкнёт пару строк твоему начальнику, и тебя отпустят к нам. Ты же не в тыл просишься. Что? И Лапоть с тобой? Вот здорово! Вместе и проситесь к нам!» А ведь он быстро обработал меня. Отвёл в штабной вагон, представил комбригу. После недолгих разговоров он подписал мой рапорт и велел подписать его у нашего начальника. (На Лаптева я тоже получил «добро».) Рванул в училище, успел переговорить с Юркой, и мы попросились на приём к нашему подполковнику. Куракин выслушал нас молча. Сказал: «Сейчас обед, идите в столовую. А после отбоя пусть Климов ко мне явится». Стало ясно, что он нас не отпустит… Что про нас подумает Феликс и его комбриг? Конечно, решат, что мы струсили, что хотим в тылу ещё побыть…

После отбоя я, как приказано, явился к подполковнику. Он предложил сесть, закурил и предложил мне. «Послушай, сынок, войны на твою долю — ох как ещё хватит! Ещё навоюешься, надеюсь. Надеюсь, потому что ведь и в первом бою убивают. Куда ты торопишься? Думаешь, в институте военную подготовку прошёл? Да тебе хоть дали толком пострелять? Побыл в Гороховцах и думаешь, что стал офицером? Да мы тут из кожи вон лезем, чтобы хоть чему-то вас научить за эти четыре отпущенных месяца. Да! От большой нужды мы даём лейтенантские кубики восемнадцатилетним пацанам и даём им право командовать людьми. Людьми! Пойми, это не пешки на доске. Ну отпущу я тебя сейчас на фронт. Ну дадут тебе досрочно звание. Хорошо, если судьба пощадит, и ты необходимые знания накопишь в бою. А если нет? Если по незнанию в первом же бою и людей положишь и сам сгинешь? Что толку-то! Свиридов ваш всю финскую прошёл, уж он знает, чему вас учить. А то, что у него наград нет — так та война была для нас, чтоб ты знал, не победной. Орденов да медалей за неё мало давали. Так что давай-ка учись, пока есть возможность. Тут хоть голодно, но кормят регулярно. Тут хоть мало спите, да на койках, на простынях и под одеялами. Тут, наконец, крыша над головой. А в окопах сейчас холодно, мокро. Я уж не говорю, что там убивают. Так что не торопись туда, а учись серьёзно. Вот новый, крупнокалиберный, пулемёт изучать начнём… И вот ещё что: болтай поменьше! А то тут на тебя форменный донос написал один наш курсант. Хорошо у нас политрук толковый, ко мне с этой бумажкой пришёл…» Из дальнейшего разговора выяснилось, что в политдонесении я практически обвинялся в антисоветской пропаганде. Дескать, говорил я, что наш советский рубль — это пустая бумага, и что официальные государственные цены не имеют ничего общего с действительностью. Далее Куракин сказал: «Я не знаю и не хочу знать, что ты там говорил на самом деле, хода я этому доносу не дам, но ты прекрати всякие посторонние разговоры! Всё, разговор окончен! Иди спать!»

Когда я той же ночью передал наш разговор Юрке, он без увиливаний сказал, вернее прошептал: «Про фронт я совершенно с ним согласен, но не мог же я остаться тут, если бы ты пошёл на фронт. А про донос яснее ясного. Помнишь, после политинформации Русаков к нам подошёл, объясните, мол, братцы-студенты, что такое инфляция?» Ну конечно я вспомнил. Подкатил Русаков к нам с этой просьбой, говорит: «Политрук научные термины употребляет, непонятные. Растолкуйте, о чём речь?» Я растолковал, как попроще, примеры живые приводил. Антисоветского ничего в моих объяснениях не было, а то, что на рубль ничего купить нельзя — любой знает. А эта сволочь, значит, так со мной обошлась. Чем же я ему не угодил? Тут Юра мне и подсказал: «Он на должность помкомвзвода метит, а Свиридов недавно обмолвился, что Климов — один из лучших. Вот и решил он проверенным способом действовать. Игра стоит свеч, ведь с той должностью могут и в училище оставить. Но мы-то фронта не боимся, так что плюнь ты на это дело. А с эти гадом, даст бог, ещё сквитаемся». Ах, друг мой Юрка! Как же тепло мне стало от его слов. Как облегчал он мне жизнь весь этот нелёгкий период. Когда выдавалась возможность, мы предавались интеллектуальным пиршествам, читая наизусть стихи. Он их знал гораздо больше, в том числе и те, которые не всякий имел возможность прочитать. Он читал мне стихи Есенина, Цветаевой, Ахматовой, Гумилёва, Белого… Он читал мне наизусть рассказы Аверченко… От одной темы он только уходил, от своей книги, название которой врезалось мне в душу: «Миры, что рядом»… Однажды я пробовал его раскрутить на разговор об этой книге. Стал расспрашивать, что он подразумевал в тех или иных случаях. «Ответов нет,— сказал он,— лишь сплошные вопросы». Где эта рукопись? Юрка ответил, что оставил её у одной девушки. Вот как! У Юрки есть девушка, а я и не знал, и никто из наших ребят не знал. Я упрекнул друга, мол, мне бы уж мог сказать. «Тогда не мог»,— ответил Юрка и вдруг вынул из пакетика с документами маленькую любительскую фотографию. На пеньке сидела девушка, головка её была чуть наклонена отчего косы спускались почти до земли. Смотрела она не в аппарат, а немного в сторону. Взгляд был грустный. «Красивая»,— сказал я. «Красивая»,— как эхо откликнулся Юрка. Расспрашивать о сердечных делах у нас с ним было не принято, а больше он ничего и не рассказывал.

Новый сорок второй год мы успели встретить в училище. Тридцать первого декабря подполковник нас поздравил с Новым годом и прозрачно намекнул, что наш выпуск — дело двух-трёх дней. И точно, второго января первую роту курсантов выстроили на плацу и зачитали приказ о присвоении каждому из нас воинского звания младший лейтенант. Торжественно вручили «кубари», которые мы немедленно прикрепили на петлицы. Праздничный обед мало чем отличался от обычного, разве что величиной порции. Каждому вручили пакет с предписанием по месту дальнейшего прохождения службы. К нашей радости мы с Юркой опять вместе. (Видно, из-за того, что наши фамилии по алфавиту в списке стояли рядом.) Отбытие объявили на завтра. Я, Юрка и Володя Ковалёв решили подойти к Свиридову, чтобы поблагодарить за науку. Он к тому моменту был уже командиром роты. Многие на него держали зуб, считая его службистом и придирой. А мы так уже не считали. Невзирая на неодобрительные взгляды некоторых бывших курсантов, мы подошли к лейтенанту и громко (чтоб все слышали) поблагодарили его за науку, за переданный нам военный опыт, приобретённый им на финской войне. Он не ожидал, и был явно тронут. Смущённо жал нам руки. Мы тут же спросили, почему он не говорил нам, что был на финской войне? «А гордиться нечем. Как вспомнишь, сколько там глупостей мы наделали, так впору от стыда под снег спрятаться»,— очень тихо ответил он нам. …Уже на другой день мы убыли в действующую армию.

Относительно свежий полк, в который мы попали, получил приказ деблокировать окружённую под Вязьмой кавалерийскую часть. Командующий нашим полком, капитан Иванов, был, как кто-то сказал, из молодых да ранних. Он метался вдоль окопов, сорвавшимся голосом призывал идти вперёд, за Родину, за Сталина! Атаковали по ровному белому полю, каждый раз откатываясь назад и оставляя на снегу сероватые бугорки. Скоро этими бугорками было покрыто всё поле, а командир матом и пистолетом снова и снова поднимал людей из окопов. Через день поредевший полк наскоро пополнялся маршевыми ротами и всё повторялось снова. После многодневных атак нам удалось прорвать кольцо окружения, войти в прорыв и создать коридор для выхода окружённых. Но немцы мощными фланговыми ударами перерезали этот коридор, более того, заставили наши части отступить восточнее рубежей, занимаемых ранее. Наш полк оказался разорванным на две части. Одна соединилась с кавалеристами, пополнив ряды окружённых. Другая отступила. Нам с Юркой не повезло, мы оказались в окружении. Сводная наша группа закрепились на окраине крошечной деревеньки, которая носила название Сидоровы Трошки. Немцы изредка лениво нас атаковали, прощупывая нашу оборону. Очевидно у них уже не было сил для активных действий. Сил явно не хватало и у нас, но наш командир, вопреки очевидному, снова и снова поднимал нас на прорыв.

При одной из очередных попыток пробиться меня ранило в ногу и в голову. Я остался лежать без сознания метрах в тридцати от нашей передовой линии. Вытащить раненых не давал немецкий пулемёт, неуклонно пресекавший любое движение на поле. И всё же Юрка пополз ко мне, и что удивительно — дополз. И обратно доволок. Немец в него попал, когда мы были почти в недосягаемости. Почти…

…На войне каждый день длинный. Если считать с момента нашего прибытия на фронт — Юрка прожил на войне тридцать девять дней. Из них девять дней он умирал. Мы лежали в подвале полуразрушенного дома, где разместили часть раненых. Ему было очень тяжело, пуля застряла в животе, начинался перитонит. И всё же он ещё пытался чего-то записывать. Пару раз я видел, как он что-то писал карандашом в своей тетрадочке. О своём положении он сказал только раз: «Проклятая боль отнимает у меня возможность даже думать». Он долго смотрел на меня своими ясными, всё понимающими глазами и добавил: «Я даже не знаю, чем кончилась моя книга… Осталось столько вопросов… А может, на них и нет ответов?» Он умер в последний день февраля. Прежде чем политрук забрал Юркины документы, я вынул из них конверт с фотографией девушки с косами до земли. На конверте был и обратный адрес: город Севастополь… Его тоненькую ученическую тетрадь, найденную в мешке, я тоже взял себе. В тот момент у меня не было сил её читать. И потом было не до этого. Я прочёл его записи только после выхода из окружения. Там, среди прочего, я прочёл и очень тяжёлые стихи, написанные, видимо, в эти последние февральские дни и отражающие всё его отчаянное физическое и моральное состояние:

Посмотрел на часы: двадцать три ноль пять.

Я хочу спать.

Я хочу спать.

Я хочу спать, хоть с бомбой в руке,

Я хочу заснуть.

Хоть на потолке…

Я хочу заснуть,

Хоть где-нибудь.

Я посмотрел на часы — час ночи без пяти.

Я хочу в сортир, но не могу идти…

Хочу спать.

Я хочу заснуть.

На полу или на потолке.

Хоть где-нибудь.

Я посмотрел на часы — ноль два двадцать две.

Моё сердце почему-то стучит где-то в голове.

Хочу спать.

Я хочу заснуть.

На кровати или на потолке.

Хоть где-нибудь.

Я посмотрел на часы — три двадцать семь.

Я не понял, время что, не идёт совсем?

Хочу спать.

Я хочу заснуть.

На стене или на потолке.

Хоть где-нибудь.

Я посмотрел на часы — на них пятый час.

Значит я всё же спал, но это кончилось на раз.

Хочу спать.

Я хочу заснуть.

На снегу или на потолке.

Хоть где-нибудь.

Я посмотрел на часы — время полшестого.

Какого черта я проснулся снова?

Хочу спать.

Я хочу заснуть.

Под потолком, на потолке,

Хочу заснуть,

Хоть где-нибудь…

Я хочу заснуть:

на кровати, на полу, на унитазе, на стене, на подоконнике, на лампе, или мордой в умывальник, буквой зю, в коленной стойке, или с миной под подушкой, или в тумбочке сложившись…

Хоть где-нибудь!!!

А ведь за все девять дней я не слышал от него ни единой жалобы и, поверьте, ни единого стона…

На последней странице его тетрадочки были крупно написаны всего два слова, обведённые несколько раз. Он написал: «СПЛОШНЫЕ ВОПРОСЫ»…

В той же тетрадочке я нашёл философские стихи о трагической сущности героизма, которые я поставил бы эпиграфом к повести о нём самом, если бы таковая была. Первая строфа этих стихов начинался так: «Когда герой не человек, а лишь прекрасный миф…»

С тех пор я видел много смертей. Страшно признаться: даже привык к ситуации, когда только что разговаривал с человеком, а вот его уже нет. Но Юркина смерть сидит у меня в сердце, как игла, как осколок. Я ни на минуту не забываю его чистых глаз, его взгляд, отражающий всю муку и отчаяние уходящей жизни. С его смертью потерялось что-то очень важное, что-то очень необходимое мне. Я не могу точно объяснить это состояние. Наверно, это что-то от потери смысла жизни вообще. Наверно, так тоскует душа. Зачем, зачем все вокруг? Зачем внутри меня целый мир, если вот так просто он превращается в ничто? Сплошные вопросы…

4

Наступило утро тринадцатого июня. Сегодня разведка боем и переброска…

…Зачем он мне приснился перед уходом на ту сторону? Говорят, что если умершие во сне тебя зовут, то нельзя идти к ним. Примета плохая, к смерти. Но Юрка не звал меня никуда, он просто смотрел на меня своими ясными глазами и молчал. Смотрел и молчал. Его взгляд не оставлял меня всё утро, хотя дел было по горло, и они должны были поглотить меня целиком. К обеду стало поспокойнее, практически все вопросы решены. Пошли к танкистам тренироваться в размещении и высадке из танка. Оказалось, что первоначальное решение размещаться в танке по трое явно не подходило. Вместе с двумя танкистами получалось пять человек плюс оружие, рюкзаки, рация… Утрамбоваться ещё кое-как было можно, но в дальнейшем… При всех вариантах нашего размещения высадка из танка через донный люк превращалась в чрезвычайно сложный и долгий процесс. Да и механик-водитель был сильно скован в действиях. Поэтому решено было размещаться в трёх танках по двое. Разделились так: Я с Летуненко, Стрижевский с радистом Лариным, Евсеев с Ракиным. За несколько часов общения с танкистами мы успели с ними как-то сблизиться. Я давно заметил, что на фронте сближение людей происходит гораздо быстрее, чем в мирной жизни. Командир «нашего» танка (он же командир танкового взвода) — лейтенант Павел Несветаев. Родом из Вологды. Скуластое лицо, серые глаза, чуть заострённый и вздёрнутый нос. Основное моё с ним знакомство состоялось за импровизированным обедом, в перерыве между нашими упражнениями. Несветаев ел пустую кашу, в то время как на столе стояла открытая банка тушёнки, заботливо разогретая на костре. Танкист, раскладывающий тушёнку по котелкам, почему-то Несветаеву мяса не положил, а когда я, чтобы исправить оплошность, пододвинул тушёнку поближе к командиру, тот же танкист сказал: «Не надо, он не будет…» Почему Несветаев не ел мяса, я узнал несколько позже, от всезнающего Летуненко. В целом же, в результате моего короткого знакомства с Павлом и из рассказов Летуненко, нарисовалась следующая картина. Павлу Григорьевичу Несветаеву девятнадцать с половиной лет. В мае сорок третьего, закончив ускоренный курс танкового училища, младший лейтенант Несветаев попал на Курскую дугу и свой первый бой принял под Прохоровкой. (Что там творилось на самом деле я только слышал от одного корреспондента. Но ни в одной газете не было ни намёка, что наши потери были огромны. Во многих танковых батальонах не осталось ни одной машины…) Несветаеву повезло, он остался жив и даже не ранен, хотя его танк был подбит прямым попаданием снаряда. Тут, кстати, он отметил, что в том бою их танковый батальон был укомплектован английскими танками типа «Черчилль». На этих танках экипаж защищён спереди не только бронёй, но и двигателем. Это и спасло экипаж Несветаева при прямом попадании снаряда, пробившего лобовую броню, так как удар принял на себя двигатель… Той же ночью, после страшного дневного боя танкисты у костра готовили какую-то пишу. Очумевший, ничего не соображающий Павел, к тому же хлебнувший спирта, жевал подсунутый кем-то кусок поджаренного на костре мяса. А утром оказалось, что какой-то «шутник» дал молодому парню кусок человеческой руки, «поджаренной» в горевшем танке. Павла рвало кровью… После этого он физически не мог есть мяса, как бы голоден он ни был. Его просто выворачивало наизнанку… Но никто из знающих эту его слабость никогда не смеялся и не шутил по этому поводу. Танкисты любили и уважали Павла, в свои неполные двадцать лет он уже был ассом танкового боя. С разведчиками Несветаев взаимодействует не впервые, так как на его взвод возложены функции танковой разведки. Это именно с Павлом разведчики Стрижа обнаружили артиллерийскую засаду около Ключарей, и Павел лично разбил эту батарею. Стриж намеренно определил меня в танк к Несветаеву, подчеркнув, что так он будет меньше волноваться за корреспондента. «Он танк знает лучше конструктора, водит — как Бог, стреляет — как Бог», — такую краткую, но ёмкую характеристику дал Стрижевский Несветаеву.

Я часто размышлял о феномене фронтовых встреч, симпатий. Как правило, фронтовые встречи коротки, а люди такие разные. Одни из них стираются из памяти сразу или чуть позже, другие остаются навсегда. Несветаев — из тех, кто остаётся навсегда. Хотя сколько мы были рядом? Полдня… Очень краткая лекция об особенностях и возможностях танка, несколько необходимых примеров из боевой практики, пара коротких охотничьих баек из довоенной жизни. И, конечно же, бой, прорыв… И вот уже в тайниках моей памяти навсегда его лицо — скуластое, твёрдое, словно вырубленное из камня… И дело не только в том, что и личность, и судьба его весьма незаурядны. Предполагаю, что в человеческой душе есть ещё какие-то неведомые струны, и когда они звучат в унисон со струнами другого человека — получается это самое «навсегда».

С заходом солнца началась танковая атака. С самого начала нас постигла неудача: танк, в котором были Евсеев и Ракин, немцы сразу же подбили. Мы за дымом этого не видели. Нам об этом сообщил по рации командир другого танка, уже после того, как посадил на броню уцелевших и отступил к нашей передовой линии. Сообщение пришло, когда мы уже преодолели немецкий передний край левее селения Крынки и, изображая увлёкшихся победой рубак, рванули вперёд, давя всё, что попадалось на пути. Я не мог не восхищаться Несветаевым, наблюдая его в деле. Он и танк — единый организм, ни одного лишнего движения, всё целесообразно и выверено. Конечно же, многое в его действиях тогда было мне непонятно. Позже кое-что объяснил мне Максим, ранее участвовавший в танковых десантах… Поля боя я не видел, так как был сосредоточен на подаче снарядов. Как мы пересекли переднюю линию немецкой обороны — не видел тоже. Что-то хрустнуло под танком, и Несветаев выкрикнул: «Есть, прошли!» В задачу танкистов не входила переброска нас через рокаду Витебск — Орша, так как вторая (резервная) линия немецких окопов шла почти рядом с ней. Но соблазн пересечь рокаду на танках был слишком велик. Наши танкисты, переговорив меж собой по рации и посоветовавшись со Стрижом, прошли вперёд по мелколесью с километр и выскочили на рокадное шоссе, соединяющие Витебск и Оршу. Шоссе шло параллельно линии фронта, что давало немцам возможность быстро перебрасывать резервы в нужное место. Вот и сейчас по шоссе катила колонна из трёх грузовиков. Действительно увлёкшиеся танкисты развернулись вдоль шоссе и в дым расстреляли эту колонну, завершив дело гусеницами. Затем сошли с шоссе, немного прошли по просёлку и высадили нас. Несветаев быстро пожал нам руки. Глаза его азартно блестели: «Ну, как мы их? Теперь — до свидания, а нам уже пора возвращаться».

Наши танки, развернувшись, растворились в сумерках. Лес в этом месте был мшистым и всё таким же редким. По нему уже в темноте мы достигли второй линии окопов, которая оказалась действительно недалеко. Как и предполагалось, она была не занята, а только патрулировалась. Пересекли её и уже через час были в нормальном лесном массиве. С одной стороны, все складывалось удачно, с другой — нервировал некомплект нашей группы. (Я потом спросил Стрижа, как бы тот повёл себя, узнай он о сокращении нашей группы ещё до перехода линии фронта. Он честно признался, что не знает, но считает, что в момент получения сообщения возвращаться уже не имело смысла.) До утра было ещё далеко, и наша группа, уменьшенная на треть, углублялась в лес, двигаясь точно на запад в направлении города Лепеля, имя которого носит моё родное пехотное училище. От места нашей высадки до Лепеля точно по прямой было ровно сто двадцать километров.

Далее наша одиссея подробно описана в моём репортаже «Глазами разведчика», опубликованного в «Красной звезде». Описана достаточно правдиво, без приукрашиваний. Да и не требовалось придумывать лишнего, и без того острых моментов хватало. Была, правда, одна неточность в моём репортаже. По тексту выходило, что мы держали постоянную радиосвязь с нашим командованием, регулярно сообщая по рации новые сведения о немцах. На самом деле Стриж только два раза выходил в эфир. Потом он сказал мне, что вообще хотел ограничиться одним выходом, намекнув, что с Моргуновым такой вариант связи приватно оговаривался. У немцев служба радиопеленгации поставлена очень хорошо, поэтому лишний сеанс связи значительно увеличивал наш риск. В остальных деталях описанные мной действия разведчиков — сущая правда. Однако драматический конец нашего рейда в репортаж не вошёл. А в действительности получилось так, что мы нарвались-таки на немцев. Произошло это, когда уже пора было возвращаться, так как задача была в целом выполнена. Почти день мы отсиживались в осиннике, а с вечера всю ночь шли на восток. К рассвету остановились передохнуть. Дозорных решили менять через полчаса. Дежурил Ларин, когда Стриж проснулся и разбудил всех: «Немцы!» Ларин недоумённо пожал плечами: «Вроде тихо, никого нет…» Летуненко: «Если командир говорит „немцы“ — значит немцы!» Мы поднялись и пошли туда, куда повёл нас Стриж. Только уже через полчаса он остановился: «Немцы… И тут немцы… Ладно, попробуем прорваться». В целом ситуация складывалась следующая: впереди, слева и справа маршевые отряды немцев расположился на отдых. То ли они ночевали здесь, то ли собрались устроить днёвку, скрываясь от воздушной разведки. Их стоянки, занимая наиболее густые массивы зелени, расположились в форме подковы. Мы же зашли в середину этой «подковы». А сзади нас шёл, догоняя, ещё один отряд, который, видимо, ночью двигался к линии фронта, а сейчас также искал место для дневного отдыха в лесу. Мышеловка! Незаметно пройти уже нельзя. Подумав немного Стриж шёпотом изложил нам тактику прорыва. Она строилась на возможности хоть в первые секунды столкнуть две группы немцев. Итак… Сейчас ждём подхода заднего отряда. Он вот-вот подойдёт. Летуненко заляжет у поваленного дуба и встретит огнём переднюю группу немцев. Одновременно с ним Стриж начнёт поливать длинными очередями немцев, уже расположившихся на отдых. Мы с Лариным ждём метрах в двадцати левее. Когда начнётся стрельба мы должны побежать в сторону (под прямым углом к линии огня), гранатами прокладывая себе дорогу через отдыхающих немцев. Стриж и Летуненко бегут в след за нами. Возможно, возникнет кутерьма, и часть немцев немного постреляет друг в друга. А нам дорога каждая выигранная секунда.

Может быть, я вернусь к детальному описанию нашего последнего боя, а сейчас просто нет сил. Скажу только, что кутерьма действительно была, и немцы несколько минут палили и в нас, и друг в друга. В результате радист наш Ларин был убит, а все остальные ранены, причём Летуненко очень серьёзно. Бой был быстротечным и, я бы сказал, очень «огненасыщенным». Прорывая боковую часть «подковы» мы швыряли гранаты вперёд, направо и налево, а потом бежали и стреляли без перерыва. Немцы были так близко, что, казалось, рукопашной не избежать. Спасла нас, конечно же, неожиданность нашего нападения. Одуревшие от ночного перехода и последующего короткого сна немцы ничего не поняли. Они начали палить, сначала ничего не соображая. Однако плотность огня и близость сторон не дали нам прорваться без потерь. Летуненко был ранен, похоже, осколками собственной фанаты, а Ларин нос к носу напоролся на неспавшее охранение и принял на себя огонь нескольких автоматов. Возникший слева от них Стриж в упор расстрелял эту группу немцев и сам был ранен. В меня попало уже вдогонку, когда кольцо, по сути, было прорвано. За короткое время непрерывного огня мы расстреляли все патроны и израсходовали все гранаты. Это, правда, помогло нам оторваться от немцев, и они нас потеряли. Надо признаться, что и мы, выйдя из боя, не могли сориентироваться на местности. После нескольких часов блужданий набрели на крошечный хутор, каких много разбросано по белорусским лесам. Стриж пошёл один на разведку, вернулся мрачный: хозяин встретил его враждебно, посоветовал поскорей уходить с хутора. Сказал, что из-за таких вот немцы могут расстрелять его и всю его семью. Ещё и про раскулаченных родственников вспомнил. Такой запросто выдаст нас немцам. Хорошо хоть сказал название хутора, теперь можно было восстановить ориентировку. Решили идти на север, даже скорее на северо-запад. Может, в этом направлении немцы будут меньше нас искать?

Мы наткнулись на брошенный лесной партизанский лагерь. Может быть, и не совсем партизанский, а просто лагерь местных жителей, потерявших кров в результате карательных акций оккупантов. Об этом говорили брошенные детские вещи, нехитрые женские принадлежности. Очевидно, немцы в поисках партизан добрались и до этого убежища несчастных людей. Стриж сразу же решил остановиться здесь, да и выбора у нас просто не было. Летуненко, который в горячке ухода от преследования ещё как-то передвигался, теперь был совсем плох и уже не мог идти. Я тоже шёл на последнем пределе. Моя рана, хотя и не такая тяжёлая, как у Максима, всё же здорово припекала. Стриж тоже был ранен. Как его ранило в бедро, я видел совершенно отчётливо. Вон, вся штанина у него в запёкшейся крови. Но на мой вопрос об этом он только отмахнулся: «Пустяки… Хватит одной перевязки…» Мы заняли наименее разрушенную землянку, в которой даже была сложенная из камней печурка, легли на бревенчатые, крытые прошлогодней хвоей нары и от усталости сразу заснули. Когда я проснулся, уже рассвело. Стрижа в землянке не было. В печурке потрескивал огонь, в ведре кипела вода. Минут через пять появился Стриж: «Проснулся? Как плечо? Придётся терпеть… Что ж, подведём краткий итог, подсчитаем минусы и плюсы. Минусы: группа полностью небоеспособна. Из четырёх человек один убит, двое тяжело ранены. Мы практически обезоружены. Ни одного патрона, ни одной гранаты. Рация разбита, связи нет. Теперь плюсы. Из четырёх человек трое живы. На какое-то время есть крыша, осталось немного продуктов, сохранилась аптечка. А главное — группа полностью выполнила боевую задачу. По меркам войны — баланс положительный. А теперь о делах неотложных. Не всё так уж плохо. Туман на дворе — нам кстати. Обследовал окрестности — тут вполне прилично. Родник есть. Ведро нашёл — о, уже кипит. Будем тут ждать прихода наших. Другого выхода пока просто нет. А сейчас помоги мне осмотреть Летуненко. Боюсь требуется операция, а условия для этого аховые». Мы осторожно передвинули Максима на край нар, как раз под косые лучи солнца, падающие сквозь большой проём в углу перекрытия. Стриж, осмотрев рану, сказал: «Буду доставать осколок и чистить рану, иначе заражение. А так есть шанс. Моя мать — хирург, и мне приходилось даже ассистировать ей при операциях. Пусть тебя это не удивляет, если будет время — расскажу. В рейд я всегда с собой беру скальпель, пинцет и медицинскую иглу. Несколько раз сам у себя доставал железки и зашивал раны. По мелочам, конечно. А в нашей аптечке к тому же и шприц с новокаином есть»

Я, честно говоря, был смущён его смелостью в этом вопросе. Одно дело — выковыривать осколок из руки, совсем другое — полостная операция. Осколок попал Максиму в нижнюю правую часть живота, туда, где делают разрез, удаляя аппендицит. Хоть новокаин и должен был притупить боль, Стриж всё же на всякий случай привязал ремнями ноги и руки Максима к нарам. Потом долго мыл руки в горячей воде и протирал спиртом, благо фляжка была наполовину полной. То же он сделал и с инструментом. А затем, без малейших колебаний, как заправский хирург, приступил к операции, которая от начала до конца длилась пятнадцать минут.

Наверное именно с этого момента я начал утрачивать чувство реальности. Нет, я не бредил, не впадал в полусон. Всё было настоящим и ненастоящим одновременно…

«Ну вот, теперь всё зависит от него и от того, будет ли у него покой. Последнее, сам понимаешь, гарантировать нельзя. А теперь займёмся тобой, давай твоё плечо…» Он что-то там колдовал над моим разбитым плечом, было очень больно, но не настолько, чтобы потерять сознание. «Всё, лазарет укомплектован. Поспи, если сможешь». Я прилёг на нары и закрыл глаза. Рядом монотонно постанывал Летуненко.

Очнулся я, видимо, часа через три. Очнулся от озноба, зубы выбивали дробь так, что остановить было невозможно. Ни двигаться, ни говорить не было ни сил, ни желания. Летуненко продолжал тихо стонать на тех же нотах. Стриж сидел у него в ногах и отдирал у себя с бедра марлевую повязку. Отодрал и… Я ожидал увидеть рану, но увидел розовый рубец, который бывает на месте зажившей раны. Мистика! Я же своими глазами видел, как у Стрижа при ранении брызнула кровь из бедра, как набухала кровью марлевая повязка, когда он наскоро перебинтовывал себя. Стриж откинулся к стене и закрыл глаза. Лицо его было абсолютно белым. На мгновение мне показалось, что он умер. Я приподнялся и тут же от боли крякнул. Стриж открыл глаза: «Как ты?» Я ответил, что ничего, только холодно очень. «Сейчас мы горячего попьём, а Максиму ещё рано»,— сказал он. Оказалось, что он успел нарвать листьев малины и брусники и заварить их. Я с жадностью выпил две кружки этого напитка и снова заснул. Спал долго, видимо, сказывалась потеря крови. Проснулся, как и вчера, с рассветом, не вдруг осознал где я. Озноб прошёл. На столе густо чадила импровизированная коптилка. Интересно, из чего он её соорудил? Судя по запаху — со смолой. Хотелось пить. Щадя рану, стал потихоньку вставать. Старался не шуметь, но всё же Стрижа разбудил. Он сказал: «Не мучайся. Не вставай пока, пить я подам». Но вопрос с раной Стрижа мучил меня гораздо больше, чем собственная рана. И я его задал со всей прямотой. А заодно и спросил, чем он может объяснить природу своей невероятной интуиции, скорее даже предвидений. «Значит, ты всё-таки заметил. Да, дырка почти затянулась. Что ж, рано или поздно кто-то должен был заметить. А скажу только одно: это странное явление, я его сам не понимаю. И объяснить ничего толком не смогу. Не обижайся». Ничего себе ответ. Человек носит в себе неизвестное явление огромной научной ценности, и этого человека уже три года подряд каждый день могут убить. Где же справедливость?! Я так и сказал ему об этом с несвойственным для момента пылом. «А других убивать каждый день справедливо, конечно. А что касается науки, то меньше всего я хотел бы быть подопытным кроликом или экспонатом. Я прекрасно понимаю, что ты на этот счёт думаешь. Думаешь, что на основе изучения моей плоти можно найти способ быстрее заживлять раны других людей? Это невозможно. По очень многим причинам невозможно. Я это знаю совершенно точно от своей матери. А уж она-то этим вопросом занималась всю жизнь, с момента, как выявилась эта моя способность. Тогда же по ряду причин было решено по возможности тщательно скрывать эту мою особенность. Пока судьба миловала, все ранения были по моим меркам не выше средней тяжести, это позволяло не обращаться к медикам. А вот интуицию на войне скрывать труднее. Не оставаться же в окопе, если предчувствуешь прямое попадание. Ну, ладно, хватит об этом. Единственное, о чём я тебя попрошу — не распространяйся про меня на эту тему. Ничего, кроме вреда, от этого не будет, уж поверь. Да и не об этом сейчас думать надо. Давай прикинем наши шансы живыми выбраться из этой истории».

Как ни крутили эту тему, а всё получалось, что единственный шанс — сидеть в нашем лесном санатории и молиться, чтобы немцы не наткнулись на него. Стриж был абсолютно уверен, что со дня на день должно начаться наступление. На мой вопрос, откуда это он знает, Стриж ответил просто: «О том, что грядёт наступление, догадывался, наверно, и ты. Мы с Моргуновым между собой в открытую обсуждали вариант, что делать, если начнётся катавасия, а мы будем ещё тут. При последней радиосвязи он мне на этот вариант намекнул условной фразой, хоть и не имел права. Скажу больше, для меня с самого начала было ясно, что наша экспедиция проводится непосредственно перед наступлением, чтобы танкам было поменьше сюрпризов. Наши данные о дорогах и мостах имеют цену, пока совсем свежие. Поэтому я не исключал, что наше возвращение весьма проблематично. В последний день, после звонка и намёков Моргунова мне стало абсолютно ясно: наверху запланировали пожертвовать одной разведгруппой ради конечной цели. Для войны это нормальная ситуация. В масштабах фронта потеря одной группы — тьфу! Наплевать и забыть. Но это только не для Моргунова. Он, рискуя попасть под трибунал, ещё раньше открыл мне карты, и мы с ним при разработке плана операции втихую решили: если я найду подходящее место, то и не пытаться идти на восток, а попытаться спрятаться и пересидеть… Договорились и об условной фразе, которой он нас предупредит по рации. Вот он и предупредил. Точной даты назвать нельзя, но уверен: вот-вот… Ещё неделю, может чуть больше, потребуется нашим, чтобы дойти сюда. За это время немцы сто раз нас могут обнаружить, но надежды терять не надо. Второй вопрос — питание. При самом скудном рационе можно протянуть дней пять. Плюс подножный корм: крапива, коренья… Можно рассчитывать на ранние грибы, наконец… Не умрём с голоду, хотя и не растолстеем в этом лесном санатории. И хорошо бы подумать о замаскированном укрытии, где можно было бы спрятаться, если немцы всё-таки выйдут к лагерю».

Тут я возразил Стрижу: «Послушай, что толку делать тайное укрытие? Если немцы нас обнаружат, мы просто не успеем спрятаться. Было б нас побольше — выставили бы секреты, наблюдателей… А так мы беззащитны». Стриж улыбнулся: «Это ты ошибаешься. Только-только кто-то тут восхищался моей интуицией, а теперь боится, что мы немцев проспим». Тут я всё-таки спросил, почему в лесу мы попали в западню, почему он раньше не почувствовал опасность? «Чудак! Там была сплошная опасность вокруг. Это похоже на то, как, например, ловить позывные нужной радиостанции, когда весь эфир забит шумом, музыкой, в общем — помехами. К тому же большинство передних немцев спало, и на общем фоне их „сигналы“ были невелики».

Действительно, подумал я, как почувствовать опасность, которая спит?

«Так ты их почувствуешь? Или ещё как-то узнаешь об их приближении?»,— я до сих пор не мог поверить в этот его невероятный дар. «Надеюсь, что почувствую, тем более здесь, где биологический фон практически чист. Ладно, пока хватит об этом. Ты лежи, а я к роднику, а то воды почти не осталось. Если Летуненко попросит пить — дай ему глоток-другой отвара из банки, а больше пока ему нельзя». Стриж ушёл, а ко мне опять вернулось состояние некой нереальности. Только что я как о чём-то обыденном рассуждал о чуде. От слова «чудо» в прямом его смысле меня всегда воротило. Мне были смешны разговоры верующих людей о всяческих чудесах. Так, спокойно, сказал я себе. А почему чудо? И не чудо вовсе. Если живая ткань у всех людей срастается и заживает за столько-то дней, почему у некоторых она не может делать это гораздо быстрее? Если предчувствия у большинства людей сбываются один раз из ста, то почему не может быть людей, у которых подобная способность развита на все сто! А уж людей, могущих в уме мгновенно считать, обладающих феноменальной памятью, телепатией и тому подобными штучками, нам не раз показывали в цирке. Эти мысли меня почти успокоили и вернули к действительности. Я решил вылезти из землянки, тем более мне это было необходимо. Я с наслаждением глядел на лес, дышал смолистым воздухом, как будто не провёл в этом лесу последние восемь дней. Это поел, пережитого возвращалась радость жизни. Потихоньку пошёл в сторону ручья, Стриж должен быть там. Господи, как хорош лес в июне! Кстати, сегодня двадцать второе июня, ровно три года, как идёт эта страшная война…

К голове прилила горячая волна, земля пошла кругом. Я, видимо, резко повернулся, боль скрутила меня и заставила присесть на землю. Может быть, я на мгновение лишился сознания, может, просто боль медленно отпускала меня, создавая иллюзию… Что-то произошло, вернее что-то происходило совсем рядом. Голоса… Стриж за кустами в нескольких метрах от меня разговаривал с человеком. Человека разглядеть было трудно. Было видно, что на нём что-то вроде серебристого комбинезона, плотно обтягивающего всё тело, включая голову. Лица же его мне видно не было, мешали кусты.

Говорил Стриж: «…Она ждала его все эти годы, хотя он не обещал, да и не мог вернуться. Она рассказала мне о нём, открыв мне всё о моём происхождении. Она безмерно любила и любит его до сих пор. И если вы можете, то это её и только её вы должны переправить к отцу. А я не могу, по крайней мере сейчас не могу. В другой раз и только вместе с ней я бы согласился. Мне сложно и некогда объяснять вам ситуацию».

Незнакомец: «Переправить, как ты просишь, Наталию Алексеевну я не могу. Должен проинформировать тебя: перемещение биологических объектов возможно только при условии, что они обладают нашей структурой, вернее имеют один из признаков нашей структуры. Ты имеешь эти признаки в силу твоего происхождения. Ради своего сына Дан сделал невозможное — убедил Высший Научный Совет ещё раз отдать накопленную за десять лет энергию для создания коридора к Земле. Он доказал на Совете, что его сын, несущий в себе гены людей двух галактик, имеет огромную научную ценность для всей Вселенной. Послушай, друг мой, не раздумывай долго. Тебя ждёт отец. Он не мог сам осуществить перемещение, так как человеку опасно более двух раз подвергаться этой процедуре. Но он очень тебя ждёт и надеется, что исследование твоего организма, может быть, поможет скорректировать технологию перемещения так, чтобы и земного человека можно было подвергнуть этой процедуре. Тогда и Наталия Алексеевна могла бы перебраться к нам, к Дану. И ещё: от Дана мы достаточно знаем о Земле, об уровне развития её обитателей. Они тысячелетиями уничтожают друг друга, и с каждым годом всё изощрённее. Поверь, это бесперспективное направление развития мыслящих существ, создавшее тупиковую цивилизацию. Её будущее безрадостно, если не сказать более того. Это цивилизация идёт в никуда. Очень, очень скоро она овладеет энергией ядра, в то время как уровень её гуманитарного сознания почти сумеречный. А загрязнение? Уже сейчас эта цивилизация выбрасывает столько вредных отходов своей деятельности, что отравление человечества — дело ближайшего времени. Я исчерпал не все доводы, но и их более чем достаточно. То, что тут опять война и тебя, скорее всего, убьют — ты знаешь и сам. Соглашайся, соглашайся скорее, друг мой. Мы уже расходуем резервную энергию, это чревато нежелательными последствиями. Встань сюда, поближе ко мне, друг мой!»

Только теперь я обратил внимание: около незнакомца воздух дрожит. Примерно так в жаркую погоду дрожит воздух над разогретым асфальтом.

Стриж как-то особенно чётко выпрямился и, не сходя с места, поднял правую руку к небу: «Скажи отцу, что мы любим его! И тебе, отважный, поклон мой, желаю удачного возвращения. Я остаюсь. Я всё сказал, что успел. Прощай!» — Стриж резко опустил руку.

Незнакомец как-то нелепо развёл кистями рук: «Ты не оправдал наших надежд, мы зря израсходовали энергию. Дан будет в отчаянии. Цель моего перемещения не достигнута. Безумно жаль! Прощай».

Дрожь воздуха стала усиливаться, размывая очертания странного человека до тех пор, пока не размыла совсем. Ещё минута — и воздух успокоился. Стриж продолжал стоять не двигаясь ещё довольно долго. Не знаю сколько. Для меня время ускользнуло в тот момент. Потом, не оборачиваясь, Стриж ушёл за деревья, чтобы через несколько минут вернуться с сухой лесиной. Тут он увидел меня и спокойно так, будто ничего и не было только что, сказал: «Вообще-то спрятаться особо негде. Но вот помойка,— он показал рукой на яму с мусором,— может быть, в ней? Думаю, немцы этот санаторий знают и проведают».

Я ждал от него хоть каких-нибудь объяснений по поводу появления и исчезновения странного человека, но он вёл себя по-прежнему невозмутимо. Поковырялся в яме, она оказалась неглубокой. «Думаю, если лечь, сверху накидать веток, потом мусор, то могут и не заметить. Немцы помоек не любят, особенно русских помоек. А если с собаками придут, то интерес собак к помойке понятен: к отбросам потянуло. Так что надежды терять не будем…» — бормотал он себе под нос.

Моё терпение лопнуло: «Слушай, не тяни, объясни ты мне, что произошло?» Он улыбнулся: «А что произошло?» — «Ты что, смеёшься или дурака валяешь? Я всё видел, я в пяти метра от вас был, весь разговор слышал и как он исчез видел. Кто это: человек и вообще откуда он взялся?» Стриж перестал улыбаться и сказал: «Плохо дело. Скорее всего у тебя от боли бред начался. В бреду и чёрта увидишь. Выброси всё это из головы, иди‑ка ты в землянку, полежи, может, заснёшь. А я к родничку, воды наберу, наконец».

Что мне оставалось? Либо признать, что я бредил, либо сказать себе, что меня не хотят посвящать в тайны мадридского двора. А ведь он прав. Это же чушь, бред сивой кобылы. Я представил, что начну кому-нибудь рассказывать про такое… В лучшем случае снисходительно усмехнуться… Фантазёр, мол… Конечно это бред. Напряжение последних дней, ранение, потеря крови. Как он сказал? Воды наберу наконец. Значит, его что-то отвлекло от этой задачи, ведь из землянки он пошёл за водой! Взгляд упал на то место, где недавно стоял незнакомец. Трава в этом месте была сухой, желтоватого оттенка, и среди зелёной травы выделялась круглым пятном диаметром около двух метров. Я доковылял до этого пятна и почему-то стал шарить в траве. Может быть, надеялся найти что-нибудь, обронённое тем человеком. Но обнаружил совсем другое: земля в этом месте была горячей. Не тёплой, а горячей, какой она бывает на месте явно потухшего костра. Но уже в метре от пятна земля была холодная, трава мокрая. Всё, приехали! Надежда найти успокоение, убедив себя, что виденное было бредом, пропала. Что это за человек? Откуда появился? Куда исчез? Или я всё-таки брежу? Сплошные вопросы! Ну нет, я так просто не сдамся. Я подобрал из мусорной кучи рваный валенок и насыпал его горячим ещё песком, наскребая его из-под пожухлой травы. Побрёл в землянку. Летуненко лежал с открытыми глазами. «Максим, ты живой? А если живой — сунь руку в валенок, горячо?»,— спросил я. Максим, кряхтя, сунул руку в подставленный валенок: «Ты что, грелку мне сделал? Мне и так жарко…» Я молча отставил валенок. Нет, я не брежу. Песок действительно горячий. Так, что же имеем в сухом остатке? (Как говорил наш школьный учитель химии…) А в остатке получается, что Стриж — отпрыск иного мира. «Миры, что рядом»! Ну конечно никто не поверит. А зачем мне надо, чтобы кто-то верил? Вот Юрка, он понял бы сразу. Но таких, как Юрка, на всём свете-то раз-два и обчёлся. И с какой стати Стриж должен мне что-то объяснять? Ну и чёрт с ним! Не хочет — не надо… Рана разболелась, хотелось завыть. Ведь я уже стал забывать, как болит разбитая плоть. Тогда, в феврале сорок второго, боль, наверное, была ещё сильней, но рядом умирал Юрка… Он, наверно, всю мою боль взял на себя… А в сорок третьем не рана — царапина…

…Летуненко напомнил о себе, спросив: «Что там? Где командир?» — «Стриж сейчас придёт. Наверху всё спокойно. Не дрейфь, прорвёмся. Продержись уж, пожалуйста. Решено тут своих дожидаться, с неделю, не больше. Наши наступать начнут с часу на час. Сам-то как?» — «Внутри горит… Но если Стриж с нами — прорвёмся…» — он закрыл глаза. Я прилёг рядом и то ли забылся, то ли заснул ненадолго.

…Самый необычный день моей жизни тянулся ужасно медленно. К полудню Стриж пришёл в землянку и заставил меня чего-то поесть. Оказывается, пока я спал, он сварил какое-то съедобное варево. Сказал, что если у Максима спадёт жар, то завтра можно будет немного покормить и его. Потом он снова ушёл, оставив меня наедине с раздирающими моё сознание домыслами. Через некоторое время я не выдержал, выполз из землянки и нашёл Стрижа, ковыряющегося в той же яме с мусором. «Вот, укрытие готовлю. Садись на брёвнышко, план обсудим». Мы сели на бревно и он изложил свой план действий. В случае, если немцы придут к лагерю, мы с Летуненко должны лечь на дно ямы, а Стриж закидает нас сверху ветками и замаскирует мусором. Лежать и терпеть, естественно, придётся столько сколько надо. Предвидя вопрос, а как же с ним самим, сказал буквально следующее: «Я — ваш командир со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мой план — приказ. Когда я сказал „обсудим план“, я имел в виду обсуждение некоторых деталей, но не основу. Пойми, другого пути остаться в живых у вас нет. Немцы даже в плен вас не возьмут. Неужели ты думаешь, они захотят нести на себе, да по лесу, да много километров двух раненых пленных? Пристрелят и всё. Им одного здорового вполне хватит. Не делай такие круглые глаза! Я в плен тоже не хочу. Но, во-первых, из плена можно убежать, во-вторых, война идёт к концу и немцы всё равно её проиграют. Про плен я говорю на крайний случай. А по моему плану я тоже надеюсь спрятаться. Кстати, учти, что этот тип с хутора видел только одного русского, стало быть и немцы настроены ловить одного человека. Так что шансы ваши уцелеть весьма велики. А мёртвый человек никому не нужен. Даже если бы мы могли дать последний бой, положить ещё пару-другую фрицев и погибнуть — это было бы неравноценным разменом. Когда-нибудь ты это поймёшь. А сейчас у нас и этой возможности нет. В этой ситуации попасть в плен нет ничего постыдного. И если бы я не боялся, что вас тут же и застрелят, то посоветовал бы плен предпочесть смерти. Конечно, ваш великий вождь хотел бы другого». Я был ошарашен его словами. Настолько ошарашен, что даже утреннее происшествие вылетело разом у меня из головы. «Ты сказал — ваш вождь? А для тебя он не вождь? Ты, советский офицер, всю войну под огнём за кого? И так просто говоришь про плен?» — вопросы, как горох, высыпались из меня. «Нет, для меня он не вождь. Сейчас не время и не место говорить о том, кто он на самом деле. Время всё расставит на свои места. Но в двух словах скажу. Люди, разделившие огромный народ на два враждебных лагеря, не могут быть моими вождями. Человек, расстреливающий свой народ, отправляющий в тюрьмы и лагеря сотни тысяч своих соотечественников, не может быть моим вождём. Кстати, такого же мнения миллионы русских людей. То, что часть из них вышвырнули за кордон, не делает их менее русскими. Это к твоему сведению, будущий философ. Это без иронии. Я очень надеюсь, что ты останешься жив и осмыслишь и нашу действительность, и наше бытие вообще. А воюю я не за Сталина. Он, надеюсь, умрёт когда-нибудь. Воюю я против фашизма, это наиболее страшное явление сейчас. И к тому же я русский, я не могу не защищать русский народ и русскую культуру, которым в случае победы фашизма грозит полное уничтожение». Стриж говорил это очень грустным, тихим голосом, без малейшей тени пафоса. Ну с чего он взял, что посажены и расстреляны сотни тысяч людей? Хотел спросить, но вместо этого ляпнул: «Если ты и русский, то только наполовину. Ты бы хоть сказал мне, кто ты во второй половине. Ладно, не обижайся, можешь и не говорить. Только не думай, ради бога, что заморочил мне голову и заставил меня поверить, что утром у меня был бред. Вон место, где стоял твой гость, до сих пор, поди, не остыло… И если ты действительно надеешься, что в будущем я смогу „осмыслить бытие“, то немного твоей информации очень бы мне помогло».

«Хорошо,— неожиданно быстро согласился он,— я расскажу тебе кое-что. Даже то, что до последнего колебался, брать или не брать тебя с собой. Особенно трудно было после звонка Моргунова из штаба. Я ведь мог на полную свою ответственность снять тебя с задания… И плевать мне на все вышестоящие инстанции. Вернулся бы с удачей — никто и не вспомнил бы. А не вернулся — тем более. Ты мне сразу понравился и очень уж не хотелось брать тебя на свою совесть. Шансы-то у нас почти нулевые. Но прав и ты: чем Ларин или Летуненко хуже тебя? Только тем, что их мне прислали не из Москвы? И сыграл роль ещё один фактор: ты сам, причём вполне осознано, решился идти со мной. В отличие от Ларина и Летуненко, которым права выбора никто не давал! Обо мне речи нет, можешь поверить: я свой выбор всегда делаю сам, чего бы это ни стоило.

Но ты ждёшь совсем другой информации. Ты ждёшь объяснений увиденному, ты не хочешь согласиться, что это бред. Ну, а если не бред, то что? Вот теперь я спрошу тебя: что это было? Не знаешь? Но хочешь знать? Тогда будь готов поверить в труднопонимаемые вещи.

Всю жизнь удивляюсь: тысячелетиями люди верят в небывальщину, в дурацкие чудеса… А как соприкоснутся с труднообъяснимой реальностью — караул, чертовщина, бред!

Сейчас не самое подходящее время для научных разговоров, но другого нам не дадут. Мне всегда хотелось выговориться, трудно носить в себе уникальную информацию, зная, что в неё никто не поверит, а если и поверит, то повернёт её во вред мне же. Ты — приятное исключение. Я попробую объяснить тебе суть увиденного тобой, дать тебе, как ты выразился, информацию. Только прежде дай слово, что выполнишь мой план и не наделаешь глупостей из идейных соображений. Тогда есть надежда, что мою информацию немцы не расстреляют вместе с тобой».

Я сразу же дал слово следовать командирскому плану, да у меня и в мыслях не было кидаться на немцев с голыми кулаками.

«Тогда сначала до конца подготовим план к реализации, а то в последний момент можно упустить какую-нибудь мелочь. А потом, если останется время, дам тебе пищу для размышлений. Только учти, переваривать её не хватит человеческой жизни…» И Олег дал мне пищу для размышлений. Весь вечер и всю ночь провели мы за разговором, вернее говорил он, я лишь задавал и задавал вопросы. Чувствовал я себя очень плохо, температура, думаю, была у меня под сорок, лихорадило… Несколько раз Стриж порывался отвести меня в землянку, уложить, но я категорически воспротивился этому, так как было ясно: другого случая выслушать Стрижа уже не будет. Голова моя раскалывалась от обилия трудно воспринимаемой информации, многие вещи не укладывались ни в какие человеческие рамки… Но было до безумия интересно, и я боялся, что он устанет и прервёт разговор. К утру разговор был действительно прерван. Олег замолчал, знаком попросил помолчать и меня. Пару минут он сидел неподвижно, потом сказал: «Немцы на подходе. Давай поднимать Максима».

Дальше события развивались так, как примерно и рассчитывал наш командир. С одной только поправкой. Он, видимо, намеренно дал себя обнаружить и побежал в глубь леса, уводя за собой погоню. Это стало мне понятно, когда началась отчаянная стрельба. По тому, как она удалялась от лагеря, можно было судить, что Стриж уводит погоню на восток. Как и было оговорено, мы лежали в яме ещё долго, так долго, сколько можно было терпеть. Как плохо было Летуненко, можно только догадываться. Моя рана тоже разболелась, но, несмотря на кошмарность положения, я думал только о рассказе Стрижа, про себя повторяя его снова и снова, чтобы чего-нибудь не забыть. Может быть, именно попытки осмыслить рассказ Стрижа помогли мне тогда преодолеть весь ужас ожидания: вот, вот сейчас нас найдут и…

Это лежание в яме двадцать третьего июня сорок четвёртого года из разряда незабываемого даже на фоне всего того, что случилось со мной за предыдущее время. Что происходило наверху, можно было только гадать. Но как бы нам полегчало, если бы мы знали тогда, что в этот день началось мощнейшее наступление, в котором была и наша заслуга. По пути, который мы проползли на брюхе, сейчас рвался вперёд наш 2‑й гвардейский танковый корпус, прокладывая дорогу 11‑й гвардейской армии. А с северного фланга взламывала немецкую оборону 5‑я армия! Ах, как нам полегчало бы, знай мы это тогда.

Наконец мы решили, что немцы уже не вернутся, и выбрались из ямы. Все наши надежды базировались на предположении, что немцы, один раз проверив лагерь, больше не придут. Как ни плохо мне было, я пошёл в направлении погони. Боялся увидеть труп Стрижа, но обнаружил только следы крови и посечённые пулями деревья. Скорее всего, немцы захватили его. Уже на следующий день после нашего с Максимом лежания в яме я (по возможности дословно) записал рассказ Стрижевского, а потом, пользуясь вынужденным сидением в нашем «санатории» начал кратко записывать события, произошедшие со мной с начала рейда в немецком тылу. Во мне проснулся репортёр, и я вспомнил, зачем был послан редакцией на фронт. Конечно, у меня было опасение, что записки могут попасть в чужие руки. Немцы ведь и без всякой облавы могли случайно на нас наткнуться. Но… Но меня успокаивали следующие соображения. Во-первых, военных тайн я не касался. Во-вторых, часть записей я вёл одному мне понятными сокращениями и обозначениями, надеясь потом, в спокойной обстановке, расшифровать их, собрать воедино и отредактировать. В-третьих, всё, что касается Стрижевского, выглядело фантазией и только. А главное, я устроил тайничок в землянке, который и искать-то никто не будет. Туда сложил фотоплёнки, там я хранил свой блокнот.

…Через пять дней на наш лагерь вышла группа боевого охранения передовых частей 3‑й танковой армии Первого Прибалтийского фронта. (Уходя на север, мы попали в зону их действий.) Узнав, кто мы, бойцы оставили нам немного продуктов и заверили, что немцы повсеместно отступили. Пообещали, что как только вернутся в часть, то немедленно пришлют за нами санитаров. Ждать пришлось ещё сутки, но это было уже другое ожидание. Летуненко повеселел, только всё вздыхал о Стриже. И даже сказал мне: «Вы, конечно, неверующий, но всё-таки Бог есть. И сын у него, наверное, есть. И, может быть, не один. Знаете, я думаю, что Стриж один из них».

А потом был полевой госпиталь, где меня всё-таки нашёл Моргунов. Он же привёз мне мой блокнот. Мы долго говорили о всех перипетиях нашей операции, и он попросил меня написать краткий отчёт. (Так он скромно назвал наши свидетельские показания для органов контрразведки.) Мы с Летуненко ещё заранее договорились: дружно утверждать, что потеряли Стрижевского из вида, когда он вместе с Лариным прикрывал нас в последнем бою. А что с ними было дальше, мы, дескать, не знаем. Нам с Максимом было ясно, что расскажи мы правду — станет совершенно очевидным, что Стриж попал в плен, ведь труп его в окрестностях лагеря не был обнаружен.

Уже долечиваясь в московском госпитале, я скомпоновал и дополнил свои записи, оставляя «зашифрованными» наиболее щекотливые места. Я заполнил почти до половины блокнот, подаренный мне Ортенбергом. Тогда же написал очерк «Глазами разведчика», который был опубликован в одном из последних июльских номеров «Красной звезды». Ортенберг был доволен. Но самые драматические моменты он из очерка вырезал, да и фамилию Стрижевского приказал убрать, заменив скромной буквой С. Меня же представили к ордену Красной Звезды. Что же, Бог троицу любит, может и дадут. Ещё Ортенберг напомнил мне о втором задании: просил меня напрячься и всё-таки написать статью об образцовом офицере. Но к этому моменту я понял, что такую статью не напишу. Перед глазами стояли Стриж, Несветаев, Серёгин, и всё, что я знал про них, не позволяло ни приукрашивать, ни, тем более, врать. А интуиция подсказывала, что для такой статьи нужна полуправда, нужна парадная сторона… Про Стрижа даже и заикаться не стоило, кто пропустит статью о пропавшем без вести, да ещё если всплывёт история с его отцом?

Ещё и ещё раз беру свой блокнот и перечитываю свою запись последнего разговора с Олегом Стрижевским. Перечитываю и понимаю, что, наверно, никому и никогда не решусь ни показать эту запись, ни рассказать то, что узнал.

5

Тот ночной разговор я записал в форме рассказа Олега Стрижевского. Мне же досталась роль слушателя, иногда задающего наводящие вопросы…

«Чтобы ты хоть что-то понял, я вынужден начать издалека и часто отступать от основной темы.

Своего отца я помню достаточно хорошо. Отец исчез (вернее, его арестовали) в двадцать девятом году, когда мне было тринадцать лет. Никаких особенностей у отца я не замечал. А если они и были, то я воспринимал их, как обыденность. Особенность ли, что отец очень любил своего сына и отдавал ему каждую свободную минуту? Или то, что он был талантлив во многом, и это признавали все, кто его знал. Правда, запомнился один случай, когда отец спас какого-то утонувшего мальчика. Это было в двадцать восьмом году, в Крыму, где мы всей семьёй проводили отпуск. После чудесного спасения по посёлку поползли слухи, что объявился чудесный пловец, способный находиться под водой больше четверти часа. Это всё, что я лично помню касательно необычных способностей отца. Свои собственные особенности я вначале тоже воспринимал, как само собой разумеющиеся. Ведь не удивляют же никого своё умение ходить, видеть, слышать. Но со временем понимание некоторого своего отличия от других пришло. Раньше это заметили мать и отец. Потому и заметили, что ждали чего-то подобного. Наиболее очевидно проявилась способность быстрого восстановления у меня повреждённых тканей. Любые порезы, ссадины, ранки заживали у меня необычайно быстро. Это свойство, пожалуй, действительно не имело аналогов. Другие проявившиеся у меня качества, хоть и редкие, всё же были известны в мировой практике. Другое дело, что в данном случае они были сосредоточены в одном человеке. У меня проявилась необыкновенная память, способность быстро считать и усваивать языки. Я никогда не болел, не знал простуды. Для сна мне достаточно трёх-четырёх часов. Позже я стал замечать за собой способность чувствовать опасность и даже определять её источник. Этому свойству в полной мере тоже нет аналогов. Правда, в зачаточном состоянии кое у кого наблюдать его приходилось. Но что интересно: как только я осознавал, что то, или иное качество резко отличает меня от других, я тут же инстинктивно начинал это качество скрывать. Это не значит, что я специально плохо учился. Ничего подобного. По всем предметам у меня были круглые пятёрки (но это ведь явление не аномальное, а вполне нормальное). Зато я не выскакивал к доске решать в уме квадратные уравнения, хотя вполне мог это делать. Если хочешь знать, у меня в голове вся таблица логарифмов уместилась после первого же её прочтения. Но я никогда не проявлял свои необычные возможности без крайней необходимости.

Мать — врач, хирург — работала в одной их московских клиник. Красоты она была необыкновенной, настолько необыкновенной, что стеснялась её и всячески старалась выглядеть незаметней. Отец был ей под стать, и любили они друг друга очень. По профессии отец был учёным-биологом, работал в МГУ на кафедре биологии, заведовал которой профессор Гурский, приходящийся маме родным дядей. Все четверо жили вместе, занимая две комнаты в семикомнатной коммунальной квартире в доме на Малой Никитской улице. В комнатке за стеной жили две глухие сестры абсолютно неопределённого возраста. Как они добывали себе на жизнь — также абсолютно непонятно. Ещё три комнаты занимала огромная семья Бориса Михайловича — многодетного бухгалтера. Эта семья, кроме пятерых детей, включала отца и мать этого бухгалтера, а также его девяностопятилетнюю бабушку. А в седьмой, довольно большой комнате одиноко жил сотрудник ЧК ОПТУ Арнольд Линцер. На гимнастёрке у Арнольда красовались значок „Почётный чекист“ и орден Красного Знамени. И носил он круглый год одну и ту же чёрную кожаную куртку. Уходил рано, приходил поздно. У него, как и у других, был свой столик на общей кухне. Он сам себе готовил еду на керосинке и тут же, на кухне, ел. Родители мои и Анатолий Валерианович очень много работали, днём я по будням оставался дома один, рано стал самостоятельным. Пока был маловат, обед мне разогревали на керосинке глухие сестры, но уже во втором классе я это научился делать сам. Зато вечер и выходные все были вместе, и лучшего времяпрепровождения для нас не было. Таким я до сих пор представляю себе счастье. Вот, пожалуй, и всё, что помню о периоде жизни с отцом. В двадцать девятом году наша нормальная жизнь рухнула. Отца забрали вечером какие-то люди, сказали, что через пару часов он вернётся домой. Но ни через два часа, ни через два дня он не вернулся. Мать куда-то бегала, хлопотала… И плакала, плакала ночами напролёт. Гурский ходил мрачный, глотал таблетки, пытался успокоить мать. Из их разговоров я понял, что Гурского лишили кафедры, а маму понизили в должности. Жизнь и в материальном смысле стала очень трудной. Тогда я впервые заметил, что Арнольд очень неравнодушен к моей матери. Проявлялось это весьма своеобразно: он совершенно не мог оторвать от неё взгляда, когда она появлялась на кухне. Позже он стал неуклюже подсовывать ей кое-что из продуктов, уверяя, что это излишки его бесплатных пайков. Она категорически отказывалась, даже ногой топнула. Как-то раз он остановил её в коридоре и, глядя в глаза, поклялся, что не имеет ни малейшего отношения к аресту Дмитрия Ивановича. После этого она не смогла отказаться от редкого лекарства для Гурского, что принёс ей Арнольд.

Через год я стал подрабатывать после школы санитаром в хирургическом отделении, где работала моя мать. Очень часто присутствовал при операциях, которые делала она или её коллеги. Сначала присутствовал в группе студентов, проходящих практику, а потом и один. Штудировал анатомию, одно время мечтал стать хирургом. Один из коллег моей мамы взял надо мной шефство и даже тайком водил меня в морг практиковаться. Но Гурский настолько увлекательно рассказывал о тайнах биологических структур, что в последний момент я выбрал биологию. Комсомольцем я никогда не был. Почему? Не приняли. Хотя и не объяснили почему. Не созрел — и всё тут. Перед этим меня несколько раз приглашали для малопонятных собеседований с какими-то серыми людьми. Они напирали на то, что будущий комсомолец должен быть абсолютно честен и тут же спрашивали об отце: не замечал ли сын чего-нибудь особенного, непонятного в жизни отца? Потом они отстали и, казалось, органы забыли о нашем существовании. После школы я на отлично сдал экзамены в МГУ. Сдал бы чуть хуже — не стал бы студентом. С репрессированным отцом могли не принять и отличника. Ректор шёл на риск, подписывая приказ о моём зачислении. Об этом мне прямо сказал декан нашего факультета. Учась на биологическом факультете, я параллельно посещал лекции по математике и физике на физмате, чем обратил на себя внимание их декана. Вообще, многие доценты и профессора помнили моего отца и относились ко мне более чем с пониманием. Мне даже предложили проэкзаменоваться по математике и физике, поразились моими знаниями и порекомендовали перейти на физмат. Удивились отказу, но разрешили и дальше сдавать экзамены по дисциплинам физмата, чтобы в последствии я мог получить диплом с двумя специальностями. Окончание университета было не за горами. Но в тридцать седьмом начались совсем мутные времена. Пачками исчезали преподаватели, а заменившие их исчезали ещё быстрей. То же самое происходило и на работе у мамы, и вообще повсеместно. Удивительно, что большинство людей этого не замечало, или старалось не замечать. Так надо! Наверху видней… И чем больше исчезало людей в недрах НКВД, тем громче гремели аплодисменты и здравицы… Однажды исчез Борис Михайлович. Просто не пришёл с работы и всё. Его от горя оглохшая жена, Мария Исааковна, обегала все больницы и морги. Потом ей кто-то подсказал, куда надо обратиться…

В некогда шумной квартире круглые сутки стояла тишина. Арнольд приходил под утро, а уходил в полдень. Он почернел лицом и, разговаривая, смотрел только в пол. Однажды вечером он постучал к нам и позвал маму для разговора. Говорили они долго. Я несколько раз проходил по коридору мимо Арнольдовой двери. Меня беспокоило неравнодушие Арнольда к матери, и я опасался эксцессов. Но за дверью шёл тихий разговор, слов было абсолютно не разобрать. Мать вернулась через два часа и тут же передала весь разговор.

Арнольд сказал буквально следующее: „Наталия Алексеевна, для Вас не секрет, что я люблю Вас. Не пугайтесь, я не буду предлагать Вам руку и сердце, хотя высшего счастья, чем быть с Вами, не представляю. Просто я знаю, что меня Вы никогда не полюбите, и что для вас никого, кроме Дмитрия, нет. Я сказал Вам о своей любви только для того, чтобы к последующим моим словам Вы отнеслись самым серьёзным образом. Вы в опасности. Уже выписан ордер на ваш арест. Правда, он ещё не подписан, ордеров выписывается так много, что начальник подписывать не успевает. Вот он этот ордер, я просто вынул его из пачки ордеров. На какое-то время арест отодвигается. Что будет дальше — трудно сказать. У нас там тоже бардак, да ещё какой! Главное — не попасть под грабли. Наш прежний начальник своего брата от ареста спас тем, что его дело переложил в другую папку, а папку в другой шкаф, да поглубже. Он правильно рассудил: на это дело ляжет другое дело, а сверху ещё и ещё… А брату сказал, чтобы скорее убирался из Москвы куда-нибудь в глушь. Наталия Алексеевна, я настоятельно Вам советую немедленно уехать из Москвы, бросив всё. Это не означает стопроцентного спасения. Кого очень надо найти — найдут и под землёй. На них и ордера-то выписывают задним числом. Сначала возьмут, а потом ордер приложат. Послушайтесь меня! Я сейчас стал заместителем начальника спецсектора, поэтому смог добраться до вашего личного дела. Вам хотят пришить (и пришьют!) пособничество в побеге из-под стражи Дмитрия Стрижевского. Побег был совершён ночью двадцать второго июня двадцать девятого года, то есть в ночь ареста. Случай небывалый, даже таинственный. Арестованного привезли на Лубянку и поместили в камеру для допросов. Следователь начал допрос, а потом ушёл, оставив его одного. Камеру, конечно, запер. С момента водворения Вашего мужа в камеру до прихода в неё следователя прошло три часа. Такие приёмы часто практикуют, чтобы арестованный растерялся и от нервного напряжения потерял волю к сопротивлению. Когда следователь открыл камеру Стрижевского в ней не было! Камера была пуста. Следователя тут же арестовали и начали следствие. Ягода — он тогда был замнаркома — лично допрашивал этого следователя и всех, причастных к осмотру камеры. Скандал! Ягода не мог такому скандалу дать вырваться за пределы Лубянки. Ведь он лично отвечает за то, чтобы технически побег из внутренней тюрьмы был невозможен. Как он объяснит в Политбюро «чудесное» исчезновение арестованного? И нашёл самое простое объяснение: мол, следователь сам оформил пропуск на выход и сам вывел из тюрьмы подследственного, усыпив бдительность часовых. Концы спрятали в воду, немедленно расстреляв и следователя, и тех, кто в первый момент осматривали камеру, и даже часовых. Всё! Никаких следов побега не было! Все материалы об осмотре камеры из дела того следователя и из дела Вашего мужа были изъяты. Но вся штука-то в том, Наталия Алексеевна, что следы побега были! Очень необычные следы. Сейчас о них знаю я, да ещё Генрих Ягода, если жив ещё (а наверно, жив). В ту ночь, когда привезли Вашего мужа, меня послали с какой-то бумагой к Фриновскому. Вообще-то работал я совсем в другом отделе, в другом корпусе и около места происшествия оказался совершенно случайно. Я шёл по коридору, по направлению к камере, дверь которой была широко открыта. Два чекиста, ожесточённо жестикулируя и крича друг на друга, стояли рядом с дверью, третий то входил, то выходил из камеры. Двое оравших побежали куда-то по коридору, у камеры остался один. Это был Иванцов, хорошо знавший меня ещё с Гражданской войны. Он-то и рассказал мне о происшествии, и, проведя в камеру, дал пощупать каменный пол. Пол был горячий, почти как остывающий утюг. Как будто на нём костёр разводили, угли вынесли и пол вычистили. Кстати, горячее пятно занимало только часть камеры. И было то пятно диаметром метра два. А центр его — как раз там, где стояла привинченная к полу табуретка. На этой табуретке полагается сидеть подследственному, и я думаю, что и в тот раз на ней сидел Ваш муж. Ягоде эти подробности не сулили ничего хорошего, узнай о них вышестоящие. Он и замёл следы. На моё счастье Иванцов в суматохе не вспомнил, или не захотел сказать Ягоде, что показывал мне камеру. Есть много причин, по которым я всё это Вам рассказываю. Но главное в том, что сейчас Ягоду в Суханове регулярно допрашивает новый замнаркома Берия. А это не алкоголик Ежов. Этот, перед тем как расстрелять, все тайны нашего и вашего двора из Ягоды вытрясет. И если выплывет история с «побегом» Стрижевского и с непонятным горячим пятном на полу камеры, то Лаврентий Павлович не отмахнётся, а начнёт копать, копать и копать. И доберётся до всех его родственников вплоть до пятого колена. Но сейчас, думаю, наш начальник просто на всякий случай приказал арестовывать всех, из кого хоть как-то можно вытянуть компромат на Генриха. Он побольше компромата на Ягоду хочет нарыть, выслуживается перед новым начальством. Вот, видимо, кто-то из служак, роясь в старых делах прочёл дело Вашего мужа и узрел: есть возможность доказать, что скрыл Генрих Ягода пособницу побега Стрижевского. Тут же подготовил ордерок на Ваш арест, гнида.

Кстати, Иванцов тогда же, когда показывал мне камеру, сказал, из-за чего взяли Дмитрия Ивановича. Был арестован один делец, который ещё с дореволюционных времён торговал документами. Нет, не фальшивыми. Просто документы умерших людей не уничтожались, а «пускались в дело». Так этот делец зачем-то вёл списки проданных «мёртвых душ». Канцелярист! А может, надеялся при случае заняться шантажом… Короче, обнаружили чекисты фамилию и прочие данные Стрижевского в этих списках. А дальше — сами понимаете. Я ещё в двадцать девятом хотел Вам про всё шепнуть, и про то, что Дмитрий Иванович каким-то образом исчез из внутренней тюрьмы. Побоялся, да и для меня самого эта история темней тёмного. Может, и правда тот следователь его выпустил? А может, по указанию Самого спектакль устроили. Все на ушах, а Он посмеивается да усы гладит. У нас всякие чудеса случаются, только в основном это невесёлые чудеса. Я всё Вам сказал, дорогая Наталия Алексеевна. Больше, чем всё. За малую долю из сказанного меня к стенке поставят немедля. Но думаю, что участи этой мне всё равно никак не избежать. У нас уже по третьему кругу чистка пошла. Так что бегите! Завербуйтесь по контракту куда-нибудь на север, но лучше в европейской зоне. Советую в Коми, в Ухту. Ухта хоть и не Заполярье, но северные надбавки платят, и климат там не такой жёсткий, как на Воркуте. Ухта находится в подчинении у ГУЛАГНП НКВД, там Вас НКВД сейчас меньше всего искать будет. Главное — сегодняшнюю бойню там пересидеть. Завтра может всё поменяться. Думаю, и Ежова вслед за Ягодой в Суханове поволокут, значит и у нас смена состава будет. Тот, кто сегодня на Вас ордер подпишет, завтра сам может стать врагом народа. Смекаете?“

Вот такие сведения принесла мама от Арнольда Линцера, изначально хорошего человека, давно попавшего в плохое положение. Мы с мамой совещались очень недолго. (Я не сказал, а это важно, что ещё в тридцать шестом Гурский уехал на Памир, в Хорог. Это на самой границе с Афганистаном. Послал его туда сам академик Вавилов. Послал со словами, что над биологией и над самим Вавиловым сгущаются тучи. И чем дальше от Вавилова будет его друг и единомышленник Анатолий Валерианович Гурский, тем больше шансов у него — у Гурского — остаться на свободе. Гурский звал нас с собой, мотивируя примерно тем же. Но мы с мамой тогда ещё не понимали серьёзности положения, и решили не суетиться. Уезжая, Гурский оставил маме на сохранение свои научные дневники и другие бумаги, которые мама мне показала только в Ухте.) Как я уже сказал, мы с мамой совещались недолго. Информация, полученная от Арнольда, говорила сама за себя. Должен признаться, что и я в то время непрерывно чувствовал некую аморфную, непонятно откуда исходящую, опасность. Она то усиливалась, то слабла, но она всё время присутствовала. Короче, мы твёрдо решили последовать совету Линцера. В соответствующем месте мы с мамой оформили договор с организацией, носившей название „Ухт-Ижемлаг НКВД“. Такое название я прочёл в договоре. Согласно договору, мы, в качестве вольнонаёмных, должны были отработать там пять лет. Мама — врачом в больнице, я — рабочим на шахте. А полное, несокращённое название этой организации звучало так: „Ухтинско-Ижемский исправительно-трудовой лагерь НКВД“. Арнольд знал, что советовал. Где прятаться от НКВД, как не в его собственном лагере?

Так, неожиданно для всех, в один летний день тридцать седьмого года мы уехали жить и работать на север. Уехали, бросив и работу, и учёбу, и жилплощадь в Москве. Жилплощадь, правда, согласно договору бронировалась. Есть такой закон: сохранять право возврата на прежнее место жительства тем, кто уехал работать на крайний север добровольно, по договору. Это значит, что после окончания договора мы имели право снова прописаться в Москве.

А теперь о главном. О том, что тебя, Виталий, мучит и теперь уже будет мучить всегда. Что сегодня произошло? Начнём всё же издалека. О том, кто мой отец, я узнал от мамы уже в Ухте. Она сама начала этот разговор, а поводом послужило обсуждение одного из моих качеств, которое нет-нет, да вылезало наружу. На этот раз при работе под землёй я просто почувствовал: скоро тут будет обвал. Крикнул работягам: „Бегом к наклонке!“ Это так называется наклонная выработка, ведущая на поверхность или на другой горизонт. Большинство побежало за мной, а кто-то нет. Выбрались на верхний горизонт. К нам начальник смены Игнатьев: „Кто позволил покинуть трудовой фронт? “ А что ответить? Ребята мнутся, меня подводить не хотят. Я мычу нечленораздельно. „Вниз немедля! А то — прогул и под суд!“ Мы потопали по „наклонке“ вниз, да повезло: не успели на свой горизонт выйти. Там разом всё ухнуло. Последствия были для меня неприятные. Кто-то из начальства начал раскручивать версию, что, видимо, я заранее знал об обвале, а значит это я — вредитель, я обвал и устроил. К моему счастью, не все кругом идиоты. Спас меня тот самый наш начальник смены, молодой инженер, выпускник Московского горного института Борис Игнатьев, век его помнить буду. Сумел меня отстоять и с цифрами доказать, что к чему. Мы с ним потом подружились, и он долго задавал один и тот же вопрос, хотел узнать, по каким признакам я обвал предугадал. Ну как я мог объяснить?

Ну вот, пошёл у нас с мамой об этом разговор. И вдруг она говорит, что, по её мнению, настала пора открыть мне некую семейную тайну, и поведала мне историю, после которой можно было и с ума сойти. Скажу прямо в лоб. Узнал я от матери, что отец мой не из нашего мира, что он вообще из другой галактики. Ну скажи, после такого заявления куда следует послать заявившего? Правильно, в дурдом! Только мама моя очень не похожа на душевнобольную. Кстати, она тогда же показала мне научные дневники Гурского, оставленные ей на хранение. Из этих дневников явствовало, что Анатолий Валерианович прекрасно знает эту историю, более того, он единственный свидетель появления Дана (так назвался отец) на нашей земле. Произошло это в тринадцатом году. Гурский уже тогда был профессором Московского университета. Тридцатитрёхлетний учёный увлёкся исследованиями влияния электромагнитных полей на биологические клетки. Он просиживал дни и ночи в своей лаборатории, экспериментируя с клетками растений и животных, подвергая их воздействию электромагнитного поля различной мощности. При этом источники поля тоже варьировались. А дальше, может, ты уже догадался? Да, да. Произошло то, что ты видел на поляне. Дан материализовался из ничего, как показалось бы любому непосвящённому. Гурский — атеист. Но и он струхнул поначалу. Тем не менее они нашли общий язык и довольно быстро. Вот с кем я хотел бы поговорить на эту тему! Но Гурский считал всю жизнь, что эта тайна доверена только ему, и он не вправе её разглашать. Он же считал, что и сыну незачем дурить голову. Отец сам рассказал своей будущей жене о себе. Сам объяснил ей, что почти наверняка лет через десять-пятнадцать его вернут, так же, как и прислали. Причём изменить ничего нельзя, механизм эксперимента запущен и его не остановить. Он просто исчезнет с Земли. Этот разговор произошёл у них несколько позже. А тогда, двадцать второго июня тысяча девятьсот тринадцатого года, Гурский привёл к себе домой незнакомого молодого человека, познакомил со своей женой и отцом, представив Дана студентом из Петербурга, приехавшим к нему на практику. Гурский объявил о своём намерении сдавать этому студенту комнату в их огромной квартире. Как Гурский легализовал Дана, история умалчивает. Впрочем, за деньги и тогда это было не слишком сложно. Дан стал Дмитрием Ивановичем Стрижевским, работал в лаборатории у Гурского, экстерном сдавая экзамен за экзаменом. Если я усвоил курс высшей алгебры за месяц, то представляю, какими возможностями обладал мой отец. Он скоро познакомился с моей будущей мамой, поскольку она часто бывала у Анатолия Валериановича. Маме тогда было шестнадцать лет. Я уже говорил о том, что она была необычайно красива. Дан влюбился в неё сразу и навсегда. Но главное, с ней произошло тоже самое. Вот её слова, сказанные в том разговоре: „Увидев его в первый раз, я поняла, что никто другой и никогда не будет моим мужем“. За два года они ни разу не говорили о своих чувствах, хотя встречались довольно часто. Её отец, Алексей Гурский, и Анатолий Валерианович являются родными братьями. Алексей Валерианович был блестящим инженером, конструировал и сам же испытывал аэропланы. Он работал с Сикорским и довольно близко знал Жуковского. С Туполевым он был знаком ещё со студенчества, так как учился в Московском высшем техническом училище. К сожалению, мой дед, Алексей Гурский, погиб в год моего рождения, в шестнадцатом году. Он полетел испытывать какой-то новый двигатель и разбился. Так что внука он не дождался. Мама рассказала мне, как прошло их с Даном объяснение. Сначала она, словно пушкинская Татьяна, написала любимому письмо. В нём она написала, что видит и чувствует его любовь к ней и не понимает, почему Дмитрий молчит. И если она ошибается, если он не любит её, то пусть же скажет, ибо… Короче, произошло объяснение, при котором Дан-Дмитрий рассказал ей всё. Он не мог и не хотел скрывать свою принадлежность к другому миру. Его очень волновало, какими могут быть дети от их брака. (Надо сказать, что они с Гурским неустанно исследовали образцы крови и мышечной ткани и даже костного мозга Дана. И хотя коренных отличий от земных образцов не наблюдалось, риск непредвиденных последствий оставался.) Дан решил, что надо посоветоваться с Анатолием Валериановичем. Но тут юная Наталия Алексеевна проявила характер. Она сказала, что хоть десять лет, хоть один год, но она будет женой Дана. Что без оглядки пойдёт за ним, будь он хоть Богом, хоть чёртом. Что родит от него ребёнка во что бы то ни стало. И пусть этот ребёнок родиться хоть с рогами, она будет его любить и растить. И советоваться в этом вопросе ни с кем не собирается. После этого объяснения они сразу поженились. Вот и появился на свет я. А потом была революция, со всеми её прелестями. Жена и родители Гурского умерли от «испанки», и он стал жить с нами. Вообще, Гурский — это человек-глыба. Жаль, что у нас мало времени, я рассказал бы тебе о нём. Кстати, в сороковом мы получили от него из Хорога письмо. Он обосновал там высокогорную биологическую станцию и изучает влияние солнечной радиации на клетки и микроорганизмы. Начал создавать первый в мире высокогорный ботанический сад. А Вавилова, его друга и учителя, к тому времени уже арестовали, как и многих из его окружения. Такие, брат, дела…

…Сразу ли поверила мама в то, что Дан „оттуда“? Не думаю. Наверно, она поняла это позже. Хотя мне она сказала, что поверила сразу, что Дану нельзя было не верить, что от него натуральным образом исходили волны тепла, волны абсолютной правды. А то, что он не такой, как все, она поняла с первой встречи.

Да, конечно же, они много говорили о принципе так называемого „перемещения“. Я кое-что понял о «перемещении» из дневников Гурского, понял ровно столько, сколько позволяло моё образование, моя интуиция.

Ты тоже всё пытаешься узнать принцип „перемещения“… И что было бы, попади Дан, например, на полюс или в океан… Не попал бы он в океан. Но об этом чуть позже. Теорию „перемещения“ я, конечно, не знаю, на земле её никто не знает. Попробую объяснить тебе принцип „перемещения“ примитивно, так, как я это сам понимаю. Хотя для этого надо немного физику знать, а ты, боюсь, даже школьный курс не помнишь. А тут школьной физики мало. Ладно, давай на пальцах. Знай же: луч света имеет двоякую природу. Электромагнитную и квантовую. Кванты вполне материальны. Значит, и свет материален. Второе. Любое материальное тело, например, дом, можно превратить в квантовое и электромагнитное излучение. Третье. Информация о схеме сборки этого дома тоже может быть закодирована и передана на расстояние. Вот и представь себе квантовый импульс, эдакий информационно-энергетический сгусток, который содержит разобранный на кванты дом, схему сборки дома и энергию для этой сборки. На месте прибытия по этой информационной схеме собирается дом (или человек), идентичный переданному оригиналу. Дистанционная разведка осуществляется почти по такому же принципу. Однако простая квантовая локация, предназначенная для разведки, требует значительно меньше энергии, чем для „перемещения“ материального тела. Квантовые локаторы из мира Дана сравнительно недавно обнаружили на Земле биологическую и мыслительную активность. Так впервые было зафиксировано наличие разумной жизни в доступной части Вселенной. Земля по всем параметрам похожа на планету Дана. Вот и решились их учёные на сверхэксперимент с „перемещением“ человека на такое сверхдальнее расстояние.

А что касается точки „приземления“, то её квантовый луч выбирал по специальным признакам. В первом приближении — высокая мыслительная активность в радиусе не менее десяти километров. Во втором приближении анализировался набор параметров жизнеобеспечения, типа: температура, влажность, наклон подстилающей поверхности и т. п. Далее, непрерывно сканируя, луч выбирал биологический объект (то есть человека) с наиболее высоким умственным потенциалом и, безусловно, положительным вектором сознания. При этом программа выбора учитывала, что этот человек в момент материализации Дана должен был быть один, чтобы облегчить контакт между представителями разных миров. Какое-то резервное время Дан и после материализации был в поле энергетического луча и при особой необходимости мог исчезнуть. Но по прошествии определённого времени обратного пути уже не было. Согласно программе эксперимента, только через десять-пятнадцать лет энергетический луч отыщет Дана, где бы он ни находился, и перенесёт его в свой мир. Десять-пятнадцать лет требовались миру Дана для нового накопления энергии и осуществления обратного перемещения. Ну, достаточно информации?

Риск? Риск был и не малый. Не исказится ли информационный сгусток, преодолев бездонное пространство? Как встретит новый мир посланца? Каков уровень развития обнаруженного человечества? Сумеет ли мир Дана накопить нужное количество энергии для обратного перемещения? Сплошные вопросы!!!

Что ещё я знаю от матери про отца, про его миссию? Он рассказал ей довольно интересные вещи. Например, что разумная жизнь во вселенной — явление крайне редкое. Одновременное появление подобной формы жизни в разных системах совпадает так же крайне редко. Оно, это появление, разнесено не только в пространстве, но и во времени. И то, и другое, как известно, измеряется бесконечностью. А если учесть, что математика оперирует такими понятиями, как бесконечность в бесконечной степени, то можешь представить себе, как мала вероятность встречи двух разумных цивилизаций из разных звёздных систем.

И ещё. Цивилизация, приславшая Дана, по своей направленности коренным образом отличается от земной. Развитие высоких технологий началось там гораздо позднее того, как они достигли высочайшего гуманитарного уровня. Посылая Дана на Землю, они надеялись встретить „себеподобную“ цивилизацию, по крайней мере по интеллектуальному уровню. Из разговора с сегодняшним „гостем“ я понял, как огорчены на родине Дана полученными сведениями. Разочарование — вот правильное слово, отражающее результат этого дорогостоящего эксперимента. Энергию для перемещения человека в пространстве на такое расстояние они накапливали больше десяти лет. Дан не просто доброволец, он один из главных авторов и инициаторов эксперимента.

В чём разочарование? Нет, не в низком техническом и интеллектуальном развитии нашего человечества. Что-что, а техника развивается очень быстро, и за интеллектом дело не станет. Дело в другом. Наблюдение за людьми, изучение мировой литературы, мировой истории, плюс результаты биологических исследований (в том числе эксперименты с человеческими клетками) привели Дана к неожиданному выводу. Он считает (он уверен), что природа создала на Земле несколько разных видов мыслящей материи (людей). Это, скорее всего, результат необычайно бурного развития живой природы на земле, необыкновенного её многообразия. (Дан говорил, что живая природа в его мире значительно скуднее. Там на два или три порядка меньше видов фауны и флоры.) Так вот что выяснил Дан при сравнительном анализе: эти виды очень похожи внешне, анатомия их практически идентична, но структура сознания очень разная. Причём виды с отрицательным вектором сознания значительно преобладают.

Что такое положительный или отрицательный вектор сознания? Я, конечно, не знаю, как это определяется научно. А по-простому можно предположить, что не все люди на земле несут в себе положительное этическое начало. Ты не задумывался, почему одни люди добрые, другие злые? Одни уже с раннего детства агрессивны, причём их агрессия направлена на удовлетворение своих эгоистических желаний. Такие уже в трёхлетнем возрасте отнимают у более слабого игрушку, бьют его по голове и т. п. А другие в принципе не способны причинить кому-то боль. Ты что-нибудь слышал о науке генетике, о хромосомах? Конечно нет. Этой науки-то почти ещё нет, а её уже топчут всякие там лысенки. Но не буду лезть в дебри, и так тебя заморочил. Суть в том, что учёные, давно изучающие строение человеческой клетки, заметили некие различия в количестве и качестве хромосом, составляющих её ядро. Этой же проблемой с давних пор занимается Гурский. Он накопил потрясающие данные о влиянии хромосом на физиологию и психологию человека. Но связать эти данные с этическим началом личности он не смог. Слишком несовершенны аппаратура, методики, вся научная база, наконец. Однако он убеждённый защитник гипотезы, что набор и качество хромосом определяют не только физиологию, но и сознание человеческой личности, его душу. Я намеренно не говорил тебе про „гены“, наименьшие частицы живой материи. Их пока никто не видел, хотя их следы обнаружены. Так вот, Дан, на основе своих знаний и экспериментов, научно подтвердил гипотезу Гурского, что наблюдаемая им в ядрах клеток разница в наборе хромосом и направленности их „спина“ действительно определяют отличие одного вида человеческого сознания от другого. (Он обнаружил ранее совсем не известное качество хромосом, назвав его „спин“. „Спин“ может быть только двух типов: положительный или отрицательный.) Таким образом, для него стал бесспорным факт, что по земле ходят, как минимум, два вида разумных существ. Назовём их условно: „волки“ и „человеки“. Они почти антиподы и будут вечно враждовать друг с другом. Это не значит, что они открыто разделятся на два лагеря. В общественных конфликтах „волки“ и „человеки“ могут объединяться в одни стаи для отстаивания каких-то общих интересов. Ведь и „человеки“ — не ангелы, а лишь почва для появления „человека разумного“. И величина „положительного вектора“ у „человеков“ очень разная, у большинства она еле прослеживается. Но самый обидный для человечества факт — это то, что нет никакой гарантии воспроизведения „положительного“ набора ген в следующем поколении. В реальности это означает определённую вероятность появления на свет „волка“ от пары „человеков“. И вероятность эта, увы, не менее пяти процентов.

Да, согласен, „волки“ имеют разную абсолютную величину отрицательного вектора. При небольшой его величине „волки“ поддаются дрессировке, „очеловечиваются“, так сказать. Можно выдрессировать „волка“, заставить его не кусаться, не плевать на пол в общественном месте. Но как только дрессировщик отвернётся, „волк“ плюнет на пол, ибо этической потребности не плевать у него всё равно нет. Вообще-то этическую сущность настоящего „волка“ можно выразить одним словом: „эгоцентризм“. Удовлетворение своих потребностей любой ценой. Потребности у „волка“ так велики, а желание их удовлетворить так сильно, что порой на карту он ставит даже свою жизнь.

Вековая мечта человечества: свобода, равенство, братство… От всех по способностям, всем по потребностям. Одним словом, чтобы все были хорошими! При этом ещё и одинаково хорошими! Чушь! Эти формулы могут быть реализованы лишь в придуманном, идеальном мире. Разве можно добиться того, чтобы мать любила чужого, незнакомого ей ребёнка больше, чем своего? Какого ребёнка она бросится спасать в первую очередь? Чужого? Для этого надо, чтобы все были абсолютно одинаковыми, чтобы запросы у всех были одинаковы и мысли одинаковы. Этого на земле нет и не будет. Этого нет и в мире Дана. Не надо представлять мир моего отца, как некую идеальную схему. И там люди разные, очень разные. И там существует жёсткая конкуренция и идёт постоянная борьба за первенство, за право проводить в жизнь свои идеи. Только там борьба эта имеет совершено другие, чем у нас, формы. Там не может решаться вопрос на уровне удара по голове. В том числе и потому, что, как я уже говорил, там самой природой исключена возможность „волчьего“ набора ген и хромосом. Поэтому, наверное, там человек действительно разумный. Поэтому его разум ориентирован на созидание, а не на разрушение. Я склонен считать, что всеобъемлющий гуманизм в мире Дана — это в первую очередь заслуга её величества природы. Слон не сам стал слоном, его личной заслуги в этом нет. А шакал не виноват, что природа создала его шакалом.

По наблюдениям Дана (и Гурский с ним согласен) в нашем мире не более двадцати процентов людей, у которых природой заложена положительная этическая ориентация. И дай Бог, если у десяти процентов эта ориентация имеет большой энергетический потенциал. Это очень оптимистическая оценка. Но нам — „человекам“, есть чем гордиться. Хотя бы тем, что, живя в окружении „волков“, „человеки“ до сих пор не сдались, не подладились под „волков“, хотя нас безжалостно грызёт это зверьё. С волками жить — по-волчьи выть!? Так, кажется, гласит пословица. Однако по-волчьи воют далеко не все.

Ты спрашиваешь, почему я не ушёл, не улетел, не „переместился“ вместе с моим гостем в мир Дана? Но ты же слышал наш разговор, зачем же спрашиваешь. Хочешь ещё раз услышать, что я не могу бросить раненых товарищей, оставить мать? Да, именно это ты хочешь услышать. Нам всем не хватает в этом мире человеческого отношения. Заметь, те же „волки“, пожирая других, хотят к себе человеческого отношения. Да, я действительно не смог бы жить в ладу с собой, зная, что не попытался вас спасти. Но есть и другие причины моего отказа, например: а готов ли я жить в том, другом мире? Не наврежу ли я ему, привнеся в него земные гены? Так что не мучайся моим отказом, ты не виноват…

Почему природа или Творец создали наш мир именно таким, а не как у Дана, например? А ни почему! Жизнь, по мнению одного мыслителя, это «мучительная попытка природы познать самоё себя». Она (природа) сама себе задаёт вопросы, и вопросов этих гораздо больше, чем ответов. Думаю, что она экспериментирует на себе, а времени и пространства у неё для этого предостаточно! И того и другого у неё бесконечность в бесконечной степени. Ей торопиться некуда. Но не надо впадать в отчаяние по поводу несовершенства мира. Да! Вот он такой, наш несправедливый, жестокий мир. Ядовитых и хищных тварей в нём хоть отбавляй… На полюсе холодно, в пустынях жарко… Землетрясения, наводнения… Кровожадные двуногие хищники дополняют картину… Но это наш мир, другого не будет. И „человеки“ существуют в этом мире уже тысячи лет. Тысячи лет люди задают себе одни и те же вопросы, и каждое новое поколение снова и снова задаёт себе их и, не находя готовых ответов, снова и снова учится не просто выживать в этом мире, а жить по-человечески! А мир продолжает показывать им свои зубы, бессмысленно унося миллионы жизней. Зачем тогда жизнь, спрашиваешь… Вот тебе, философ, тема для размышлений. Жизнь — задачник, в котором сплошные вопросы…»

Про вопросы он сказал почти теми же словами, что и Юрка.

Вот на этом месте наш разговор прервался, к лагерю шли немцы…

6

В конце февраля сорок пятого я был послан редакцией в 1‑й стрелковый корпус 54‑й армии. Корпус в это время находился в Прибалтике. Там наши войска зажали немцев в так называемом «Курляндском котле» и штурмовали его практически непрерывно. Попытки взломать немецкую оборону были безуспешны, а наши потери были ужасающими. Однако это не останавливало командование, и дивизии вновь и вновь шли на штурм. Артподготовки длились сутками. За пять километров от фронта земля гудела под ногами. Этот гул был слышан даже в штабе корпуса, где я в тот момент находился, пытаясь по штабным линиям связи отправить в Москву свои корреспонденции. Для того, чтобы это осуществить, нужно было буквально сутками дежурить на узле связи, ожидая, когда там организуется свободное «окно». Вот тут-то я буквально столкнулся со Свиридовым — своим бывшим командиром роты курсантов в Лепельском пехотном училище. Он сразу меня узнал: «Ба, курсант Климов, Виталик, ты меня по службе обставил, гляди-ка, капитан!» Обнялись. Был уже совсем поздний вечер, и Свиридов позвал меня к себе в гости. Обитал он в одноэтажном сооружении с крошечными окошками, назначение которого не угадывалось. Внутри оно было разделено на несколько отдельных помещений. В одном из них жил, вернее ночевал, Алексей Васильевич. Стали пить чай. Сам не знаю, как получилось, что я задал ему вопрос, который мог задеть его больную струну: «Алексей Васильевич, как же так получилось, что Вы только старший лейтенант?» Свиридов улыбнулся: «А ты знаешь, кто я по должности? Не угадаешь. Перед тобой — начальник строевого отдела штаба корпуса!» Вот так номер! Ведь это должность минимум для подполковника! Оказалось, что в начале сорок четвёртого старшего лейтенанта Свиридова зачислили на специальные курсы при Генштабе, слушателей которых в обиходе называли «золотым фондом» армии. Именно об этом подразделении Генштаба рассказывал нам с Симоновым майор Моргунов.

«Понимаешь,— продолжал мой бывший командир,— должности большие приходится занимать, но ведь стажёром. Поэтому очередных званий нам практически никому не присваивают. Намекают, что у нас всё впереди. Да я и не стремлюсь к военной карьере и в „золотой фонд“ попал не по своей воле. Я хотел бы после войны демобилизоваться. У меня ведь высшее образование, я ведь за четыре года до войны окончил Московский горный и по распределению попал в Ухту. Тогда почти всю нашу группу на север распределили. Моя будущая жена окончила тот же институт двумя выпусками позже и тоже попала в Ухту. Там, правда, не уголь, а нефть, но её там добывают шахтным способом, поэтому инженерный состав больше из горняков. Только я женился, как началась война с финнами, и меня взяли, а вернее, «отдали» в армию. Почему «отдали»? Да потому, что я как горный инженер, имел «бронь» от армии. Но мы с одним приятелем, тоже молодым инженером, из самых лучших побуждений покритиковали на собрании техническую политику руководства нашей шахты. Может, и чересчур покритиковали. Начальник шахты церемониться не стал: своей властью снял с нас «бронь» и позвонил военкому, чтобы нас поскорей призвали. Хорошо хоть аттестовали младшим лейтенантом, ведь после института я успел получить звание офицера запаса. Так и стал военным. А приятеля моего там же на финской и убили…

…Из первого военного выпуска нашего Лепельского училища мало кто в живых остался, наверно. Сведения приходили по случаю: кто-то чего-то слышал, кто-то от кого-то узнал… Почти про всех, о ком заходил подобный разговор,— убит, убит… Вот, оказывается, и Юра Лаптев погиб. Какой светлый человек! А Русакова помнишь? Так вот он-то в училище остался, сейчас помкомроты.

…В сорок втором ко мне из Ухты жена приехала. Она окончила медицинские курсы, и Куракин зачислил её к нам в училище вольнонаёмной медсестрой, там она и по сей день работает. В сорок третьем у нас родился сын, он и сейчас при ней, так считай ещё один курсант в нашем училище растёт.

…Вместо Куракина над училищем Захарченко поставили. Фрукт ещё тот. Он почти всех старых офицеров на фронт отправил по очереди. Для своих места освобождал. Куракин это предвидел. Как раз перед его уходом пришёл в училище приказ Генштаба о выделении молодых образованных офицеров в „золотой фонд“. Куракин меня вызвал и говорит: не отказывайся, если приличные люди будут от карьеры отказываться, то все командные посты сволочи позанимают. Сами же и наплачетесь!

…Так вот, сегодня я даже и не стажёр, так как начальник строевого отдела сильно заболел, его вчера в госпиталь отправили. А нового начальника ещё не прислали. Я сейчас приказом проведён временно исполняющим его обязанности. И знаешь, вполне справляюсь…»

Так беседовали довольно долго. Он не знал, что я стал корреспондентом «Красной звезды», хотя иногда читал мои репортажи. Он искренне изумился и обрадовался, узнав, что газетный В. Климов и я — одно и тоже лицо: «Слушай, читал я известный репортаж „Глазами разведчика“. Так ты действительно ходил с ними в тыл, или это художественный приём писателя?» Пришлось коснуться этой истории. Сначала я не хотел много говорить о ней, но он так живо интересовался, так подробно расспрашивал, что я волей-неволей вынужден был рассказать ему почти всё. Почти… При этом называл фамилию Стрижевского и как-то, в контексте, упомянул, что Стриж тоже работал в Ухте на шахте. «Ну надо же, тесен мир,— воскликнул Свиридов,— я не знал его лично, но от своего друга, Борьки Игнатьева, слышал о Стрижевском. Он у Бориса на участке работал и как-то раз спас людей, выведя их с опасного горизонта. Эта история наделала много шума тогда. Дело-то в том, что этот Стрижевский загодя обвал предугадал, хотя никаких внешних признаков не было. Ему даже вредительство пришить хотели. Мало им, сволочам, зэков… Но сколько Борис ни бился, узнать, по каким приметам Стрижевский угадал обвал, не удалось. Слушай, а вот мать Стрижевского, Наталию Алексеевну, я знал. Она мне аппендицит вырезала в местной больнице. Хирург — божьей милостью. А сколько она заключённых от смерти спасла! Был там один бывший полярный лётчик. Кстати, известный, Стоман его фамилия, может слышал? Его портрет в газетах печатали, он даже готовился лететь на Северный полюс (это я достоверно знаю). Так он совсем „доходил“ от фурункулёза. Страшнейший фурункулёз у него был, а на работу всё равно пригоняли. Я об этом Наталии Алексеевне рассказал. И она, представляешь, стала ходить в мастерские, где он работал, и носить ему жидкие свежие дрожжи. Где только достала? А ведь их зимой ещё и донести надо, чтобы не замёрзли. Тем она этого лётчика и спасла. Чудесный она человек. А уж красавица — таких я не видывал. Сколько мужиков её домогалось, всем отлуп. Обиженные пытались слухи про неё пускать — не пристают к ней слухи. Вот женщина!.. Так, значит, сын её пропал без вести? Вот горе-то! Я никогда не привыкну к обыденности происходящего. Как привычно составляются списки убитых, канцелярия привычно считает, на сколько надо уменьшить количество хлеба и водки, выдаваемых в роты и батальоны… Для них единицей больше, единицей меньше… Я вчера на передовой был. В одном месте надо было туда и обратно через речушку переходить. Неширокая такая, метров десять, и не очень глубокая. Но лёд тонковат, так через неё что-то вроде наплавного моста сделано. Вроде брёвна на лёд уложены от берега до берега в несколько слоёв, водой политы, смёрзлись… Я не сразу понял, а когда понял — меня стошнило. Это люди там накиданы, это по людям солдаты и машины туда-сюда… Неважно, немцы там или русские, герои или не герои. Это же люди, чьи-то родные люди… А в кино и в газетах уже прославляют новых героев, чтобы завтра послать их вот сюда и сделать из них вот такой ледяной мостик…»

Слушая эту историю, я опять вспомнил про «волков» и «человеков». Прав был Дан, разделив человечество на эти виды. Одни пройдут по трупам, не поморщившись, другим бы это даже в голову не пришло. (Опять поймал себя на мысли, что для меня Дан уже давно стал реальностью, а не легендой. Он иногда снится мне, он и его сказочно красивая жена, и его неправдоподобно прекрасный мир. Мир, что рядом.)

Я уже собрался уходить, когда Свиридов спросил, где я сейчас остановился. Узнав, что в общежитии (то есть в казарме) офицеров штаба, предложил мне перебираться к нему в комнату. «Живи, пока меня не отзовут. Мне ещё месяца полтора тут положено работать». Я не заставил себя упрашивать.

7

…Живу в комнате Свиридова. Видимся редко. Нормально поговорить удалось ещё только раз. Говорили в основном о перспективах на нашем фронте. А. В. считает положение в Курляндии «патовым». Напрямую сказал мне, что атаки организуются неграмотно, словно сейчас не сорок пятый, а сорок первый год. Он принёс и хорошую новость: в одном из полков новый начальник штаба — Володя Ковалёв, наш бывший курсант. (Володя сейчас майор.) Скромный, совестливый парень — он нам с Юркой очень нравился, хотя подружиться как-то не получилось. Свиридов признался, что среди курсантов нашей роты всегда выделял Володю и нас с Юрой. Я снова стал расспрашивать его про Ухту, про лагерную систему в той же Ухте (а ведь сеть таких же лагерей по всему Северу, и не только по Северу). Его однокурсники работают на угольных шахтах Инты и Воркуты. Рассказывал такие вещи, что мне в голову не могли прийти. Например, что некоторые шахты сплошь состоят из заключённых, включая начальников шахт, главных инженеров, бухгалтеров… Что заключённые и вольнонаёмные работают вместе в рабочей зоне и порой вольного не отличить от зэка. (Лагерь делится на рабочую и жилую зоны.) При этом все вольнонаёмные формально считаются работниками НКВД… А уж какие фамилии он называл людей, отбывающих там срок… Ещё рассказывал про финскую войну… Столько вопросов! Есть над чем подумать. Надо бы его рассказы подробнее записать, пока многое не забылось. С другой стороны, некоторые из его рассказов нельзя доверять бумаге, да и совершенно нет времени. Одну «забавную» деталь узнал от Свиридова: кто-то из политотдела регулярно сообщает в Главупр о времяпрепровождении некоторых военных корреспондентов, в том числе — капитана Климова. Что ж, систему контроля никто не отменял. И что греха таить, есть и такие корреспонденты, которые дальше штаба фронта носа не покажут. Поговорят со штабными офицерами — вот и готова статья о жарком бое. Мне, конечно, неприятно, что кто-то за мной бдит, ведь я действительно часто бываю на передовой. Там творится всё тот же кошмар. Через два дня на третий, как по расписанию: десять часов артподготовки, потом «Ура‑ра‑ра…», потом откатываемся на исходный рубеж с большими потерями. В редакции ждут победных репортажей: а как же, повсюду наступают… Позавчера рядом со мной убило офицера… Надоело тут до чёртиков, очень хочется в Москву, но газета ждёт, что вот-вот «Курляндский котёл» раздолбят, и я должен при этом присутствовать.

…В одном из прошлогодних сентябрьских номеров «Правды» была опубликована большая статья о современном советском офицере, офицере «образца сорок четвёртого» победного года. Прочитав её, я убедился, что правильно сделал, не став писать на эту тему. Статья в «Правде» была громкая, парадная, я бы сказал — помпезная. Видимо, из всех статей, написанных корреспондентами разных газет по заданию Главупра, именно такая была нужна нашему политическому руководству. Герой статьи — офицер с прекрасной русской фамилией Иванов. Сын и внук рабочего, в тридцатом — пионер, в тридцать пятом — комсомолец, в сорок втором — член ВКП(б). Войну встретил командиром взвода на Дальнем Востоке, а в декабре сорок первого под Москвой сходу принял командование батальоном. Это не удивительно, ведь потери комсостава в начале войны были жуткими, и командиров среднего звена не хватало катастрофически. В феврале сорок второго Иванов командовал уже полком! Уж не тем ли полком, куда попали мы с Юркой? Уж не тот ли Иванов, пробивая коридор к окружённым под Вязьмой, кидал в атаку новые и новые роты, оставляя на поле всё новые и новые бугорки? К моменту публикации этой статьи Иванов был одним из самых молодых командиров дивизий. И, наверно, неплохо командовал своей дивизией. За три года войны (методом проб и ошибок) можно было научиться. В этой же газете было и сообщение, что именем комдива Иванова названа улица в его родном городе, что за почётное право носить имя Иванова борются несколько передовых колхозов. Что ж, после этой статьи и без того неплохой карьере Иванова будет обеспечена прямая дорога вверх. И нет у меня никакой зависти, никаких дурных мыслей по отношению к этому человеку А то, что тысячи других героев, не менее достойных, остались за бортом, не повод для злословия. Такова жизнь… Кто их считал, эти бесконечные тысячи героев, не ставших героями, а лишь заполнивших собой задний план, без имён, без биографий, порой и без могил… В мемуарах великих полководцев эти люди будут фигурировать, как номера армий, корпусов, дивизий… И никто, кроме меня, не вспомнит, какие глаза были у Юрки в последний день его жизни. Я хотел бы написать и, может быть, напишу о Юре Лаптеве, об Олеге Стрижевском. Но «парадного произведения» о войне я не напишу никогда, а значит, и публикация проблематична. Я хотел бы написать и о лейтенанте Свиридове, и о капитане Серёгине, и о Максиме Летуненко, и о Паше Несветаеве. Написать, пусть даже и очень немного — слишком уж короткими были наши встречи на дорогах войны, слишком мало я успел узнать об их жизнях, каждая из которых вмещает целый мир.

Часто думаю о Стрижевском… Задаю себе вопрос: будь я на его месте — остался бы почти на верную смерть? А соблазн попасть в новый, прекрасный мир, встретиться с отцом… Ведь можно было уговорить себя, понадеявшись, что потом, вероятно, будет возможность вновь вернуться к матери. А порой думаю, уж не приснилось ли мне всё это в лихорадочном сне? Единственное доказательство для самого себя — вот этот мой блокнот в чёрном кожаном переплёте. А ещё лелею надежду — после войны попасть в Ухту, разыскать Наталию Алексеевну. По моей просьбе Свиридов написал в Ухту два письма. Одно в ухтинскую больницу, где работала Наталия Алексеевна, другое своему приятелю с просьбой узнать адрес Стрижевской, а может, и разыскать её лично. Но пока никакого ответ нет, да и быстро такие дела сейчас не делаются. Кто сейчас знает: и где этот приятель, и где Наталия Алексеевна, и где дневники Гурского, и где мы сами будем через день… А ещё мне предстоят поиски девушки из Севастополя. Надежда найти её очень призрачна. Неужели она исчезла в этом адском водовороте, а с нею и Юркины «Миры, что рядом». Действительно, сплошные вопросы…

В сердце не перестаёт ворочаться Юркин осколок.

…Завтра пойдём со Свиридовым в 13‑ю гвардейскую, завтра опять должны наступать…

2001—2002 гг.

Content

Свиридов Алексей Викторович Сплошные вопросы (повесть в записках)

Вступление

1

2

3

4

5

6

7