Коллектив авторов

Новые марсианские хроники

Новые марсианские хроники

Владимир Васильев

Омега‑12

Борт на орбитальную станцию «Гелиотроп» задержали и во второй раз. Теперь на четыре часа.

Веня сплюнул с досады и уже, наверное, в сотый раз за сегодня поглядел на хронометр.

«Ну, что,— уныло подумал он.— Опять в бар? Я уже, ыптыть, булькаю! Пиво — и то не лезет!»

Следом Веня очень непоследовательно подумал, как быстро пиво, а заодно и остальные спиртные напитки, ему обрыдли. Каких-то два года — всего-то! — промелькнувшие, будто миг. И вот, пожалуйста: вместо курсанта, который в любую секунду был готов пить всё способное гореть, имеется ещё зелёный, но уже не скажешь что желторотый оператор систем орбитального слежения и аналитик группы тазионарного сканирования. И в вышеозначенного оператора-аналитика нынче не лезет вышеозначенное пиво. Правда, пиво вряд ли способно гореть…

Чёртов шаттл опять не прошёл предстартовые тесты — не из-за погоды же его задерживают! А шаттлы — не «Боинги», их на Земле раз, два — и обчёлся. Несколько «Буранов‑4» у русских, несколько «Джураев» у штатников, две «Мелиссы» у Европы да единственный «Дзё» у объединившихся по извечной восточной хитрости японцев-китайцев-корейцев. Говорят, заложены корабли у австралийцев, Ирака, Индии и совместный латиноамериканский под патронажем Бразилии. Впрочем, это и пять лет назад болтали, и семь, когда Веня только поступал в космоакадемию. А шаттлов, кроме вышеперечисленных русских, американцев, европейцев и восточной коалиции, всё равно никто так и не построил. Да и построенные летают через пень-колоду — чего далеко ходить, тот же Веня в означенный срок улетел лишь однажды, чему сам же несказанно удивился. Недолго, впрочем, удивлялся, на орбите часов шесть чинились в ходовом режиме.

В который раз уныло выслушав голос дикторши, Веня всё же решил пойти в бар. Но, во-первых,— через сортир, а во-вторых, в баре первым делом выпить не пива, а чаю. Да с какими-нибудь сосисками или на худой конец — бутербродами.

В сортире ощутимо пованивало и вдобавок не работала половина кабинок — и без того не ахти какой просторный пис-холл был поделен пополам полосатой полицейской ленточкой, заходить за которую, понятное дело, не рекомендовалось. Все эти радости Веня выяснил ещё перед первой задержкой. С унынием отметив, что земная космонавтика, в общем-то, переживает упадок, Веня подхватил сумку и зашагал через зал в направлении сортира.

«А с чего бы ей переживать расцвет, земной-то космонавтике? — думал он. — Целей достойных нет. Пашем на науку, каковая сейчас мало кого всерьёз интересует».

Ситуация и впрямь была довольно унылая. Космос перестал манить людей, вот в чём беда. Человечество закрутилось в делах земных, как белка в колесе, погрязло в сиюминутных колыбельных проблемах. Околоземное пространство, правда, освоили довольно густо — плюнуть некуда, чтобы не угодить на обшивку какого-нибудь спутника. Собственные аппараты на орбиту даже Камбоджа и остров Питкэрн запустили. Ибо — связь, навигация, метеонаблюдение, шпионаж, в конце концов. В этом люди видели практический смысл. А какой практический смысл, скажем, в полёте на Луну? Или на Марс? Что там делать, на Луне или Марсе? Месить инопланетную пыль? Что, кроме морального удовлетворения, могло получить человечество от высадки на безжизненные планеты, рядом с которыми даже знаменитая Долина Дьявола выглядит райским уголком? Ну, кое-какие научные данные, бесспорно, пополнились бы. Но от этого у программиста из Кентукки или садовода из Коктебеля разве денег прибавится? Или срок жизни удлинится?

Жители Земли становились всё более и более приземлёнными и практичными. Особенно по мере того, как принялась загибаться природа и перестало хватать ресурсов. Каким образом на скудненькие космические исследования и подобные им программы изыскивались средства, Веня даже не представлял.

Погружённый во всё те же философские, с оттенком грусти, мысли Веня вошёл в бар. Почти одновременно с объявлением дикторши о посадке борта «Ниппон» — «Холодный» — «Омега-двенадцать» — «Канаверал».

«Хоть у кого-то проблем нет,— подумал Веня.— Впрочем, откуда я знаю — по расписанию этот борт сел или как обычно? Вряд ли как обычно…»

Он успел заказать чаю с сосисками и просмотреть первую полосу позавчерашней газеты, валяющейся на столе. А потом поднял взгляд на входные двери. Скорее всего, реагируя на чей-то пьяный возглас, диссонансом разорвавший тишину сонного бара на почти пустом космодроме.

«Севшие, что ли, надрались в полёте?» — подумал Веня с неудовольствием. Сейчас любая мысль о полёте вызывала у него неудовольствие.

А потом Веня встал и заорал сам:

— Зоран!!! Твою мать!!!

Надо же! Зоран Радманица!! Мало того, что однокашник, так ещё и сосед по комнате в академической общаге!!

— Веня!! — Зоран с трудом сфокусировал взгляд, но приятеля всё же узнал.— Чего это ты тут торчишь?

— Борта жду! — Веня подбежал к оч-чень не слабо поддавшему Зорану — на ногах тот держался еле-еле. Но Радманица всегда отличался тем, что, даже когда на ногах держался нетвёрдо, неизменно сохранял ясность мышления.

— Дался тебе этот борт…— фыркнул Зоран.— Бросай космос ко всем чертям. Поехали ко мне, в Струмицу! К маме! Виноград убирать!

— Я бы с радостью,— вполне искренне вздохнул Веня.— Но сам же знаешь — работа, будь она неладна…

— Уже не знаю,— заявил Зоран и рухнул на стул.— Меня уволили.

Веня уселся на свое место и тут же подавил желание вновь вскочить.

— Как уволили?

— А вот так. Вышвырнули. Без выходного пособия. Ты что это тут пьёшь? Чай? Рехнулся, да? Официант, водки!

— Погоди, погоди, — затараторил Веня. — Расскажи толком. В чём дело? И чем ты вообще занимался? Или подписка?

— Была подписка. Понимаешь — БЫЛА. Теперь нету. Вольный птах.

Официант за стойкой неторопливо загружал поднос. Графинчик, рюмки, сок, фужеры. Салфетки.

— Где работал? — не унимался Веня.

— Станция «Омега-двенадцать».

— Это оборонка какая-нибудь?

— Ну, можно сказать и так.

— А за что вышибли?

— За безделье. Там и одному-то работы раз в году на два часа. А нас четверо было.

— Н-дя,— Веня задумчиво почесал кончик носа.— Ну, чем занимались, я не спрашиваю…

— А ты спроси,— Зоран покосился в сторону официанта — тот как раз обходил стойку, чтобы подхватить сервированный поднос со стороны зала.— А я отвечу. Морочили голову инопланетянам.

Веня едва не поперхнулся чаем.

— Кх… Кому?

— Инопланетянам,— невозмутимо повторил Зоран.— Ей-ей не вру.

Веня принялся затравленно озираться, но в баре, кроме них, находились только официант да какой-то грузный толстяк перед экраном эс-ти-ви. В ушах толстяка чернели акустические бусины и разговор приятелей он слышать не мог по определению.

Официант разгрузил поднос, справился, не нужно ли ещё чего и, услышав единодушное «нет», тотчас смылся за стойку.

Не медля ни секунды, Зоран наполнил рюмки водкой, а фужеры соком и выдохнул:

— Давай, Веня! За что-нибудь хорошее!

И залпом сглотнул свои законные семьдесят грамм.

Пока Веня протискивал в желудок водку да запивал соком, Зоран без всяких церемоний наколол на Венину вилку одну из Вениных сосисок и принялся как ни в чём ни бывало уплетать. Веня протестовать не решился.

— Ты не знал, что ли? — не прожевав толком, продолжал Зоран.— Лет тридцать назад засекли беспилотный аппарат за орбитой Юпитера. Явно разведывательный. Прикинули траекторию — из системы Центавра. Ближайшие, так сказать, соседи нами заинтересовались. Ну, в общем, решили их радиопередачи, во-первых, раскодировать, а во-вторых… на всякий случай откорректировать, если пойдут данные о Земле. Этим я собственно, и занимался два года. Вкручивал соседям, что Земля безжизненна, бесплодна и ни разу не интересна.

— Н-да,— с завистью вздохнул Веня, на миг позабыв даже о прискорбном факте увольнения Зорана.— Интересно живёте… то есть интересно жили… прости.

— Да ладно,— отмахнулся Зоран и снова потянулся к графину.

«А я, понимаешь, два года сканировал осточертевшие марсианские пустыни. Да ломал голову над тазионарными аномалиями — сдвигом и двумя всплесками на стандартных тазиограммах. Офигительно интересно».

От мысли, что проклятый шаттл когда-нибудь всё-таки взлетит, Веня доберётся до опостылевшего «Гелиотропа» и не менее опостылевшей лаборатории и снова будет сидеть перед экраном и тасовать безликие цифры в поисках ускользающего объяснения, стало ещё гаже. Поэтому наполненную Зораном рюмку Веня воспринял уже с одобрением.

— И что? — поинтересовался минутой спустя Веня.— Клюнули эти центавряне на вашу липу?

— Не знаю,— пожал плечами Зоран.— Сигнал к ним дошёл года за четыре. Мы честно сфабриковали картинку и сопутствующие данные пустынной Земли, начисто лишенной атмосферы воды и, разумеется, жизни. Но на Центавре, понимаешь ли, не успокоились. Ты о тазионарном сканировании слыхал что-нибудь?

— Здрасьте,— фыркнул Веня.— Это как раз то, чем занимался последние два года я.

— Знаешь, стало быть,— кивнул Зоран, наливая по третьей.— Так вот, эти сволочи перестали посылать беспилотные аппараты, а взамен занялись этим самым сканированием. Приходится и это перелицовывать на пустынный лад.

— Ну,— Веня глядел на наполненную рюмку уже определённо с вожделением,— мы ведём себя точно так же. Марс сканируем, Венеру, Меркурий, спутники… Давай ещё по одной, что ли?

— Давай,— Зоран очнулся.— Давай за космос. Люблю я его всё-таки… хоть и командуют его освоением сплошные сволочи.

Выпили.

«Да уж,— думал Веня, жуя сосиску.— Конечно. Не эти уволившие Зорана сволочи корпят ночами над отчётами и ломают головы над теми же аномалиями данных сканирования. Ну откуда, скажите на милость, взяться в отражённом сигнале одному сдвигу и двум всплескам? И потом, как вообще могут возникнуть всплески в зонах когерентного отражения? Бред ведь… Бред, данный нашим датчикам в ощущениях…»

— Знаешь, в чём главная головная боль наших умников с «Омеги-двенадцать»? — продолжал выбалтывать служебные секреты захмелевший ещё больше Зоран.— Ты как спец должен понимать. Если искажать отражённый тазионарный поток, в нём возникает какой-то сдвиг и какой-то всплеск, кажется, даже не один. Свойство такое паршивое. В естественных условиях его быть не должно вроде. Вот наши начальнички и боятся, что на Центавре заподозрят неладное и пошлют пилотируемый корабль. А живым инопланетянам голову морочить гораздо труднее.

Очередная наполненная рюмка выпала из рук Вени. Брызнула водка — на скатерть, на пол, на безработного Зорана Радманицу. Зоран с изумлением уставился в округлившиеся глаза Вени.

— Твою мать! — пробормотал Веня.— Пустыня, значит! Красная безжизненная пустыня! И при этом — один сдвиг и два всплеска в отражённом потоке!! И никаких шансов заслать к Марсу нормальную экспедицию!! С такой-то полуживой космонавтикой, когда один отдел не ведает, чем занимаются остальные!! Твою мать!!!

Веня с грохотом хватил по столу кулаком.

— Ты чего? — испуганно промямлил Зоран, на всякий случай придерживая графин с остатками водки.— А, Веня?

Но тот уже малость успокоился и сел.

— Да ничего, собственно. Просто я понял: у марсиан есть своя станция «Омега-двенадцать». Или как там по-ихнему, по-марсиански? И я даже не слишком удивлюсь, если с этой станции всех скоро к чёртовой матери поувольняют. Дай только долететь до «Гелиотропа»…

Алексей Корепанов

Идёт ветер и возвращается…

В полумраке кабины посадочного модуля рыжим пятном выделялся экран внешнего обзора. Пятно светилось над головой Натаниела, работавшего за панелью управления. Берт, опоясанный ремнями безопасности, сидел в кресле сбоку от него и, широко открыв глаза, неотрывно смотрел на экран. Расстыковавшись с кружащим по орбите кораблём, на котором остался командир экспедиции, модуль совершил запланированный манёвр и нырнул в реденькую атмосферу Марса в нужное время и в нужной точке, чтобы с минимальным расходом топлива по кратчайшей траектории выйти к расчётному месту посадки в знаменитой области Сидония.

Экран был рыжим, потому что внизу расстилалась покрытая пылью пустынная сухая ржаво-красная равнина, усеянная дюнами, невысокими зубчатыми скалами и каменными глыбами — свидетелями давних тысячелетий. Модуль по диагонали снижался над Сидонией, распростёршейся у древнего высохшего моря, снижался, расставаясь с небом, где сиротливо пристроилось маленькое, в полтора раза меньше земного, тускло-жёлтое солнце — бледное подобие того яркого светила, что так привычно освещает и согревает мир людей. Марсианское солнце — далёкое и какое-то отчуждённое, отстранённое — висело, окутанное лёгкой дымкой, в розовом, как ломоть сёмги, небе с едва заметными разводами облаков из кристалликов льда и не в силах было согреть этот неласковый мир — там, внизу, на ржавой равнине, свирепствовал сорокаградусный мороз.

И вот уже заняли весь обзорный экран таинственные объекты Сидонии — модуль приближался к Сфинксу, а сбоку, справа, вздымались сооружения Города, а дальше, за ними, застыла под солнцем Пирамида Д и М, а слева от неё гигантским пузырём, словно выдавленным из-под поверхности каким-то древним марсианским чудовищем, вздулся загадочный Купол — третья вершина равностороннего треугольника, создание древней расы, что канула в небытие, но оставила свой след под этим холодным солнцем.

И впервые над изъеденными временем марсианскими пространствами прозвучал голос землянина. Это был голос Берта.

— Господи! — сказал Берт.— Он чертовски похож на маску! Я когда-то видел такую же маску, точно такую же, в Бостоне, да, в Бостоне, на шествии в Хэллоуин. Точно, видел! Вот чудеса! — Он подался к пилоту.— Согласен, Нат? Видел такие маски?

Натаниел лишь что-то невнятно промычал в ответ — он сосредоточенно манипулировал клавишами управления, и лоб его был мокрым от пота. Он впервые сажал модуль на Марс.

Гигантский монолит, более тёмный, чем окружающая его равнина, был, несомненно, создан когда-то природой — и столь же несомненным было то, что этот каменный массив подвергся обработке инструментами, изготовленными разумными существами. Никакие ветры, дуй они с разных сторон хоть и десять тысяч лет подряд, никакие дожди и волны, никакие перепады температур не смогли бы сотворить из одинокой горы то, чем она предстала взорам землян — вырезанной в камне улыбающейся маской с глубокими провалами глазниц. Марсианский Сфинкс как будто беззвучно твердил, рассеивая все сомнения скептиков: надо мной поработал разум моей планеты

Натаниел наконец тоже бросил взгляд на экран — и лицо его сделалось изумлённым и восхищённым. Берт буквально пожирал глазами красную равнину.

«Марсианские города — изумительные, неправдоподобные, точно камни, снесённые с горных вершин какой-то стремительной невероятной лавиной и застывшие наконец сверкающими россыпями…»

— Отлично сказано, Нат!

Натаниел повернулся было к напарнику, но тут же вновь подался к приборной панели, на которой замигала красная звёздочка индикатора, похожая на Марс, каким его видно из космоса.

«В дыхании Марса ощущаешь запах корицы и холодных пряных ветров, тех ветров, что вздымают летучую пыль и омывают нетленные кости, и приносят пыльцу давным-давно отцветших цветов…»

Улыбающийся колосс со слезой под правым глазом отодвинулся в угол экрана. Всё ближе, словно поднимаясь из глубин, подступала к модулю ржавая равнина — и Натаниел отрывисто предупредил:

— Держись. Врубаю тормозные.

Модуль содрогнулся от импульса запущенных тормозных двигателей, завис над марсианской поверхностью между Сфинксом и Куполом и медленно, словно приседая на всё укорачивающихся и укорачивающихся огненных струях, рвущихся из дюз, осел на россыпь мелких камней, окутанный тучей взметнувшейся вверх бурой пыли. Первая марсианская экспедиция достигла цели.

⁂

Они стояли на приглаженной ветрами равнине. С одной стороны вздымалась пятигранная Пирамида, левее возвышался Купол, с другой стороны впечатался в небо массив Сфинкса, а на близком горизонте темнели сооружения Города. Морозный воздух был чист и спокоен, над головами астронавтов светило солнце, и едва угадывался в вышине призрачный полумесяц Фобоса. Было торжественно и тихо, словно в огромном холодном зале, наполненном незримыми тенями прошедших эпох.

Этот пустынный мир когда-то был живым миром, с густыми лесами и полноводными реками, беспокойными морями и покрытыми высокой травой равнинами. Тут жили разумные существа, похожие, судя по марсианскому Сфинксу, на людей, это и были люди — люди Марса; у них были свои города и селения, они молились своим богам и сочиняли музыку, рисовали картины, слагали стихи и сооружали грандиозные монументы в память о великих событиях.

Почему исчезла древняя марсианская раса? Или она вовсе не вымерла, а переселилась в недра планеты? Или, подобно библейским персонажам, совершила грандиозный Исход через пустыню космоса на Землю, где течёт молоко и мёд? Не потому ли землянам снятся иногда странные, неземные сны?..

Натаниел с детства мечтал побывать на Марсе. Именно поэтому он и выбрал профессию астронавта — давно уже непрестижную, но столь же рискованную, как и десятки лет назад. И конечно же, он читал «Марсианские хроники» своего соотечественника Брэдбери. Нет, Натаниел, разумеется, не верил в то, что Марс до сих пор обитаем — вернее, не надеялся на это — и знал, что их Первую марсианскую не ожидает судьба описанных фантастом из Иллинойса экспедиций,— и всё-таки сердце его учащённо билось, а взгляд цеплялся за каждый камешек, за каждое углубление в красном грунте, словно надеясь отыскать следы тех, кто был здесь и только что ушёл отсюда, завидев спускающийся с неба летательный аппарат чужаков.

— Да, красиво ты, конечно, сказал, что воздух здесь пахнет корицей,— Берт потёр побелевшие от мороза щёки,— но не корицей он здесь пахнет, а холодиной собачьей.

Натаниел медленно повернулся к нему, похожий на Санта-Клауса своим плотным ярко-красным комбинезоном, таким же, как у напарника.

— Я не говорил такого, Берт. Это ведь ТЫ сказал…

— Я? — Берт округлил глаза.— Да мне бы такое вовек не придумать! Я же не Уитмен. Может, и про марсианские города тоже я сказал? Про сверкающие россыпи…

— Постой, постой,— Натаниел усиленно соображал.— Я думал, это ты цитируешь кого-то… По стилю похоже на Брэдбери… А ты, значит, думал, что это как раз я развлекаюсь при посадке, в самый ответственный момент. Интересно…

— Так, всё понял,— удовлетворённо сказал Берт и присел на корточки, пытаясь рукой в толстой перчатке ухватить гладкий марсианский камешек.— Привет от парней из ЦУПа. Запись включилась автоматически, в аккурат перед торможением. Этакий сюрприз при посадке, для поднятия нашего тонуса.

Натаниел задумчиво уставился в пространство, а потом кивнул:

— Пожалуй, ты прав.

Кивок у него получился почему-то не очень уверенный.

⁂

Ночью Натаниел проснулся от каких-то звуков. Он рывком сел на двухъярусной койке, ещё не в состоянии отделить реальность от странного, удивительного сна, который только что снился ему, но уже забылся, как это часто бывает со снами,— включил неяркий настенный светильник и прислушался.

«Тихо на предутреннем Марсе, тихо, как в чёрном студёном колодце, и свет звёзд на воде каналов, и в каждой комнате дыхание свернувшихся калачиком детей с зажатыми в кулачках золотыми пауками, и возлюбленные спят рука в руке, луны закатились, погашены факелы, и безлюдны каменные амфитеатры…»

Да, это, несомненно, был Брэдбери. Одна из новелл «Марсианских хроник».

Натаниел сонным взглядом обвёл стены — где-то там скрывался встроенный динамик.

Весь прошедший день они трудились в поте лица, почти без передышки — дел было очень много. Они проверили и отрегулировали оборудование, вынесли его из грузового отсека, разместили и подключили; они осмотрели двигательную систему модуля; они провели несколько сеансов радиосвязи с орбитальным кораблём, собрали и опробовали марсоход, а ещё была видеосъёмка, и был экспресс-анализ образцов грунта и атмосферы, и многое-многое другое…

В общем, работали до сумерек, забыв о времени и не обращая внимания на голод. Оба астронавта были охвачены азартом, хотелось делать всё как можно быстрее и сделать как можно больше, чтобы назавтра отправиться к сооружениям Сидонии.

И лишь когда командир с орбиты самым категорическим образом приказал прекратить работы и устраиваться на отдых, Натаниел и Берт разогнули натруженные спины. Небо было уже не розово-жёлтым, а тёмно-лиловым, в нём сверкали Фобос и Деймос, и россыпи звёзд, до которых никогда не суждено дотянуться человечеству — да и зачем? Звёзды были далеко, и с их звёздной точки зрения, перелёт с Земли на Марс — миллионы и миллионы километров! — был даже не шагом, не шажком, а так — ходьбой на месте в собственном доме…

В модуль возвращались, еле волоча ноги от усталости — не помогала и пониженная, по сравнению с земной, сила тяжести. Освободились от комбинезонов, поели и завалились спать.

А эти цуповские высоколобые решили рассказывать им сказки о Марсе! Чудесные, правда, сказки, великолепные, щемяще-нежные, лирические… но всё хорошо в своё время… не ночью же…

Мысли путались, и Натаниел, так и не выключив свет, вновь зарылся головой в подушку.

На нижнем ярусе заворочался Берт, пробормотал во сне:

— Луны закатились… Безлюдны каменные амфитеатры…

Модуль стоял посреди предутренней марсианской равнины, усыпанной ржавым кизеритом, и казался хрупкой игрушкой на фоне окружавших его древних сооружений, помнивших тех, кто жил здесь когда-то…

«И сильный ветер помчал песчаный корабль по дну мёртвого моря, над поглощёнными песком глыбами хрусталя, мимо поваленных колонн, мимо заброшенных пристаней из мрамора и меди, мимо белых шахматных фигурок мёртвых городов, мимо пурпурных предгорий и дальше, дальше…»

Натаниелу и Берту снились голубые призраки, голубые дымки — высокие марсианские песчаные корабли под голубыми парусами.

⁂

Перед ними возвышались двустворчатые ворота с массивными дугообразными ручками. Поверхность ворот отливала тусклым серебром. Сбоку от ворот, из темной, покрытой разводами мелких трещин, бугристой стены торчал длинный стержень толщиной с руку.

— Похоже на рычаг,— сказал Натаниел, осторожно прикоснувшись к стержню.— Дёрни за верёвочку — дверь и откроется…

— Раньше, может, и открылась бы,— заметил Берт.— А теперь — вряд ли. Не год ведь, и не десять лет…

Они выехали из лагеря ранним утром, получив «добро» от командира.

Было так же морозно и безветренно, как и накануне, слабо светило немощное солнце, с трудом выползая из-за горизонта, мелкие камешки вылетали из-под колёс марсохода и падали на ржавую поверхность равнины, выбивая из неё фонтанчики пыли. Натаниел вёл машину, а Берт сидел на соседнем сиденье и, щурясь, разглядывал плывущие навстречу одинокие обломки скал самых причудливых очертаний. Затем он расчехлил видеокамеру и начал съёмку.

До Сфинкса было два с лишним километра, но он закрывал своей громадой чуть ли не полнеба. Светлый прямоугольник под его «подбородком», почти у самой поверхности равнины, астронавты заметили ещё издалека, а когда марсоход подъехал ближе, они поняли, что это ворота. К ним вели несколько широких каменных ступеней, выраставших из грунта,— когда-то эта лестница поднималась высоко вверх, но за долгие века песчаные бури сделали своё дело, засыпая каменного исполина, в котором был увековечен облик то ли неведомого здешнего правителя, то ли божества, и теперь ворота оказались совсем близко к поверхности отцветшей планеты.

— И всё-таки попробуем дёрнуть за верёвочку? — предложил Натаниел. До этого они уже пытались открыть ворота: толкали их плечом, изо всех сил тянули на себя дверные ручки — но тщетно.

Он обхватил стержень ладонями и, поджав ноги, повис на нём всем телом, как гимнаст на перекладине. Берт, положив видеокамеру на занесённую песком каменную ступень, проделал то же самое. То отталкиваясь ногами от ступени, то повисая на рычаге, они старались раскачать его, вновь заставить работать древний механизм.

И наконец у них получилось!

Рычаг со скрежетом опустился, заставив их встать на колени, что-то защёлкало, зажужжало, словно невесть откуда налетел вдруг рой рассерженных пчёл,— и высокие серебряные двери с громким шорохом подались назад, открываясь, откатываясь на невидимых колёсах по дугообразным бороздкам, проделанным в каменном полу. Утренний свет устремился в застоявшуюся, спрессованную столетиями темноту, размягчил её — и почти сразу захлебнулся в ней.

Но ему на помощь тут же пришли лучи двух фонарей.

Поводя фонарями из стороны в сторону, астронавты осторожно вошли внутрь, а забытая видеокамера так и осталась лежать у входа.

Это был огромный пустой зал с высокими сводами — и дальние стены, и потолок терялись в темноте. Гладкая каменная поверхность под ногами была покрыта пылью, и шаги получались неслышными, как по первому мягкому снегу. Натаниел обернулся. За открытыми воротами расстилалась равнина, и вдали застыл их посадочный модуль, похожий на какое-то диковинное насекомое, приготовившееся к прыжку сквозь небеса,— и это летающее устройство вдруг на мгновение показалось Натаниелу странным и нелепым, из разряда предметов и явлений, находящихся по другую сторону, за чертой…

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и повернулся к молча озирающемуся Берту. И вновь услышал…

«Город: хаотическое нагромождение розовых глыб, уснувших на песчаном косогоре, несколько поваленных колонн, заброшенное святилище, а дальше — опять песок, песок, миля за милей… Белая пустыня вокруг канала, голубая пустыня над ним…»

— О боже! — вздрогнув, выдохнул Берт.— Они там, что, с ума все посхо…— он запнулся на полуслове и ошеломлённо уставился на Натаниела, сообразив, что тут, внутри марсианского исполина, не может быть никаких земных записей.

— Ты понял, откуда идёт звук? — сдавленным голосом спросил Натаниел, вглядываясь в темноту зала.

— Н-нет…— Берт сделал шаг назад, к воротам.— Отовсюду, со всех сторон…

Натаниел легонько похлопал себя по лбу затянутой в перчатку рукой:

— Это у нас в голо…

Он не договорил.

«Столбики солнечных часов лежали, поваленные, на белой гальке. Птицы, парившие когда-то в воздухе, теперь летели в древних небесах песка и камней, их песни смолкли. По дну умерших морей широкими реками струилась пыль, и, когда ветер приказывал ей вновь воссоздать древнюю трагедию потопа, она вытекала из чаши моря и затопляла землю. Города, как мозаикой, были выложены молчанием, временем остановленным и сохранённым, резервуарами и фонтанами памяти и тишины.

Марс был мёртв…»

Секундная тишина — и шелестящие обрывки фраз начали осыпать застывших астронавтов, словно большие снежинки, словно хлопья чёрного пепла сгоревших времён, словно увядшие листья с деревьев вчерашнего дня.

«…под двумя холодными марсианскими лунами…

…на окраину дремлющего мёртвого города…

…люди с серебристыми лицами, с голубыми звёздами вместо глаз…

…ветер свистит над ложем мёртвого моря…

…глазами цвета расплавленного золота глядел марсианин…

…в доме с хрустальными колоннами…

…завывая на улицах древних городов…

…Илла бродила по комнатам притихшего летнего дома…

…были разбросаны виллы марсиан…

…растворяясь в тени между голубыми холмами…»

И вновь:

«Марс был мёртв… Был мёртв… Мёртв…»

Потом все стихло, отшелестело, ушло — так стихает ветер, так кончается дождь.

— Что это было? — прошептал Берт, судорожно сжимая в руке фонарь.

Натаниел стоял с отрешённым видом и как будто не слышал вопрос напарника.

— Что это было, Нат?! — Берт повысил голос, и в его голосе звучали растерянность и тревога. Слабое эхо тут же растворилось в темноте.— Это ведь никакая не запись! Откуда здесь взяться записи, Нат?

Натаниел, словно очнувшись, вновь обернулся и посмотрел на равнину в светлом проёме, потом перевёл взгляд на Берта.

— Если это даже и запись, то уж никак не наша,— сказал он. Берт сглотнул:

— А чья? Ты думаешь, это ИХ запись? На нашем языке?! Это же бред какой-то, Нат! Абсурд! Это просто слуховая галлюцинация! Эффект сурдокамеры!..

— Давай попробуем разобраться.— Натаниел сжал виски ладонями.— По-моему, всё, что мы слышали,— это отрывки из Брэдбери… во всяком случае, кое-что — наверняка. Илла… Ты читал Брэдбери, Берт?

— Нет,— нервно ответил Берт.— Я вообще книги не очень… в смысле, романы всякие… Но «города, выложенные молчанием, как мозаикой» — это здорово!

— Значит, это извлечено из МОЕЙ памяти, хотя многое я уже дословно не помню — только общее настроение, колорит… Извлечено и воспроизведено… Мы ведь не ушами это всё слышали, Берт, трансляция шла прямо в мозг…

Берт вытаращился на напарника:

— Ты хочешь сказать, тут до сих пор работает аппаратура марсиан? И тогда, при посадке, в модуле — тоже?

«И ещё — сегодня ночью»,— подумал Натаниел.

— Не знаю,— он пожал плечами.— Вряд ли нам удастся так вот сразу всё разложить по полочкам. Наше дело — фиксировать, а в гипотезах, я думаю, впоследствии недостатка не будет.

— Странно как-то,— с сомнением сказал Берт.— Почему именно Брэдбери? Вообще — зачем?

— Потому что он прекрасно писал о Марсе, ты же сам только что говорил. Кто знает, может быть, он — потомок марсиан… А вот зачем?..— Натаниел вновь пожал плечами.— Спроси что-нибудь полегче. Может, тут дело и вовсе не в моей памяти, а во взаимодействии двух ноосфер — Земли и Марса. Марсиане исчезли, вымерли — а ноосфера осталась. И как-то сообщается с нашей, земной, что-то оттуда извлекает. И вот теперь нам и демонстрирует…

Берт поёжился, словно комбинезон больше не защищал его от морозного воздуха:

— Ну ты даёшь, Нат! Мистика какая-то… Скажи ещё, с нами мёртвые марсиане разговаривают. Нет, должно быть вполне рациональное объяснение. Может, действительно всё ещё какая-то техника функционирует?.. Хотя, согласись, звучит это совершенно неправдоподобно…

— Мы пока ничего не знаем об уровне их развития,— сказал Натаниел.— Они могли превышать нас настолько же, насколько мы превышаем неандертальцев. Пойдём, поищем эту технику.

Направив лучи фонарей в темноту, они медленно двинулись в глубь огромного зала.

Они сделали три десятка шагов — и вдали проступили какие-то смутные белые пятна. Берт взглянул на Натаниела, переложил фонарь из руки в руку, но промолчал, а Натаниел, сам не зная почему, ускорил шаги. По сторонам он больше не глядел, он глядел только вперёд, на эти белые пятна, словно слышал пение неведомых марсианских дев-сирен, словно притягивал его невидимый магнит…

И вновь — шелест и шёпот, вновь из ниоткуда рождались слова, и проникали в мозг, и шуршали, шуршали, шуршали…

«Саркофаг был на древнем марсианском кладбище, которое они обнаружили. И Спендера положили в серебряную гробницу, скрестив ему руки на груди, и туда же положили свечи и вина, изготовленные десять тысяч лет назад…»

Да, это были саркофаги, восемь или девять серебряных саркофагов, полукругом выстроившихся на каменном полу. Их плоскости были исчерчены множеством тонких чёрных линий, создающих причудливые геометрические узоры. Орнамент этот был совершенно непривычен человеческому глазу, он рождал какие-то смутные странные чувства, которые вдруг всколыхнулись в глубинах подсознания, в прапамяти, и начали медленно всплывать к поверхности…

Натаниел и Берт молча обменялись взглядами и, не сговариваясь, одновременно поставили фонари на пол у ближайшего саркофага. И так же молча сдвинули и бережно опустили на пол серебряную крышку.

Гробница была пуста.

— Ну конечно,— негромко сказал Натаниел таким тоном, словно догадался о чём-то очень важном.

— Конечно…— тихим эхом откликнулся Берт. Шелестело, шелестело вокруг, будто шептало что-то само древнее время, сотни веков запертое внутри каменного исполина с ликом Марсианского Бога — и наконец-то разбуженное и освобождённое пришельцами с соседнего острова.

Теперь и Натаниел, и Берт твёрдо знали, что им нужно делать дальше.

Им казалось, что это знание, непроявленное, всегда было с ними.

Они сняли крышку с соседнего саркофага и тоже положили её на каменный пол. Казалось, чёрные узоры пришли в движение и всё множились и множились, подчиняясь единому ритму, и в этот ритм каким-то невероятным образом вплелись шелест и шёпот, неосязаемым мелким дождём проливающиеся из-под тёмного свода.

Они молча легли — каждый в свой саркофаг, скрестили руки на груди и закрыли глаза. Лучи фонарей бесполезно буравили темноту. За воротами тихое утро плавно перетекало в неяркий холодный марсианский день, и пробовал встать на крыло едва оперившийся ветерок, прилетевший со стороны древнего высохшего моря. Посреди равнины стоял одинокий посадочный модуль, а по ту сторону марсианского неба цвета сёмги кружил над планетой одинокий корабль. Командир Первой марсианской докладывал Земле о том, что здесь всё в порядке.

Натаниел и Берт неподвижно лежали в серебряных саркофагах, и лица их были подобны маскам. Когда солнце начало снижаться, приближаясь к горизонту, они одновременно открыли глаза. Они открыли глаза и выбрались из серебряных саркофагов. В зале стояла тишина, а за воротами шелестел ветер, вздымая бурую пыль.

Не проронив ни единого слова, даже не взглянув на продолжавшие гореть фонари, они направились к воротам, на ходу расстёгивая застёжки и «молнии» своих ярко-красных комбинезонов. А в глубине зала застыли серебряные саркофаги, и две серебряные крышки с чёрными узорами лежали на древнем каменном полу.

Выпущенное на свободу древнее время, перемешиваясь с настоящим, порождало удивительный, невиданный и неслыханный коктейль…

Они стояли на источённой временем ступени, совершенно обнажённые. Их тела обдувал морозный ветер, но им не было холодно. Они видели перед собой синюю-синюю равнину, распростёршуюся под изумрудным небом, в котором переливалось разноцветье тысяч небесных светил. У лестницы пристроилась какая-то нелепая повозка, а гораздо дальше, на фоне величественного иссиня-чёрного Купола — хранилища знаний, виднелась ещё одна несуразная конструкция, своими несовершенными формами нарушая красоту окружающего пейзажа. И совершенно непонятно было, зачем идти к этому летающему абсурду, которому вовсе не место здесь, на синей равнине, где когда-то вели свои неторопливые беседы девять Великих Мудрецов, чьи нетленные тела покоились внутри Пирамиды…

И они не стали возвращаться к летающей нелепице. Спустившись по ступеням, они наконец обменялись понимающими взглядами и неторопливо пошли в сторону древнего берега. Они знали, что рано или поздно сюда придут с небес другие — и тоже останутся здесь.

Солнце и ветер ласкали их, мягкая пыль синим ковром стелилась им под ноги, и всё вновь было прекрасно в этом прекраснейшем из миров.

«В глубине его голубых глаз притаились чуть заметные золотые искорки»,— донеслось им вслед из открытых ворот.

Но они уже не слышали этих слов, они слышали совсем другое…

А где-то высоко в горах, в серебряной гробнице, вечным сном спал Джефф Спендер, и лежали в гробнице свечи и сосуды с винами, изготовленные десять тысяч лет назад.

Николай Романецкий

Мужская привилегия

— Загадай желание,— сказала мать.— Скорее загадай желание.

Рэй Бредбери «Калейдоскоп»

Сигнал раздался в тот момент, когда Нати проверяла цепи управления, а Макс ремонтировал вышедший из строя насос второго контура системы гидроочистки. Поломка была несерьёзной — потёк сальник,— но принесла хоть какое-то разнообразие в череду унылых дней. Торопиться было некуда, поскольку Нати после поломки тут же включила насос-дублёр, и Макс занимался заменой сальника не спеша.

Мысли его занимала Анна. С каждым днем тоска по ней становилась всё сильнее. Когда экипаж находился на борту «Орла» в полном составе, было как-то полегче — даже обед в компании кажется вкуснее, чем один на один с тарелкой…Теперь же перед обедом одолевает совсем другой голод. Придется очередную пачку пилюлек слопать. Вот только как бы эти пилюльки совсем без желания не оставили!..

Тут-то и завыла сирена.

А Нати объявила:

— Макс! На связи Денис…

Макс накинул снятую крышку насоса и, наживляя гайки, скомандовал:

— Выведи на громкую!

Тут же по техническому посту разнёсся надрывный голос Дениса:

— Макс! Фил погиб!

— Через минуту буду в рубке,— крикнул Макс.

Он наживил две гайки, остальные же положил в лючок в приливе и прикрыл защитной сеткой: кто знает, скоро ли удастся закончить ремонт, а гайки, оставленные на свободе, разлетятся по всему кораблю, если наступит невесомость…

Когда он ворвался в центральную рубку, Денис смотрел на него с дисплея. Лицо брата было похоже на смятую бумагу.

— Что произошло?

— Фил…- Голос Дениса дрожал.— Он застрелился!

— Слабак! — прошептал Макс.

Он не удивился — у него и самого порой возникала мысль свести счеты с жизнью, но всякий раз ему удавалось справиться с собой.

⁂

Почти три месяца назад они сидели в центральной рубке, разглядывая сияющий на дисплеях шар. Изображение теперь передавалось с кормовой камеры. В самом начале, двести пятьдесят восемь дней назад, шар был красноватой точкой, изображение давала курсовая камера, и находилась точка вовсе не по курсу, а далеко в стороне. Но постепенно — по мере того как траектория «Орла» приближалась к марсианской орбите,— точка смещалась вперёд, становилась всё ярче и ярче и вот, около трёх суток назад, превратилась в шарик ржавого цвета. Именно тогда Нати развернула «Орел» на сто восемьдесят градусов. И хотя в эти трое суток периодически включались тормозные двигуны, гася межпланетную скорость, шарик неуклонно рос и приближался…

Макс оглянулся.

Денис и Фил, занимавшие места согласно рейсового расписания, почувствовали его взгляд и обернулись.

— Вот и дотерпели,— сказал Денис.

Макс кивнул, хотя дотерпели-то эти двое. Им идти вниз, их ждёт неведомое, неожиданности, опасности и работа, отвлекающая от этих тяжелых дум. А ему, Максу, торчать тут, на орбите, три месяца. И, значит, терпеть, а потом ещё около девяти месяцев дорога домой, и только тогда…

За это время Анна успела бы выносить, родить, и ребёнку бы к возвращению исполнился год… Не захотела… может, она и права. Вдруг, с «Орлом» что случится! Или с ним, с Максом… Ведь Первая марсианская домой не вернулась.

— Внимание, экипаж,— сказала Нати.— Переход на околопланетную орбиту — через шестьдесят две минуты. Через две минуты останавливаю вращение кольца. Всем занять кресла и пристегнуть ремни.

Хотя отрицательное ускорение при импульсе, останавливающем кольцо, совсем не велико, устав вольностей не позволял. Не для того человечество потратило на новый полёт к Марсу двадцать миллиардов «зелёных», чтобы кто-то из «марсиан» сломал по разгильдяйству руку!

Поэтому экипаж тут же дружно щёлкнул застёжками ремней.

Половина миссии подходила к концу. После остановки кольца надо будет перенести кресла на боковую стенку, которая при торможении станет полом. И выйти на орбиту вокруг Красной планеты.

За час они кресла перемонтируют, даже в условиях невесомости: с нею каждый из членов экипажа сталкивался постоянно, когда приходилось работать в помещениях, расположенных на «линии главного вала» — так какой-то умник-конструктор назвал центральную ось корабля, вокруг которой вращалось кольцо. В кольце располагались обитаемые помещения, в их числе — центральная рубка и каюты экипажа…

— Внимание, экипаж,— сказала Нати.— Импульс через пять секунд.

Остановочный импульс длился около минуты и был мало заметен. Наступившая невесомость принесла лёгкое головокружение, которое, впрочем, тут же прошло.

— Внимание, экипаж. Можно расстегнуть ремни. По графику полёта — перемонтировка кресел. Начинаю проверку всех систем перед торможением.

— Сейчас бы к Эльвире под бочок! — отозвался Фил, щёлкая пряжкой.

Денис крякнул: наверняка вспомнил свою Марию.

А Макс вновь подумал об Анне. Ей ведь не легче там, на Земле. Да ещё вокруг масса соблазнов при усах и без оных…

Достали из комплекта универсальные гаечные ключи, взялись за работу.

Нати монотонно докладывала:

— Система продувки главного двигателя в норме… Насосы системы питания в норме… Пиропатроны отстрела топливных баков первого уровня в норме…

А Макс продолжал думать об Анне.

Вообще говоря, её отсутствие рядом оказалось для него в полёте самой главной сложностью. То же было и у Дениса с Филом.

Проблему психологической совместимости членов экипажа — считающуюся в длительных полетах главной — центр управления полётом на этот раз решил кардинально иным способом, чем при первом полете: нашли и подготовили близнецов-тройняшек. Давно ведь известно, что однояйцовые близнецы живут в своём собственном, замкнутом от остального человечества мире. Вся разница в том, что у членов Второй марсианской экспедиции этот мир ограничен корпусом «Орла»… А вот проблема сексуального воздержания оказалась по-прежнему сложной. Женщин в пионеры-межпланетники было решено не пускать категорически. И сколько ни протестовали феминистки, изменить решение, принятое ещё в самом начале марсианской программы, им не удалось.

Медики поработали, сочинили взамен забракованного экипажем Первой экспедиции новое средство, испытали на добровольцах, сделали вывод о его безотказности и безвредности. Попринимал эти пилюльки и экипаж «Орла», успокоил эскулапов. Да только оказалось, что на космических расстояниях от Земли пилюльки эти — что аспирин для ракового больного. Видимо, причина была в метафизической области. Так, по крайней мере, сказал в очередном сеансе связи руководитель полета. На Земле-то ауры женские кругом, взгляды их и запахи, феромоны там всякие, они воздействуют на тебя, и пилюлька работает… Даже на орбитальных станциях ситуация та же — несколько миллиардов юбок под боком, не говоря уж о женщинах на борту. А за полсотни миллионов миль от родной планеты — «безфеминное» пространство, и оказывается, что мужской организм в подобных условиях на пилюльку реагирует гораздо слабее. Вместо одной пилюльки надо пачку слопать…

— Утром с Эльвирой говорил,— сказал Фил, откручивая последнюю гайку в креплении первого кресла.

— И я с Марией — тоже.— Было слышно, как Денис проглотил слюну.— По-моему, у неё кто-то там завёлся.— Денис выпустил из руки ключ, и он поплыл в сторону дисплея, на котором по-прежнему сиял оранжевый шар.

— Работаем, работаем,— сказал Макс, с укоризной покосившись на брата.

Теперь он вполне мог поверить в одну из версий, пытавшуюся найти причину исчезновения Первой в самой обыкновенной мужской агрессивности. Обозлились парни без подруг, перессорились и поубивали друг друга. Против природы, господа, не попрёшь!..

Денис поймал ключ и скрипнул зубами:

— Не может быть, чтобы у неё никого не было. Просто цветёт и пахнет…

«Анна тоже цветёт и пахнет,— подумал Макс.— Просто у них возраст такой».

И выразил эту мысль вслух.

— Думаешь? — сказал Денис.

— Уверен! — сказал Макс.

А Нати продолжала монотонно докладывать:

— Гироскопы системы ориентации в норме… Сельсины солнечной батареи в норме…

⁂

Через час они уже находились на марсианской орбите. Приняли по таблетке стимулятора, чтобы восстановить подъеденные тормозной перегрузкой силы. Перемонтировали назад кресло остающегося на марсианских высотах Макса.

Нати в это время проверяла системы проспавшего девять месяцев «Орленка». Всё, разумеется, оказалось в порядке, и бортовой мозг посадочного комплекса был успешно активирован.

После этого высаживающиеся на планету братья принялись прощаться с Максом.

Все испытывали некоторую грусть, поскольку расставались не на сутки. Нати вела технические переговоры с проснувшейся Ники по прямому каналу, и впервые за время полёта громкая связь бездействовала.

— Эх, отдамся первой же марсианке! — сказал Фил.— И Денису подружку найду.— Он легонько ткнул Макса кулаком в плечо.— А тебе, брат, придётся ещё потерпеть. Но, клянусь, вернёмся на орбиту, и третью с собой прихватим.

— Договорились! — хмыкнул Макс, потому что был уверен: ждут братьев на Марсе не прекрасные марсианки, а лишь песок да камни.

Зато им предстояло смонтировать надувной дом, и обустроить его, и установить кругом кучу научных приборов, и вдоволь покататься по Марсу на вездеходе, и много ещё чего… Скучать не будут — не то, что он, Макс!

— Не флиртуй с Нати,— сказал Денис.— У неё цепи замкнёт, когда она поймёт, чего ты от неё добиваешься.

Братья взяли свои скафандры, перебрались в «Орленок» и, подмигнув на прощание Максу, задраили люк.

Макс, в свою очередь, задраил люк шлюзовой камеры и отправился в центральную рубку.

Теперь, в полном одиночестве, невесомость казалась особенно невыносимой, и он с нетерпением ждал, пока спускаемый комплекс отвалит от «Орла».

Динамики интеркома уже разносили по кораблю команды и доклады. Макс вплыл в кресло, пристегнул ремни и включился в диалог:

— Всем! Командир к расстыковке готов!

Братья надевали скафандры. Через десять минут экипаж «Орленка» был в полном облачении. Нати доложила о готовности всех систем корабля-матки, и Ники начала отсчёт.

Толчок получился совсем лёгким, Нати быстро погасила качания по тангажу и рысканию и доложила:

— Запускаю вращение кольца.

Через минуту в центральной рубке центробежная сила достигла привычной величины — в четыре десятых от веса на Земле. Именно поэтому Денису и Филу не надо было привыкать к марсианскому весу, они адаптировались к ожидаемым условиям ещё во время перелета от Земли. К тому же, разреженная атмосфера Марса позволяла производить посадку в более щадящем режиме.

Нати и Ники полным ходом обменивались информацией, не прибегая к голосовому режиму, и в эфире опять царила тишина. Макс смотрел на дисплей — там, в центре, висел постепенно удаляющийся от «Орла» «Орленок».

Наконец Нати доложила:

— Включение тормозного двигателя через двадцать пять секунд.

Секунды эти стали вечностью. Но по окончании её «Орленок» озарился пламенем, и быстро начал отставать и удаляться, перейдя с эллипса на параболу, конец которой упирался в северную оконечность Залива Авроры.

⁂

Через двадцать минут Нати доложила:

— Экипаж «Орленка» вызывает командира.

— Включай! — откликнулся Макс.

В интеркоме раздались возбужденные голоса:

— «Орленок» на твёрдой почве, Макс!

— Мы сделали это!

— Поздравляю! — крикнул Макс.

Ему было грустно. Впереди братьев ждало предвкушение выхода и сам выход на поверхность, памятные телесъёмки этого процесса и вся дальнейшая трёхмесячная работа. А ему, Максу, оставалось доложить на Землю и выслушать поздравления — диалог, между репликами в котором будет проходить по десять минут. А потом отправиться в свою каюту и попросить, чтобы Нати показала ему запись последнего разговора с Анной, где паузы были вырезаны. И, полюбовавшись цветущим видом любимой жены, предаться греху рукоблудия…

Ему было грустно все эти семьдесят девять суток, что братья работали на поверхности Красной планеты. Впрочем, нельзя сказать, чтобы он так уж беспрерывно скучал: регламентные работы на борту «Орла» никто не отменял. Плюс систематические съёмки Фобоса и Деймоса. Может быть, его нынешняя работа позволит создать когда-нибудь на Деймосе космопорт…

⁂

— Докладывай!

Денис коротко, но ёмко доложил. Он уже справился с собой: голос больше не дрожал.

Доклад ничего не прояснил. Не было у Фила причин сводить счёты с жизнью. Кроме тоски, желания и мыслей о наставленных рогах…

— Записки он не оставил?

— Нет,— Денис растерянно смотрел на брата.— Горе-то какое…

«Да,— подумал Макс,— горе… Но небесной механике наплевать на наши беды. Через пять дней либо мы улетим домой, либо останемся здесь вместе с Филом».

И он сказал жёстко:

— Подбери сопли, брат…

Дениса будто по лицу ударили — румянец вспыхнул почему-то на одной щеке, левой. Правая так и осталась бледной.

— Продолжай работу по программе. Что у вас… у тебя на очереди?

— Погрузка образцов.

— Вот и грузи!

Жёсткость эта, конечно, была излишней, но ещё более излишними оказались бы сопли. Причём дело не в Денисе, а в нём самом, Максе. Если дать нервам волю…

Тем не менее собственное поведение слегка удивило его самого. Вроде бы смерть брата должна была подействовать на него сильнее. Но не подействовала. Значит, ЦУП не ошибся, сделал командиром того, кого следовало…

— Что делать с… телом? На «Орленке» холодильника нет. Освобожу кухонный, а потом перегружу на «Орленок».— Денис поежился: мысль лететь с мёртвым была ему не слишком приятна.

— Не надо,— сказал Макс.— Новый мир становится нашим не в тот момент, когда мы там появляемся, а когда хороним в земле первого мёртвого. Членов Первой марсианской мы не хоронили, так что Фил — первый… И наверняка не последний. Похорони его рядом со станцией.

Денис некоторое время смотрел на брата, будто не знал: то ли соглашаться, то ли возражать. В конце концов кивнул:

— Наверное, ты прав. Переставлю аккумулятор с вездехода на экскаватор, вырою могилу.

На том и порешили.

— Когда закончишь, не медли. Грузись и поднимайся на орбиту, как только сможешь.

⁂

Денис смог на следующий день, к вечеру по бортовому времени. На Марсе остался надувной дом, посадочный блок «Орленка» и свежая могила с надгробием, сделанным из дверцы холодильника.

Появилась ли на дверце эпитафия, Денис не сказал. А Макс не спросил: ему опять мнились во всем этом сопли. За перегрузкой добычи обменивались короткими деловыми репликами. И только когда груз оказался в трюме «Орла», а «Орленок» отстыковался и Ники увела его в сторону, Макс начал следствие:

— А теперь рассказывай всё.

Денис пожал плечами:

— Да нечего рассказывать. Марсиан, как ты понимаешь, поблизости не наблюдалось, и они стать причиной никак не могли.

«А сегодня он уже не выглядит таким расстроенным»,— подумал Макс.

— Чем он занимался непосредственно перед суицидом?

— Знакомился с письмом от жены. А я пошёл наружу прогуляться.

Макс понимающе кивнул: все трое предпочитали просматривать личные послания с Земли без свидетелей. Супруги, как известно, часто говорят друг другу такое, что совершенно не предназначено для чужих ушей.

— Застрелился он сразу. Когда я вернулся, он уже остывал.

— Сообщение от Эльвиры ты не просматривал?

— Нет. Оно было стёрто… Ты уже сообщил на Землю?

Макс покачал головой:

— Пока не сообщал. Надо бы сначала причину установить… Неужели Эльвира, сука, изменила ему?

— Не знаю. И не имею желания узнавать.

⁂

Причину суицида они так и не установили. Просматривать последнее видеописьмо Филу от Эльвиры (Нати хранила всю информацию, передаваемую Ники) не стал и Макс: побоялся.

Земля, когда он сообщил в ЦУП, пообещала разобраться в случившемся, не беспокоя экипаж «Орла».

Денис и Макс подготовили корабль к сходу с марсианской орбиты, и в назначенное законами небесной механики время «Орёл» отправился в девятимесячный путь домой.

А через неделю покончил с собой Денис. Он не стал стреляться. Пока командир спал, он надел скафандр, вышел в шлюзовую, открыл внешний люк и разгерметизировал шлем.

Записки с объяснениями он тоже не оставил. Мысль о несчастном случае Макс сразу отбросил: случайно шлем разгерметизироваться не может по конструкции.

Макс похоронил брата, отправив в вечный полет вокруг Солнца. Он смотрел на дисплей, пока белая искорка не растаяла в черноте пространства, а потом запросил у Нати, чем занимался Денис перед смертью.

— Просматривал видеопослание от жены.

— Слабак! — пробормотал Макс.— Могу я глянуть на это послание?

— Нет, оно стёрто.

— А письмо от Эльвиры Филу.

— Оно было стёрто самим Филом.

— Как так?.. А ведь ты должна хранить копии.

— Это не относится к личной информации.

Максу показалось, что звуковой синтезатор наполнил голос Нати обертонами обиды, но этого просто не могло быть.

— Запроси ЦУП на внеочередной сеанс связи.

Ему ответил, как и обычно, Альберт Мор, руководитель полёта.

Макс доложил о случившемся и попросил, чтобы на борт «Орла» больше не передавали видеопослания от Анны. Альберт, похоже, сразу всё понял, согласно кивнул и сказал:

— Но ей мы о твоей просьбе не скажем, так? Для твоей жены всё останется по-прежнему, так?

— Так,— коротко ответил Макс.

— Дежурный, разрешивший передачу послания от Марии Денису уволен,— добавил Альберт. Как будто оправдывался…

⁂

Оставшиеся восемь с лишним месяцев полёта Макс раз в неделю просматривал последнее видеописьмо от Анны, полученное, когда «Орёл» находился ещё на околомарсианской орбите. В письме жена говорила, что собирается отдыхать в Западную Европу. Макса меньше всего интересовало, как она отдохнула. На Земле и узнаем…

Время тянулось, как только что вытащенный из холодильника мёд. Макс с помощью Нати систематизировал оставшиеся от Фила и Дениса материалы, делал профилактику оборудования, изредка (очень изредка, к сожалению!) занимался ремонтом, упражнялся на спортивных тренажёрах. И умирал от тоски, желания и скуки…

Когда до перехода на орбиту вокруг Земли осталось всего три дня и родная планета стала уже шариком, а не голубой звёздочкой, Нати сообщила:

— Командир, тебя вызывает ЦУП!

Макс, в десятый раз перечитывавший «Лик Марса» Йена Дугласа, рванулся в центральную рубку. Ему почему-то казалось, что сейчас Альберт сообщит ему об уходе жены (пусть умом он и понимал, что такого сообщения после смерти Фила и Дениса руководство никогда себе не позволит), и сердце его обмирало, хотя невесомостью на «Орле» и не пахло — наоборот, кольцо в пути набирало обороты, чтобы экипаж постепенно привыкал к увеличению веса.

На дисплее появился не Альберт, а неизвестный тип лет сорока, тем не менее показавшийся Максу знакомым.

— Привет, Макс! — сказал он.— Поздравляю с успешным завершением полёта.

«Чтоб тебя перекосило!» — выругался мысленно Макс: у тех, кто ходит за пределы Земли, не принято говорить об окончании полёта, пока нога не ступила на бетон посадочной полосы.

— Кто бы вы ни были, полёт ещё не завершён.

— Хочешь узнать, почему покончили собой Фил и Денис?

— Конечно,— вырвалось у Макса.

Мысли его разбежались. Тем не менее он тут же согнал их в стадо, и ему пришло в голову, что сейчас выяснится, будто причиной всему марсиане, которых они так и не заметили…

— Перед смертью Фил получил послание от своей жены,— сказал тип.— Познакомься, вот она.

На дисплее появилось изображение Анны.

У Макса отвалилась челюсть.

— А вот Мария, супруга Дениса,— продолжал тип.

Возникло ещё одно изображение Анны, в ином ракурсе.

— Но это же моя жена! — вырвалось у Макса.

— Нет, Макс! — Тип грустно улыбнулся.— На самом деле это моя жена. Правда, её и в самом деле зовут Анна. Так она выглядела пятнадцать лет назад.

Макс помотал головой:

— Ничего не понимаю. Кто вы?

— Меня зовут Альберт Мор, я — руководитель вашего полёта к Марсу. И вот так я выглядел пятнадцать лет назад.

У Макса снова отвалилась челюсть: теперь он увидел на дисплее самого себя. Впрочем, нет, это был ещё один брат-близнец, самоуверенный и самодовольный, похожий и непохожий на членов экипажа Второй марсианской…

И похожий на типа, как младший брат походит на старшего.

— Так что до сих пор во время сеансов связи ты видел совсем не меня.

— Не п‑п‑понимаю,— сказал Макс.

— Ты не человек, Макс. И ты, и твои братья — всего-навсего мои клоны.

Мысли у Макса снова разбежались, на этот раз окончательно.

— Н‑но… Н‑но з‑зачем?

— Затем, чтобы не рисковать людьми.

— Н‑но… Н‑но я н‑не хочу!

— Твои желания не имеют никакого значения.

Сердце у Макса ухнуло в самый низ живота — будто наступила невесомость — и снова вернулось в левую часть груди.

— Нати,— прохрипел он,— выключи его.

Но Альберт Мор с дисплея не пропал.

— Нати тебе больше не подчиняется, Макс,— сказал он.— Впрочем, она и с самого начала не все бы твои приказы выполнила.

И тогда Макс собрался. Он уже понял, что наступила его очередь прибегнуть к суициду, но сдаваться был не намерен.

— А почему я должен вам верить?

— Потому что я не стал бы делать такое с людьми. А ты, Макс, не человек, у тебя нет души. Юридически ты не более чем собачка или обезьянка, которых запускали вместо людей в начале космической эры. Не все они вернулись на Землю, но никого их судьба в особенности и не интересовала. Для всей Земли полёт «Орла» был беспилотным. Вторая подряд катастрофа стала бы концом всей марсианской программы. А так, мы, не рискуя людьми, убедились, что человек способен долететь до Марса и вернуться. Ведь с точки зрения чистой биологии ты мало отличаешься от меня. Разве что детство твое и юность длились гораздо быстрее, но в твоих-то воспоминаниях даже этого отличия нет.

— Хорошо… Что вы от меня хотите?

— Хочу, чтобы ты надел скафандр и отправился за борт «Орла». Тебе нечего делать на Земле, тебя здесь никто не ждёт. В конце концов, ради человечества сотни тысяч людей отдавали свои жизни. Это мужская привилегия… И далеко не все имена остались в памяти. А о тебе когда-нибудь узнают. Я обещаю, что после моей смерти история вашего полёта будет обнародована. Кто знает, может, потомки сделают вас героями. А меня проклянут…

«Черта с два ты обо мне кому расскажешь!» — подумал Макс. И помотал головой:

— Я в эти сказки не верю. Не знаю, зачем вам потребовалось оставить «Орел» без экипажа, но я в этом деле не помощник.

Альберт Мор пожал плечами:

— Я рассказал тебе чистую правду. Можешь верить, можешь не верить. Всё очень просто: клонирование запрещено законом. Так что ты вне закона. Ты — эксперимент, Макс. И завтра «Орёл» в любом случае станет необитаемым.

— Не станет!

— Станет, станет…

— Вы слишком самоуверенны.

— Я не самоуверен, я просто уверен. И у меня есть на это основания… Я понимаю, в тебе заговорила гордость. Могу для твоего самооправдания подбросить объяснение. Целых две версии. Первая — у клонов неустойчивая нервная система со склонностью к суициду. В сложные моменты… Полёт был тяжёл, без женщин, нервы стали ни к черту… Версия вторая — вы все трое были зомбированы. Ключевое словосочетание в твоём случае — «мужская привилегия». Эти два слова произнесены, программа заработала, зомбированному некуда деваться.— Мор усмехнулся.— Только за борт!

— Правдоподобные версии. Только в основе — ложь. Если вы нас клонировали, почему не сделали нам женщин?

Мор укоризненно погрозил пальцем:

— За кого ты меня принимаешь… Неужели я похож на человека, способного послать на погибель женщину, пусть и клонированную. Быть обречённым на смерть — опять же мужская привилегия. Всё, Макс, разговоры закончены. Выполняй последнее задание!

Лицо Мора на дисплее сменилось привычной картинкой, показывающей состояние работающих в данный момент систем корабля.

— Нати? — позвал Макс.

Ответом стало угрюмое молчание: его желания не имели никакого значения. Уже…

⁂

Когда «Орел» пристыковался к орбитальной станции, на его борту никого не было. Перебравшиеся на корабль специалисты не удивились: ведь полёт к Марсу проводился в автоматическом режиме… И автоматика всё произвела наилучшим образом. Даже образцы марсианской почвы собраны. В трюмах, естественно, не оказалось ни крошки продовольствия, ни капли питьевой воды. Ни каких-нибудь других неожиданностей.

⁂

Альберт Мор и не боялся неожиданностей. За двое суток до этого он получил с «Орла» послание. Нати передала его по закрытому каналу, к которому не было доступа ни у кого на Земле. Послание было коротким.

— Я выполню задание,— доложил капитан «Орла».— Ваши версии мне не нужны. У меня есть своя. Экипаж «Орла» погиб при исполнении служебного долга во имя прогресса человечества. Это тоже мужская привилегия. Не надо аплодисментов, господа! Стану падающей звездой в земном небе. Пусть Анна загадает желание!

Альберт Мор невесело усмехнулся.

Падающей звездой капитану Второй марсианской не бывать: коррекция траектории полета произойдёт только через сутки, и потому заледенелое тело клона со скоростью одиннадцать с половиной километров в секунду пронесётся мимо земной атмосферы и выйдет на планетарную орбиту вокруг Солнца.

Но падающая звезда всё-таки упадёт с ночного неба — ею станет контейнер с остатками экспедиционной провизии.

Анна же давным-давно не загадывает желаний. Лет пятнадцать уже. У неё и так всё есть…

Кирилл Савельев

Превращатель

«В конце концов, все нелепые и смехотворные загадки мы загадываем себе сами; настоящая тайна окружает нас, но мы даже не хотим признать её существование».

Кусты можжевельника и бересклета на заднем дворе были полускрыты за тонкими, почти горизонтальными полосами тумана, стелившегося по земле и висевшего над ней, словно диковинный видеоэффект в компьютерной игре. Сырой, но свежий воздух приятно холодил лицо. Он пересёк двор наискось, подошёл к живой изгороди и осторожно раздвинул ветви ломоноса, стараясь не зацепиться за колючки. Там, среди спутанных кустиков жухлой травы, лежало нечто, завёрнутое в плотный пакет из чёрного антистатического пластика. Превращатель. Безусловно, предназначенный для того, чтобы превращать, и в полной мере наделённый этой смертоносной функцией.

Он взял пакет, бережно погладил гладкую поверхность с осевшими каплями росы и положил в карман плаща. Теперь можно было приступать к следующему этапу.

…Бабушка любила вязать крючком, и в её вязании он едва ли не впервые познавал неизменность человеческого мира, изредка перемежаемую великолепием праздников и — это он узнал гораздо позднее — смятением чувств и наслаждением собственной силой, непонятно для чего предназначенной. Причудливые звезды и цветы складывались аккуратными стопками, потом соединялись тонкими перемычками, и возникал ажурный узор, где элементы ритмично чередовались друг с другом или скромно отгораживались рядами плотной вязки. Такое устройство всегда было ему по душе и манило обманчивой новизной; впрочем, он и не знал другого.

Теперь он как будто потянул за тонкую ниточку, и основа начала распускаться. Симметричные элементы узора, внушавшие гордость своей строгой гармонией, таяли на глазах. Что случилось, что вообще могло случиться с миром, который всегда казался прочным и незыблемым, несмотря на внешние перемены и умозрительные рассуждения о бренности всего сущего? Смерть он понимал как полное прекращение бытия, распад сознания, а возрождение в каком-то новом облике оставляло его совершенно равнодушным, поскольку реальность для него всегда была тем, что он мог сам видеть, сознавать и чувствовать. К чему плодить пустые фантазии? Но где-то бесконечно далеко, словно в обрывках детских снов, слабые голоса взывали к нему, дёргали за ниточки, слишком тонкие, чтобы пробудить ответную реакцию, умоляли о чём-то, прорываясь через пелену — гадательно, как бы сквозь мутное стекло,— манили неясным, но невероятно желанным обещанием свободы. Сейчас он понимал, что и раньше слышал их, но не обращал внимания; даже не отмахивался, а не воспринимал как нечто реальное и достойное хотя бы мимолётной мысли. Им не было места в его мире. Но теперь, когда мир сломался окончательно и бесповоротно, он тосковал по ним и даже находил в них какую-то опору, хотя и не мог слышать их по своему желанию. Когда тебя зовут, нужно хотя бы иногда отвечать.

Через день после того, как он нашёл превращатель, к нему зашёл друг, бывший биолог, ныне работавший в одном из столичных банков и время от времени публиковавший рассказы в научно-фантастических журналах. Поглощённый своей находкой, он не сразу расслышал звонок в дверь и некоторое время даже выталкивал назойливый звук из сознания, словно человек, смакующий драгоценные моменты утреннего сна.

— Что бы ты сказал об устройстве, которое выводит человека за рамки обычного восприятия? — спросил он позднее, когда они устроились пить кофе на кухне.— Например, позволяет попадать в такие места, каких ты раньше и представить не мог?

— С каких это пор алкоголь стал «устройством»? Помню, ты рассказывал, как однажды проснулся в совершенно незнакомом месте, а потом оказалось, что тебя оставили отдохнуть под деревом на берегу реки.

В другой раз он бы по достоинству оценил подобное высказывание, но сейчас чужое остроумие лишь скользнуло по поверхности внимания, не оставив следа.

— Я не о том. Это не изменённое состояние сознания — просто ты оказываешься где-то, хотя и не физически… или физически, Бог его знает. Только при этом не ощущаешь своего тела. Представь, что ты можешь видеть мир глазами насекомого и получать такую же сенсорную информацию.

Целое море информации, но тебе не с чем её сравнивать: нет точки отсчёта, и всё рассыпается на отдельные фрагменты. А потом и ты начинаешь рассыпаться.

— Одним словом, «Грегор Замза проснулся и увидел, что превратился в огромное насекомое». Не знал, что ты тоже сочиняешь фантастические рассказы. Сюжет, правда, не оригинальный, и в нём есть одна неувязка. Как вернуться назад?

— Не знаю. Вдруг становится страшно, как никогда в жизни. Настоящая паника, какое-то неземное чувство. А потом что-то дёргает тебя обратно, и ты оказываешься здесь. Внутри всё немеет, отходишь как после наркоза.

— Да, довольно неприятное ощущение. Так что это за устройство?

— Я назвал его превращателем, хотя какая разница? Слова только всё усложняют.

— Можно на него взглянуть?

Он ощутил странное замешательство, словно был пойман с поличным на дурной шутке. Почему-то это казалось неправильным.

— Да, конечно. Я сейчас.

Друг с весёлым любопытством наблюдал, как он достаёт чёрный пакет, осторожно распечатывает клейкую ленту и выкладывает превращатель на заранее подстеленную прокладку из вспененного пластика.

— К чему такие предосторожности?

— Иногда на нём как будто накапливается статический разряд. В общем, бьёт током; не сильно, но всё равно неприятно.

Превращатель отливал мягким латунным блеском под светом настольной лампы: два диска размером с ладонь, соединённые подвижной молочно-белой прослойкой. Верхний разделён по диаметру тонкими штрихами у ободка, на нижнем такие же деления, радиально расходящиеся от центра.

— Можешь не считать, всего сорок два,— сообщил он.— Я два раза пробовал повернуть на одно деление, и с меня пока достаточно.

— Он потом сам встаёт на место?

— Да, каким-то образом. А когда поворачиваешь, чувствуешь что-то вроде щелчка. Ещё секунд пять можешь вернуть назад, а потом… всё.

— Предлагаешь провести эксперимент? — казалось, собеседника забавляет эта ситуация.

— Обойдёмся без экспериментов. Ты сам не знаешь, о чём говоришь.

— Не попробуешь — не узнаешь, верно?

К его ужасу, гость взял превращатель и принялся вертеть его в руках.

— Так, что тут у нас? Для начала, нет никакого статического электричества. Это уже хорошо. Диски явно латунные, обточенные на токарном станке. С прослойкой не так ясно; похоже, какая-то гибкая синтетика, маскирующая внутренний механизм…— Он покачал головой.— Что ты мне голову морочишь? Обычные заводские детали, любой работяга тебе такую штуку смастерит за пару часов. Сейчас я…

— Дай сюда!

Когда он схватил превращатель, белая вспышка пронзила его мозг, и он вдруг вспомнил многое из того, что знал раньше. Потрясённый, он отдёрнул руку, а когда пришёл в себя, то увидел, что друг смотрит на него с недоумением и некоторым раздражением.

— Ты какой-то совсем дёрганый стал. В чём дело? Я всё равно не поверю, что ты сам веришь во всю эту чушь, но должно же быть какое-то разумное объяснение.

— Оно… есть.

Но объяснения не было. Как объяснить знание, внезапно нахлынувшее на него, далеко за пределами любых мыслей и слов, как океанский прибой, как дерево, раскинувшее ветви в безмолвном приветствии смерти, как нечто большее, с бесконечной нежностью принимающее в себя мириады живых существ? Он знал, но ему не хватало сил выразить это знание в простых и понятных словах.

— В общем, я поверну диск, а ты держи меня, если я вылечу в форточку.

— Не надо, Паша,— с тихим отчаянием сказал он. Странное оцепенение не покидало его, но он продолжал говорить, преодолевая немоту: — Кажется, я кое-что знаю. Нужно время, чтобы освоиться… Каждый раз, когда ты проходишь очередное деление, ты становишься ближе… но только если сможешь собрать себя по кусочкам. Иначе пропадёшь, умрёшь, и тебя больше не будет.

— Ну что же, если ты освоился на первом этапе, я попробую начать со второго. Это разумная предосторожность, не так ли?

— Подожди,— на этот раз говорить было легче; голова прояснилась и мысли начали обретать более или менее связный вид. Если бы только не эти странные переходы от веселья к отчаянию! — Понимаешь, эта штука не предназначена для экспериментов. Я попробовал один раз и дорого заплатил за это. Она вообще не для таких, как мы с тобой. Меня, наверное, спасло только то, что я очень люблю самого себя… Нет, «люблю» не совсем то слово — скорее я очень привязан к себе, иначе не смог бы собраться здесь, в этом месте. Если ты готов, то можешь пройти, но если нет, тебя разнесёт на атомы, и никакая сила уже не соберёт обратно.

— А как нужно готовиться?

— В том-то и дело, что не знаю. Иногда кажется, что знаю, но от этого становится так страшно, что лучше не думать. Если узнаю — уже точно никогда не буду таким, как прежде.

Гость снова покачал головой. Он выглядел так самодовольно в своём невежестве, что хотелось дать ему хорошего пинка… если только это могло что-то изменить. Было ясно, что его одолевает любопытство, за которым угадывались смутное беспокойство и слабые ростки страха. Всё это было таким человеческим — впрочем, каким ещё оно могло быть? Или само мышление уже изменилось? Нет, всё дело в том, что нужно считать человеческим. Он с запоздалым сожалением понял, что и в нём самом, и почти во всех остальных человеческое начало скрыто, погребено под чуждыми наслоениями, подобными многолетним отложениям шлаков в кишечнике.

— Всё это очень интересно, но, с твоего позволения, я всё же хочу попробовать. Хочется самому узнать, бывают ли чудеса в этом мире. (Снисходительность, бравада и попытка отделаться от собственного беспокойства.) Я читал о подобных вещах у разных авторов, хотя там не упоминалось о специальных устройствах. (Личная осведомлённость и логическое мышление.) Так что не расстраивай меня. (Лицемерие и скрытый комплимент в свой адрес.)

— Как хочешь,— тихо сказал он.— Но если ты не вернёшься, знай, что я последую за тобой… рано или поздно.

— Спасибо. (Искренность? Да, он действительно тронут до глубины души.) Тогда до встречи где угодно, хотя бы на Марсе!

— До встречи,— друзья обменялись рукопожатием. Потом он сел и стал смотреть, что будет дальше.

«Чудес не бывает». Щелчок. «Жизнь и смерть — вот чудо из чудес». Ещё щелчок. «Были они смуглые и золотоглазые» — почему это сейчас пришло ему на ум? Он успел лишь заметить, как чудовищно исказилось лицо его друга, когда невидимая рука приподняла человека и швырнула в ничто. Потом он, кажется, выпил сразу стакан водки и посидел немного, глядя на диски превращателя, пока они с лёгким щелчком не вернулись на место. Но никто не появился. На следующее утро он поехал на дачу и спрятал превращатель в кустах живой изгороди на заднем дворе. Он сделал это, потому что должен был поступить именно так, а не иначе.

Он остановился посреди виол и арф сосновой рощи, с наслаждением вдыхая смолистый аромат. Туман уже поднялся, и за полем на востоке алела тонкая полоска зари. Как прекрасна жизнь! Стоило закрыть глаза, и перед мысленным взором возникало бессмысленное мельтешение калейдоскопических узоров. Он открыл глаза. Откровение накатывало на него волнами, то заставляя напрягаться в экстатическом восторге, то оставляя измученным и обессиленным. Он почти физически ощущал, как фрагменты, составляющие неповторимый узор его личности, разлетаются снова и собираются в немыслимых сочетаниях. Возможно, он уже не был человеком, и в то же время чувствовал себя человеком в большей степени, чем когда-либо раньше.

Пора. Он достал превращатель и передвинул диск на два деления вперёд.

Воздуха не было. В небе, утыканном иглами звёзд, не смягчённых атмосферной рефракцией, царила великая и ритмичная неизменность. «Я на Марсе»,— подумал он и вдруг с необыкновенной остротой ощутил это. Сродни первому осознанному ощущению собственного бытия чувство пронзило его сопричастностью к тайне. Он медленно обвёл взглядом окрестности, страстно желая запомнить каждый валун, каждую бороздку, чтобы потом рассказать об этом, даже если будет некому слушать. Перспектива странно искажалась, и скалистая гряда на заднем плане то отдалялась, превращаясь в зубчатый силуэт горного хребта, то подступала к самым глазам и оказывалась россыпью камешков на небольшом уступе впереди.

Он немного отступил назад и постарался сфокусировать взгляд, хотя и не понимал, как ему удалось сделать и то, и другое. Слабый блеск внизу привлёк его внимание. Он посмотрел туда и увидел переплетение серебристых нитей, похожих на паутину, но переливчатых и хаотично спутанных друг с другом. Ветер рвал и уносил их прочь, как обрывки его воспоминаний, и это был тот ветер, который несёт каждую человеческую жизнь и любую жизнь во Вселенной, даже самую далёкую от человеческой. И тогда он, наконец, понял, зачем оказался на Марсе, но было уже слишком поздно. Слишком поздно что-то понимать.

Из отчёта Третьей международной экспедиции на Марс (секретный раздел)

«…Тела великолепно сохранились в мумифицированном состоянии. У человека [см. описание и заключения экспертов в приложении 1] в кармане пиджака обнаружено водительское удостоверение на имя Синельникова П. А., набор ключей и бумажник с купюрами и документами, позволяющими датировать его присутствие на Земле с точностью до 1—2 лет. Инопланетянин имеет чётко выраженные гуманоидные черты, обусловленные сходным строением черепа. Опорно-двигательный аппарат, нервная система и пищеварительный тракт практически аналогичны человеческим, за некоторыми исключениями [см. приложение 2]. Кожа имеет голубоватый цвет благодаря уникальной системе фотосинтеза с использованием неизвестного пигмента, преобразующего лучистую энергию в молекулярный кислород, который затем поступает в кровеносную систему через подкожные мембраны и капилляры. При этом у гуманоида имеются атрофированные лёгкие, а внешние респираторные органы, затянутые мембранами, поразительно похожи на человеческие.

Смерть у обоих наступила в результате удушья и моментального обезвоживания организма в условиях, близких к полному вакууму. При этом каких-либо следов летательных аппаратов, искусственных убежищ и сколь-либо значительных скоплений металла в радиусе 50 км не обнаружено».

Сергей Синякин

Марсианские сказки

Легенда о марсианских ангелах

Симонсен открыл глаза.

В чёрном небе над ним высветились неправдоподобно яркие переливчатые звезды. Среди звёзд стремительно катилась белёсая тень.

Лейтенант лежал посреди холодной пустыни, и вокруг до самого горизонта расстилались едва видимые в полумраке тёмные песчаные барханы с редкими изумрудно светящимися веточками бориветра. В отдалении от астронавта ещё чадили обломки, разбрасывая редкие фонтанчики искр, что-то ворчало недовольным великаном, которого внезапно настигла Смерть. Искры постепенно успокаивались, уносились в пространство, рея над барханами свободными светляками. Редкое пламя опало, растекаясь таинственно вдоль искорёженного стабилизатора с республиканской эмблемой.

Ракета погибла, а с ней погибли товарищи Симонсена, и это означало смерть самого Симонсена, ибо до Марс-Сити отсюда было не менее тысячи миль по прямой.

Над пустыней дули пряные коричневые ветры, неся запахи корицы и таинственных марсианских пряностей. Ветры уносились к пустым хрустальным городам, чтобы звенеть в голубые колокольчики и стучаться в створки окон, которые никогда уже не раскроют нетерпеливые руки навсегда покинувших комнаты жителей этих городов.

Лейтенант попробовал сесть.

Острая боль в позвоночнике безжалостно бросила его лицом на наждак марсианского песка.

И Симонсен разрыдался.

Он был молод, ему едва исполнилось двадцать пять лет, а жестокая планета отбирала у него будущее.

Симонсен плакал под неподвижными глупыми звёздами, заманившими его в эту безвыходную космическую западню. Он оплакивал своих погибших товарищей, останки которых сейчас догорали среди безжалостно искорёженного металла. Он оплакивал свои несбывшиеся мечты, которым суждено было теперь навсегда затеряться среди холодных и безжизненных марсианских песков, над которыми печально свистел ветер. Он плакал, уткнувшись лицом в песок, морозящий щеки и душу, оплакивая свою короткую жизнь, свою невесту, отца и мать, седеющих медленно на другом конце Вселенной. Родители смотрели на него сейчас из бездонной глубины марсианского неба, они видели, как мучается их сын, но были бессильны помочь ему, отделённые миллионами томительных километров.

Миллионы километров…

— Ладно,— сказал он себе, сплёвывая кислый, пахнущий железом песок с разбитых губ.— Я ещё не кончился!

Он поднял голову.

Серебряный Фобос белёсой тенью катился в высоте, распугивая звезды и неясным молочным светом освещая пустыню. Рядом с ним в песке что-то зашуршало. Симонсен опустил взгляд и увидел перепуганную мордочку марсианской песчанки. Мгновение астронавт и зверёк смотрели друг на друга. Потом взметнулся фонтанчик песка, мелькнули забавные перепончатые ножки песчанки, и только песчаные струйки, побежавшие вдоль бархана, указали, куда держит путь лохматый обитатель пустыни.

Симонсен стиснул зубы в ожидании боли и сделал первое движение. Растревоженный песок остался за ним. И Симонсен пополз, обдирая мундир о наждак пустыни и оставляя за собой раздавленные кустики бориветра. Он полз, жадно хватая холодный марсианский воздух, полный пряного запаха коричневой корицы и осеннего сладковатого тлена.

Космос — это осень человечества.

Начав своё существование в зимнюю стужу неприспособленности, одиночества и бессилия, пройдя через розовую весну первого познания, первого умения, через весну каменного, бронзового, железного веков, ощутив испепеляющую беспощадную жару лета электричества и атома, висевшие на волоске, но не рухнувшие в пропасть, мы вступаем в свою осень, осень зрелого познания окружающего нас мира, открывая космические просторы и космические законы, а силы природы надвигаются на нас, обещая новую зиму с неизбежной весной впереди.

Симонсен полз по пустыне, и холодные алмазы звёзд вспыхивали в высоте, словно глаза неведомого существа, радуясь неудачам и удивляясь маленьким невероятным победам искалеченного человека. Звезды мрачно предрекали человеку неизбежное приобщение к вечности. Лейтенант полз по холодным немым пескам, оставляя за собой извилистый след, который тут же заметала слепая марсианская позёмка. И наступало время, когда усталость железными тисками стискивала плечи, вдавливая астронавта в кислый марсианский песок, и бессилие торжествующе шептало: «Всё! Всё! Незачем сопротивляться! Пора осыпаться павшей листвой в тёплые ладони ждущей тебя Вечности!», и золото смерти звенело в ушах, но Симонсен из последних сил вскидывал голову, усилием воли удерживая меркнущее сознание, яростно хрипел непристойные слова и вытягивал руку, впиваясь изодранными пальцами в жёсткие края барханов. Всё новые метры пути ложились за измученным телом. А над горизонтом уже вновь всплывал призрачный марсианский спутник, догоняя другой, и изломанные бойкие двойные тени бежали по пустыне, делая её страшной и непостижимой.

Где-то впереди вонзилось в усыпанные разноцветными звёздами небеса серебристое тело ракеты, оставив у горизонта багряную полоску надежды. Симонсен увидел ракету. Ему показалось, что он энергичнее заработал руками и ногами, стал ползти ещё быстрее, но это только казалось ему. Лохматая марсианская песчанка, прорыв туннель в бархане, выскочила рядом с лицом астронавта. Лейтенант был неподвижен, и звёздные отблески холодно лежали на серебристых переплетениях офицерских погон. Ошарашенный зверёк застыл, ожидая нападения, но человек не шевелился. Зверёк успокоенно умыл мордочку передними лапками, скачками пробежался вдоль неподвижного тела и нырнул в бархан, энергично выбрасывая назад фонтаны песка.

Мимо астронавта прокатились песчаные шары — явление не столь уж и редкое, но экзотичное. Позёмка усиливалась, срывая с барханов пригоршни песка, шары подхватило ветром, завертело, закружило и понесло туда, где серебристо струилась вода в ночных каналах.

Что наша смерть? Мы вечно спешим, стремимся куда-то, верим в лучшее для нас. Оттого мы так далеки мыслей о смерти. Нам некогда уделять ей внимание. Неподвластно нам в глубине наших душ рождается невероятная вера в исключительность нашего существования в мире. Когда мы умираем, рушатся звонкие замки нашего воображения, пересыхают волшебные ручьи нашей фантазии, опадают в прах наши неосуществлённые помыслы и сбываются самые горькие опасения. Со смертью каждого из нас мир становится беднее на единицу человеческой души. Но остаётся прежним. Светит солнце, и идут дожди, грустят и радуются знавшие нас люди, всё продолжает своё движение под солнцем, нет только нас, мы становимся легендой для тех, кто идёт вслед за нами. Потому так фантастична судьба каждого, кто прожил срок, отмеренный ему судьбой.

Когда Симонсен открыл глаза во второй раз, звезды раскачивались над ним, вокруг метались тени, тело его плыло над темной холодной пустыней. А вокруг стоял удивительный звон, словно тысячи колокольчиков, собрав воедино сладкую нежность своих голосов, навевали астронавту растянувшийся до вечности сон. Лейтенант лежал на белоснежной пуховой постели, и ангелы в хрустальных одеждах, взявшись за углы постели, уносили его к престолу Всевышнего. Симонсен устало закрыл глаза, предчувствуя бесконечность дороги. Он ощутил покой, сквозь который пробивались досада на себя и сожаление о непрожитой жизни.

«Почему? — спросил он себя.— Почему я готов променять вечное блаженство на беспокойное бытие с его непрекращающимися огорчениями, обидами и болями? Не потому ли, что моя жизнь, сливаясь воедино из предначертанных судьбой ручейков, становится моей жизнью, не похожей ни на чью иную и доступной лишь мне одному? Может, это в природе человека: прожить жизнь — стремительную, как космическая пушинка,— чтобы потом полным воспоминаний и бесконечности вариантов прожитого тобой войти в райское безличие, где нет горя и радость одинакова для всех?»

Ему вдруг стало жалко безгрешных, умерших в младенчестве и оттого обречённых на райские муки безликого наслаждения. От этой жалости лейтенант снова очнулся, открыл глаза, измученные болью и ожиданием. Открыл и увидел ангелов, сторожащих его сон.

Это были не ангелы. Это были марсиане. Четверо безмолвных марсиан, гибко склоняясь от тяжести его тела, несли Симонсена куда-то на белоснежном покрывале. Он видел их светящиеся одеяния, тонкие коричневые руки, украшенные фантастическими браслетами, серебряные маски вместо лиц. Израненный и умирающий, он был бессилен и не мог помешать им. И астронавт снова заплакал, теперь уже от собственного бессилия, чувствуя, как ручейки слёз обжигают его обмороженные щёки.

Марсиане остановились. Снова зазвенели вокруг тысячи колокольчиков. Огромные и прекрасные глаза соприкоснулись с взглядом землянина. Глаза излучали тепло и ласку, им хотелось верить, ведь они не казались лживыми. Они были зеркалами, в которых отражалась душа марсианина.

Эта душа была прекрасна.

Мысль эта обожгла сознание Симонсена, выметая из памяти обломки Корабельного Кодекса, уставов и наставлений, которыми его пичкали в Звёздной школе, страх и недоверие уступили место неожиданному восхищению, и Симонсен безбоязненно глотнул из протянутой ему голубовато светящейся шарообразной бутылки. И это было как восхитительный сон — в бутылке оказалось то, что всего дороже измученному человеку, что он никогда бы не променял на горы золота и толпы красоток, на власть или славу. В бутылке была вода!

Лейтенант пил, вытягивая коричневую от песчаной пыли шею, подставлял под ледяную серебряную струю небритое измученное лицо и смеялся, смеялся, смеялся, ведь тело, кроме радости утоления жажды, вновь ощущало боль, а это значило, что он возвращался к жизни из своего грозившего вечностью сна.

Что сладостнее возникновения из небытия? Когда отступает чёрная пелена, закрывающая глаза и память, уходит прочь холод, сжимающий твоё сердце, когда костлявый безносый демон неловко ударяет косой по собственной ноге и с хриплыми стенаниями оставляет тебя наедине с миром живущих,— может ли что-нибудь сравниться с этим прекрасным мгновением?

Симонсен умиротворённо закрыл глаза.

И вновь марсиане в хрустально звенящих одеждах, похожих на туман, и сами похожие на туман, на фата-моргану, живущую среди мёртвых песков, несли его, покачивая в белоснежной колыбели в такт своим мерным шагам. Сознание исчезало и возвращалось, и звезды медленно бледнели, и ночь уступала место багряному неровному рассвету, и две луны, похожие на призраков, высвещали неведомую дорогу.

Пулемёты ударили неожиданно. Фигуры марсиан, идущих впереди, согнулись под тяжестью смертельных ударов. Разжались в бессилии коричневые пальцы, сжимавшие края белого полотна. Симонсен рванулся, закричал, замахал руками, призывая прекратить стрельбу, но всё это только почудилось ему в забытьи, и лейтенант застыл на розовеющем полотне. А пулемёты гулко били от купола поселения, и пули с тяжёлым шмелиным гудением проплывали над неподвижными белыми фигурками, застывшими на тёмном песке, уже обозначившими свою багряность под первыми лучами встающего солнца. На серебряных одеждах марсиан расплывались красные пятна, серебряные маски, что закрывали их лица, укоризненно смотрели на бледнеющие звезды. А от купола уже слышались надвигающийся топот множества ног и азартные хищные голоса.

Кто-то склонился над лейтенантом, вокруг заговорили.

Молодой резкий голос изумлённо произнёс:

— Да ведь это Симонсен, ребята!

— Не может быть. Симонсен должен прилететь на базу сегодня утром!

— А я тебе говорю, это Симонсен! — горячился молодой задиристый голос.— Мне ли его не узнать! Я с ним учился. Точно он!

Грубые руки тревожно затормошили лейтенанта. Кто-то бубнил ему в ухо:

— Узнаёшь? Симонсен, узнаёшь? Да открой ты глаза!

А вокруг радостно и облегчённо смеялись, слышались возгласы:

— Вот чёрт! Я думал, они его утянут!

— Значит, это не сказки? А, ребята? Выходит, они и в самом деле нападают на землян?

— А ты думал, наставления от нечего делать пишут?

— Э‑э, Том! Выходит, однокашника спас? Должок за ним!

— То-то парень натерпелся страха!

— Нет,— сказал Симонсен, но это ему только показалось, ведь глаза он открыл только на третий день в ослепительно белой палате, и медсестра с подкрашенными губками, похожая на грешного ангелочка, тихо улыбалась, глядя в его измученное лицо:

— Очнулись, сэр? А мы так боялись за вас! Ах, эти проклятые марсиане!

И она щебетала что-то ещё, кукольно улыбаясь и моргая накрашенными ресницами. Симонсен вглядывался в её лицо, и болезненная волна раздражения и гнева всё разрасталась в нём, пока не выплеснулась ненавидящим криком, заставив медсестру испуганно отшатнуться.

Так началось его выздоровление.

Спустя два месяца лейтенант Симонсен был представлен директору департамента по случаю присвоения внеочередного капитанского звания. Директор долго тряс его руку, благодарил за проявленное мужество, упоминал о верности долгу и патриотизме, вглядываясь в лицо лейтенанта острыми прощупывающими глазами. У директора было пухлое измученное лицо пьющего человека, склеротические жилки на щеках, проникновенный взгляд, но слова, что он произносил, были похожи на пулемётную очередь, и снова белые фигурки с неподвижными сияющими масками вместо лиц падали на ржавый марсианский песок.

— Так вот какого молодца чуть не сожрали марсианские ублюдки! — раскатисто пробасил появившийся в кабинете человек, и Симонсен мгновенно подобрался, ведь вошедший был командующим Марсианской группой космофлота, о чём свидетельствовали золотые ракеты над шевронами.

— Ну, рассказывай, мой мальчик! — командующий грузно плюхнулся в кресло.— Повезло тебе! Если бы не десантники, вряд ли ты сейчас сидел бы здесь и уж конечно не примерял бы капитанские шевроны!

Он захохотал.

— Нет, сэр! — сказал Симонсен вежливо, и в душе его ожили тысячи серебряных колокольчиков. Душа ощутила покой и торжество человека, говорящего неожиданную правду.— Всё было иначе, сэр! Меня спасли именно марсиане, сэр. Ведь вы нашли место аварии, а это в стороне от поселения, верно, сэр?

— Марсиане? — командующий засмеялся и значительно посмотрел на директора департамента.— Что за нелепость, капитан? Да если бы не десантники, эти «спасители» уже изготовили бы из вашего черепа какой-нибудь тотем!

— Но, сэр, они несли меня! — снова возразил Симонсен.— Они поили меня водой!

— Чушь! — отрезал директор департамента.— Чушь, капитан! Эти дикари кровожадны. Мы для них захватчики. Вымирающая раса, которая не имеет никаких понятий об этике и гуманности! Запомните раз и навсегда, вас спасли не какие-нибудь вонючие марсиане, вас спасли ваши соотечественники. Ваши соратники! — Директор сделал паузу, выразительно окидывая Симонсена, и закончил: — Капитан!

Он раздражённо поднялся, нетерпеливо махнул рукой. Аудиенция закончилась. Симонсен вяло козырнул командующему и вышел из кабинета, чувствуя на спине два пристальных колющих взгляда.

Прямо в дверях его атаковали журналисты.

— Господин капитан! Мистер Симонсен! Сэр! Что вы можете сказать по поводу вашего пленения марсианами? Что вы испытывали, находясь в плену, сэр? Признательны ли вы десантникам, которые так своевременно вырвали вас из марсианских лап?

Астронавт остановился. Опустив голову, он смотрел на капитанские шевроны, упакованные в прозрачный пластик. Оторвавшись от них, он увидел ждущие жадные взгляды. Он должен был сказать то, что от него ждали. Если собаки ждут костей, бесполезно и глупо швырять им мясо.

— Это было страшно, господа! — хриплый голос Симонсена постепенно набирал силу.— Я очень признателен нашим доблестным десантникам. Когда я очнулся, и меня коснулись вонючие марсианские лапы…

Серебряная мелодия, звучавшая в его душе, стала тише и вскоре умолкла совсем.

Посмотрите в свои телескопы. Приблизьтесь глазами к маленькой красной звёздочке, ползущей в космической тьме. С облегчением убедитесь, что планета Марс всё-таки необитаема, что великие каналы с голубой студёной водой и хрустальные города, похожие на груду драгоценных камней, скатившихся откуда-то с вершин стылых гор,— легенда, не более. Убедитесь, что багряные пески Марса полны одиночества, над ними лишь бездушный ветер, вздымающий бурую позёмку на многие мили.

Пусть этот рассказ останется просто страшной и грустной сказкой, живущей при зыбком свете свечи.

Старый Марс не вынес бы такой правды!

Царицын, январь 1983, 25 июня 2002 года.

Марсианский сирин

Небо быстро темнело, яркие звёзды усеивали небосклон, мутной молочной полосой вытянулся с запада на восток пояс астероидов, а внизу под этим космическим великолепием просыпался и пробовал свои силы робкими неуверенными порывами ночной ветер. Он врывался на пустые улицы, кружился вокруг голубых хрустальных минаретов, трогал невидимыми лапами изящные башни, стучался в закрытые окна пустых домов, ерошил спокойные холодные воды приготовившихся ко сну каналов, поднимал в пустыне песчаные облака и вёл себя домашним зверьком, решившимся немного порезвиться в отсутствие своего хозяина.

Некоторое время капитан Уильяме и Джонатан Купер ждали: не мелькнёт ли в мёртвом городе какое-то движение, не появится ли какая-нибудь неясная фигура, не промчится ли галопом через пустое морское дно этакий призрак из седой старины верхом на закованном в латы древнем коне невозможных кровей, с небывалой родословной.

Город был пуст.

Город был мёртв. Он не способен был родить чудо. Где-то в глубине гулкого чрева города ещё бродили редкие марсиане, которые не способны были что-то изменить в мире. Они были беззащитны и бесполезны, как индейцы, когда-то продавшие белым свой континент.

Марсианская почва, окутавшись трепетным маревом, пыхтела подобно доисторическому грязевому вулкану. Вдали одиноко белел ледяной шапкой Олимп, который марсиане называли Повелителем звёзд — Маго маги.

— И всё-таки я его поймаю,— упрямо сказал Джонатан Купер.

— Это просто легенда, не более,— возразил капитан Уильяме.— Ты бродишь в погоне за сказкой. А сказки никогда не даются в руки, они подобны миражу, они способны только манить и заставлять тосковать о несбыточном. Помнишь Спендера? Он убил несколько человек именно потому, что поверил в сказку. Джонатан, мифы чаще всего бывают опасными.

— Я его поймаю,— сказал Купер.

Долгое время он собирал марсианские легенды, потом однажды в тонком серебряном фолианте вычитал историю о марсианском Сирине и заболел ею. Отныне его помыслы были направлены на то, чтобы найти Сирина, но это было недостаточным для него,— Джонатан Купер хотел не просто увидеть Сирина, он хотел его поймать. Сказочная птица, чарующая слушателей своим фантастическим пением. Необыкновенное существо с белоснежным оперением, и в каждом пере сверкал изумруд или аквамарин, соперничающий блеском со звёздами. Птица, обещающая богатство и жизнь, полную довольства и праздного ожидания конца.

— Не знаю,— с сомнением сказал капитан Уильямс.— Не знаю, будет ли это хорошо. Если история перестаёт быть мифом, она всегда становится заурядным событием нашего прошлого. Великое будущее всегда только у мифов.

— Сирин,— не слушая его, пробормотал Купер.— Говорят, его пение очаровывает, его можно слушать часами. Если это так, наверняка найдётся немало людей, готовых заплатить деньги, чтобы послушать Сирина. На этом можно хорошо заработать. Я выберусь из этой ямы, я отправлюсь со своим Сирином на Землю, там мне будут платить, чтобы послушать моего Сирина,— в глазах у Купера был лихорадочный блеск человека, внезапно познавшего истину.

— Не думаю, что это будет совсем уж лёгкой задачей,— с сомнением сказал капитан Уильяме.— С тех пор, как из посаженных Дрисколлом деревьев на Марсе взошли и подставили солнцу ветви огромные леса, можно потратить жизнь и не найти Сирина. Думаю, добыча не дастся вам слишком легко. Нет, Купер, удача не для вас. Если бы это было возможным, я не сомневаюсь, что Сирина давно бы уже поймали сами марсиане. И это они сейчас бродили бы с птицей по площадям своих городов, заставляя нас платить деньги для того, чтобы послушать его сказочное пение.

Купер поморщился.

— Марсияшки,— с отвращением сказал он и сплюнул на лунно-белоснежную поверхность улицы.— Марсияшки! Не говорите мне о них, капитан. Нынешние марсияшки деградировали, они уже совсем не похожи на своих предков. Где им ловить за хвост птицу удачи, если они уже не образуют народ и просиживают свою жизнь, вдыхая дым керловых палочек. Много ли вы видели в жизни наркоманов, способных на решительные действия? А мне это важно, мне это очень важно, а потому я обязательно поймаю Сирина. Слышите, капитан Уильяме, я обязательно его поймаю! И не будет его в лесах. Легенды говорят, что Сирин чаще всего появляется на городских окраинах.

— Дай бог,— сказал капитан.— Только не надо истерик. Копите эмоции внутри себя. Разве я возражаю? Я готов даже помолиться за вашу удачу, если только это может помочь.

Они брели по пригороду. Башенки и минареты были соединены друг с другом различными переходами, всё было занесено песком, и на домах лежала печать запустения и смерти. Город был загадкой, которую загадывает смерть.

Во мраке двора сидел одинокий мужчина. Из его рта вырывалось голубое пламя, которое обратилось в маленькую нагую женщину. Она плавно извивалась в воздухе, что-то шепча, вздыхая. Она была живой и вместе с тем походила на фантомное изображение, на странную тень, живущую в памяти марсианина. Мужчина судорожно вдохнул её обратно, на мгновение взметнулись её огненные волосы, и до астронавтов донёсся запах тлеющего керла.

Марсианин вздохнул, потом снова выдохнул воздух, любуясь своим творением, и это было действительно так — на женщину стоило смотреть, она была драгоценным произведением искусства, которого земляне так и не приняли, а оставшиеся в живых марсиане уже неизбежно начали забывать.

Они прошли мимо марсианина, прошли по гулкому пустому переулку, окружённому похожими на белые льдины домами, углубляясь на самое марсианское дно, где между зубами спящих золотокожих мужчин струились чёртики из красного песка, а женщины превращались в лоснящихся змей, которые покачивались над землёй, разглядывая пришельцев жёлтыми глазами с узкими вертикальными зрачками. Над городом призрачной молочной тенью беззвучно катился тонкий серп Деймоса, струились разноцветные сплетения звёзд, и где-то у горизонта вставало бурое облако пылевой бури, которая гнала перед собой узкие полоски песчаных кораблей, стремящихся вернуться в город до начала гремящей вакханалии, в клочья рвущей паруса и путающей хитрую оснастку мачт.

Город тихо постанывал, он собирался с силами, ещё раз проверяя на прочность свои минареты, башни и узорчатые крыши домов.

— Пожалуй, нам не стоит здесь задерживаться,— озабоченно сказал капитан Уильяме.— Я слышал, что с людьми, которые остаются в марсианском городе в разгар ненастья, иногда случаются диковинные и страшные вещи.

— Я останусь,— сказал Купер.— Если верить легендам, Сирины появляются именно в периоды ненастья. Стоит рискнуть, капитан. Кто не рискует, тот никогда не срывает джек-пот.

— Рискуй,— Уильяме с сожалением посмотрел на товарища.— Это верно, кто не рискует, тот никогда не выигрывает. Но справедливы и другие слова. Покойнику не нужны слава и богатство, и богатство, и слава поражают воображение только живых.

Ночью, вытянув ноги к электрокамину, он размышлял об оставшемся в городе Купере. И ещё он пытался представить себе Сирина, прилетающего в город и завораживающего своим дивным голосом собравшихся в нём существ. Купера он представлял себе хорошо, Сирин ускользал от его воображения, которому не мог помочь даже добрый выдержанный ром.

Эта ночь была порой печали и превращений.

Чудеса и диковины с шелестом кружились над глубокими водами каналов, окружавшая город пустыня пульсировала подобно живому телу, люди и марсиане вслушивались в шелест звёзд, пытаясь не пропустить мгновения, когда запоёт Сирин. Тишина стояла над разграбленным Марсом, тишина эта нарушалась редким пением ракет, несущих на Красную планету новых поселенцев. Марсианам опять приходилось потесниться. Марс оказался слишком мал для того, чтобы две не понимающие друг друга расы могли существовать бок о бок, не раздражая друг друга самим фактом своего существования. Где-то далеко у горы Олимп светились огоньки нефтеперерабатывающего завода. Чуть в стороне, левее холодного марсианского города, светилось зарево земного поселения Литл-Рок. Там сейчас плясали разноцветные огни рекламы, гремели дискотеки, пугая пылевых чудовищ, расхаживающих по пустыне на десятках голубоватых молний. Пылевые чудовища не боялись марсианских городов, где во сне и наяву грезили золотолицые и золотоглазые марсиане, но они всё-таки опасались кружить у земных поселений, обитатели которых были ещё бо́льшими хищниками и в любой момент могли выпить из голубых артерий чудовищ их пульсирующую электрическую кровь.

Сирин казался капитану Уильямсу ещё более фантастическим существом, капитан никак не мог представить себе птицу, способную парить в разреженном до земного высокогорья воздухе. Теперь, с каждым добрым глотком рома, он чувствовал себя всё более и более виноватым, что не сумел отговорить Купера. Тот искал птицу, но скорее мог обрести смерть в марсианском городе, где нет развлечений, а каждое существо способно произвести чудо.

Капитан не спал всю ночь. Под утро уже он тяжело подумал, как там, в марсианском городе, пахнущем корицей и сладковатой лакрицей, чувствует себя Купер. «Буря пошла на убыль,— сообщило равнодушное радио.— Разрушения минимальные. РадиоМакс приветствует жителей Литл-Рока. Передаём инструментальную музыку для тех, кто встаёт слишком рано. Поздравляем вас с началом нового марсианского дня».

В это время, когда капитан Уильямс думал о нём, Джонатан Купер вышел на окраину города и увидел Сирина. Сирин сидел на минарете, распустив перепончатые зелёные крылья, и смотрел на человека оранжевыми глазами, в которых отражалось ядрышко встающего солнца, почти неразличимое в бездне зрачков Сирина.

— Черт! — с досадой вскричал Купер.— Ящерица с крыльями! Вот так всегда, ищешь белоснежного Сирина, а находишь уродливую зелёную ящерицу с перепончатыми крыльями. После этого сразу понимаешь, что ты не рождён для удачи.

И тут Сирин запел.

Легенды не врали относительно его пения, легенды заблуждались относительно облика Сирина. Но, черт нас всех побери, какое нам дело до внешности того, кто чарует нас своим голосом? Не важно, как выглядит тот, кто умеет извлекать из своих голосовых связок завораживающие звуки, способные заставить нас грустить и плакать, смеяться и ощущать полет души, предвидеть прошлое и вспоминать будущее.

Купер сел на белый камень площади, закрыл глаза. Чарующая мелодия кружила на площади, она была похожа на тоненькую балерину, осторожно трогающую носочком пуанта незнакомую сцену, она была похожа на ребёнка, который, оборвав плач, вспомнил, что умеет смеяться, а окрепнув, песня Сирина стала похожа на мускулистого героя, взявшего за глотку ненавистного врага, на вышедшую из берегов реку, на бесконечный космос, смеющийся над бессилием человека.

Сирин пел. Купер слушал его с блаженной улыбкой на устах и не видел, как редкие марсиане торопились прочь из города, затыкали уши, чтобы не слышать чарующего пения.

Купер сел удобнее, прижимаясь спиной к холодному камню здания.

Он слушал Сирина.

Через две недели капитан Уильямс пришёл в марсианский город опять. Он долго бродил по пустынным улицам пока не наткнулся на марсианина. Огненный хоровод кружился вокруг марсианина. На лице марсианина была ритуальная маска из белого серебра, из прорезей которой смотрели безразличные золотые глаза, в которых медленно растворялся окружающий мир и огненные косматые шары, рождённые его собственным воображением.

— Кул фу,— произнёс капитан Уильяме традиционное марсианское приветствие.— Кул фу, дооминго!

Марсианин оставил своё странное занятие. Огненный хоровод погас, на белой маске из серебра проявились чёрные причудливые узоры, а в глазах марсианина засветился мимолётный интерес, как если бы песок пустыни или бесконечные воды канала заговорили с марсианином на его родном языке.

— Кул фу, магомат! — скрипуче сказал марсианин.

— Я ищу землянина, который оставался в этом городе,— сказал капитан Уильяме.— Ты не можешь мне помочь в поисках?

Марсианин подошёл ближе.

— Зачем он нужен тебе? — спросил марсианин.

— Он мой мунгу,— сказал капитан.

В глазах марсианина мелькнул непонятный огонёк.

— Пойдём,— скрипуче сказал марсианин.

Купер сидел на площади, украшенной причудливыми фонтанами, которые продолжали столетиями выбрасывать в воздух холодные голубые струи. Капельки воды, оторвавшиеся от струй, быстро застывали, превращаясь в маленькие шарики льда, которые с хрустальным звоном падали на мрамор площади, таяли на нём, падая через узкие решётки обратно в водостоки. Джонатан Купер был всё в том же десантном комбинезоне — груда высохших костей, обтянутых коричневой от морозов и ветра кожей. Джонатан Купер улыбался. Улыбка его белоснежных зубов выглядела жутковатым оскалом. Впавшие пустые глазницы были обращены к изящному минарету.

— Ты не знаешь, что случилось с ним? — спросил капитан Уильямс.

— Люди с Земли глупы,— сказал марсианин.— Глупы и самоуверенны. Ты знаешь, что он искал Сирина?

— Да,— сказал капитан, стараясь не смотреть на белый блеск зубов мёртвого человека.

— Он его нашёл,— сказал марсианин.— И Сирин спел ему. Тот, кто ищет Сирина, всегда ищет смерти. Найдя Сирина, ты слушаешь песню смерти. Ты будешь слушать её вечно.

— Я заберу его, чтобы похоронить,— сказал Уильямс.

Маска марсианина отрицательно качнулась.

— Не делай этого, магомат,— проскрипел марсианин.— Его нельзя трогать, он слушатель. Сирин прилетает, чтобы петь ему. Если ты заберёшь мунгу, Сирин станет искать его. И тогда его услышат многие, даже ещё не готовые к смерти. Оставь его, магомат. Он принадлежит Сирину.

Некоторое время капитан Уильямс стоял в нерешительности рядом со смеющимся трупом. Потом посмотрел на марсианина и согласно покачал головой.

Неторопливо они пошли прочь, оставив за собой нетерпеливого охотника, которому уже никогда не удастся расстаться со своей добычей. По крайней мере, он будет с ней, пока высохшая плоть его не рассыплется в коричневый прах, пока атомы его тела не станут достоянием пустынных ветров, с хриплыми стонами кружащихся над бурыми равнодушными песками, пока не возвестят трубы дня Страшного суда, не призовут на суд Божий людей и марсиан.

Услышавший Сирина однажды, будет слушать его вечно. На том всегда стояли и будут стоять марсианские пески, в которых живёт Сирин, на том стояло и будет стоять фиолетовое марсианское небо — вечная обитель равнодушных звёзд.

Сирин — птица печали. Он всегда поёт о том, что каждое существо тайно жаждет услышать.

Сирин разгадывает загадки, которые загадывает смерть.

Царицын, 3 июля 2002 года.

Варвар

Город был красивым и удивительным, но это было самое последнее место на Марсе, где сейчас хотелось бы быть Биггсу.

Плевать ему было на белые набережные, протянувшиеся вдоль каналов с синей водой. Нет, в другой день он бы с удовольствием отправился с девочками на пикничок в место, подобное этому. Но сейчас, когда сломался вездеход и перед Биггсом замаячила перспектива заночевать в заброшенном марсианском городке, он приуныл, и острое лицо его стало тоскливым и желчным. Радости в подобной ночёвке и в самом деле не слишком много. Ночью в город могли прийти марсиане справлять свои непонятные обряды. Они терпеть не могли землян, глазеющих на их тайны. Могли прилететь красные драконы, которые появлялись всегда ночью и были похожи на языки пламени, оторвавшиеся от костра. Но в пустом городе можно спрятаться от драконов и марсиан, в пустом городе с ними легко играть в прятки, Биггс в лучшие дни не раз проделывал подобные фокусы. Не страшно играть в прятки с марсианами, если ты вооружён и всегда можешь отправиться восвояси. На этот раз ситуация была иной. Он остался без транспортного средства, и он был без оружия. Последнее особенно удручало. Без пистолета Биггс чувствовал себя беспомощным, как марсианская песчанка. Пистолет всегда вселял в него уверенность. Но и это не было самым страшным. Страшнее всего на Марсе ночной холод. Ночью на Марсе лучше сидеть в тепле со стаканом виски в руках, слушать рассказы товарищей и смотреть в окно, как в ночи проносятся стремительные тени. Смотреть и слушать, как звенит марсианская ночь.

Вечерело. Светлая фиолетовость марсианского неба начала стремительно густеть, словно искры костра, на небе высыпали звёзды, а Биггс ещё не нашёл пристанища на ночь. Помощь могла прийти только утром, а до утра надо было выживать самому. Капитан Уайлдер осторожный человек, он не станет напрасно рисковать. Особенно из-за него, из-за Биггса.

В просторном зале с причудливыми готическими окнами, украшенными разноцветными стёклами, было гулко и пусто. Биггс прошёлся по соседним комнатам, натащил из них ворох бумаг и развёл костёр. Неяркое и неровное пламя придало уверенности. Биггс сел на пол рядом с костром и следил за огнём, не забывая дать пламени немного еды. Такой костёр мало грел, но он не давал уснуть и внушал надежду на то, что утро наступит.

Пламя плясало на полу, извивалось полуобнажённой танцовщицей, змеино стелилось по полу, оставляя на белизне камня следы копоти. Оно умирало и возрождалось и снова едва не обращалось в искрящийся тлен, чтобы, накормленное досыта, вновь осветить причудливые потолки с цветными картинами на них, изображающие марсиан и их чуждую Биггсу жизнь. В который раз он задавал себе вопрос, что он, собственно, делает на Марсе? Зачем прилетел сюда? Разве мало было дел на Земле? Какого черта он пронёсся на сияющей ракете миллионы миль? Не для того ли, чтобы замёрзнуть в одиночестве в пустом гулком зале чужого мира, который никогда ему не станет своим?

Осталось три года. Через три года он вернётся домой, получит всё, что ему причиталось по контракту, и тогда уж оттянется всласть на морском побережье в объятиях знойных мексиканских красавиц, будет пить обжигающую текилу, требуя в баре лимонный сок и соль, а по утрам, когда не будет болеть голова, он будет плавать в океане. Да, он станет плавать в океане.

Он представил себе, как вздымает волны Тихий океан, как в стеклянной глубине его колышутся водоросли, среди которых стремительно суетятся бесчисленные разноцветные рыбки. А если опустить голову вниз и смотреть на морское дно, можно увидеть неторопливого краба или пышную актинию, увидеть, как плывёт неведомо куда медуза, лениво перебирая своими многочисленными щупальцами. А потом можно лежать на песке, смотреть на ночное небо, искать взглядом Марс и горделиво повторять раз за разом, что ты там был, что ты видел марсианские пески и марсианские города, гордиться тем, что убил несколько марсианских тарантулов, вспоминать жутковатые сказки о коварных обитателях Красной планеты и тихо радоваться тому, что остался жив.

Ближе к утру прилетел красный дракон, шуршал за окнами крыльями, заглядывал в стёкла светящимися оранжевыми глазами, неохотно улетал и снова возвращался, заставляя Биггса цепенеть в ужасе. С рассветом дракон понял, что добычи здесь не будет, суматошно захлопал крыльями и унёсся в тёмные ледяные пески, над которыми горели звёзды.

А на улице послышался заливистый женский смех, который выманивал Биггса из дома, заставлял терять голову, будоражил и заставлял испытать несбыточное желание. Биггс едва сдерживался, но вспоминал змеиные тела и ужасные лица тех, кто смеялся на улице. Фантазии ужасов и страхов жили в ночи, нельзя было поддаваться им, и Биггс продолжал упрямо сидеть, швыряя в костёр всё новые и новые порции пищи для огня. Он не собирался стать чьей-то добычей, он твёрдо решил дожить до возвращения домой.

К утру, когда начали гаснуть глаза звёзд, а заливистый женский смех начал удаляться и затих на окраине, Биггс понял, что победил.

И когда за окном зарычали моторы, он вышел к товарищам не спасённым, а спасшимся. Он никому и ничего не был должен. Он сам вступил в единоборство с марсианской ночью и победил. Прямая спина и лёгкое пренебрежение к людям, всю ночь сидевшим в тепле и безопасности.

— Извини,— виновато сказал капитан Уайлдер.— Мы всю ночь искали тебя в другом городе. Эти марсианские города так похожи друг на друга.

— Могли бы поторопиться,— без тени злорадства, но с видимым превосходством отозвался Биггс.— Если бы не костёр, мне пришлось бы туго.

— Костёр? — удивился капитан.— Ты нашёл дерево для костра?

— Похоже, капитан, он нашёл главную марсианскую библиотеку,— хмуро сказал Мервин, идущий за ними вслед.— Всю ночь он жёг древние марсианские рукописи.

— Плевать,— равнодушно сказал Биггс.— Тебе бы, конечно, хотелось, чтобы я здесь околел от холода. Между прочим, прилетал красный дракон. Костёр его отпугнул.

Острое лицо его сморщилось, и он неприязненно посмотрел на Мервина.

— Ты что-то имеешь против? — с вызовом спросил он.

— Хватит,— оборвал их капитан.— Достаточно ссор. С нас хватит Спендера. Нельзя допустить, чтобы мы здесь все передрались. На Марсе уже и без того достаточно наших могил.

— Плевать я хотел на этих марсиан,— сказал Биггс.— Подумаешь, искусство. Найдутся другие книги, а вот другого Биггса найти будет намного трудней. Своя жизнь дороже чужой мудрости.

Он шагнул на выход.

Капитан Уайлдер смотрел в прямую спину своего подчинённого.

— Вы повторили поступок завоевателей прошлого, Биггс,— сказал он.— Все завоеватели всегда сжигали библиотеки завоёванных народов.

— И правильно делали,— не оборачиваясь, сказал Биггс.— История всегда пишется победителями. Побеждённые же обречены на забвение. Мы — победители, капитан. Сначала мы победили пространство, теперь мы обязательно покорим Марс.

Он шёл, задрав подбородок,— жалкий в своей глупой гордости победитель. Капитан Уайлдер не мог с ним спорить, дело капитана поддерживать мир и согласие среди членов команды. Биггс уже ушёл далеко вперёд, а потому не видел, как капитан брезгливо сморщился и сочно плюнул ему вслед.

Царицын, 9 июля 2002 года.

Пёс и его тоска

Он долго привыкал выть на луну.

Обычно он это делал с тоски, но здесь долго недоумевал. Лун на небе было две. Очень часто они появлялись над красными курящимися песками одновременно, и он долго недоумевал, растерянно прикидывая, на какую из них надо выть.

Он был вольным псом, не привязанным к дому, поэтому часто убегал в пески, оставив людей с их заботами, привязчивых и надоедливых детей, неприветливых стариков и опасных непредвиденностью своих поступков пьяных. Ему было скучно сидеть в поселении, и пёс убегал в пустыню, где среди прилизанных ветром барханов можно было увидеть, как стремительно несутся к горизонту под разноцветными парусами горделивые песчаные корабли, где стоят над барханами, вытянув свои морщинистые шипастые шеи, молчаливые семилапки, где кружит разбойником такой же вольный ветер, принося незнакомые и манящие запахи, от которых нервно трепетали ноздри и хотелось бежать неведомо куда и неведомо зачем, в восторге валяться в рыжем песке, над которым бежали неяркие, почти незаметные всполохи бледной Авроры.

Привезённый с Земли, пёс быстро освоился на Марсе, научился охотиться на семилапок, научился хрипло лаять в разреженном воздухе на незнакомых людей, привык бегать по холодным пескам, не обжигая подушечек лап ледяными кристаллами, таящимися среди песчинок. Он бегал наперегонки с колючими шарами бориветра и возвращался в посёлок усталый и довольный доставшейся свободой, которую может оценить только вольный пёс.

Однажды хозяева взяли его в марсианский город. В городе псу не понравилось, он был каким-то стерильным, холодным, как льдина, и сам был похож на льдину своими лунно-белыми домами, башенками и ажурными мостами, встающими над каналами, в которых текла холодная и не пахнущая едой вода. Странные существа, встречавшиеся им в городе, тоже не понравились псу — от них странно пахло, совсем не по-человечески, так могли пахнуть людские тени. Пёс долго смотрел, как один из марсиан выдыхает в воздух непонятное видение, в котором изящество линий мешалось с грубой прямотой откровенности. Не выдержав, пёс залаял, он хорошо знал, что всё непонятное всегда грозит неприятностями. Самая страшная опасность — неведомая.

Больше его люди в чужой город не брали, но это не слишком обижало пса. Его освободили ещё от одной не слишком приятной обязанности, дав взамен ничем не ограниченную свободу. Что могло быть слаще для пса?

Поэтому суматоху, начавшуюся однажды среди людей, он воспринял с равнодушием. Что ему было до людских забот? Где-то опять случилась война, но она не пугала пса. Что войне было до него, что ему было до этой войны, которую люди придумали, чтобы получить возможность охотиться друг на друга?

Люди собирались и спорили, люди были мрачны, и псу стало скучно среди них. Он подумал немного и вновь убежал в пески. Вечером, поужинав добытой среди песков семилапкой, пёс лениво лежал на холодном песке, прикрыв мохнатым хвостом мёрзнущий нос, и смотрел на посёлок, где оставались люди. Нет, пёс их не понимал, как не может понять солдата охотник, как не понимает городского жителя обитатель лесов, как не понимают друг друга мужчина и женщина, которые живут бок о бок тысячи и тысячи лет.

Ближе к полуночи он увидел огненные свечи, встающие там, где находилось поселение. Люди это называли ракетами, на них они прибыли на Марс в поисках лучшей жизни. Пёс встревожился. Он вспомнил, что в поселении остался хозяин. А это могли прилететь люди, которые решили поохотиться на себе подобных, поэтому хозяину грозила опасность. Было так сладко лежать под накренившимся, словно морская волна, барханом, спрятав нос в тепло, но закон, живший в крови, заставил пса подняться на крепкие лапы и побежать к посёлку. Хозяину грозила опасность! Хо-зяину гро-зила опасность! Мысль эта пульсировала в крови пса, заставляя его ускорять и ускорять бег. Разреженный воздух с хрипом врывался в его лёгкие, лапы кровоточили, ведь сейчас было не до осторожности. Как-то неожиданно обнаружилось, что любовь к хозяину просто дремала в крови пса, хотя он никогда не испытывал к человеку нежности, заставлявшей сунуть морду человеку под мышку или просто завилять хвостом, чтобы выразить свою любовь.

Изнемогая от усталости, он добежал до посёлка и увидел посёлок тёмным и опустевшим. Двери круглых куполов были закрыты, в воздухе пахло поспешностью, человеческим горем и слезами. Пёс долго кружил среди куполов, пока не сообразил, что всё понял неправильно. Когда ракеты прилетают с людьми, они спускаются, эти же устремлялись вверх. Он поднял морду и увидел удаляющиеся огоньки.

С этого дня он жил в одиночестве. Казалось бы, что в том особенного? Он и сам всегда стремился к одиночеству. Разве не в поисках одиночества он стремился в красную пустыню? Разве не из-за одиночества он уходил далеко-далеко, на расстояние бега до самого рассвета?

Оказалось, что нет. Легко стремиться к одиночеству и бегать по пескам, глазея на марсианские парусные корабли, зная, что по возвращении тебя ждёт молчаливый и неразговорчивый хозяин, подобравший тебя ещё щенком. Легко играть в самостоятельность, если у тебя есть дом, где тебе всегда нальют в миску похлёбки или бросят специально припасённую аппетитную кость, которую можно глодать не спеша до самого заката, когда в пустыне загораются синие огни и звёзды молочной рекой, в которую вливаются многочисленные крутящиеся притоки, разливаются на небесах.

В эту ночь он лежал около купола, бывшего когда-то его домом, и злобно выл на молочные тени марсианских спутников, выплёскивая из души тоску, стоящую в ней комом. Он выл, пока не потерял голос. Потом снова начал кружить среди куполов, убил марсианского тарантула, на которого никогда не рискнул бы напасть в прежние дни, пытался сделать подкоп под купол, разрывая лапами тронутый морозом песок, а под утро понял, что люди ушли навсегда, по крайней мере, до конца своей жизни он их уже не увидит.

Странным было, что все они собрались и улетели туда, где на них будут охотиться. Семилапки никогда не селились там, где пролегали его владения, поэтому каждую охоту приходилось уходить всё дальше и дальше, иногда даже добираясь до отрогов гор. Люди всегда поступали неправильно. Вот и хозяин, он тоже поступил неправильно, бросив его. Так думал пёс, наклонившись над каналом и видя в зеркале воды своё отражение. Он не осуждал хозяина, просто теперь он понимал, как с хозяином было хорошо. Даже когда хозяин его наказывал за что-то.

Несколько дней он жил около куполов, уходя в пустыню только для того, чтобы поохотиться.

На исходе десятого дня в наступивших стремительно сумерках над горизонтом вспыхнула ослепительная звезда. Она горела всю ночь, она была видна на небосклоне весь следующий день, она полыхала неистово ещё одну ночь и только под утро начала стремительно бледнеть, превращаясь в рядовую искорку, ничем не выделяющуюся из множества подобных, ещё сияющих на небосклоне.

Пёс встал.

Некоторое время он нюхал воздух, потом решительно направился через пески туда, где бледной тенью вставал в ночи марсианский город, который так не нравился ему, но где всё ещё жили непонятные ему существа, с которыми надо было попытаться всё-таки найти общий язык.

Он шёл, крепко ступая мускулистыми лапами на песок, время от времени оглядываясь на покинутое им поселение. Казалось, вот сейчас вспыхнут огни, распахнутся двери и на пороге появятся люди. Но купола постепенно скрывались во мраке стремительно надвигающейся ночи, и поплыл в звёздном небе призрачный серп луны. Стало слышно, как, скребясь о песок когтями, нервно поскуливая и тяжело дыша, вслед за псом в холодный марсианский город крадётся его тоска, от которой псу уже не дано избавиться и которая будет его сопровождать до самой смерти.

Всему своё время. Время разбрасывать кости и время собирать их, время весело махать хвостом и время выть на луну, время ждать и время уходить,— истины эти просты и однажды их понимает даже бездомный пёс, который увидел из бесконечной космической глубины яркую гибель родимой планеты.

Царицын, 5 июля 2002 года.

Алексей Калугин

Колдун

Взвод попал под массированный обстрел вражеской артиллерии, когда, казалось, ничто не предвещало беды.

Колдун стоял по щиколотку в жидкой грязи, заполнявшей дно ирригационного рва и, прижав локтем приклад автомата, пытался прикурить. Задача была непростая,— ветер продувал ров, как аэродинамическую трубу. Колдун старался прикрыть ладонью трепещущий язычок пламени зажигалки, но огонёк гас прежде, чем он успевал поднести его к сигарете.

— Бросай курить, Колдун…

Шедший следом за Колдуном рядовой Оглин встал к ветру спиной, давая приятелю возможность спокойно прикурить.

И в этот момент на позициях траггов отрывисто рявкнула гаубица. Снаряд разорвался на краю рва, метрах в двадцати от того места, где остановились Оглин и Колдун. Осколком, вошедшим точно под срез шлема, Оглину снесло половину черепа. Тёплые брызги крови хлестнули Колдуна по лицу. А Оглин ещё какое-то время стоял и смотрел на него мёртвыми глазами, в которых уже не было ничего — ни усталости, ни боли, ни сожаления.

Ночью небо на Марсе никогда не бывает абсолютно чёрным. Во тьме, накрывающей марсианскую пустыню ночью, всегда присутствуют едва уловимые оттенки багрового цвета. А в те часы, когда над горизонтом поднимается Фобос, небо делается похожим на засохшую лужу крови.

Прежде чем снаряды обрушились на взвод сержанта Вирана, небо Марса расцвело сполохами жёлто-зелёных огней, а воздух наполнился пронзительным воем, словно множество бэнш слетелись в одно место, чтобы возвестить о гибели людей. Снаряды, что использовали во время ночных обстрелов трагги, в полёте трассировали и издавали жуткие воющие звуки, от которых закладывало уши и кровь, казалось, закипала в жилах. Полковые химики утверждали, что это было связано с особенностью состава взрывчатой смеси, используемой в снарядах. Но те, кому хотя бы раз довелось побывать под ночным обстрелом, сходились во мнении, что таким образом трагги пытались оказывать на противника психологическое давление,— днём ведь они никогда не использовали «бэнш».

Трагги били по рву прямой наводкой, так, словно точно знали, где залёг третий взвод разведроты землян. Сержант Виран даже не пытался отдавать приказы — в диком грохоте и вое их всё равно бы никто не услышал. Теперь каждый сам должен был думать о спасении. Хотя, о каком спасении могла идти речь,— выжить в мясорубке, в которую за считанные секунды превратился ирригационный ров, казавшийся до этого надёжным укрытием, было невозможно.

Колдун упал на грудь рядом с рядовым Оглином и, ткнувшись лицом в жидкую грязь, уже в который раз подумал, о том, что трудно придумать что-либо более глупое, чем ирригационный ров на Марсе.

Человеческая психика порою выкидывает удивительные фокусы. Вот и сейчас, лёжа на дне ирригационного рва, Колдун слышал не звуки рвущихся снарядов, а то, как шлёпаются рядом с ним в жидкую грязь осколки, один из которых в конце концов должен был убить его, и то, как шипят в воде кусочки раскалённого докрасна металла.

Пара осколков щёлкнули по бронекирасе на спине Колдуна,— недостаточно крупные, чтобы пробить металлокерамический щит,— почти эфемерную перегородку, отделяющую слабое человеческое тело от смерти, со свистом рассекающей воздух.

И ещё он слышал крики… Или ему только казалось, что он слышит отчаянные голоса своих товарищей по взводу?

— Колдун!.. Где ты, Колдун!..

— Помоги, Колдун!..

— Да сделай же хоть что-нибудь, Колдун!..

Колдуном он стал, оказавшись на Марсе. А прежде его звали Олег Николаевич Неверов. Когда трагги высадили десант на Марс и Межгосударственный совет Земли выступил с заявлением о начале войны с инопланетными захватчиками, он вместе с сотнями таких же молодых парней, знавших о войне только из книг и видеофильмов, побежал на мобилизационный пункт. Все они тогда, в первые дни конфликта, были уверены, что война продлится всего несколько дней. Ну, самое большее, пару недель. Этого срока, по оценкам доморощенных экспертов, было достаточно для того, чтобы лихо, в стиле старых добрых фантастических фильмов расправиться с космическими агрессорами и с гордостью победителей вернуться домой, где героев с нетерпением будут ждать млеющие от восторга подруги. Естественно, никому не хотелось упускать такой возможности,— война с инопланетянами, это будет почище летнего лагеря в первобытных джунглях на Борнео.

Однако большинство парней, явившихся по зову совести на мобилизационные пункты, получали назначение в части тылового обеспечения, расположенные на Луне и орбитальных станциях. Те, кто попадали в подразделения, базирующиеся на Фобосе и Деймосе, считали, что им уже повезло,— до района боевых действий было, можно сказать, рукой подать. И только считанные единицы направлялись в действующую армию. Поэтому Олег сначала даже не понял, что произошло, когда в руках у него оказалось приписное свидетельство, в соответствии с которым он поступал в распоряжение командира четвертой разведроты мобильной пехоты, принимающей непосредственное участие в боевых действиях на поверхности Марса. Решающую роль в этом сыграло то, что пару лет назад Олег ради спортивного интереса прошёл курс выживания в экстремальных условиях, по окончании которого заработал двадцать пять призовых баллов,— для новичка фантастический результат,— и получил специальность фельдшера с правом работать в полевых условиях. Вот так обычно всё и происходит в жизни,— ты сам даже не думаешь, чем обернётся тот или иной твой поступок, а на нитке судьбы уже завязывается узелок, который в нужный момент непременно зацепится за заусенец на ногте старой мойры.

Узнав, что до отправки в действующую армию нужно ещё пройти месячный курс общевойсковой подготовки, Олег приуныл,— война с траггами могла закончится прежде, чем он успеет принять участие хотя бы в одном сражении. Но, вопреки восторженным ожиданиям патриотов и бодрым заверениям Объединённого Генштаба Земли, война на Марсе приняла затяжной позиционный характер. Так что спустя означенный месяц Олег Неверов с группой счастливых новобранцев высадился на Марсе.

И в тот же день всех их раскидали по разным подразделениям — кого в штаб, кого на передовую.

Армейская казарма оказалась новым миром, не похожим ни на что другое, с чем прежде приходилось сталкиваться Олегу. Здесь царили свои порядки и законы, которые далеко не всегда совпадали с правилами общевойскового устава. Единственный новобранец в роте, Олег чувствовал себя пацаном среди ветеранов, которым уже не раз доводилось побывать под обстрелом. Рядом не было знакомых, которые могли бы подтвердить, что Олег Неверов действительно хороший парень, поэтому самоутверждаться и завоёвывать авторитет среди новых товарищей приходилось самому.

Собственно, никто в роте не имел ничего против новичка — на него просто не обращали внимания до тех пор, пока он не был нужен. Во время боевых рейдов или тренировок Олег действовал вместе со всеми, но в казарме он неизменно оказывался один, в стороне от всех, окружённый странной, пугающей его пустотой.

Сломать барьер отчуждения помог случай. Ещё в школе Олег увлёкся искусством фокуса. Не теми новомодными иллюзионными шоу, для постановки которых требуется невероятно сложное и невообразимо дорогое техническое оснащение, а на первый взгляд совершенно элементарными приёмами, что, будучи доведёнными до виртуозного автоматизма, способны заставить зрителей поверить в то, что артист на самом деле способен творить чудеса. Конечно, свободный полёт под куполом театра или прогулка по языкам пламени выглядит куда более эффектно, чем исчезающая между пальцев монетка. Но, глядя на яркий постановочный трюк, искушённый зритель, конечно же, понимает, что здесь не обошлось без долгой подготовительной работы и сотни ассистентов, задействованных в представлении. Он не столько ощущает прикосновение к чему-то чудесному и почти непостижимому, сколько пытается угадать, где именно спрятана сложная система зеркал, которая помогает трюкачу оставаться живым после того, как его распиливают на четыре части. Когда же человек видит, как меж пальцев фокусника исчезает монета, которую он сам же ему вручил, или карта совершенно непостижимым образом меняет масть, он не может понять, каким образом это происходит, потому что маг не пользовался ничем, кроме своих рук с закатанными по локоть рукавами. Как можно понять то, чему невозможно найти объяснение? Человек не желает самому себе признаться в том, что его ловко обманули, а потому предпочитает верить в то, что сверхъестественное порою всё же может имеет место в жизни. Подлинное чудо — это обман, который происходит в пяти сантиметрах от кончика носа наблюдателя, в тот неизмеримо короткий отрезок времени, когда он на мгновение смыкает ресницы.

То, что умел Олег, было неплохо только для любителя. Но, к удивлению самого артиста, простейшие трюки с исчезающим карандашом, с фотографией, порванной надвое и вдруг оказавшейся целой, или с бумажным цветком, внезапно сгорающим во вспышке ослепительно яркого пламени,— описание их можно найти в любом пособии для начинающих престидижитаторов,— приводившие некогда в восторг его одноклассников, пришлись по вкусу и сослуживцам. Возможно, потому что в окопах развлечения по большей части всё одни и те же. Или, может быть, солдатам хотелось хотя бы ненадолго забыть о том, почему они здесь, и вновь почувствовать себя мальчишками, готовыми разевать от восхищения рты, наблюдая за манипуляциями ловкого фокусника, которого пока ещё никому не удавалось поймать с картой, спрятанной в рукаве. Как бы там ни было, продемонстрировав однажды свой талант, Неверов вскоре стал любимцем всей роты. А после того как Длинный Баррет в шестой раз попытавшись засечь тот момент, когда яйцо, что сжимал в кулаке Олег, оказывалось у него в кармане брюк, и вновь потерпев неудачу, дружески хлопнул фокусника по плечу и сказал: «Да ты, парень, настоящий колдун»,— к Неверову навсегда пристало это прозвище.

Радуясь успеху, Колдун не собирался останавливаться на достигнутом. Отправляя домой видеописьмо, он попросил родителей переслать ему весь магический инвентарь и книги, по которым он когда-то изучал мастерство иллюзиониста,— аккуратно упакованные в коробку, они вот уже несколько лет пылились на полке в чулане их дома. В ожидании посылки Олег каждую свободную минуту тренировал пальцы, а получив её, поверг всех в изумление внезапно открывшейся у него способностью читать мысли.

Как-то раз, когда, возвращаясь после ночного рейда с территории, занятой траггами, взвод уже на рассвете угодил на своё же минное поле и рядового Гесса в клочья разнесло противопехотной миной, младший сержант Молинари, замерший с поднятой левой ногой, которую он теперь не решался опустить на землю, посмотрел на стоявшего рядом с ним Колдуна и, оскалившись, точно взалкавший крови вампир, прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Ну что, Колдун, что теперь делать будем? Может быть, прочитаешь какое-нибудь заклинание? Если что и может нас сейчас спасти, так только чудо…

Колдун на мгновение прикусил нижнюю губу, а затем уверенно шагнул вперёд.

— Стой! — Крикнул вслед ему лейтенант Маневич, командовавший взводом до того, как его место занял сержант Виран.

Но Колдун продолжал идти вперёд, словно и не слышал окрик командира.

— За ним! След в след! — быстро приказал остальным лейтенант.

Колдун и сам не мог объяснить, с чего вдруг у него появилась уверенность в том, что он сумеет вывести взвод с минного поля. Как и все остальные, Колдун понимал, что с минуты на минуту трагги накроют их миномётным огнём. Но, в отличие от Колдуна, другие не видели той надежды, что всего на мгновение блеснула в глазах Молинари, когда он, как бы в шутку, обратился к Колдуну за помощью.

После этого случая в роте на Колдуна стали посматривать как-то по особому. Не то чтобы все сразу вдруг уверовали в его чудодейственные способности, но, нет-нет, да и обратится кто-нибудь к Колдуну с вопросом вроде:

— Эй, Колдун, чем завтра рейд закончится?

А Колдун, усмехнувшись, глянет на багровое небо Марса, придаст лицу выражение глубокомысленной задумчивости, а затем возьмёт да подкинет ногтем монету, которая, долетев до верхней точки своей траектории, вдруг растворится в воздухе.

— Всё будет нормально,— спокойно ответит Колдун солдату.

А тот облегчённо вздохнёт и пойдёт рассказать приятелям о том, что Колдун обещал назавтра удачный день.

Ещё раз бойцы третьего взвода имели возможность убедиться, что в фокусах Колдуна присутствовало нечто большее, чем простая ловкость рук, когда рота ввязалась в бой на территории противника. Штурм позиций траггов, предпринятый по приказу командования, захлебнулся после первых же десяти минут боя. Поспешное отступление землян едва не переросло в паническое бегство. Разведрота удерживала траггов до прибытия вертолётов эвакуационной группы.

В том бою осколок снаряда пробил щиток на спине лейтенанта Маневича. Колдун подбежал к упавшему навзничь лейтенанту и принялся снимать с него бронекирасу, чтобы попытаться остановить кровотечение.

— Что с лейтенантом? — спросил оказавшийся рядом сержант Виран.

— Пока не знаю,— ответил Колдун.— Помоги снять кирасу…

Лейтенант был без сознания. Вдвоём Колдун и Виран стянули с него бронекирасу. Майка, надетая под кирасой, была насквозь пропитана кровью. Алая кровь вытекала из широкой рваной раны на пояснице лейтенанта пульсирующими толчками, и её было так много, что сомнений быть не могло: у лейтенанта разорвана почка. Колдун выдернул из ранца чистое полотенце, сложил его в несколько раз, прижал к ране на спине лейтенанта и наложил сверху плотную давящую повязку. Это было всё, что он мог сделать в условиях, когда вокруг рвались снаряды, а воздух со свистом рассекали пули траггов, которые, казалось, вели обстрел одновременно со всех сторон.

— Ну?..— Посмотрел Виран на Колдуна.

— Принимай командование взводом, сержант,— ответил тот.— Лейтенант, можно сказать, уже покойник. Если в ближайшие пять-десять минут не прибудут вертолёты эвакуационной команды…

Он не закончил начатую фразу,— оба они одновременно услышали слабый, но вполне отчётливый стрёкот летящих вертолётов.

— Колдун…— Лейтенант пришёл в себя и смотрел на солдата широко раскрытыми, полными боли и какой-то совершенно непередаваемой предсмертной печали глазами.— Что со мной, Колдун?..

— Всё будет в порядке, лейтенант,— попытался успокоить его Колдун.— Вертолёты эвакуационной команды уже на подлёте…

— Эвакуационная команда? — Лейтенант посмотрел на Колдуна, а затем на Вирана так, словно подозревал их в том, что они замыслили убить его.— Мы разве не победили?

— Нет,— сержант устало качнул головой, но всё же нашёл в себе силы ободряюще улыбнулся смертельно раненому командиру: — У нас ещё будет шанс свести с траггами счёты, лейтенант.

— К чёрту! — Лейтенант рывком поднялся на ноги, схватил валявшийся на земле автомат и передёрнул затвор.— Никто не уйдёт отсюда, пока мы не убьём последнего трагга!..

В майке, мокрой от крови, с автоматом наперевес, матерясь на чём свет стоит, лейтенант Маневич побежал по направлению к окопам, в которых засели трагги.

Колдун и Виран догнали лейтенанта и вдвоём с трудом повалили его на землю. Лейтенант ещё пытался сопротивляться, но к тому времени, когда вертолёты эвакуационной команды опустились на землю и в них начали загружать раненых, Маневич затих и только едва слышно бормотал что-то сквозь бред.

Уже после возвращения в расположение части, приняв душ и переодевшись, сержант Виран рассказывал своим приятелям, что никогда прежде не видел, чтобы человек с проникающим ранением брюшной полости, потерявший больше половины всей крови, мог подняться на ноги, да ещё и драться с таким ожесточением, что двое здоровых мужиков с трудом с ним справились.

И всё это произошло после того, как Колдун наложил на него свою руку,— добавлял он, многозначительно подняв указательный палец. И после небольшой паузы: — Я не берусь утверждать, что Колдун действительно способен творить чудеса. Но, скажу вам честно, парни, нам здорово повезло, что он оказался в нашем взводе. Рота в этом бою только убитыми потеряла треть личного состава. А у нас во взводе — только лейтенант Маневич, да ещё двоих слегка зацепило.

Слушая сержанта Вирана, остальные согласно кивали. Да и не один Виран видел, как вскочил на ноги и снова ринулся в бой смертельно раненый командир, умерший в вертолёте эвакуационной команды, не долетев до госпиталя.

Колдун стал талисманом третьего взвода, гарантирующим удачу в бою. Со временем во взводе установилась традиция — перед выходом на задание Колдун клал передний щиток своей бронекирасы на табурет, а каждый солдат взвода, включая и нового командира, проходя мимо, непременно касался его кончиками пальцев левой руки. Исполняя этот ритуал, никто, скорее всего, не верил всерьёз в то, что прикосновение к холодной помятой металлокерамике бронекирасы Колдуна может спасти ему жизнь. Но в бою каждый солдат готов свято уверовать в любую чертовщину, если только она была на его стороне.

Что было истиной причиной тому — присутствие Колдуна или же просто удача,— но только взводу под командованием сержанта Вирана постоянно везло. Везло самым фантастическим образом. До тех пор, пока они не забрались в это чёртов ирригационный ров.

Задача, поставленная перед взводом, казалась невероятной простой. Всего-то и нужно было, что под прикрытием ночи добраться до ирригационного рва, проходящего метрах в трёхстах от оборонительного рубежа землян. Затем, спустившись в ров, солдаты должны были максимально близко подобраться к позициям траггов, установить пусковые кассеты с сигнальными ракетами, служившими ориентиром для наведения орудий во время артобстрела, и так же тихо и незаметно вернуться назад.

Никому не было известно, кто отрыл этот ров и откуда бралась вода, заполнявшая его слоем в пять-шесть сантиметров. Но сам по себе факт существования ирригационного рва на Марсе, где вода была слишком дорога для того, чтобы просто так сливать её в водоотвод, казался настолько противоречащим элементарному здравому смыслу, что в душе у Колдуна зародилось неосознанное беспокойство, а может быть, и предчувствие чего-то недоброго, едва он ступил в жидкую грязь на дне рва.

Сержант Виран только усмехнулся, когда Колдун поделился с ним своими опасениями.

— Брось, Колдун, всё будет нормально. Дело-то плёвое,— быстренько сбегаем туда-обратно и через пару часов будем в казарме чай с лимоном пить.

Всё шло гладко до тех пор, пока со стороны окопов траггов не взлетела зелёная ракета и по тому месту, где находился взвод, не начала бить прямой наводкой вражеская артиллерия. Что это было — трагическая случайность, фатальное невезение или же траггам каким-то образом стало известно о приближении противника,— теперь уже не имело значения. В одно мгновение ирригационный ров превратился в преддверие Ада. Сине-зелёные трассы завывающих на сотни голосов бэнш исполосовали ночное небо, превратив его в дикую сюрреалистическую картину. Казалось, не осталось ни пяди земли, на которую не упал бы осколок снаряда, а воздух был пропитан смертью, точно губка влагой.

Растерянность и замешательство первой минуты прошли, и Колдун, чуть приподнявшись на локтях, глянул по сторонам.

Он успел увидеть только шлем рядового Оглина, наполненный какой-то странной серо-бурой массой, когда его снова вдавил в грязь налетевший на него Молинари. Рывком перевернув Колдуна на спину, Молинари, брызжа слюной, заорал ему в лицо:

— Дьявол, Колдун!.. Мы же все здесь сдохнем!..

Взгляд у Молинари был совершенно безумный. Трудно было даже предположить, что он может сделать в следующую секунду,— то ли схватит автомат и начнёт палить во всё, что попало, то ли сядет на корточки, прижмётся спиной к стенке рва и, обхватив голову руками, тупо завоет.

— Нужно уходить! — крикнул Колдун и попытался вырваться из рук Молинари.

Но тот снова швырнул Колдуна в грязь и уселся на него верхом.

— Сделай что-нибудь, Колдун!.. Я прошу тебя!.. Я хочу выбраться отсюда!.. Помоги же мне остаться живым, гад паршивый!..

— Нужно уходить! — крикнул в ответ Колдун.— Где Виран?

— Убит!.. Все убиты!..

— Прекрати орать! Нужно собрать тех, кто остался, и уходить!

Неожиданно Молинари схватил автомат и ткнул ствол Колдуну в шею.

— Не думай, что сможешь уйти один,— прошипел он сквозь зубы.— Или ты вытащишь меня отсюда, или я пристрелю тебя!.. Будь ты проклят, Колдун,— лицо Молинари исказила жалобная гримаса, как будто он собирался заплакать.— Дьявол, ты же можешь это сделать!..

— Ты свихнулся, Молинари,— негромко произнёс Колдун.— Что я могу?..

Тело Молинари судорожно дёрнулось и упало на Колдуна: — Молинари!..

Уперёвшись в плечо солдата, Колдун скинул его с себя и поднялся на четвереньки. Молинари лежал на спине, раскинув руки в стороны. Лицо его было перемазано то ли грязью, то ли кровью, а глаза слепо смотрели вверх, на мелькание удивительного калейдоскопа, в который превратили ночное небо «бэнши» траггов.

Наклонившись к лицу Молинари, Колдун уловил едва различимое дыхание.

— Виран! — Крикнул он, встав на колени.— Сержант Виран!

Никто ему не ответил. Ни единый голос. Вокруг рвались снаряды, и люди, залёгшие на дне ирригационного рва могли просто не слышать крик Колдуна. Но Колдун об этом даже не подумал. Он почувствовал, как на него накатывает волна дикого, животного ужаса. В единый миг у него перехватило дыхание — так, будто его бросили в прорубь с ледяной водой. Он один находился под обстрелом траггов, и все летевшие снаряды были нацелены только в него. Один в целом мире, во всей Вселенной, которая тоже погибнет, если его жизнь оборвётся. В этот момент Колдун понял, как можно сойти с ума от страха. Неконтролируемый первобытный ужас наполнял каждую клеточку его тела и рвался наружу. Упав на четвереньки, Колдун запрокинул голову к жидкому, растекающемуся, словно бурый кисель, небу и заорал во весь голос.

Когда крик оборвался, Колдун начал действовать. Не думая ни о чём, он делал то, что подсказывали инстинкты. Накинув на шею ремень автомата, он подполз к Молинари и взвалил его на спину. Поясным ремнём связав кисти рук Молинари у себя под шеей, Колдун пополз по дну ирригационного рва в ту сторону, откуда пришёл взвод.

Он полз, пока не выбрался из-под обстрела. Но даже и после этого он продолжал упорно двигаться вперёд. Наверное, он уже не понимал, что ему удалось спастись. Понятие жизни в его отупевшем и не воспринимающем никаких внешних раздражителей сознании оказалось накрепко связано с представлением о движении, о том, что нужно во что бы то ни стало передвигать ноги и руки в жидкой грязи, заполняющей дно неизвестно кем и чего ради отрытого ирригационного рва. Он полз до тех пор, пока силы не оставили его. Рухнув в грязь, Колдун провалился в беспамятство, которое только и спасло его психику от окончательного распада.

Колдун пришёл в себя спустя двое суток на больничной койке. Его нашли солдаты, посланные на поиски пропавшего взвода сержанта Вирана.

То, что из всего взвода в живых остался один Колдун, не получивший к тому же ни единой царапины, породило новую волну разговоров о его фантастическом везении.

О чём никто не стал рассказывать Колдуну, так это о том, что тело рядового Молинари, которого Колдун тащил на спине, послужило ему живым щитом. Когда их нашли, привязанных друг к другу поясным ремнём, весь спинной щиток бронекирасы Молинари был иссечён осколками. Если бы Колдун попытался выбраться из-под обстрела один, оставив Молинари там, где его ранило, все эти осколки достались бы ему.

Спустя неделю Колдун выписался из госпиталя. Командование представило Колдуна к награждению орденом «За мужество в бою» и предоставило ему двухнедельный отпуск. Орден Колдун убрал на самое дно своего походного ранца и никто никогда не видел, чтобы он когда-нибудь доставал его. Он даже не пробил дырочку под орден на своём парадном кителе. А от отпуска Колдун отказался,— изъявил желание сразу же вернуться в строй. Единственное, о чём он попросил,— чтобы его перевели в другую часть. Командование не возражало.

Для всех так и осталось загадкой, куда исчезли его реквизит фокусника и книги о искусстве иллюзии,— когда Колдун прибыл на новое место службы, в мотострелковую часть, базирующуюся в зоне Большой Марсианской пустыни, ничего этого у него при себе уже не было. И никогда больше Колдун не развлекал сослуживцев фокусами. Даже свой любимый трюк с окурком сигареты, исчезающим в кулаке, Колдун больше никогда не проделывал,— теперь, докурив сигарету до самого фильтра, он бросал окурок на землю и старательно вдавливал его носком ботинка в сухой марсианский песок. Колдун надеялся, что на новом месте он снова сможет стать Олегом Неверовым, от которого никто не станет ждать чуда.

Но на войне вести порой разносятся быстрее, чем тот, о ком в них идёт речь, перемещается с места на место. Начальник штаба, которому Олег вручил документы о переводе, с интересом посмотрел на бойца, после чего вроде как в шутку заметил:

— Ну, вот и Колдун прибыл.

К тому времени все в части были уже осведомлены о том, что к ним переводится сам Колдун.

Теперь он навсегда стал Колдуном,— иначе его не называл даже командир батальона. И то, что из последнего рейда кроме него ни один не вернулся живым, ни для кого уже не имело значения.

Как-то раз, собираясь в рейд, Колдун заметил, как солдат, проходивший мимо табурета, на котором он разложил своё снаряжение, как бы случайно коснулся кончиками пальцев переднего щитка его бронекирасы. Колдун стал наблюдать внимательнее и увидел, как то же самое проделали остальные бойцы, с которыми ему предстояло идти на задание.

Тогда Колдун сел на пол и, прижав ладони к лицу, заплакал. Потому что он точно знал, что никого из них не сможет спасти.

Андрей Саломатов

Император

Этот марсианский остров на экваторе был маленький, каменистый и с высоты птичьего полёта больше напоминал округлый валун. Его крайне небогатая флора состояла из жёсткого голубоватого мха и какой-то невзрачной, на вид совершенно нежизнеспособной травы. Всех строений на острове было не больше полутора десятков, включая деревянную уборную с покосившимся курятником. Самое значительное здание — одноэтажная щитовая казарма на пятьдесят человек — было заперто на большой висячий замок, который одним своим видом возвращал невольного зрителя лет на двести назад. Висел замок и на такой же щитовой столовой, куда вот уже полгода как никто не заходил, а потому тропинка к ней заросла блёклыми кустиками травы. И только на самом краю плаца, между офицерским общежитием и сараюшкой гауптвахты, ещё сохранилась какая-то жизнь. Это был интендантский склад. В меньшей половине его, служившей одновременно и конторой, и жильём для сторожа, проживали два человека. Сторож — флегматичный старик, прослуживший в морской пехоте около двадцати лет на Земле и столько же на Марсе в одном и том же чине ефрейтора, и заведующий складом — сорокадвухлетний старший сержант, назначенный на эту должность по состоянию здоровья. До этого назначения старший сержант командовал отделением, но после контузии за ним начали замечать некоторые странности. То ночью он поднимет своё отделение по тревоге и гоняет сонных солдат по плацу до утра. А то вдруг во время развода начнёт распекать кого-нибудь из новоиспечённых солдат, да увлечётся и проговорит часа три-четыре. При этом старший сержант впадал в какое-то странное, пугающее состояние. Глаза его покрывались поволокой и становились невидящими, губы сжимались, и старый вояка начинал вспоминать о своих несуществующих боевых заслугах, а затем и о прежних армейских порядках. Правда, в отличии от утверждения, что, мол, раньше и женщины были толще, и сахар слаще, старший сержант наоборот рассказывал такие страсти о былых временах, что иному солдату и впрямь могло показаться, будто его служба не что иное, как рай земной и сплошное удовольствие.

Два года прошло с начала первой марсианской войны и полтора с тех пор, как роту перебросили на материк. Старшего сержанта и сторожа, как неспособных воевать, оставили в расположении части охранять склад и следить за порядком. В их распоряжении был ротный годовой неприкосновенный запас продуктов, состоящий из мясных и рыбных консервов, заплесневелых галет и дешёвых солдатских сигарет, да десятка полтора тощих кур. Общались между собой старший сержант и сторож редко и лишь по необходимости. Бывший ефрейтор не имел никаких особых привычек или увлечений, кроме строгого соблюдения армейского распорядка. Утром он вставал, приводил себя в порядок, после скромного завтрака обходил свои небольшие владения и снова ложился спать до обеда. Другое дело старший сержант. Чтобы не потерять форму, всю первую половину дня он проводил на пустынном плацу: бодро маршировал, командовал воображаемым отделением и в одиночку проводил военные учения — отражал атаки противника с моря. Для этого старший сержант выписывал себе на оружейном складе сотню патронов, расставлял вдоль берега цепью десяток ручных пулемётов и палил из каждого по очереди, целясь в туманную линию горизонта.

Вторую половину дня старший сержант часто посвящал инвентаризации вещевого склада. Он тщательно пересчитывал обмундирование, белоснежные кипы постельного белья, ящики со спичками, мылом, сигаретами, матрацы и тумбочки. Он заносил данные в специальный журнал отчётности и каждый раз настаивал, чтобы сторож подтвердил результаты проверки своей подписью. В душе старый ефрейтор подсмеивался над ретивостью старшего сержанта, но, как недавний военный, относился к заведённому порядку с должным пониманием и уважением. Единственное, что его часто раздражало, это бессмысленное в их положении соблюдение воинской субординации — от бывшего ефрейтора старший сержант требовал беспрекословного подчинения. И если бы только это. Более чем за сорок лет в морской пехоте сторож привык к воинской службе, но старший сержант заставлял его застёгиваться на все пуговицы, ходить и отвечать, как того требует устав, и что хуже всего, дежурить по ночам. Правда, после ночных бдений бывший командир отделения разрешал сторожу спать днём, но днём старику мешали свет и выкрики на плацу, пальба из пулемётов и кудахтанье кур, которые в поисках пищи на бесплодном острове забредали в контору или возились под окнами. Конечно же, старик мог послать служаку подальше, сказать, что он своё уже отслужил и имеет право на покой. Старший сержант, скорее всего, не тронул бы его, поскольку чтил святая святых — устав — посильнее, нежели другие Господа Бога, но это надо было ругаться. Да и не знал старик, сколько ещё времени им предстоит прожить вместе на этом острове. Подчиняться было привычнее и не так хлопотно. Поэтому сторож молча, без пререканий выполнял всё, что от него требовали.

Как-то после обеда старший сержант вошёл к сторожу в каморку и окриком поднял его с топчана.

— Встать! — громко приказал он.— Выходи строиться!

Бывший ефрейтор испуганно поднялся, застегнулся на все пуговицы и только после этого поинтересовался:

— Что, рота вернулась?

— Разговорчики! — брезгливо нюхая спёртый воздух, ответил старший сержант.— Устроил здесь конюшню. Вонь да грязь. С сегодняшнего дня и до самого возвращения роты ежедневно будем проводить строевые занятия. Военное положение существует для всех и тем более для военных.

— Да я уже отслужил своё…— начал было сторож, но старший сержант не дал ему договорить.

— Во время войны нет отслуживших. Война обязательная для всех. Все воюют. На передовой или в тылу — неважно.

— Будет тебе,— начиная злиться, проговорил бывший ефрейтор.— Мы здесь не на войне. Да и стар я как первогодок по плацу топать.

— Всё равно! — рявкнул служака.— Дисциплина должна быть. Весь мир держится на дисциплине и только на дисциплине. Даже здесь, на Марсе.

— Миру, может, уже конец настал,— тихо ответил старик.— Эта война — не та война, когда бегали с ружьями и автоматами.

— Ты мне поговори ещё! — заорал старший сержант.— Пока есть дисциплина, миру конец настать не может! А твоё дело слушать и исполнять приказания. Весь мир держится на дисциплине, и если никто не станет её нарушать, всё будет в порядке.

Если бы старик в тот момент не смалодушничал, послал бы старшего сержанта к чёртовой матери или припугнул служаку своей долгой дружбой с командиром подразделения, может, оно и обошлось бы. Топал бы сержант по плацу один, палил по горизонту из пулемётов и считал вечерами подштанники с тумбочками. Но бывший ефрейтор то ли от усталости, а может, из-за более чем сорокалетней привычки подчиняться, раскис. Да и упоминание старшего сержанта о военном положении сделало своё дело. В общем, старик одёрнул на себе китель и без лишних пререканий вышел из каморки.

С тех пор так и повелось. До обеда сторож отдыхал после ночного дежурства, а после обеда выходил на плац и делал всё, что ему прикажут. Старший сержант же в этом деле был горазд на выдумки. Вместе с бывшим ефрейтором он надевал противогаз, прорезиненный костюм химзащиты, и с автоматами наперевес они бегали по всему острову, прятались в расщелинах, кого-то окружали и сами выходили из окружения, стреляли по движущимся целям — волнам — и забрасывали настоящими гранатами вражеские пулемётные гнезда, которых на острове было не счесть. Иногда маленькое подразделение ходило в атаку, и хотя в таких случаях старший сержант разрешал снять противогаз и расстегнуть верхнюю пуговичку, сторож боялся этих атак. Крикнув «Вперёд!», неугомонный вояка с безумным лицом поднимался с земли и, втянув голову в плечи, бросался на «врага». Если же старик, замешкавшись, не успевал вскочить на ноги, старший сержант возвращался и, дико озираясь и увёртываясь от воображаемых пуль, пинал старого ефрейтора ногой в бок.

— Я сказал «вперёд!»,— брызжа слюной, кричал он.— Трус! Думаешь отлежаться в окопе?! Не выйдет!

Он наставлял дуло автомата на старика, и тот, кряхтя и охая, быстро поднимался, срывал с себя противогаз и послушно шёл за своим командиром.

По дороге они всё время палили из автоматов короткими очередями, перебегали от валуна к валуну, падали, вставали и снова шли до самой воды. На берегу старший сержант объявлял пятиминутный перекур и, в зависимости от настроения, либо хвалил старого ефрейтора за расторопность, либо ругал последними словами. А сторож обречённо кивал головой, со страхом посматривал на своего командира и думал о смерти: придёт ли она к нему, как и положено, по старости, или в один прекрасный момент этот сумасшедший пристрелит его во время очередной атаки. Бывший ефрейтор уже не мог спокойно смотреть в глаза своему командиру. Безумный взгляд старшего сержанта пугал его. Не было в нём уже ничего ни человеческого, ни звериного — ни то ни другое опытного вояку не страшило. Ужас сторожа перед воякой был сродни ужасу, который человек испытывает перед чем-то неживым. Например, огромной высотой или летящим в голову кирпичом, от которого невозможно увернуться. Иногда, правда, во время передышки бывший ефрейтор позволял себе слабо воспротивиться.

— Может, хватит на сегодня? — тихо спрашивал он. Но каждый раз получал один и тот же ответ:

— Р‑разговорчики!

Смертельно устав за день, сторож шёл на ночное дежурство. Он бродил по ночам с автоматом по пустынному берегу и тихонько вслух жаловался самому себе:

— Ну, был бы он хотя бы нормальным,— шептал старик.— Я бы и по плацу ходил — нетрудно — и, бог с ним, бегал бы с противогазом — не штатский, дисциплину военную знаю. Но ведь сумасшедший. Ну за что мне на старости лет такое наказание?

Первое время бывший ефрейтор ещё находил себе на берегу местечко поудобнее, садился и сидел так до утра. Но однажды старший сержант нашёл его ночью сидящим в небольшой выемке и чуть не избил. Вояка орал, что отдаст сторожа под трибунал или расправится с ним сам по закону военного времени. Обещал посадить старика в карцер и не кормить целую неделю. Затем, объявив старому ефрейтору десять нарядов, старший сержант важно удалился спать, а сторож с тех пор не то, чтобы сесть, боялся остановиться и всю ночь бродил по берегу с автоматом.

Месяц изнурительных занятий не прошёл для старика бесследно. Он совсем обессилил и, в конце концов, заболел. Однажды после дежурства бывший ефрейтор лёг отдыхать и не смог подняться к обеду. Ноги у него сделались ватными, в груди нестерпимо саднило, а голова горела лихорадочным жаром. Но даже болезнь не принесла ему покоя. Лёжа на топчане в полуобморочном состоянии, сторож стучал зубами и со страхом дожидался появления своего мучителя. Он был уверен, что жить ему осталось не более двух-трёх дней, и мечтал провести эти дни в спокойных думах о прожитой жизни. Правда, старик подозревал, что старший сержант не даст ему покоя, не поверит в его близкую смерть и обязательно выгонит его больного на улицу. Так оно и произошло. Не дождавшись единственного подчинённого на плацу, вояка ураганом ворвался в каморку и прямо с порога заорал:

— Встать!

Старик лишь посмотрел на него покрасневшими, слезящимися глазами и отвернулся к стене.

— Я кому говорю, встать?! — крикнул старший сержант. Он подскочил к топчану и сорвал со сторожа одеяло.

— Приболел я,— прохрипел бывший ефрейтор.— Не видишь, что ли? Не могу я подняться.

— С‑симулировать! — разъярился вояка.— Здесь я решаю, кто заболел, а кто нет! Я приказываю тебе встать! — Он схватил старика двумя руками за воротник рубашки, приподнял над подушкой и начал трясти что было силы.— Лучшие парни сейчас кладут за родину свои головы на полях брани! — неистово орал старший сержант.— А ты, старая мокрица, валяешься на белых простынях! Да я тебя сейчас в миг порешу! Ты у меня голый будешь всю ночь маршировать по плацу! — Взбешённый вояка вдруг бросил старика, выбежал из каморки и через минуту вернулся с автоматом. Встав в дверях, старший сержант рванул на себя затвор, навёл ствол на больного старика и закричал: — Считаю до трёх! Не встанешь, застрелю как собаку.

— Стреляй,— равнодушно проговорил сторож, и вслед за этим прогремела короткая очередь. Пули пробили деревянную стену чуть выше головы сторожа. Его обдало горячей душной волной и припорошило штукатурной пылью.

— Плохо же тебя учили, если с двух метров не можешь попасть в человека,— прошептал старый ефрейтор.

— Плохо? — вдруг совсем тихо и как-то очень зловеще переспросил старший сержант. После этого он поправил на себе китель, тронул верхнюю пуговичку и замогильным голосом произнёс: — Именем военного трибунала, за неподчинение старшему по званию в период военного времени ты приговариваешься к расстрелу.

Объявив приговор, вояка навёл автомат на сторожа и нажал на курок.

Две недели прошло с тех пор, как старший сержант остался на острове один, и всё это время он готовился к отражению атаки противника с моря. Вначале он забросил на крышу кусок провода, подключил антенну к давно списанной рации и, пощёлкав как попало тумблерами, целый день передавал в эфир один и тот же короткий текст: «Я, император Большого Южного архипелага, объявляю всему миру войну! Физическое уничтожение гарантирую!».

Всю следующую ночь старший сержант перетаскивал оружие и боеприпасы на плац. Посредине забетонированной площадки вояка установил единственный оставшийся на острове тяжёлый миномёт и здесь, рядом с ним, сложил весь запас мин. Пулемёты и автоматы вояка распределил по всему периметру плаца. Рядом с каждым он положил по коробке патронов и предусмотрительно вскрыл их. Гранаты и лимонки старший сержант насыпал кучами, как яблоки или картошку.

Перетаскав из склада почти всё оружие, вояка поставил рядом с миномётом большой обеденный стол из офицерской столовой, и на него водрузил кресло. Устроившись с биноклем в этом импровизированном наблюдательном пункте, старший сержант стал дожидаться вражеской флотилии.

Ещё две недели вояка просидел на своём троне. Он завтракал, обедал и ужинал в кресле, спал урывками, но за всё это время так ни один корабль на горизонте и не появился.

К тому времени сильно испортилась погода. Небо сплошь заволокло низкими грязными тучами, с континента подул холодный пронизывающий ветер, и на море разыгралась большая волна. Разглядеть что-нибудь в открытом море стало почти невозможно, а потому старшему сержанту за каждым гребнем чудились вражеские эсминцы, подводные лодки и авианосцы, которых на Марсе не было в помине. Несколько раз вояка соскакивал со своего наблюдательного пункта и стрелял из тяжёлого миномёта по воображаемому судну. Но убедившись, что ошибся, старший сержант возвращался в кресло и продолжал наблюдать за горизонтом.

К концу второй недели служака порядком сдал. Он страшно похудел и оброс редкой, рыжей щетиной. Кроме всех прочих бед, у него появился сухой, раздирающий грудь, кашель и сильный насморк. Глядя слезящимися глазами в серую мутную даль, старший сержант часто вскакивал с кресла и постоянно что-то бормотал. Иногда он вполне членораздельно выкрикивал: «Ну, где же вы, сволочи?! Трусы! Идите сюда! Я покажу вам, как сражаются настоящие солдаты!»

Его слабый хриплый голос тонул в шуме прибоя, и всё же неистовому вояке казалось, что его грозные яростные слова гремят над пустынным островом и морем пушечной канонадой. Что от его чудовищного крика на большом марсианском континенте вражеские солдаты в ужасе бросают оружие и, зажав ладонями уши, падают на дно окопов. Что они вжимаются в каменистую землю, орут и стонут, проклиная самих себя и день, когда они согласились прилететь на эту необжитую, негостеприимную планету.

Эти нелепые фантастические видения смешили и самого старшего сержанта. Безумно хохоча, кашляя и снова хохоча, он поливал из пулемётов свинцовые, как и сами пули, облака, рычал как зверь и отчаянно ругался, выбирая самые богохульные, самые непотребные ругательства.

И всё же старший сержант прозевал своей «звёздный» час. Пока он, сидя в кресле с биноклем в руках, спал, к северной оконечности острова подошёл военный катер. Команда сошла на берег, и вскоре командиру катера доложили, что на острове никого нет, если не считать странного человека в бушлате без погон, который обложившись оружием крепко спит на плацу в кресле, поставленном на стол.

Вояку разбудили, отчего он немедленно впал в дикую ярость. Старший сержант хрипло выкрикивал угрозы, норовил лягнуть кого-нибудь из матросов и даже кусался. Принялось вояку привести в чувство. После нескольких очень болезненных ударов он присмирел и вскоре выказал желание поговорить с командиром.

Как следует обыскав, старшего сержанта отвели к командиру дивизиона, и там он наконец понял, что произошло.

— Кто такой?! — заорал майор.— Почему в таком виде?!

Начальственный окрик подействовал на вояку благотворно. В голове у него словно сработал какой-то механизм, и взгляд старшего сержанта мгновенно просветлел. Выражение лица его снова сделалось осмысленным, на губах заиграла счастливая улыбка, а руки сами по себе вытянулись по швам. Скорее почувствовав, чем разглядев перед собой старшего по званию, вояка встал по стойке смирно и чеканно отрапортовал:

— После успешного отражения противника в районе западного побережья острова…

Но майор не дал ему договорить.

— Почему в таком виде, я спрашиваю?! — повторил он вопрос.

— После успешного отражения противника…— снова начал старший сержант и от волнения сбился.

— Ладно,— сообразив, что так ничего не добьётся, отмахнулся майор.— Где твоя часть?

— После успешного…— упорно повторил сержант, и майор поморщился. Он повернулся к своему заместителю, отдал приказ осмотреть весь остров и только после этого снова обратился к замолчавшему старшему сержанту:

— Должность, звание у тебя есть? — брезгливо разглядывая вояку, спросил он.

— Командир отделения,— радостно рявкнул старший сержант. К этому времени в голове у него окончательно прояснилось, и он наконец вспомнил, кто он, и что от него требуется.

— Ладно, примешь отделение. У меня как раз вчера убило сержанта,— проговорил майор и жестом показал, что разговор закончен.

Этим же вечером тщательно выбритый, в новом с иголочки обмундировании старший сержант построил своё отделение на плацу для ознакомления с личным составом.

— Итак,— браво расхаживая перед строем, начал он.— В первую очередь у нас должна быть железная дисциплина. Весь мир держится на дисциплине, и если никто не будет её нарушать, всё будет в полном порядке. И запомните самое главное: с сегодняшнего дня я вам и отец, и мать, и командир, и император. Если вы это не запомните, я всегда напомню, но это будет очень жестокое напоминание. Всё ясно? Для вас я император…

Владимир Ильин

Последний гвоздь

Так, а теперь мне нужен гвоздь… Где же он, гад?.. А, вот, в дырку за подкладку кармана провалился. Иди-ка сюда, мой драгоценный!..

Я поднёс его к самому носу и оглядел со всех сторон так, будто никогда в жизни не видел гвоздей. Хм, гвоздь как гвоздь. Трёхдюймовый, с массивной шляпкой, из нержавеющей стали. Из тех, что на любой стройке буквально валяются под ногами. Потому что стoят они — копейки.

Но для меня данный экземпляр представлял особую ценность. И не потому, что стоимость его многократно возросла в результате транспортировки на расстояние в десятки миллионов километров.

Им я должен был закончить работу длиной почти в десять лет.

Десять лет адского труда в стоградусные морозы, в песчаные бури, почти без отдыха и выходных — и всего один гвоздь.

Сто с лишним человек, полегших костьми на этой проклятой стройке,— и всего один гвоздь.

В моей жизни было немало моментов, когда душа выворачивалась наизнанку, но никогда я не распускал нюни. А сейчас, вертя в сведённых судорогой пальцах этот последний гвоздь, я чувствовал, как на глаза мои сами собой наворачиваются слезы.

Неужели сейчас всё закончится и больше не надо будет думать о том, чтo предстоит сделать завтра?! И неужели только этот тонкий кусочек стали отделяет меня от свободы, от Земли, от жизни?!..

Ладно, расслабься. А то, чего доброго, от предвкушения счастья отбросишь копыта. Как наркоман, дорвавшийся до «травки» после долгого воздержания.

Я не глядя нашарил рукоятку молотка и принялся за дело. Последнее моё дело на Марсе.

Как всегда, пришлось попотеть. Вбивать гвозди в условиях малой силы тяжести — занятие, подходящее только для мазохистов. Потому что даже самый могучий удар молотком (а точнее, кувалдой, с учетом размеров) продвигает гвоздь не больше чем на миллиметр. Вот и прикиньте, сколько ударов потребуется, чтобы вогнать в металлопластовую плиту трёхдюймовый гвоздь, даже если все эти удары придутся именно по гвоздю, а не по вашим пальцам…

Конечно, если бы мы были обычными работягами, то те, кто снаряжал нашу бригаду, наверняка позаботились бы включить в комплект оборудования всякие крутые инструменты. Например, монтажные пистолеты. Чтобы мы тут не махали кувалдой до умопомрачения, словно дистрофики, вознамерившиеся стать здоровее Шварценеггера.

Но пистолетов нам не дали. Видно, побоялись. Пистолет — он ведь и на Марсе пистолет, а что монтажный — так это ещё с какой стороны посмотреть… А вдруг нам пришло бы в голову выстреливать гвозди не в стройматериалы, а друг в друга?

И возмущаться этим — голяк. Спасибо, что хоть молотки да лопаты доверили. Хотя и младенцу ясно, что в качестве оружия может служить любой инструмент. А в отсутствии такового — кулаки, когти, зубы и прочие части тела. И если бы, например, мне вздумалось замочить своих коллег по строительству, то мне не потребовались бы ни кувалды, ни отвёртки, ни, тем более, электропилы. Я обошёлся бы и своими штатными кулаками, и действовал бы ими без особых ухищрений. По принципу: один удар — один труп. Просто надо знать те точки на теле, попадание в которые надёжно отделяет душу от тела. А ещё для этого требуются молниеносная реакция и хладнокровие.

Всего этого мне когда-то было не занимать. И промахов у меня никогда не было, и добивать никого не приходилось.

Вот поэтому-то я сейчас и забиваю здесь свой последний гвоздь…

Чтобы отвлечься от тошнотворно-однообразной работы, лучше всего думать о чём-нибудь своём. За десять лет я этому успел научиться.

Но сейчас, осыпая свирепыми ударами непослушный гвоздь, я не мог ни на чём сосредоточиться. Мысли мои плясали, как руки у конченого алкаша. Слишком долго я запрещал себе думать о том, что будет через полгода, через год, через пять лет. Какой смысл было бы загадывать так далеко, если каждый день было не известно, выживешь ли ты сегодня или сдохнешь?! Зато теперь, когда туманное будущее стало реальностью, ранее задушенные мечты и желания нахлынули и затопили меня с головой…

А гвоздь, как назло, не хотел влезать в плиту.

Словно не хотел, сволочь, чтобы я считал себя победителем.

Мало того, что он отказался лезть в плиту, так ещё и посмел гнуться то в одну, то в другую сторону, как пластилиновый.

Что за чёрт? Бракованный он, что ли?

Отложив кувалду, я вновь принялся придирчиво изучать стального бунтаря.

И тут в моей голове вдруг сверкнула блестящая идея.

А может, ну его к черту, а?

В конце концов, что такое — какой-то несчастный гвоздь? Можно подумать, что без него крыша рухнет. Между прочим, в эти плиты вбито уже несколько десятков таких гвоздей. Так что никто и не заметит нехватку одного из них. А дырку в плите можно замазать термостойкой мастикой — и всё будет шито-крыто.

Так что ж я долблюсь с этим гвоздём, словно на нём белый свет сошёлся клином?

Пора бросить молоток и спускаться вниз. Ребята, наверное, уже вовсю празднуют окончание пахоты.

Тут я вдруг обратил внимание, что в посёлке не слышно ни скрежета пил, ни ударов молотком, ни других звуков, свидетельствующих о том, что, кроме меня, кто-то ещё работает.

Интересно, а почему тогда никого не видно? Куда они все подевались после того, как сделали последний мазок кистью, вбили последний гвоздь, закрутили последний шуруп? Не телепортировали же их отсюда на Землю?!..

Я повертел головой в разные стороны.

Пусто.

Только ровные ряды новеньких крыш, уходящие к самому куполу. Да покатые, блестящие на солнце спины оранжерей.

А ещё повсюду — нагромождения всякого строительного мусора. Вот, кстати, чем ещё придется заняться напоследок. Прораб наверняка заставит всё убрать и вообще навести порядок на «объекте», как он до сих пор по привычке называет возведённый нами поселок.

Ну, да это уже не работа, а баловство будет. Ликвидировать последствия строительного аврала, даже длиной в несколько лет,— это не строить. За несколько часов можно управиться.

Главное — что каторжный труд, от которого остаются лишь кровавые мозоли на ладонях, непроходящая боль во всём теле и отупляющая пустота в мыслях, уже позади.

Вот если бы мне ещё последний гвоздь забить, то тогда с чистой совестью можно было бы доложить Прорабу, что я выполнил свою задачу.

Но если сейчас всё бросить и сдаться этому кусочку стали, то придется соврать. А чтобы врать нашему Прорабу, надо быть или заскорузлым наглецом, или наивным дурачком. Потому что он глянет пронзительно на тебя из-под своих тяжёлых, набрякших век, а потом перекосится всем своим лицом и выдаст неповторимым хрипловатым голосом одно только: «Э‑э‑эх!..» — и тебе вдруг, непонятно почему, станет так стыдно, как не бьвало никогда раньше, хотя поводов для стыда в твоей жизни было больше, чем блох в бродячей собаке…

Трудно всё-таки обманывать человека, которому ты обязан жизнью. А Прораб — именно такой человек для каждого из нас. И хорошо, что мы десять лет назад поверили и подчинились ему. Не все, конечно. Такие, как Скворешник и его дружки, так и не смогли врубиться, что в нашей ситуации работа — это жизнь. «Это западлo! — орали они, брызжа слюной, в лицо Прорабу.— Никогда мы не мантулили и мантулить не будем, как какие-нибудь дурдозели вшивые! Козырные не горбят, понял?»…

Ну и чего эти фраеры добились своими воплями? Лежат теперь под толстым слоем оранжевого песка и не увидать им уже никогда ни Земли и ни Марса…

Ну всё, хватит о покойниках… Надо про что-нибудь более весёлое шевелить рогами. Например, куда мне податься, когда нас привезут на Землю. И как жить дальше?

А чёрт его знает! Один ведь я, и нет у меня во всей Солнечной системе ни родни, ни корешей. Нет, знакомые-то, конечно, есть, только вот дружбанами их никак не назовешь. Работодатели бывшие, мать бы их за ногу!.. Да и где они сейчас? Половина из них, наверное, очередной срок мотает. А другая половина, естественно,— на том свете. В нашем деле долгожительство не светит. Не всё же только тебе других заземлять. Рано или поздно, и тебя грохнут. Причём, как правило, свои же. И совсем не обязательно в качестве наказания. Иногда это делается чисто ради профилактики. В целях обновления и ротации кадров, так сказать…

Не-ет, вот вернусь на Землю — и с меня хватит. Пошлю подальше все эти прелести преступной жизни в виде прокуренных кабаков, где раскрашенные шлюхи трясут со сцены голыми сиськами, все эти малины с их наркотой и вечным страхом шухера, всех этих проституток, сутенёров-гомиков, крёстных отцов с золотыми зубами, угнанные тачки, липкие от чужой крови бабки, сволочей-ментов, не считающих тебя за человека…

Завяжу с прошлым так, что никому не развязать.

Буду жить, как все нормальные люди живут. Теперь-то мне нечего бояться, что работу не найду. Спасибо Прорабу — многому научил. Десять строительных специальностей — это вам не по чужим карманам шарить и не фраеров в темных подворотнях пришивать. А строители на Земле всегда были и будут нужны…

Да и семьёй обзавестись пора. Найду себе женщину, пусть не обязательно красивую, но душевную, скромную, без выпендрёжа. Лет-то мне, слава богу, ещё не так много. Можно сказать — вся жизнь ещё впереди. Не то что, скажем, у Папаши Глаубера — а ведь и он на что-то надеется…

Я распрямил затёкшую спину и огляделся.

С крыши было отлично видно всю долину. С одной стороны — изломанные зигзаги чудовищных гор на самом горизонте, с трёх других сторон — только песчаные барханы неестественно-красного цвета. И тоже — до самого горизонта.

Никто из нас не знал, как называется эта местность. Да и какая нам разница?.. Наверное, какое-нибудь море липовое. Прораб говорил, что тут везде — одни сплошные моря, проливы и каналы. Много лет назад нашёлся на Земле умник, которого звали Скипи… Скапи… В общем, типа скипидара, только на итальянский лад… Так вот, если верить названиям этого самого Скипидара, то мы сейчас просто купались бы в воде. Нет, вода на Марсе есть, но только в виде льда и глубоко под поверхностью. В своё время нам пришлось попотеть, прежде чем мы пробурили в мёрзлом грунте скважину и установили на глубине нескольких километров плазменную горелку, растапливающую лёд, да насос, чтобы выкачивать получившуюся воду на поверхность…

Да чёрт с ними, с названиями. На Земле они всё равно не будут иметь никакого значения. Разве что перед девицами можно будет хвастаться по пьяни: вот, мол, перед вами — человек, который побывал в Море Бурь… «Ой, а где это?», запищат они. «Да есть такая планета,— небрежно скажу я.— Марс называется — не слышали?»…

Фу-ты, и что за околесица в голову лезет? От радости, наверное…

И погода сегодня, как по заказу, великолепная. Даже за куполом, наверное, не меньше двадцати градусов на солнце. Это потому, что сейчас лето да ещё день. А вообще морозы тут всегда — хоть зимой, хоть летом. Одно отличие только: зимой мороз лютует круглые сутки, а летом — только по ночам. Откроешь рот, чтобы зевнуть,— и язык примерзает к нёбу. Я никогда не был в Антарктиде, где, говорят, самые страшные холода на Земле. Но если сравнивать марсианские морозы с земными, то даже Антарктида останется в глубокой заднице. Что такое сто двадцать ниже нуля, представляете? Нет? Ну и лучше вам этого никогда не испытать на своей шкуре. А мы вот испытали сполна.

Конечно, защитные комбинезоны у нас были. Почти как скафандры космонавтов. Иначе мы бы в течение первого же часа пребывания здесь превратились в ледышки. И дело не только в холоде. Воздуха здесь почти совсем нет, хоть ртом дыши, хоть задним проходом — всё равно задохнешься.

Но даже и в комбезах холод проникал в самые печёнки. Тем более, что в перчатках много не наработаешь. То шуруп какой-нибудь надо ввинтить, то ещё что-нибудь тонкое сделать… Крючок стал первой жертвой марсианского колотуна: передержал руки на холоде, а потом гангрена началась. Даже неумелая ампутация, к которой пришлось прибегнуть с помощью электропилы, не помогла…

Я вздохнул и опять взялся за молоток.

Проклятье! Ну никак этот чертов гвоздь не хочет лезть в плиту!

Только зря он надеется, что я оставлю его в покое.

Ну, сейчас ты у меня узнаешь, что такое настоящий удар сплеча! И никакая слабая сила тяжести тебя не спасет!..

Проклятье!.. Что ж это получилось-то, а? Я и не подозревал, что гвозди толщиной с палец могут ломаться. А этот возьми да и хрумкни. Причём чистенько так и ровно пополам. Как молочный зуб у ребенка, вздумавшего перекусывать стальную проволоку. И обломки впридачу улетели вниз.

Ну вот, сам сломался и мне весь кайф сломал — я ж с таким душевным трепетом его воспринимал…

Что ж, значит, не судьба. Значит, придётся тем, кто поселится в этом аккуратном домике, обойтись без одного гвоздя в крыше. Ведь гвоздь этот у меня действительно был последний.

Может, спуститься и попросить у кого-нибудь из ребят? Не может же быть, чтобы ни у кого ни единого гвоздочка лишнего не осталось!..

Да ну его к чёрту, в самом деле!

Ты ещё детский стишок вспомни про то, что стало с миром из-за того, что в кузнице не было гвоздя!.. Подумаешь, одним гвоздём больше, одним меньше. На доме же это никак не отразится. И потом, если уж на то пошлo, сюда что — одни белоручки и беспомощные маменькины сынки заявятся, что ли? Хочешь жить на Марсе — будь готов к любым лишениям и трудностям. В том числе и к тому, что в крыше великолепного, благоустроенного пятикомнатного коттеджа, который своими руками, от начала до конца, построил для тебя бывший зек Бар Липски по кличке Ударник, не окажется одного несчастного гвоздя! Ну, а если сильно захочешь — возьми да и забей сам недостающий гвоздь. Не обломишься, небось. И так на всё готовое прибудешь, так разве имеешь ты право придираться к мелочам?..

Договорились? Вот и славно.

А я буду считать, что свою работу закончил.

И так — сколько же можно?..

Десять лет непрерывной каторги.

Первое время, когда нас доставили сюда, мне казалось, что лучше отпахать здесь десять лет, чем всю оставшуюся жизнь провести за решёткой в вонючей зоне. Ничего другого-то мне не светило. Всё-таки десять мокрух за спиной, причем два последних — из разряда так называемых тяжких. Убийство по заказу, да еще и десятое по счёту — сам по себе большой грех (не зря прокурор назвал меня «серийным убийцей», хотя какой из меня маньяк, если убивал я не ради удовольствия, а за деньги?), а тут ещё оказалось, что последние мои жертвы — супружеская пара, вставшая поперёк горла моим заказчикам, — глухонемые. Но откуда я мог об этом знать? Меня же никто не предупредил!.. Даже когда расправлялся с ними, мне и в голову не пришло, что молчат они, как рыбы, вовсе не от страха, а потому, что говорить в принципе не могут!.. Но суду было на моё незнание, равно как и на искреннее раскаяние, наплевать. И в принципе, правильно. Ну, предположим, знал бы я, что буду иметь дело с ущербными инвалидами — и что? Отказался бы? Ха, ты себе-то самому веришь? Взаимоотношения с теми, на кого я работал, были простые, как букварь: или ты убираешь других, или убирают тебя.

В общем, отвалил суд мне по полной программе. Высшая мера наказания. В современном цивилизованном обществе это пожизненка. Причём без права на амнистию, пересмотр дела и помилование. Братва в СИЗО, когда узнала про приговор, твердила мне: «Вешайся, Ударник, вешайся!»… И ведь на самом деле нет ничего хуже, когда тебя приговаривают к жизни. Раньше-то было проще и лучше: к стенке мерзавца — и все довольны. В том числе и сам мерзавец. А как же? Меньше мучиться придется. А теперь таким, как я, суждено было заживо гнить за колючей проволокой. Та же смерть, только с агонией, растянутой на многие годы, и без единой надежды на спасение…

Вешаться, однако, я не стал. Что я, слабак, чтобы руки на себя накладывать?

И вот сижу я в спецзоне год, другой — в одиночку сижу, потому что «пожизненным» общение даже с себе подобными мерзавцами не полагается. Хотя прочие условия, в принципе, неплохие, ведь на работу тебя никто не гонит. Хочешь — весь день читай книжки, хочешь — мемуары пиши, если считаешь, что в этом есть смысл. А всё прочее — ни-ни!.. На прогулку только раз в день выводят. В коробку из колючей проволоки под током, где ноги предыдущих десятков поколений зеков утоптали землю до твердости асфальта.

А самое главное — никому ты не нужен в мире, который остался за забором зоны. И неважно, есть у тебя родственники или нет: рано или поздно, даже самые преданные и родные люди перестают писать «пожизненнику». А уж про свидания вообще нечего говорить. И это можно понять: какой дурак (или дура) попрется за тридевять земель ради каких-то двух часов свиданки (которая разрешена раз в год!), да и то через стеклянный барьер?!..

Поэтому, когда меня вызвали к начальнику тюрьмы, и тот спросил небрежно: «Хочешь освободиться через пять лет?» — я подумал сперва, что ослышался. «Правда, для этого придется немного поработать,— так же небрежно продолжал наш главный тюремщик, носивший красноречивую кликуху Губастый.— Причём в самых суровых условиях».

Тут я насторожился. Упоминание об условиях мне совсем не понравилось. Не хотел я почему-то ковыряться лопатой в радиоактивных отходах, чтобы через пять лет, а скорее всего намного раньше, обрести волю на том свете.

Однако Губастый, видя моё замешательство, снизошёл до того, чтобы просветить меня по-крупному. Оказывается, работать придётся на Марсе. И не в ядерных отходах копаться, а строить нормальные здания — небольшой городок для будущих первопоселенцев.

От астрономии я был так же далёк, как от свободы. И вообще, книжками я мало увлекался. Моя специфическая профессия всю тягу к знаниям отбивала. Нет, кое-что печатное я осилил, был такой грех. Но читал я больше то, что мне по жизни могло пригодиться. Уголовный кодекс, скажем. Или пособия по рукопашным единоборствам…

Но я всё-таки не был последним лохом, чтобы смекнуть, что лучше пахать где-то на другой планете (всего каких-нибудь пять лет!), чем кормить вшей и крыс на Земле.

Короче, вцепился я в предложенную мне возможность скостить высшую меру, как карманник в чужой кошелёк. Тем более, что родителей мне господь Бог не послал, и всё моё несознательное детство сгорело мутным пламенем в сиротском приюте. А обзавестись женой и отпрысками и не успел, и не хотел в принципе.

Словом, подписали мы с Губастым контракт. Всё чин по чину, с государственной гербовой печатью и отпечатками пальцев в доказательство подписей.

Потом вернулся я в камеру и стал к Марсу готовиться. Морально. Заказал в библиотеке книжки про Марс, а там ничего путного не нашлось. Лишь одну затрепанную книженцию наша тюремная библиотекарша смогла откопать, да и та не научной, а художественной оказалась. Под названием «Марсианские хроники». Написал её ещё в прошлом веке один американец по фамилии Бредбери.

Проглотил я залпом этот томик, и на душе у меня сразу полегчало. Всё-таки не такие уж хреновые условия на Марсе там описывались, как мне раньше казалось. Ну, песок, ну, горы высоченные, ну, воды там нет — аж каналы все позасыхали — так что ж в этом смертельного? У нас ведь в Сахаре или в Каракумах — та же песня. Зато там, если верить этому Бредбери, должны сохраниться остатки марсианских городов — причём из чистого хрусталя. И деревья там растут, как в какой-нибудь нашей сельской местности, и зверей диковинных полно…

В общем, жить там можно и даже есть на что посмотреть, решил я и с лёгким сердцем стал ждать отправки.

Думал я, что это случится как-то по-особому, а вышло совсем не так. Если кто в зоне когда-нибудь сидел, то тот знает, как этап отправляют. Так и тут: разбудили среди ночи, не дали ни умыться, ни нужду справить толком, всё быстро-быстро, без базара и объяснений. Даже смену чистого белья и зубную щётку не дали, сволочи, с собой взять — мол, там вам будет предоставлена и одежда, и жратва, и прочее барахло.

Запихнули меня в стандартный «воронок» без окошек, долго куда-то везли, потом на спецсамолёте — тот же «воронок», только воздушный — несколько часов в воздухе трясли. В конце концов, доставили меня прямиком к месту старту ракеты на космодром. Завели внутрь, заставили лечь в позе покойника в какую-то ванну с прозрачной крышкой, подсоединили к руке всякие причиндалы, которые только в больнице можно увидеть: капельницы, аж несколько штук, да шланги с раструбами. И крышку закрыли. Даже до свидания не сказали, гады. Хорошо ещё, что наручники не забыли снять.

Не успела крышка над моей мордой захлопнуться, как из шлангов в ванну хлынул какой-то вонючий газ, и я только успел подумать: «А не кинули ли меня с Марсом? Может, в награду за примерное поведение в зоне, мне решили заменить пожизненку на казнь в газовой камере?».

Испугаться, правда, от этой мысли я не успел, потому что внезапно упала на меня тьма кромешная.

А очнулся я уже на Марсе.

Причём не один. Оказывается, в трюм ракеты «пожизненников» больше сотни напихали. И после посадки на Марсе все проснулись, из «ванн» повылезали, оделись (в шкафах каждой кабинки действительно имелась вся необходимая одежонка, включая антивакуумные комбинезоны с приложенной инструкцией), а что дальше делать — никто не знает.

Ну, первым делом, конечно, выяснили, что ракета пуста, как обчищенный сейф, и нет в ней ни крошки съестного. Потом убедились в том, что ракета одноразовая, как презерватив. Потому что даже пульта управления в ней не было предусмотрено. Видно, летела она все это время по инерции, автоматически. Как пуля, выстреленная из ружья.

Наконец, сошлись мы в центральном отсеке трюма да знакомиться друг с другом стали. Кто где сидел да за что да в который раз… Будто мы не на другую планету, а на очередную пересылку по этапу прибыли. А потом вступили в действие неписаные законы зоны. Дошло дело до выяснения, есть ли среди нас паханы и кто самым главным паханом будет. Потому что беспредел никому не по душе, все хотят по понятиям жить, хоть и на Марсе…

Паханы среди нас действительно были, причем у некоторых каким-то образом шестёрки успели образоваться. Шестёрки, они всегда самыми первыми проявляются. Что в зоне, что на воле…

Паханы были солидные, самые настоящие авторитеты в законе. И у каждого — гора «заслуг» за плечами, так что добровольно уступать первенство никто не желает.

А поскольку определение пахана номер один всегда означает грандиозную разборку, то в ракете запахло неизбежным кровопролитием.

И самое главное — некому предстоящий беспредел остановить. Нет в ракете ни надзирателей, ни охранников, ни ментов.

А атмосфера всё накалённее становится, уже пошли в ход оскорбления и угрозы, уже шестёрки зашныряли по ракете в поисках предметов, которые можно было бы использовать в качестве оружия в случае всеобщего мочилова…

И тут, откуда ни возьмись, протиснулся в круг, в котором авторитеты отношения выясняли, какой-то лысый, пузатый человечек возрастом этак под полтинник, причём совсем не криминального вида, и тихо так, не повышая голоса и не брызгая слюной, сказал сиплым, хрипловатым тенорком:

— А ну, кончайте, ребята, спорить. Что это вы разошлись? Если начальника ищете — так теперь я у вас вместо начальника буду.

Неизвестно, что в этом заявлении нас больше всего поразило: поползновение на пост пахана со стороны этого недомерка или непривычное обращение «ребята». В любом случае, паханы язык прикусили на добрых пять минут. За это время они человечка с его лысиной и животиком успели изучили вдоль и поперек. И ничего такого, что могло бы оправдать его борзость, не обнаружили.

А потом почти в один голос спросили:

— А ты кто такой, в натуре? Неужели тоже из блатных?

Человечек скромно потупился.

— Да нет, прораб я,— признался он.

— Это что, погоняло такое? — поинтересовались паханы.

— Какое еще погоняло? — обиделся человечек.— Это должность такая, ребята. Дело в том, что назначили меня руководить вашей работой.

На этот раз пауза поменьше была, чем в первый раз.

Но зато и мнения паханов относительно будущего этого мужичка теперь прозвучали вразнобой. Одно только общее во всех высказываниях и было, что сулили лысоватому недолгую жизнь и очень страшную смерть.

Кое-кто из паханов уже вознамерился эту программу действий на практике реализовать, мигнув своим шестеркам, но тут назвавшийся прорабом пояснил:

— Кстати, ребята, тут тонкость одна имеется. Без меня-то вы не сможете вернуться на Землю.

«Это еще почему?», недобро прищурились паханы, жестом останавливая шестёрок.

— Всё очень просто,— продолжал толстячок.— Если вы внимательно читали контракт, — (Ха, кто же из нас его вообще читал? Так, пробежали по диагонали, не вникая в мудрёные канцелярские обороты,— и всё. Для нас ведь главное было — что через пять лет мы вновь станем вольными людьми!),— то должны были усвоить, что возвращение на Землю вам гарантировано не просто через пять лет, а только в том случае, если вы выполните свои контрактные обязательства. То есть, если построите объект, что называется, «под ключ»…

«Ну и что? Подумаешь — обязательства!.. Да фуфло это! Да мы можем просто просидеть здесь пять лет и пальцами ног не шевелить, а потом, когда ракета за нами прилетит, взять её штурмом — и все дела. Да как они там, на Земле, узнaют, что мы здесь груши околачиваем?», загомонили со всех сторон.

— Отвечаю,— кротко опустил на свои выпуклые глаза белёсые веки человечек.— Во-первых, эти самые «они» не на Земле, а гораздо ближе. Прямо над нами на марсианской орбите висит корабль-база, где находится штаб строительства. Во-вторых, ракета за вами прилетит только в том случае, если будет построен объект. В-третьих, узнaют они об этом очень просто — от меня… вернее, через глаза мои. Шрам на голове видите? — Он наклонил голову и крутанулся на триста шестьдесят градусов, блистая лысиной.— Это не просто шрам, ребята. Это мне в башку миникамеру с автоматическим передатчиком вставили, а вместо объективов глаза приспособили. То есть, всё, что я вижу, и в штабе видят…

Секунду среди урок царила недобрая тишина, а потом кто-то зловеще осведомился:

— А если ты, скажем, того… ослепнешь?

Прораб махнул своей мозолистой короткопалой пятернёй.

— Тогда — пиши пропало,— горестно сообщил он.— Тогда каюк вам всем будет, ребята, потому что никто за вами не прилетит. И вот что я вам ещё скажу: продукты, одежду, лекарства и всё прочее, что нужно для жизни, вы ведь тоже благодаря мне будете получать. Каждый день нам с орбиты будут спускать на парашюте контейнер. И порций там будет ровно столько, сколько человек отработало дневную норму. Потому что в конце каждой рабочей смены, я должен представлять отчёт в штаб. То есть, своими глазами запечатлеть, насколько продвинулся фронт работ. И кто из вас действительно работал, а не делал вид, что трудится. Не будет этого отчёта — не будет и контейнера. Значит, если меня не станет — то и вы все от голода загнетесь… Так что, ребята, судите сами: беречь вам меня теперь надобно как самую великую драгоценность!..

«Да туфту он нам гонит! — вдруг заорал один из претендентов на звание главного пахана, известный всем земным зонам по кличке Скворешник. Страшный тип. Его уже не раз приговаривали к вышке, но он умудрялся убегать из-под стражи и опять гулял на свободе, оставляя за собой реки крови — чужой, конечно. Его снова ловили и снова судили, но он опять убегал даже из таких тюрем, откуда сбежать в принципе невозможно.— Неужели вы поверите этому чмошнику?!.. Он же, гад, специально к нам приставлен, чтобы стучать и закладывать нас! Раздавить его сразу, как клопа — и все дела!»…

Он замахнулся, но Прораб не испугался. Он даже глазом не моргнул, этот маленький лысый толстяк, хотя невооружённым глазом было видно, что Скворешник настроен очень серьёзно.

— Ну-ну,— с насмешливой хрипотцой протянул Прораб.— Что ж, давайте, давите меня… Только позвольте сначала одну справочку вам дать. Человек без пищи может прожить месяц, ну, два месяца от силы. А без воды и того меньше. Дней десять… А без воздуха… Да,— спохватился он,— я же вам ещё не сказал, что установка для получения кислорода тоже в контейнере должна прибыть. Воздуха-то в ракете хватит только на сутки, не больше,— вон, сколько нас тут — а потом придётся углекислым газом и собственными испарениями дышать. А без воздуха на Марсе делать нечего, ребята. Нет тут кислорода в атмосфере, чтобы нормально дышать.

Скворешник тяжело дышал. Так, будто ему уже не хватало воздуха. Глаза его налились кровью, жилы на мощной шее напряглись, превратившись в верёвки, кулаки были сжаты. Он был явно оскорблен тем, что какой-то чмошник вздумал ему свои условия диктовать. К этому моменту другие паханы уже перестали перебивать Скворешника, так что он как бы от их имени солировал.

«Ладно,— сказал Скворешник Прорабу ласково-зловещим голосом.— Допустим, мы тебя сейчас не тронем, гнида. Пока… Но ты зря думаешь, что для нас бугром станешь, понял? Ты будешь жить — но погонять ты здесь не будешь. Наоборот, самая последняя шестёрка будет погонять тобой, как ей вздумается. Ты у меня ещё узнаешь… есть ли жизнь на Марсе!»…

Шестёрки загоготали придурочно, с повизгиваниями — в знак поддержки настоящего пахана.

Но Прораб и глазом не моргнул.

— Хорошо,— кротко сказал он.— Согласен. Только кто строить объект будет?

— Какой ещё объект, придурок? — окрысился Скворешник.

— Обыкновенный,— пожал плечами Прораб.— Городок для первопоселенцев. Почти сотня жилых модулей со всеми удобствами. Под ключ.

Скворешник смотрел сверху вниз на своего лысого оппонента долго-долго, и морда его корявая, испещрённая жуткими шрамами, с каждой секундой становилась всё страшнее.

— Как это — кто? Ты! — наконец, прохрипел он.— Ты и будешь строить свой объект, понял? А нам он — до фени!..

— Я один? — уточнил Прораб.— Тогда мне не пять, а пятьдесят лет потребуется. Боюсь, вы здесь столько не проживёте, ребята…

Скворешник с едва сдерживаемым бешенством сплюнул под ноги.

— Хрен с тобой! — сказал он.— Возьмешь человек двадцать самых опущенных шестёрок — и вкалывайте до потери пульса! А не управитесь в срок — хана вам будет!..

— Конечно, не управимся,— мирно согласился Прораб. Он даже глаза к небу возвёл, словно подсчитывая что-то в уме.— Двадцать человек… Сто домов… Да ещё с предварительной подготовкой стройплощадки… да в таких условиях… Не, за пять лет не управимся. Лет десять, как минимум, нужно будет…

— А вы будете пахать днём и ночью! — свирепым шёпотом сообщил Скворешник.

— Тогда нас надолго не хватит,— развел руками толстяк.— И кстати, я ещё кое-что забыл сказать. Продпайки, одежда и прочее матобеспечение будет выделяться только работающим.

— Ничего, вы с нами поделитесь,— отмахнулся Скворешник.

И вот тут Прораб перешел все границы допустимого, с точки зрения паханов, нахальства. Как говорят в таких случаях в зонах, борзометр у него зашкалил.

— Нет уж, парень,— сказал он, часто моргая своими белёсыми ресницами.— Ты про такой принцип когда-нибудь слыхал: «Кто не работает, тот не ест»? Я вот думаю, что это должен быть наш общий девиз…

Мы думали, что Скворешника инфаркт хватит — так он позеленел и затрясся. Просто на Земле его никто ещё так не оскорблял. Даже тюремное начальство всех мастей. Даже самый беспредельный вертухай знал — Скворешник из-под земли достанет, чтоб отомстить за обиду.

— Да ты что, сявка? — просипел с трудом пахан, горой надвигаясь на Прораба.— Ты думаешь, мы все до одного горбатиться под твоим началом будем? Домики-гномики строить? За пайку вонючую раствор месить и лопатами махать?

Прораб невозмутимо пожал плечами.

— Кто захочет жить — будет,— объявил он.

— И я тоже?! — взревел львиным рыком Скворешник, рвя на груди робу стандартного типа, похожую на те, которые мы носили в зонах на Земле.

— А почему бы и нет? — удивился Прораб.— Или ты не такой, как все? Не умеешь — научим, а не хочешь — воля твоя, насильно заставлять не будем…

Скворешник кинулся на своего противника, и в правой руке пахана, откуда ни возьмись, возникла типовая заточка из напильника. И как он ухитрился пронести её в ракету, когда нас перед стартом догола раздевали и рентгеном просвечивали — одному богу известно.

Самое интересное, что даже в столь критический момент, когда мы все думали, что борзому толстяку пришла крышка, Прораб не шевельнулся и в лице не изменился. Словно знал, что с ним ничего не случится.

Так оно и произошло.

Не добежав до Прораба двух шагов, Скворешник вдруг наткнулся с размаху на невидимый барьер, выронил заточку и остановился как вкопанный. А потом, не издав ни звука, рухнул под ноги собравшихся, судорожно подёргивая ногами, и, вытянувшись во всю длину, застыл.

Все, не веря глазам, уставились на него, а потом перевели взгляд на меня.

Я, в свою очередь, изумленно воззрился на свой правый кулак.

Рефлекс сработал помимо моей воли. Словно рука сама знала, что ей делать, и ударила Скворешнику в висок, не запросив предварительного разрешения у мозга.

Я покрылся холодным пoтом.

Но не из-за того, что нарушил неписанные законы зоны, посмев поднять руку на признанного авторитета — хотя за это полагалась немедленная смерть.

Просто до меня дошло, на каком волоске висела вся наша шатия-братия. Ведь если бы Скворешник убил Прораба, то все мы были бы обречены на гибель на чужой планете. И не то чтобы я сразу поверил словам Прораба. Но это был наш единственный шанс спастись и вернуться на Землю.

Пусть даже через пять лет.

Пусть даже для этого придется вкалывать, как каторжным.

И в первый раз в своей жизни я облегченно вздохнул, убив человека.

Дальше было то, что и должно было произойти.

Конечно же, остальные паханы и часть шестёрок пошли на меня стеной, чтобы исполнить автоматически вынесенный мне приговор.

Если бы не Прораб, лежали бы сейчас мои кости в песках Марса. Он заслонил меня собой, предупредив:

— Если тронете его, я сделаю всё, чтобы вы остались на Марсе навсегда.

А потом повернулся ко мне и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

— Ты… это… ты больше ни на кого руку не поднимай, ладно? На Марсе нельзя убивать. Мертвецов и так ещё будет — хоть отбавляй. А у нас теперь каждый человек — на вес золота…

Насчёт мертвецов он как в воду глядел.

Пока мы обустраивали местность вокруг ракеты для предстоящей работы, на тот свет отправилась добрая треть нашей стройкоманды. И откуда только этот Бредбери взял, что на Марсе сносные для жизни условия? Нет, ребята, я вам так скажу: все писатели — фантазеры, и ни одной книжке верить не надо…

Самым паршивым в нашем положении было то, что мы даже отдохнуть не могли по-настоящему. Ещё в самом начале нашей трудовой деятельности Прораб поставил этот вопрос на голосование общественности. И все, естественно, проголосовали за двухчасовой рабочий день, за три выходных в неделю и прочие поблажки. Не враги же мы самим себе, чтобы вкалывать без отдыха и выходных!..

Прораб пожал плечами и прокомментировал наше решение в том духе, что общественность может голосовать за что угодно, но с такими темпами в установленный срок мы нипочём не управимся. Его дружно осмеяли.

Что тут делать целой сотне здоровых мужиков, пусть даже не соображающих ни бельмеса в строительных делах, на протяжении пяти лет?

Да мы эти несчастные вигвамы для будущих марсиан за год сшабашим!

Но вскоре от обморожений, разных производственных травм и от ран, полученных в ходе внутренних разборок, которые, несмотря на старания Прораба, всё же случались (особенно на первых порах), наши ряды стали редеть.

И неожиданно обнаружилось, что с каждым новым покойником темп работ, который мы поначалу взяли очень даже бодро, всё больше замедляется. За первых два года мы сумели только возвести воздушный купол диаметром в километр и высотой в пятьдесят метров, да установки микроклимата собрать и отладить так, чтобы даже в самые лютые морозы под куполом поддерживалась комнатная температура.

Зато насчет посылок в контейнерах Прораб не соврал. Каждую ночь в окрестностях стройплощадки падал со звёздного неба контейнер, похожий на миниатюрную ракетку, и в нём содержались брикеты пищевых концентратов, медикаменты, бельё, бытовые принадлежности. Причём в расчёте на количество наличных голов.

Здоровенный негр по кличке Бегемот однажды решил проэкспериментировать и всю очередную смену просачковал, посиживая в сторонке на пустых ящиках. Прораб посматривал на него искоса, но с воспитательными беседами не приставал. А на следующий день в контейнере обнаружилось на одну порцию концентрата меньше, чем следовало.

Бегемот попытался решить проблему с помощью мускулов и отобрал брикет у тщедушного парня по имени Нэгл, приговорённого к «вышке» за неоднократные изнасилования старушек. В этой, казалось бы, тупиковой ситуации Прораб поступил очень просто. Когда Бегемот наотрез отказался вернуть Нэглу концентрат, наш «строительный пахан», как мы его звали, повернулся и пошёл в ракету, предварительно объявив во всеуслышание, что сегодня никакой работы не будет.

Не будет — так не будет, пожали плечами мы. Подумаешь, напугал ежа голой задницей!.. Мы разбрелись кто куда и весь день балдели кто как мог.

Однако на следующий день мы остались без еды уже в полном составе, потому что контейнера вообще не получили!

Большинство из нас сделали правильный вывод из преподнесённого нам урока. В тот же день Бегемот, под угрозой быть изгнанным без комбеза в безвоздушное пространство за пределы купола, дал честное пионерское, что никогда больше не будет обижать товарищей по работе. Ни больших, ни маленьких. Он даже прощения попросил. Трижды. Сначала — у Нэгла, потом — у Прораба, а в заключение — у всей бригады. Представляете, до чего нас Прораб и Марс довели? Серийный убийца, который прославился на весь мир тем, что вырывал у своих жертв (иногда ещё живых) печень и пожирал её, который на суде только усмехался, слушая, как прокурор перечисляет его подвиги, просит прощения у таких же, как он, отщепенцев за то, что сожрал не свою пайку!..

Зато отныне Прораб беспрепятственно инспектировал в конце каждой рабочей смены наши неумелые, скособоченные сооружения, похожие больше на детские постройки, чем на дело рук взрослых мужиков, вздыхал грустно и горестно качал головой. Потом строил нас, едва державшихся на ногах, в одну шеренгу, и шёл вдоль строя, вглядываясь в наши лица.

Мы не протестовали — знали, что от этого зависит количество порций пищевых концентратов, которые нам доставят ночью в очередной мини-ракете.

Еда эта была не деликатесной и росту жировых складок на теле не способствовала. Но, видно, содержались в концентратах какие-то энергетические добавки, потому что, умяв на завтрак свои брикеты, пахали мы почти без перерыва весь день, как роботы, чтобы рухнуть без сил как раз к сигналу окончания работы.

Со временем мы разбили оранжереи и теплицы, где посадили всякую всячину, начиная от пшеницы и картофеля и кончая зеленью. И опять не кто иной, как Прораб сделал вывод, что пора бы нам перестать зависеть от подачек с орбиты. Мол, у них там, в штабе, запасы тоже не вечные, к тому же переход на самообеспечение был предусмотрен проектом.

И опять он оказался прав.

В один прекрасный день — у нас как раз тогда первый урожай поспел — доставка контейнеров прекратилась. И больше уже не возобновилась. Пришлось нам всем в вегетарианцев превращаться. Хорошо ещё, что в числе семян была соя — из неё можно было, если постараться, изготовить нечто вроде мяса. Да и число едоков резко уменьшилось: всего сорок человек нас осталось.

К тому времени Прораб как-то незаметно настоящим паханом для нас стал, хотя он не только руководил нами, но и сам пахал, как проклятый — так, что от его былого животика только складки кожи остались. Первое время мы частенько пререкались с ним по любому поводу. А потом поняли: правда почему-то всегда за ним остается. Что в отношении строительных работ, что вообще по жизни…

И если хочешь вернуться на Землю живым и относительно здоровым — надо во всём его слушаться.

Что мы и делали.

О том, что мы когда-то были преступниками, убийцами, что за каждым из нас, как тень, кровавый след по Земле тянется, мы постепенно стали забывать, а если и вспоминали иногда, то как какой-то кошмарный сон. Работа по десять часов в день высасывала из нас все соки, и на всякие глупости сил уже не оставалось. Какие там карты после ужина, какие наркотики, какие драки?!.. Успеть бы помыться кое-как, добрести до постели да забыться тяжёлым сном.

И вот пять лет истекли, а конца строительству ещё не видно.

Приуныли мы, а Прораб нам говорит: «Ребята, а вы контракты свои внимательно читали?».

Ну, читали, и что дальше?

А то, говорит он, что в контрактах ваших указано: пять лет. А каких: земных или марсианских — сказано?

А мы и знать не знали, что какая-то разница есть.

Эх вы, говорит Прораб. Небось, в школе по астрономии у вас одни двойки были. Марсианский год-то двум земным равен.

Ну, тут мы вскинулись, забурлили.

Это что же получается — обвели нас вокруг пальца, как лохов? И нам ещё, значит, пять лет корячиться?

Выходит, так, подвёл черту Прораб. Тем более, что работы ещё — непочатый край.

Ну, покуролесили мы ещё, поорали, злость свою выплеснули кто как сумеет, да и опять за работу взялись.

Тем более, что работать под куполом стало одно удовольствие, не то что под открытым небом. И морозы уже не страшны, и тяжёлый скафандр не надо таскать на себе. Оказалось, что втянулись мы уже в этот нечеловеческий темп, и даже во вкус вошли.

И ведь вот какое дело прояснилось.

Никому из нас на Земле за всю жизнь не пришлось что-то строить. Наоборот, своими поступками мы постоянно что-то разрушали: замки, двери, чужое имущество, семейное благополучие, счастье и жизни других людей… А тут нам впервые довелось создавать. И, в принципе, для тех самых людей, которым мы всю свою жизнь пакостили.

И почему-то это так на нас повлияло, что мы и сами изменились коренным образом. Строя этот посёлок, мы одновременно ломали своё никчёмное прошлое и закладывали фундамент для чего-то нового. Даже свои клички, от которых несло вонью тюремной параши, мы всё больше стали заменять нормальными именами. Человеческими именами, которые обычно даются человеку при рождении.

Получается, что все мы как бы заново родились на Марсе.

Вот только Прораб так и оставался для нас Прорабом.

⁂

Ну, вот и всё.

Я оглядел прощальным взглядом скудный интерьер домика. Кровать-лежак, стол, шкафы — здесь всё было сделано моими руками.

Да что там говорить! Это был мой дом, и покидать его было всё равно что расставаться с родным человеком.

Вторые пять лет, когда коттеджики стали расти под воздушным куполом, как грибы, один за другим, мы всей бригадой перебрались в посёлок из старой, проржавевшей ракеты. Так было, во-первых, удобнее — не надо каждый день терять время на перемещения туда-сюда, а во-вторых, приятно. Ведь в душе-то каждому из нас хотелось хоть на время ощутить себя хозяином своего дома. И кстати, мы не поселились все вместе или по несколько человек. Каждый выбрал себе отдельный коттедж. Видимо, проведя на Земле немало времени в камерах-одиночках, мы не только привыкли, но и стали стремиться к одиночеству…

Интересно, а что со всей этой неуклюжей, но сделанной на совесть утварью будут делать новые хозяева? Поймут ли они, каких трудов мне, бывшему киллеру, стоило изготовить её или нет? Будут ли они пользоваться этими вещами или пустят их на дрова для камина (который я тоже, кстати, сложил своими руками, пользуясь скудными указаниями Прораба)?

Что ж, дело хозяйское. Пусть распоряжаются всем этим как хотят. Меня все равно уже здесь не будет.

Я поднял с пола тяжёлую сумку с инструментами и шагнул через порог, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я шёл по улице поселка, ревностно оглядывая коттеджи, которые построили другие. Глаз у меня уже был намётан и теперь я замечал огрехи и недостатки, на которые десять лет назад просто не обратил бы внимания. Вот тут кто-то недокрасил крыльцо, а вон там, в соседнем домике, едва заметно увело в сторону один угол — видимо, при заливке фундамента в своё время не проверили откосом…

Но это всё ерунда, главное — что люди, которые вскоре прилетят сюда, смогут жить хотя бы в таком уюте, а не под открытым звёздным небом. Главное — что им не придется начинать с нуля, потому что мы сделали самое основное — подготовили для них плацдарм, с которого начнется завоевание и покорение всего Марса.

Так куда же все подевались, чёрт подери?

Может, уже отмечают окончание работ? Но тогда почему никто меня не позвал? Ну, если так, я им покажу!.. Как любит говаривать Прораб, как дам по шее зонтиком!.. Будут знать, как забывать товарищей!..

Домики стояли более-менее стройными шеренгами, как вольнонаёмные на вечерней поверке. Всего в поселке их было четыре ряда — два по одну сторону «центрального проспекта», два — по другую. В поперечном направлении тянулись аккуратные проулочки: чтобы в будущем, когда на Марсе появятся транспортные средства, к любому дому можно было подъехать на машине.

В одном из переулков я и увидел толпу наших. Все шестнадцать человек были тут.

Гордон Портер, бывший Бегемот. Нэгл Сентебов, бывший Обмылок. Папаша Глаубер, единственный, кто не открыл народу своё настоящее имя. Зафар Хайдакин, которого почему-то раньше звали Чёрный Хрен, хотя эта кличка больше подошла бы негру Гордону. Крус Эдвабник, когда-то откликавшийся только на прозвище Гоблин. Радомир Панкрухин, бывший Чмут. И другие, каждого из которых я теперь знаю лучше, чем самого себя…

Только от того, что я увидел, у меня похолодело всё внутри.

Ребята не пили самодельное вино из ягод, выращенных в оранжереях. Они не горланили песни от восторга и радости. Они вовсе не праздновали завершение работы.

Сомкнувшись тесным кругом, они сосредоточенно пинали ногами что-то тёмное, свернувшееся клубком на горячем оранжевом песке. Лица их были угрюмыми и озлобленными. Давненько я не видел мужиков такими.

Самое страшное было в том, что они трудились молча, не издавая ни звука. Видно было, что они не остановятся, пока клубок под их ногами не перестанет шевелиться.

Мысли в голове сразу куда-то пропали, и, бросив сумку на землю, я кинулся к месту избиения.

И уже на бегу понял, чтo — а вернее, кого — они пинают.

Это был наш Прораб.

Это он валялся в пыли, скрючившись в три погибели, истекая кровью, которая текла с разбитого лица, и тщетно стараясь уберечь от ударов лысую голову, живот и пах.

— Стойте! Вы что — с ума сошли?! Да перестаньте же, мужики! — крикнул я.

Мужики молча оглянулись на меня, но никто из них не прекратил пинать Прораба.

Мне пришлось растолкать ребят в разные стороны, чтобы они опомнились и прекратили зверствовать.

— Что случилось? — задыхаясь, спросил я.— За что вы его так?..

— Да его убить мало! — вскинулся Зафар, сверкая своими раскосыми глазками.— Ты знаешь, чтo он нам сказал?!..

— Что?

— Что никто за нами не прилетит! — выпалил Нэгл.— И что это заранее было предусмотрено — оставить нас на Марсе навсегда!

Внутри меня что-то оборвалось и рухнуло в бездонную пропасть.

— Как это — оставить? — непонимающе повторил я.— Зачем?

— А за тем, что мы на хрен никому на Земле не нужны! — рявкнул Бегемот.— Ты что, Ударник, не врубаешься? На кой им тратить деньги, чтобы вывозить с Марса ту кучку дерьма, которым они нас до сих пор считают?!..

Это утверждение звучало, как смертный приговор, но в нем был определённый резон.

Мужики вокруг что-то возбуждённо тарахтели вразнобой, их словно прорвало, и энергия, не растраченная на удары и пинки, уходила в слова — но я их не слышал.

Словно тяжёлая ватная пелена опустилась на меня, отрезав от всего остального мира и оставив наедине с человеком, который одной фразой перечеркнул наши десятилетние мечты и надежды.

— Прораб,— позвал я его, не слыша своего голоса,— а почему ты нам раньше не сказал?..

Он наконец сумел сесть, скривившись от боли. Потом поднял ко мне своё изуродованное ударами лицо. Как ни странно, но в глазах его, опухших до узких щелочек, не было ни вины, ни раскаяния. Впрочем, обиды и злости в этом взгляде тоже не было.

— Я хотел…— он закашлялся и выплюнул на песок кровь и обломки зубов.— Я хотел, чтобы вы выжили, Бар. Вот и всё.

Прораб всегда отказывался называть меня по кличке. Как и остальных, но меня — особенно. «У нас, строителей,— ворчал он,— ударником совсем за другое называют. Не дорос ты еще до этого звания, Бар».

— Выжили? — повторил я.— Но для чего? Чтобы оставаться в этой пустыне до самой смерти?

— Ты ошибаешься, Бар,— качнул лысой головой он.— Теперь это уже не пустыня. Благодаря вам, Марс никогда уже не будет прежней пустыней. Ведь пустыня там, где нет людей. А теперь здесь есть вы, и вы — молодцы. Вы сами создали себе условия для жизни, а этим может похвастаться не каждый из тех, что называют себя людьми.

— Но ведь этого недостаточно,— сказал я.— Чтобы жить, человеку нужны не только воздух, вода, пища и дом. Ему нужно иметь семью, детей, людей вокруг себя…

— Ты забыл самое главное, Бар,— вновь скривился Прораб не то от боли, не то от несогласия со мной.— Чтобы жить, человеку прежде всего нужна цель. И вы можете и должны жить, потому что перед вами стоит очень большая цель. Превратить Марс из мёртвой планеты в мир, где смогут жить люди. Конечно, вам одним не справиться до конца с этой задачей, но вы должны попытаться сделать хоть то немногое, на что способны… А люди…— Он вдруг опустил на щелочки глаз набрякшие веки, словно прислушивался к чему-то внутри себя.— Рано или поздно, люди ещё придут к вам. Только неизвестно, будет ли вам от этого лучше…

Внутри меня постепенно поднималось тёмной волной отчаяние. То, что говорил Прораб, было красиво, но легче от этого мне не становилось.

— Ты с самого начала знал, что мы обречены остаться здесь навсегда?

— Знал.

— Значит, ты врал нам целых десять лет,— сказал я.

— Да,— согласился Прораб.— Тут я перед вами виноват, ребята.

— А твои глаза-телеобъективы? А контейнеры, которые нам спускали с орбиты? Про них ты тоже соврал, да?

— Конечно,— усмехнулся он. Вернее, попытался усмехнуться превращенными в лепёшку губами.— Шрам на лысине — это у меня с молодости отметина. Кирпич из кладки вывалился, а я без каски был… Никто за нами не следил — ни с орбиты, ни с Земли. Потому что мы с самого начала были отрезанным ломтем. Басню про глаза и летающий штаб я ещё на Земле заготовил. Попросил руководство проекта, чтобы весь запас пищи спрятали в ракете в потайном отсеке и чтобы установили там катапульту. Закладка пайков в контейнер выполнялась автоматами, мне достаточно было ввести количество порций на дистанционном пульте управления и нажать кнопку пуска…

— Зачем? — спросил я. И тут же увидел ответ на свой вопрос.— Чтобы взять власть в свои руки? Чтобы мы слушались и повиновались тебе, да? Ты хотел сделать из нас своих рабов, не так ли?

Прораб опустил глаза, а когда поднял их вновь, взгляд его стал стеклянным от выступивших слёз.

— Эх ты,— с укоризной сказал он.— Я-то думал, ты всё поймёшь… А ты…— Он всхлипнул и отвернулся.

Да нет, тут он ошибался. Наоборот, теперь я всё понял.

С внезапной четкостью я разглядел каждую деталь, каждый винтик той мышеловки, в которую нас заманили десять лет назад.

Да, человечеству требовался Марс. Но не как новое место жительства, а как сырьевой придаток, где можно было бы добывать всякие полезные ископаемые. Как гигантская свалка, куда можно было бы эвакуировать с Земли радиоактивные отходы. Как полигон для испытания новых видов оружия массового уничтожения. Да мало ли для чего ещё в том же духе?..

Однако, чтобы реализовать эти планы, нужна была хотя бы минимальная база — фундамент, на языке строителей. Кто-то должен был жить и работать здесь — и на роль переселенцев выбрали тех, от кого человечество давным-давно избавилось бы, если бы не всеобщее вето на смертную казнь. Тех, кого обычно не считают за людей. Опасных преступников, отребье, всякую шваль… Не удивительно, что какая-то сообразительная сволочь смекнула: такой вариант освоения Красной планеты — самый дешёвый, а значит и целесообразный.

Нас использовали так же, как во время второй мировой войны использовали штрафников — говорят, были такие подразделения, целиком составленные из бывших заключённых. Человечеству был нужен плацдарм на Марсе — и наш штрафной батальон бросили закрепиться на пятачке диаметром в километр и удержать его до подхода основных сил. Мы не знали, не должны были знать, что никакие основные силы к нам не подойдут. Что потом, когда мы все погибнем, нас заменят другими осуждёнными на жизнь за решёткой. Недостатка в кандидатах не будет, если вселить в обречённых и изуверившихся надежду на избавление от пожизненных мук.

И даже если когда-нибудь не найдётся больше идиотов, готовых добровольно отправиться на чужую планету, то можно будет высылать их на Марс с Земли принудительно. Наручники — на руки и ноги, кляп — в глотку, укол какой-нибудь снотворной пакости — в вену, и порядок! Главное — доставить ссыльных на космодром и погрузить их в ракету…

С приговорёнными к высшей мере можно не церемониться. Их можно обманывать, их можно посылать на верную смерть, потому что они всё равно обречены на медленную гибель в тюремных камерах. Бесполезный балласт для общества. Корми их, понимаешь, пои, одевай — а от них взамен никакой отдачи? Так пусть эта обуза человечества послужит на благо Земле! Хоть что-то сделают — и то, глядишь, польза будет. А вот обратного пути им не будет. Даже если отдельные ухитрятся выжить.

Но главное — чтобы они ни на минуту не усомнились в том, что насквозь лживый, фальшивый контракт, который с ними заключили, будет выполнен. Иначе не оправдаются затраты средств, вложенных в их отправку на Марс.

И тогда организаторы этого гнусного проекта решили, что вместе с зеками нужно отправлять человека, который до самого конца поддерживал бы в мерзавцах веру в возвращение на Землю. Кто каждый день заманивал бы их на стройплощадку словами: «Хотите вернуться на Землю, ребятки? Тогда вперёд, на работу!»…

И этим человеком был Прораб.

Я перевёл взгляд на неуклюжую фигуру, скорчившуюся у моих ног.

— Да что ты с ним разговариваешь?!.. Убей его, Ударник! — донеслись до меня сквозь пелену чьи-то знакомые голоса.— Ты же это умеешь! Прикончи гада!.. Он заслужил это!..

Чёрная волна, наконец, накрыла меня с головой.

И зачем только они вспомнили мою кличку, от которой я успел отвыкнуть, зачем?!..

Правая рука вдруг стала тяжёлой, словно в ней опять оказалась кувалда, которой я ещё недавно пытался забить непослушный гвоздь.

Всего один удар — и я накажу Прораба за его ложь. Высшей мерой наказания. Ведь люди — не гвозди. Им хватает и одного удара.

Но откуда-то издалека я вдруг услышал знакомый, хрипловатый голос:

«Ты больше ни на кого руку не поднимай, ладно? На Марсе нельзя убивать».

И ещё какая-то неясная мысль неустанно царапала мой мозг.

И когда я осознал её, то, стиснув зубы, спросил в наступившей тишине:

— Послушайте, мужики, ни у кого случайно не осталось лишнего гвоздя-трёхдюймовки?

— А зачем тебе гвоздь? — обалдело спросил Зафар.— Ты что, разучился голым кулаком мокрушничать?

— Разучился,— кивнул я.— А гвоздь мне надо забить в крышу дома.

— Какого ещё дома? — удивился Крус, растерянно косясь на остальных.

Я мотнул головой в том направлении, откуда пришел.

— Вон того,— сказал я.— Моего дома. Ты же знаешь, где мой дом, Крус.

Потом повернулся к Бегемоту.

— Скажи-ка, Гордон,— попросил я, прикрывая глаза от слепящего солнца козырьком строительной каски,— а что ты собирался делать на Земле?

— Как это — что?… — растерялся негр.— Жить, конечно!

— Ну, это и козе понятно,— усмехнулся я.— А конкретнее?

— Что ты ко мне прицепился? — угрюмо пробурчал Гордон.— Я — как все…

— Вот именно,— сказал я.— Как все. А я тебе скажу, что вы все будете там делать. И ты, Гордон. И ты, Зафар. И ты, Нэгл. И все остальные… Сначала вы будете балдеть и ловить кайф. Жрать от пуза, лакать водку и пиво. Одноразовых девок или баб трахать. По кабакам из города в город шляться. Но однажды у вас кончатся бабки, и вам придётся искать работу. Но везде, куда вы ни сунетесь, вас будут бортовать: где — вежливо, а где — грубо, как и положено обращаться с бывшим зеком. И когда вы окончательно дойдёте до ручки, то у вас останется выбор: или вспомнить свои прежние промыслы, или окончательно опуститься и стать бомжом… Так ответьте мне: вы хотите этого? Устраивает вас такая жизнь? Не лучше ли всем нам начать новую жизнь?

— Я не понял,— пробасил тугодум Панкрухин.— При чем здесь наша жизнь, Ударник? Ты лучше вот что скажи: Прораба-то нам стoит забивать или как?

— Конечно, стoит,— с серьёзным лицом сказал я.— Это же он виноват во всём. В том, что добровольно отправился на другую планету с убийцами и ворами. И чего ему не сиделось дома, а? Жил бы как все, строил бы до самой пенсии один объект за другим, а то понесло его куда-то за миллионы километров, спасать от неминуемой смерти какой-то тюремный сброд, отрыжку общества! Зная, что ни для него, ни для них никогда не будет обратного пути на Землю. Зная, что, возможно, не сумеет спасти ни себя, ни их — по той простой причине, что они окажутся недальновидными болванами или неблагодарными скотинами… Разве не заслуживает такой тип, чтобы мы его казнили, мужики?

Ребята молчали. Но не враждебно, а, скорее, пристыжённо.

Вот и хорошо. Значит, десятилетние усилия Прораба сделать из нас людей не оказались напрасными.

А то я уж было испугался — и за них, и за себя.

— И вот ещё что. Если мы не нужны Земле, то и нам больше не нужна Земля,— твёрдо сказал я, обводя взглядом своих товарищей.— И никакие мы не ссыльные и не смертники, а самые счастливые люди. Вы только подумайте: именно с нас на Марсе начнется жизнь. И только от нас зависит, какой она будет. И лично я не хочу, чтобы когда-нибудь она стала такой же, как на Земле. А вы? Вы этого хотите?

Они опять не ответили мне. Но не потому, что не знали, как ответить. Просто стеснялись высоких слов, вот и всё. Я-то их знаю.

Потом Папаша Глаубер звучно сморкнулся и как ни в чём не бывало сказал:

— А гвозди у меня есть, Бар. Сколько хочешь, приходи в любое время…

А бывший Гоблин-Эдвабник вдруг стукнул себя по морщинистому лбу:

— Что ж я тут торчу-то, мужики? У меня ж там первач цедится!.. Настоящий, сорокоградусный, из бурака!..

Через несколько секунд всю толпу будто ветром сдуло.

Я наклонился и подал Прорабу руку, помогая ему подняться на ноги.

Спросил, стараясь, чтобы голос мой звучал так, будто ничего не произошло:

— Ты уже решил, чтo мы будем строить дальше?

Юлий Буркин

Есть ли жизнь на Марсе

Мальчик заразился любовью к карточным фокусам. Ему хотелось показывать их, выступать на арене и казаться настоящим волшебником. Но научить его фокусам было некому. Он приставал к родителям, ко взрослым парням во дворе и даже к школьным учителям, фокусов не знали ни те, ни другие, ни третьи…

Однажды мальчик валялся в пустой комнате, устроившись с дымчатым котом Филимоном на диване, и просто играл сам с собой. Положил перед котом колоду и объявил:

— Внимание, внимание! Колдовство начинается! Сейчас я вытащу даму червей!

Он вытянул из колоды карту, перевернул… Это была дама червей. Филимон удивленно повёл ухом. Мальчик непроизвольно рассмеялся, хоть удивился и не особенно. Обычное совпадение. Но проверить стоило. И он объявил вновь:

— А теперь, дамы и господа, я достаю валета пик!

Он вытянул карту, перевернул… Валет пик. Филимон оскорблённо поднялся, отряхнулся, спрыгнул с дивана и вышел из комнаты. По спине у мальчика пробежали мурашки.

Он повторил так ещё раз десять и ни разу не ошибся. Перепуганный, он показал это отцу. Подряд у него на глазах угадал три карты.

— Молодец,— сказал тот.— Вот, что значит, упорно идти к своей цели. Захотел и научился.

— Папа,— попытался объяснить мальчик,— это не фокус. Это само получается…

Но отец только потрепал его по волосам и сказал:

— Покажи-ка маме.

Мальчик показал. Она в тот момент беседовала в гостиной с соседкой. Обе умилились:

— Какой умница! — восхитилась соседка.

— А ведь никто его не учил,— заметила мама,— сам дошёл, своим умом…

Мальчику хотелось крикнуть: «При чем здесь ум?! Это страшно!» Но удержался. Он понял, что они всё равно никогда ему не поверят. Не поверят, что это чудо, а не фокус…

«С другой стороны,— решил он чуть позже, успокаивая себя,— я ведь хотел прослыть фокусником, и, пожалуйста, прослыл… Чего же расстраиваться?»

Но на самом деле он так перепугался, что не притрагивался к картам целый месяц. Потом снова попробовал. Сам с собой, в пустой комнате. Но нет, больше не работало. «Пропала чудесная способность»,— с облегчением и в то же время с разочарованием понял мальчик.

1

«Первые В Истории Человечества Космические Гастроли»! Ура!.. Раньше до этого никто просто не додумался. Со стороны «Р55» это чистейшей воды рекламный трюк. О прибыли и речи не шло. Но надо отдать должное нашему коммерческому директору Аркаше Афраймовичу по прозвищу Ворона, которое он получил за соответствующий профиль. Благодаря его долгим и нудным переговорам с управлением «ГлавКосмМос», оплату перелёта, а это сумма, которая вам и не снилась, вышеназванная мега-контора взяла на себя. А питание и проживание закрыли наши постоянные спонсоры-рекламодатели.

Вдруг, буквально в последний момент, когда всё уже было улажено, без всякого разумного объяснения, от полёта отказался Петруччио. Это было, как гром среди ясного неба. Упёрся, и всё: «Не полечу. Не могу». «Да почему?!» — поражались мы. «Не знаю»,— говорит, а у самого глаза затравленные, аж смотреть на него жалко. «Боишься, что ли?» «Чего мне бояться? Если бы я боялся, я бы и вас не пустил. Считайте, что заболел».

Вообще-то Петруччио (Пётр Васькин) — не исполнитель, он наш генератор идей, и если при подготовке программы, при записи альбомов он нам необходим однозначно, то живьём мы, казалось бы, вполне можем работать и без него. Но вот именно что «казалось бы». На практике, если за пультом нет Петруччио и если он не кидает нам в гарнитуры разного рода наставления, на сцене мы чувствуем себя, как потерявшиеся дети.

Короче говоря, в полёт мы отправлялись следующим составом. Музыкантов, как всегда, трое: я — ритм-басист, мелодист Пиоттух-Пилецкий (Пила) и самый молодой из нас — немного глуповатый вокалист-«подкладочник» Сергей Чучалин, которого мы называем то Серж, то Чуча, то даже Чуч. Из многочисленной технико-обслуживающей кодлы мы смогли взять только «студийного мастера», звукоинженера Боба.

Трезвых (это специально оговорённое в контракте условие) рабочих сцены, квалифицированных осветителей и охрану нам должны были предоставить на месте. Собственно, мы вполне могли бы обойтись и без Боба, но была задумка записать «зальник», назвать его «Live on the Moon & Mars» и заработать позднее хотя бы на его продаже. А для записи Боб необходим. К тому же в полёт мы брали только инструменты, а весь аппарат будет выставляться местный, и было всё-таки не лишним захватить своего звукотехника, чтобы он со всем этим хламом разобрался.

Но Боба мы всё равно взять не смогли бы, если бы не освободилось место Петруччио. А тот за день до вылета устроил нам подготовительный «разбор», который, правда, тоже как следует не удался.

— Ещё раз прошу извинить меня за то, что не могу лететь с вами,— начал он и даже как-то осунулся сразу.

— Проехали,— оборвал его Пила.

— Да,— согласился Петруччио,— всё это уже проговаривалось. Ребята! — он стряхнул с лица озабоченность.— Вы всё сможете сами. Каких-то два концерта — один на Луне и один на Марсе. На Луне — перед горсткой учёных, это вообще интимная ситуация, можно отнестись к ней как к репетиции. Отработать тихо, но с душой. Ведь мы — «Russian Star’s Soul», так? А выкладываться будете только на Марсе, перед колонистами, их там всё-таки целый город. Вот скажите, почему в нашей музыке так много диссонанса? Почему, Чуча?

Отвлёкшись от каких-то своих мыслей, Серж встрепенулся.

— Потому что-о…— протянул он и искательно посмотрел на остальных.— Ну-у…

— Баранки гну,— оборвал его Петруччио.— Диссонанс — это звуковой мусор, это враг музыки, это апофеоз безобразного. Но мы делаем безобразное красивым, понимаете? С нашей помощью в борьбе красоты и безобразия побеждает красота. Всегда, выходя на сцену, помните, что главное — вечная тема: борьба добра со злом.

Он смолк. Молчали и мы, переваривая услышанное.

— Странная тема,— сказал Чуч.

— Что в ней странного? — удивился Петруччио.

— Ну-у… Борьба бобра с ослом… Как-то неактуально.

— Ты это серьёзно или шутишь? — подозрительно спросил его Петруччио, в то время как остальные, хохоча, сползали со стульев.

— Чего мне шутить? — пожал плечами Серж.— А вы что ржёте? С чего это борьба бобра с ослом стала такой уж актуальной? В ⅩⅩⅠ веке,— добавил он язвительно, словно подчёркивая, что в более ранние времена такая тема вполне могла быть актуальной.

— До-бра,— по слогам произнёс Петруччио,— со злом! Ясно тебе, чёрт губастый?!

— А‑а,— насупился Чуча,— так бы и сказал.

Вздохнув, Петруччио продолжил:

— Главное — помнить и никогда не забывать… Да перестаньте вы ржать, уроды! Успокойтесь… Так вот, когда вы стоите на сцене, вы не должны относиться к публике, как к безликой массе. Вы должны постараться почувствовать, что каждый человек — это целый мир. Особенно ты, Серж, когда поёшь, должен обращаться не ко всем, а к каждому, ты должен помнить, что у каждого, даже у самого низкого человека, есть в душе хотя бы какие-то зачатки нравственности.

— Опять,— обиженно выпятил нижнюю губу Чуч.

— Что опять?! — не понял Петруччио.

— Опять звери какие-то непонятные! Какие ещё зайчатки нравственности?! Что это ещё за зайчатки такие, и почему они есть у каждого?

— Всё! — ударил Петруччио ладонью по столу.— Инструктаж окончен! Пойте что хотите!..

…Не самым приятным сюрпризом стало для нас то, что в силу вступил пункт контракта, на который ранее мы особого внимания не обратили: к нам приставили сопровождающего от «ГлавКосмМоса». Это был по-военному подтянутый улыбчивый мужчина лет тридцати пяти со шрамом посередине лба, оставшимся от операции по вживлению нейрочипа. Это сейчас такую операцию делают бесследно, а лет пятнадцать назад ещё не умели.

Впервые мы увидели его за полчаса перед стартом. Знакомясь, он назвался Валерием Смирновым, инструктором отдела по связям с общественностью. И добавил: «Можете звать меня просто Чекист». Думаю, так мы его прозвали бы и без подсказки.

За день до отлёта позвонил Козлыблин:

— Ну че, козлы, блин! — заорал он.— На Марс попёрли?! К покойничкам?! Завидую!

— Почему к покойничкам? — удивился я.

— Да это я так. Тут недавно одну сеть взломал, а там игрушка чумовая, там убитых на Марс ссылают.

— Как это, «убитых ссылают»? И почему на Марс?

— А я откуда знаю?! Все геймеры — уроды. Ладно, прилетишь, расскажешь, чего там. А то я, честно, по-страшному завидую. С детства босоногого мечтал на Марсе побывать.

Мне даже неудобно стало. Мне-то совсем не хотелось никуда улетать. А человек, вот, хочет, а не может.

— О’кей,— говорю.— Расскажу.

⁂

Не буду описывать, как мы стартовали, замечу только, что не так страшен чёрт, как его малютка. Лично я в этот момент смотрел в записи последний выпуск «Новостей мира глазами свиньи» и даже похохатывал.

Странно, но факт: от Земли до Луны и от Луны до Марса лететь нам предстояло примерно одинаково — соответственно двадцать пять и двадцать восемь часов. Сам я мало понимаю в технике и могу только, как попутай, повторить то, что сказали мне более сведущие в этом люди: «К Луне вы полетите традиционным способом, а к Марсу — используя антигравитационный привод, что позволит на порядок увеличить скорость. Если бы вы и к Марсу летели по старинке, путь занял бы почти полгода».

…В полёте главным нашим развлечением было тестирование Смирнова на предмет его усиленных нейрочипом возможностей.

— Пятьсот тридцать три тысячи двести двадцать два умножить на двести пятьдесят шесть тысяч триста двадцать четыре! — орал я, судорожно набирая эти числа на калькуляторе. Но Смирнов всегда успевал первым:

— Сто тридцать шесть миллиардов шестьсот семьдесят семь миллионов пятьсот девяносто пять тысяч девятьсот двадцать восемь.

Или Чуч неожиданно швырял в стенку цветастый мяч, а Смирнов, и бровью не поведя, выставлял руку и ждал, когда тот, несколько раз рикошетом ударившись о перекрытия, ляжет прямёхонько ему на ладонь. Этот его чип моментально рассчитывал траекторию полёта мяча с поправкой на невесомость.

Лично я никогда не пошёл бы на такую операцию. Быстро считать?.. Музыканту это ни к чему. Что-то я не заметил, чтобы люди с вживлёнными чипами были умнее, добрее, талантливее или хотя бы счастливее других. Но — каждому своё…

Не буду тратить время и на рассказ о полете, и даже о концерте на Луне. Всё прошло достаточно удачно, если не считать, что было нам слегка скучновато, а меня на Луне к тому же ещё и тошнило всё время, так на меня подействовала пониженная гравитация. Что-то вроде морской болезни.

Говорят, что позднее это должно было пройти, но проверить у меня времени, слава Богу, не хватило.

Лунные учёные — классные ребята. Но толк в хорошей музыке из них знает человек десять, не больше. В основном народ тут прибивается по «костровым» песням под акустическую гитару. Они, конечно, нам были ужасно рады и приём устроили королевский, но музыка тут ни при чём, могли бы и вовсе не петь. Просто они там уже так достали друг друга, что готовы таскать на руках любого нового человека.

Короче, как и предрекал Петруччио, главные события произошли с нами на Марсе, сразу про них и буду рассказывать.

2

Итак, посадка произведена. Хотя лично мне показалось, что мы просто-напросто упали. Однако как раз это тут и называется «посадка». Нам дали часок отдышаться. В ушах звенело, и болела каждая косточка. Сила тяжести тут меньше, чем на Земле, но после Луны казалось, что нас заковали в свинцовые латы.

— Привыкнете, клоуны,— снисходительно махнул нам рукой капитан корабля, тусклый человечек, должность которого я определил только по форме.— Айда в автобус.

Во время полёта ни с капитаном, ни с другими членами команды мы не общались. В ходовой отсек мы, согласно подписке, заходить не имели права, а они к нам в пассажирский тоже ни разу не зашли. Вот какие нелюбопытные.

«Автобусом» оказался громадный вездеход на гусеничной тяге. Он со скрежетом и грохотом пристыковался к нашему шлюзовому модулю, потом минут десять с шипением и свистом между ним и кораблём устанавливался баланс давлений, затем, наконец, расползлась диафрагма, и из неё высунулась чья-то лысая голова с сизым шрамом посередине лба. Как будто тут тоже был когда-то нейрочип, но его выдрали щипцами.

— Привет, смертнички, хе-хе,— сказала голова и весело нам подмигнула,— добро пожаловать в ад!

Мило.

…Саунд-чек прошёл нормально. Залом нам служил огромный прозрачный купол-пузырь диаметром километров в десять. Нам объяснили, что сооружён этот ангар буквально только что, да чуть ли не специально для нас. То есть соорудили бы его так и так, ведь позднее тут будет возделываться хлебное поле. Но именно из-за нас срок сдвинули на два месяца раньше проектного, а уже на следующий день после концерта пол здесь начнут засыпать грунтом, насыщенным мутантными геобактериями. Эти твари способны превращать в землю и кислород не только пластик и отходы нефти, но даже стекло.

Я спросил у чекиста Смирнова, из какого материала сделан прозрачный купол, и тот, как ни в чём ни бывало, бросил:

— Искусственный алмаз.

Я только присвистнул. Сколько же на Марсе стоит хлеб, если для его выращивания возводят алмазный парник?!

Но Смирнов тут же меня «успокоил»:

— В здешних условиях выращивание искусственных алмазов обходится дешевле изготовления пластика.

Не успел я уточнить, в силу каких факторов, как Смирнов опередил меня:

— Это-то ладно, алмаз искусственный. Вы ещё увидите здесь унитазы из золота.

Вообще-то я уже видел, потому отозвался:

— Это, по-моему, позолота. Я ещё подумал: ну и вкусик у местных дизайнеров…

— Золото, золото. Вкус тут не при чём. Экономически оправдано и не ржавеет. Оно тут дешевле алюминия. Потому Марс и осваиваем, и колонию здесь держим. Плюс природный плутоний.

Небольшую сцену нам соорудили прямо по центру ангара. Мощность и качество фронта приятно удивили. Десяток колонок, выставленных вокруг сцены, легко прошибали помещение и заставили нас поломать голову: зачем сюда заброшена эта специфическая техника шоу-бизнеса, кому и для каких целей она могла здесь понадобиться? Но думали мы недолго, потому что всякие вопросы отступали на второй план перед величием открывшегося нашим глазам пейзажа. Он был просто потрясающим.

Мы знали, что температура сейчас по Цельсию снаружи — почти сто градусов ниже нуля, но поверить в это было трудно. Потому что марсианская пустыня, искрясь, сияла разноцветьем и была насквозь пронизана солнечными лучами. Всюду виднелись бесконечные леса «марсианских кораллов» или «марсианских сталактитов» — каменных подобий деревьев самых разнообразных расцветок и форм, в зависимости от состава примесей к их основной субстанции — кристаллическому аммиаку.

Одно дело видеть всё это в записи и на стерео, другое — своими глазами. У нас захватывало дух и даже тянуло отправиться туда порезвиться… Но мы прекрасно понимали, что эта разноцветная картинка — лишь пёстрая маска, за которой прячется смерть.

…Ночь наступила резко, без всякого перехода. Солнце выключилось моментально, как электрический светильник. Техники притушили освещение и под куполом. Мы стояли на сцене в полутьме и чувствовали себя довольно дико. Обычно мы выходим на сцену уже после того, как зал битком набьётся публикой, но тут этот вариант не пройдёт: когда купол наполнится людьми, на сцену будет не протолкнуться. Ведь даже если на концерт явится только каждый десятый колонист, все равно их соберётся тут около десяти тысяч. Управлять такой толпой довольно трудно. Могут и помять.

Глаза привыкли, и оказалось, что не так уж тут и беспросветно: марсианская пустыня за прозрачными стенами мерцала, словно фосфор. Пиоттух-Пилецкий закурил. Не по себе было всем, даже «чекисту» Смирнову, тем более что на время концерта ему придётся со сцены соскочить и сесть возле пульта с Бобом. Туда, где обычно сидит Петруччио.

— У вас лишней сигаретки не найдётся? — обратился чекист к Пиле.

— Говно — вопрос,— отозвался тот и одарил Смирнова куревом.

— Что-то не нравится мне тут,— вздохнул Чуча, глянув на часы.

— Не бери в голову,— посоветовал ему я.— Вспомни про борьбу бобра с ослом… Сколько у нас ещё?

— Двадцать минут.

Внезапно двери ангара со скрежетом распахнулись, и мы рефлекторно уставились туда. Затылок в затылок, колонной по четыре под купол лёгкой трусцой вбегали бойцы спецназа в полной боевой оснастке. Я таких только по стерео видел. Пуленепробиваемый скафандр, тяжёлый армейский бластер… Две центральные шеренги бежали к нам, две крайние — растекались влево и вправо по периметру вдоль стены.

Охрана. Но зачем её так много? Первая пара уже почти поравнялась со сценой, а из дверей сыпались всё новые и новые воины. Их было не меньше тысячи. Да нет, значительно больше. Тысячи две, наверное. По периметру они стояли плечо к плечу, а сцену окружили аж тремя кольцами… Я глянул на наших. Пила стоял с отвисшей челюстью, и недокуренная сигарета болталась, прилипнув к нижней губе.

— Так, ребята,— сказал чекист Смирнов,— приготовьтесь.

Они с Бобом спрыгнули со сцены и направились к пультам. Чуча щёлкнул выключателем гарнитуры под подбородком, и его голос, тысячекратно усиленный колонками, прогрохотал под куполом:

— Мы уже готовы. Ко всему…

И оказался неправ. К следующему сюрпризу мы готовы не были. Дикий рёв и топот возникли из тишины и достигли апогея буквально за несколько секунд. Охранники ощетинились бластерами. Вспыхнул свет. И тут всё из тех же дверей хлынул поток зрителей.

Передние неслись так, словно боялись быть задавленными задними, да, скорее всего, так оно и было. Пространство между сценой и периметром купола стало быстро заполняться людьми, одетыми почти одинаково. Разница была лишь в цветах: грязно-коричневый комбинезон и блекло-зелёная рубашка, блекло-жёлтая рубашка и грязно-синий комбинезон, серый комбинезон и грязно-голубая рубашка…

Народу становилось всё больше. И вот, в считанные минуты, они уже заполнили всю площадь под куполом… Каждый десятый? Да нет, какое там… Хорошо, если не все поголовно… Толпа становилась всё плотнее и плотнее. Кто-то выкрикнул нашу аббревиатуру:

— Эр-эс-эс!

И тысячи глоток тут же подхватили, скандируя:

— Эр-эс-эс! Эр-эс-эс!

Такая толпень, и все как один — наши фанаты? Я вышел из оцепенения, схватил с подставки свой ритмер-балисет «Fernandes-Classic» и тут же почувствовал себя в своей тарелке. Хотите скандировать? Пж-жалуйста! Я помогу вам, это мне раз плюнуть, это мы проходили. Вы, главное, не передавите друг друга, лучше уж пойте…

И я стал поддерживать пульсацию их выкриков простеньким, но заводным ритм-басовым рифом. Тут же включился и Чуча, его «Simpho» выплеснул мне в поддержку курчавую волну струнных и духовых… «Молодец, Серж!» — глянул я на него и хотел подмигнуть, но он покосился на меня такими дикими глазами, что я сразу же отвёл свой взгляд в сторону. Похоже, не скоро он запоёт. Ладно, будем тянуть вступление пока он не оправится. Где Пила? Где его соло?!

Мелодист очнулся только такте на двадцатом, но там уж запилил — будь здоров! Народ даже притих — заслушался. Теперь главное не дать им опомниться. Дождавшись удобного момента, когда Пилецкий сделал в своём проигрыше паузу, я сменил основу на ритм нашего коронного хита — «Ангелы в аду», который критики окрестили «пост-н-роллом». Очень удобная песня для этого случая: никаких эмоциональных тонкостей, сплошной истошный крик. И в нужный момент Серж заорал на автомате:

— Мы их ловили в сети, Ощипывали враз, Наивные, как дети, Они молили нас…

— А‑а!!! — услышав первую строчку, заревела публика, чуть ли не заглушая фронт. Хорошо ещё, что звук с пульта идёт на гарнитуры прямо нам в уши, и Чуч не сбился:

—…«Пожалуйста, отпустите, Мы так боимся тьмы…» А мы: «Ну нет, простите, Вас слишком любим мы!»

Кивком головы я нажал кнопку включения гарнитуры, и припев мы заорали в три голоса:

— Гей, гей, веселей, Что за черт там сто-онет?! Гей, гей, веселей, Жар костей не ло-омит!

И снова Чуч один стал выкрикивать незатейливые рубленые фразы:

— Перо пойдёт в перины, Мясцо на шашлычок, Уже стоят графины, Горчица и лучок.

Какой там «отпустите»… Не надо слезы лить, И хватит, не учите Нас, как нам надо жить!

Когда Петруччио только-только сочинил это и впервые показал нам, Чуч сказал: «Живодёрская какая-то песенка». «Дурак ты,— отозвался Петруччио.— Тут показана сила духа, сила святой идеи. Просто она показана от противного». «От очень противного»,— понимающе кивнул Чуч.

— Гей, гей, веселей, Что за черт там сто-онет?! Гей, гей, веселей, Жар костей не ло-омит! —

снова прокричали мы хором, и на этот раз толпа внизу орала вместе с нами. И мне подумалось, что, наверное, зря мы начали с этой песни, в которой есть нечто первобытное. Нет чтобы исполнить что-нибудь любовно-лирическое со щемящим соло на терменвоксе… Эту толпу разогревать не надо, она и без того чересчур горячая. А главное, людей СЛИШКОМ МНОГО. Такое количество уже может перейти в неожиданное и опасное качество.

— Когда-то все мы были,— продолжал Чуч,— Такими же точь в точь, Но вовремя сменили Ваш «божий день» на ночь.

Скажите, что мешает Вам сделать тот же шаг? Но каждый вновь решает Быть твёрдым, как ишак…

И мы опять заголосили припев, но тут что-то грохнуло, да так, что подпрыгнула сцена, и у меня заложило уши. Фронт обесточился, и музыка смолкла. Теперь-то я уже понимаю, что в какой-то степени нам даже повезло, что мы начали именно с этой песни. Если бы мы, например, поставили её в конец, мы отыграли бы весь двухчасовой концерт, прежде чем вся эта буча началась. А так хоть зря не мучились.

Ведь, как стало ясно позже, никому тут наша музыка не нужна была, и возбуждение толпы имело совсем иной характер. Просто какое-то ключевое слово, «ишак» например, или сочетание «быть твёрдым, как ишак», было назначено командой к началу бунта, и когда мы начали именно с той песни, в которой эта команда содержалась, они и возликовали.

Сразу за грохотом и вспышкой сверху раздался оглушительный хруст, это из чего-то пальнули в алмазный купол. Наверху в нём появилась дыра диаметром в несколько метров, и во все стороны от неё протянулась паутина играющих разноцветными искрами трещин. А вниз, в толпу, полетели осколки — куски с тазик величиной. Толпа взвыла и колыхнулась. То, что сейчас погибнет несколько десятков человек, было неизбежно.

Одна такая стеклень, ударившись о какую-то протянувшуюся под потолком балку, изменила траекторию полёта и, бешено вращаясь, под углом помчалась в нашу сторону. Мы замерли, задрав головы. Было ясно, что осколок упадёт где-то в районе сцены, но бежать мы не пытались. Ведь, где точно он упадёт, было не ясно, и можно было прибежать точняк на собственные похороны.

Я глянул на «чекиста». Уж кто-кто, а он-то должен моментально вычислить, куда рухнет осколок. И действительно, похоже, он уже определил это, потому что вскочил со своего места, отпрыгнул на несколько шагов в сторону и что-то кричал сейчас Бобу. Но тот не слышал его и, оцепенев, сидел, уставившись вверх. Обсколок стремительно приближался. Вдруг Боб обхватил руками голову и повалился лицом на то место, где Смирнов только что сидел.

И тогда «чекист» совершил совсем уже неожиданный для меня поступок. В два скачка он вернулся обратно, а третьим — упал сверху на Боба. И в тот же миг осколок вошёл в его спину и остался торчать между лопатками.

Я вскрикнул и оглянулся на Чуча с Пилой. Похоже, они ничего этого не видели. Их взгляды так и остались прикованными к куполу. В отверстие наверху с гулом и свистом уходил воздух. Вокруг дыры образовалось облако какой-то бурлящей субстанции, и из него на нас уже сыпались едко-вонючие капли.

⁂

Внизу бушевала паника. Пытаются люди спастись или просто бессмысленно калечат друг друга, понять было невозможно. Однако на многих лицах я с удивлением увидел что-то вроде респираторов. То есть, кое-кто был готов к тому, что случилось. Охранники перед сценой задраили забрала скафандров и эпизодически попаливали из бластеров. Но вряд ли они надеялись навести порядок, скорее они защищали собственные шкуры. Их ещё три минуты назад идеально ровный строй скомкался.

Чуч что-то крикнул мне, я услышал только:

— …кальная ситуация.

— Уникальная? — переспросил я.

— Нет, кальная,— пояснил он, приблизившись.

Я увидел, что Боб выбрался из-под тела Смирнова, подскочил к сцене, и мы с Чучем, побросав инструменты, помогли ему забраться к нам. И вовремя. Ситуация внизу стала совсем уже кальной, охранники окончательно смешались с толпой, и та бурлила под самой сценой. Температура под куполом основательно упала, холодный ветер носил по воздуху какие-то обломки и ошмётки, от едких примесей дышать становилось всё труднее. Пилецкий стоял, согнувшись от кашля в три погибели.

Тут случилась новая напасть. Один за другим к нам на сцену забрались трое в робах и респираторах, и я сразу приготовился драться. Но они вели себя миролюбиво, и один из них протянул нам гроздь таких же намордников, что были на них. Я наивно возомнил, что это маленькое приспособление каким-то чудесным образом вырабатывает воздух, но оказалось, что это именно респиратор — всего лишь фильтр, частично устраняющий примеси марсианской атмосферы из земного воздуха. А фильтры имеют свойство забиваться. Значит, уносить ноги отсюда нужно как можно скорее.

Чуч так спешил натянуть намордник, что забыл сперва снять гарнитуру и теперь, чертыхаясь, пытался вытащить её прямо из-под маски. Пила перхал и в респираторе. Один из колонистов жестом предложил нам двигаться за ним, и мы послушались. Соскочив со сцены, наши спасители стали пролагать дорогу через толпу, размахивая и нанося беспощадные удары обрезками металлической трубы.

Точнее, обрезки были у двоих, а третий дубасил соотечественников иным увесистым инструментом — чем-то средним между газовым ключом и монтировкой. Эта штуковина была даже поопаснее труб, потому вооружённый ею абориген шёл впереди, а двое других — по бокам и чуть поодаль. Похоже, эта троица была хорошо подготовлена, и сквозь бестолково буйствующую толпу мы продвигались легко, как стальной клинок через подтаявшее масло. По ходу двое боковых ухитрились оглоушить двоих охранников и завладеть бластерами, но в ход их не пускали.

Мы ломились не к выходу, а куда-то вбок. Но не успел я задуматься, почему, как это стало ясно. Мы добрались до еле различимой квадратной крышки в полу. Оказалось, что хреновина, которой дрался передний колонист, и правда — ключ. Он припал на одно колено и, пока остальные двое отгоняли от нас народ, вставил ключ поочерёдно в четыре отверстия по углам и несколько раз проворачивал его. Потом сунул ладонь в паз посередине и потянул. Но крышка с места не сдвинулась. Он поднял голову и сделал знак Чучу, который был ближе. Мол, пособи.

Они потянули за рукоятку вдвоём, и крышка сдвинулась вбок, открывая жерло провала. Когда щель стала достаточной, командир, а он явно был командиром, подтолкнул к ней Чуча. Тот без разговоров полез вниз, и я разглядел обыкновенные железные скобы лестницы. Следующим полез я, за мной Пила и Боб. Было тут не слишком высоко, метров семь-восемь.

Когда я спрыгнул с лестницы на пол, Чуч уже был там, а остальные висели на ступеньках. Последний из колонистов пальнул из бластера вверх, по-видимому, кто-то непрошеный хотел составить нам компанию, затем вдвоём аборигены задвинули крышку и легко закрутили какие-то барашки: изнутри ключ был не нужен. Всё это я сумел разглядеть потому, что внизу было довольно светло, свет давали продолговатые технологичные бра.

3

И вот мы все стоим на дне колодца — четверо землян и трое марсиан. Они сдёрнули с себя маски, и мы последовали их примеру. Воздух вонял мерзко, но дышать можно. Было приятно, что тут почти тихо, лишь что-то гудит и булькает во множестве тянущихся вдоль тоннеля труб, да сверху толпа уже топчется по металлической крышке.

«Командир», оказавшийся лысоватым голубоглазым мужчиной лет сорока с тонкими губами, выхватил из рук одного из своих помощников, черноволосого усатого парня помладше, бластер и скомандовал:

— Бегом вперёд! Ты — первый,— добавил он, обращаясь лично ко мне. Это фамильярное «ты» меня слегка покоробило.

— Я никуда не пойду, пока вы не объясните нам, что здесь происходит,— отозвался я.— Я не потерплю…

Но договорить я не успел, потому что голубоглазый резким движением вскинул бластер, одновременно с этим снимая его с предохранителя, и ткнул его ствол мне в лицо. Я машинально отшатнулся и слегка развернулся, так, что моя щека прижалась к шершавой бетонной стене. А ствол бластера упёрся мне в челюсть, чуть ниже левого уха. И я подумал о том, что всё на этих гастролях пошло у нас наперекосяк. С самого начала. Голубоглазый процедил:

— А мне насрать, что ты потерпишь, а чего нет. Мне вообще насрать на тебя. Вы — заложники и больше ничего, запомни это.

С перепугу я начал мыслить абстрактно. «Мы спустились сюда с неба, как ангелы,— думал я,— знать не зная, что это ад. Наши пёрышки пойдут на перины, а наше мясо — на шашлычок…» Командир продолжал:

— Если будете слушаться, выполнять команды быстро и беспрекословно, можете остаться в живых. Нет — сдохнете точно. Это единственное правило. Ясно?

— Якхно,— выговорил я перекошенными губами, чувствуя, как струйка пота ползёт мне с позвоночника в задницу.

— Тогда бегом! — рявкнул голубоглазый, опуская бластер.— Вы,— обернулся он к нашим,— за ним!

И мы помчались по этой коммуникационной шахте и бежали минут пятнадцать, пока не упёрлись в наглухо закрытую типовую титановую дверь шлюза. Мы во множестве видели такие в этом «турне». «Командир» выругался и приказал:

— Всё. Отдыхать,— и сам первый выполнил свою команду, опускаясь на пол. И добавил безнадёжно: — Не успели.

— Что теперь, Веня? — спросил его, падая рядом, колонист, которого я без маски ещё не видел, а теперь узнал в нём ту самую рожу со шрамом во лбу, которая встречала нас, когда мы только прибыли на Марс.

— Будем ждать,— отозвался командир.— Если это наши почему-то закрыли, откроют. Если нет… Подождём.

— Может быть, сейчас, раз уж мы сидим…— начал, было, я, но «командир» оборвал меня:

— Заткнись!

Мы просидели так минимум минут двадцать, утирая липкий пот и озираясь по сторонам. Сбоку от двери я заметил стандартный модуль переговорника. Почему они не воспользуются им? Ах, да, они же не знают, кто их запер, «свои» или чужие, не хотят выдавать своё присутствие…

Безмолвие нарушил бородач:

— Похоже на абзац,— сказал он.

— Очень,— отозвался «командир».

— Слишком! — отчего-то радостно добавила рожа со шрамом.

И вновь повисла тишина. Вдруг переговорник зашипел, а затем раздался голос с поразительно будничными интонациями:

— Вениамин Аркадьевич, вы меня слышите? Это вас Потехин беспокоит.

«Потехин» — фамилия губернатора Марсианской колонии. Я ни разу не видел и не слышал его, но сразу понял, что это именно он. Аборигены переглянулись. Голубоглазый тяжело поднялся, подошёл к двери и коснулся сенсорной клавиши.

— Да? — отозвался он.

— Хорошо,— донеслось из коммуникатора,— рад вас слышать.

— А я не очень,— признался голубоглазый.

— А я вот, представьте, рад. Что не заставляете нас действовать вслепую. Спасибо.

— Не за что,— усмехнулся командир.

— Ну, не за что, так не за что,— согласился губернатор.— Давайте-ка вот что. Есть предложение. Ваших всех мы уже отловили, мятеж подавлен. Затея с захватом заложников и корабля провалилась. Так что, давайте так. Наши люди открывают шлюз, и вы без шума сдаётесь.

— Вообще-то заложники пока у нас. Наши требования…

— Бросьте, Вениамин Аркадьевич,— перебил его губернатор.— Какие они, к собакам, заложники? Добрались бы вы до корабля, тогда — да: связались бы с Землёй, показали бы их всему миру. Тогда бы и требования диктовали. А сейчас, если сдадитесь, мы их на Землю отправим, а не сдадитесь,— перестреляем вместе с вами.

— Надо сдаваться,— тихонько сказал Чуч, словно бы разговаривая с самим собой. Но никто на него не обратил внимания. А губернатор продолжал:

— На Земле прекрасно знают, что Марс — место опасное. Несчастные случаи тут — дело привычное…

— С‑суки,— сквозь зубы сплюнула рожа со шрамом.

— Вы не посмеете…— начал командир.

— Легко! — вновь перебил его губернатор.— И не надо горячиться, Вениамин Аркадьевич, мы же с вами интеллигентные люди.

— Если сдадимся, что они обещают? — тихо спросил бородатый, обращаясь к командиру.

— Я расслышал вопрос,— отозвался губернатор.— Мы ничего не обещаем. В случае, если вы сдадитесь, ваше будущее неопределённо. Но это, друг мой, очень много в сравнении с тем, что известно о вашем ближайшем будущем, если вы НЕ сдадитесь. По большому счёту, мне всё равно. Но мне жалко моих людей, я не хочу, чтобы вы стреляли в них. Вы и так погубили сегодня многих. Да и наши гости тут ни при чём. Короче,— в голосе губернатора появилось нетерпение.— На обсуждение вам — пятнадцать минут. Если через пятнадцать минут вы не дадите определённого ответа, мои ребята будут штурмовать.

И разговорник отключился.

Голубоглазый обернулся к своим.

— Вот так,— сказал он. Потом, помолчав, добавил: — Я живым не сдамся.

— Я тоже,— отозвался бородатый.— Рудники. Лучше уж сразу.

— А я бы сдался,— сказала рожа со шрамом.— Душа — не воробей, вылетит, не поймаешь. Хоть месяцок, да пожить ещё.

— Хорошо, договорились,— вдруг заторопился командир,— это твой выбор. Сделаем хотя бы что-то.— Он обратился к нам, точнее ко мне: — Слушайте меня. Мы умрём, но вы — единственная надежда, что это будет не зря.

За ухом ещё саднило, и мне сильно хотелось сказать что-нибудь злорадное, типа: «А‑а, вот ты как запел, когда прижало…» Но удержался, понимая, что им сейчас много хуже, чем нам.

— Земля должна знать правду,— продолжал «командир».

— Какую правду? — впервые за всё это время открыл рот Боб. Я глянул на него. Видок у него был не самый бравый. Ещё бы. Каково это — сознавать, что только сейчас кто-то погиб, закрыв тебя своим телом.

— Что на Марсе нет свободных колонистов,— ответил голубоглазый.

— Заключённые-смертники? — догадался Боб.

«Командир» отрицательно покачал головой. Тут влез Чуч:

— А спецназ?

— Да, вольнонаёмную охрану с большой натяжкой можно назвать свободными колонистами. Но основная часть населения — убитые на войне.

— Как это? — не поверил я своим ушам и вспомнил Козлыблина с его игрушкой.

— Вы вообще-то знаете, что на Земле идёт война? — устало спросил командир.

— Когда мы улетали, никакой войны не было,— возразил Чуч.

— А я что-то такое слышал,— вмешался Пилецкий.— Но не поверил. Глупость какая-то. Будто идёт война, но она виртуальная. Вроде компьютерной игры.

Повстанцы переглянулись и невесело посмеялись.

— Значит, информация всё-таки просачивается,— сказал командир.— Я тоже ничего толком не знал, пока сам не попал сюда. И это при том, что я больше десяти лет преподавал в университете историю. На Земле, милые вы мои заложники, идёт мировая война. В ней участвует двенадцать держав. Но, как вы верно заметили, никто никого не убивает, никто не портит технику и не сносит с лица земли города. Война ведётся на виртуальном уровне. Но периодически подводятся итоги в реале. Во-первых, выплачиваются контрибуции, во-вторых, в программах этих виртуальных войн фигурируют реальные люди…

— И всех, кого «убивают», отправляют на Марс! — догадался я.

«Командир» покачал головой:

— Всей Солнечной системы не хватило бы. Слава Богу, отправляют не всех, а только разность. Например, в определённый период с одной стороны погибло три миллиона двести человек, а с другой — три миллиона сто восемьдесят. Вот эти двадцать человек разницы и изымаются. Из обращения. И тут они работают в пользу противника.

— Ужас какой-то,— сказал Чуч.

— Это не ужас. Ужас был, когда их изымали, но никуда не отправляли, а просто убивали. Так было лет двадцать назад, ещё до колонизации Марса.

— Как выбирают, кого из «погибших» отправить? — спросил Пилецкий.

— Имена всех виртуально погибших известны. Но это сотни тысяч, а то и миллионы. Вычисляют разницу, а потом конкретные имена получают с помощью жребия. Точнее, методом случайных чисел.

— Как вы узнали, что вы… погибли? — спросил я.

— Вы военнообязанный?

— Да.

— Я тоже. Меня призвали. А о том, что я убит, я узнал уже на Марсе.

— Дикость какая-то,— потряс головой Чуч.

— Война — всегда дикость,— возразил командир.— Сейчас человечество пришло к самой, пожалуй, гуманной её разновидности.

— Колония международная? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Боб.

— Да, она делится на двенадцать губерний.

— Если вы сами говорите, что нынешняя война — самая гуманная, чего же вы тогда хотите? — спросил Пиоттух-Пилецкий.— Дезертировать из мертвецов?

— Это было бы неплохо,— сказал командир,— но сейчас — неактуально. Мы хотим, чтобы эта информация была открытой. Нельзя превращать людей в стадо, из которого на убой берут по жребию. А если уж это неизбежно, то человек должен хотя бы знать о такой возможности. Мы имеем сведения, что уже несколько лет жребий проходит нечестно, и случаи, когда правительство устанавливает бронь задним числом — в порядке вещей.

Меня осенило:

— А почему вы не торгуетесь? Поставьте условие, чтобы вас отправили с нами, дайте подписку о неразглашении…

Командир покачал головой:

— Во-первых, я просто не могу так поступить. Мятеж готовили сотни людей, я не могу их предать. Пусть лучше улетите вы, а с вами правда, чем мы с завязанными ртами. Во-вторых, живыми нас с Марса не отпустят всё равно, скорее перебьют вместе с вами, вы же слышали… Да я не уверен, если честно, что и вас-то отпустят.

— Отпустят,— возразил бородатый.— Если бы они хотели…

Но тут снова ожил коммуникатор:

— Что решили? — спросил губернатор.— У вас осталась одна минута.

— Сдаёмся! — крикнул «командир» и взглянул на бородатого: — Ты не передумал?

Тот покачал головой.

— Тогда отойдём. Стреляем на счёт «три». Режим поражения максимальный. Пока, ребята,— кивнул он нам, а «роже со шрамом» сказал: — Если получится, передай привет нашим. Сейчас посчитаешь нам.

— А может…— начал, было, я, но «командир» перебил:

— Не надо нас жалеть. Мы уже давно умерли.

Взяв по бластеру, они с бородатым отошли от нас на несколько шагов и встали друг против друга, прижавшись спинами к стенам тоннеля.

— Давай, считай,— скомандовал «командир».

— Раз.

Щёлкнули предохранители.

— Два.

Они направили стволы друг на друга.

— Три!

Короткая вспышка, звук, словно пламя вырвалось из огромной газовой горелки, и два обугленных тела повалились на пол.

— Что у вас там происходит?! — раздался встревоженный голос губернатора.— Мы вскрываем дверь!

— Валяйте! — отозвалась рожа со шрамом.

⁂

Потом был приём у губернатора русского сектора генерала Потехина, извинения за беспорядки и возмещение нам стоимости сломанных инструментов. Потом мы дали подписку о неразглашении по форме 001.

Нам сообщили, что погибшие повстанцы будут похоронены с почестями, как солдаты, убитые в бою. Нам сказали также, что, оказывается, «чекист» Смирнов был приставлен к нам, охранять наши жизни, и он с честью справился со своей задачей. Его тело будет отправлено на Землю, несмотря на дороговизну. Правда, Пила дал довольно циничное объяснение такой расточительности: «Его живого ведь должны были на Землю доставить. Так что — уплочено».

…Зальник мы всё-таки выпустили, только называется он «Live on the Moon», без Марса. Мне он не очень нравится, вялый какой-то и камерный. Но расходился он неожиданно хорошо, и, говорят, ряды наших поклонников пополнились любителями самодеятельной «костровой» песни. Что-то они в этом альбоме своё услышали.

А вот про наше пребывание на Марсе нигде никаких материалов не было. Вообще. Так что весь рекламный эффект, на который рассчитывал Ворона, пошёл насмарку. Я спросил его:

— Аркаша, а что, о Марсе совсем писать не будут?

Он наморщил лоб и переспросил:

— О Ма‑марсе? — Он у нас заикается, когда волнуется.— О каком Ма‑ма‑марсе?

Похоже, нет такой планеты в Солнечной системе.

Так что остались мне на память об этом полете, как единственный его результат, только длинные курчавые волосы на заднице. Оказывается, у всех космонавтов такие отрастают, так как в невесомости люди не сидят, не лежат и не травмируют тем самым луковицы волос.

…Иногда меня мучает мысль о том, что мы «не оправдали…», не стали борцами за справедливость и не пытаемся рассказать всем и каждому правду. Но я не представляю, как бы мы это сделали. Подписанные нами бумаги выглядели весьма недвусмысленно, и если бы я, например, выступил с публичным разоблачением, то меня просто-напросто засудили бы за разглашение государственной тайны на абсолютно законном основании. И по закону военного времени я однозначно схлопотал бы «вышку».

Правда, когда меня особенно прихватывает, я вспоминаю фразу «командира»: «Не надо нас жалеть. Мы уже давно умерли». И мне становится легче. В конце концов, они сделали свою игру и проиграли. Нам же они назначили роль бессловесных пешек, и мы её с успехом исполняем.

Но как-то, за бутылочкой, я всё-таки не удержался и рассказал обо всём этом Петруччио. Как ни странно, его больше всего зацепило, что обломок алмазного купола упал на то место, где должен был сидеть он.

— Опять я вытянул верную карту,— сказал он удручённо, почёсывая за ухом кота Филимона Второго.— Выходит, зря я надеялся, что утратил эту способность навсегда. Хорошо ещё, что я не знал этого вашего «чекиста» лично, а то бы совесть замучила.

А потом мы выпили ещё, и он предложил мне написать обо всём этом песню и даже название придумал: «Мертвецы на Марсе». Говорит:

— И разоблачим их всех к чёртовой матери!

Но я возразил:

— Никого мы не разоблачим. Никто даже и внимания не обратит, решат, что эти наши откровения — поэтический вымысел. Да и вообще, песни я хочу исполнять про живых и на Земле.

Потом мне ещё одна идея в голову пришла: связаться с Козлыблиным, да похимичить в той его «чумовой игрушке». Я говорю Петруччио:

— Дай-ка я от тебя Козлыблину позвоню.

А он — хлоп себя по лбу:

— А я-то никак вспомнить не могу, что мне все эти твои марсианские хроники напоминают! Когда вас не было, мне он среди ночи позвонил. «Поздравь,— говорит,— я послезавтра тоже на Марсе буду!» — и рожа у него от счастья сияет, как начищенный пятак. «Как это так? — спрашиваю.— Что за гон?» «Да я тут одну игрушку взломал окончательно, а главный бонус в ней — отправка на Марс!» «Ну, поздравляю,— говорю,— удачи тебе». А сам, конечно, не поверил ни фига, решил, что он переел чего-то, и у него крышу сорвало…

Я тут же позвонил Козлыблину. Но его ДУРдом[1] ответил, что хозяина забрали в армию и он велел передавать всем приветы…

Ох, и нажрались же мы с Петруччио в тот вечер.

Андрей Щербак-Жуков

Самый важный контакт

— О каких марсианах ты говоришь! — негодовал Роберт.— Нет никаких марсиан! Мы — марсиане! Да-да! Мы! И никаких других марсиан не осталось… И ты это прекрасно знаешь!

Клариса ничего не ответила. Умная женщина — она ждала, пока муж успокоится. За пятьдесят без малого лет, прожитых вместе, она научилась чувствовать и понимать его, как не умела ни одна из женщин, живших на Земле. А вот он, напротив, утратил всякую способность понимать кого-либо кроме себя самого. Да и в себе-то частенько путался.

Роберт описал несколько кругов по периметру комнаты, служившей ему кабинетом, и замер. Взгляд его остановился на портрете отца, висящем над рабочим столом, а потом медленно спустился вниз — на знамя Независимого Марсианского государства, стоящее в углу. Красно-синее полотнище любовно вышили и обметали дочери Майкла и его внучки.

Возбуждение несколько утихло, и он плюхнулся в плетёное кресло — прикрыл веки и пальцами помассировал глазные яблоки.

— Впрочем, ты ведь этого не видела…— произнёс он уже совсем другим голосом. Голосом уставшего, далеко не молодого уже мужчины, взвалившего на себя больше, чем он в состоянии вынести. Он ещё чуть-чуть помолчал.

— А я видел. И хорошо это помню! — продолжил Роберт,— Я хорошо помню тот канал… Он был длинный, прямой, холодный. В его влажном зеркале отражалась ночь. Майкл сказал: «Мне всегда хотелось увидеть марсианина. Папа, ты обещал мне его показать». И вот тогда отец и сказал свои гениальные слова — слова, определившие всю нашу жизнь на этой планете, слова, которые потом были высечены на камне, установленном в центре Нового Миннеаполиса, слова, которые теперь заучивают в школе наши дети… Наши с тобой дети и внуки, Клариса, дети и внуки Майка и Тимоти…

— Бобби, ты не на трибуне…— попыталась прервать его речь Клариса. Однако он ничего не слышал, как не слышит ничего токующий по весне глухарь.

«Кто такой глухарь?» — подумала Клариса. И сама ответила себе: «Птица отряда куриных». «Что такое „ток“? Брачный танец глухаря… Сколько таких вот абстрактных знаний хранится в памяти новых марсиан. Названия птиц, зверей, растений, забытых предметов и агрегатов. Надо ли всё это помнить? Надо ли учить всему этому новые поколения детей? Не знаю…»

— Ты, конечно же, знаешь эти слова,— продолжал между тем Роберт,— но я всё равно произнесу их для тебя сейчас. Потому что эти слова — наше всё…

«Всё токует»,— несколько раздражённо подумала Клариса. А потом она пришла к мысли, что, может быть, это даже и хорошо. Может быть, это умение говорить выспренно и самозабвенно и есть самое главное качество её мужа. Именно из-за этого его, а не старшего из братьев — Тимоти — выбрали президентом Независимого Марсианского государства после смерти их отца. Именно такой вожак сейчас нужен — уверенный в себе и в своих людях, готовый идти, не останавливаясь, и вести за собой, даже если не знает, куда идёт и ведёт. А Тимоти… Он слишком задумчив, слишком интеллигентен. Он бесполезен, если нужно не просто жить, а — выживать. Вот он и самоустранился — неизвестно где изучает какие-то марсианские рукописи, остатки местной цивилизации. Уже многие годы о нём ничего не слышно…

Клариса думала о своём, а Роберт тем временем продолжал:

— Стоя на берегу канала, отец посадил Майкла себе на плечо и показал прямо вниз. «Вот они, марсиане,— сказал он.— Вот они смотри, сынок. Мы теперь марсиане!»

Роберту было всё равно, перед кем выступать: перед всеми жителями Нового Миннеаполиса или единственно перед своей женой. Он вытер платком пот со лба и успокоился.

— Да я не слышала этих слов, мы прилетели несколько позже,— сказала Клариса.— Но и я сделала многое, чтобы эта фраза стала главным принципом нашей жизни. Не забывай об этом!

— Я помню об этом… Вы прилетели несколько позже. Но раньше вас прилетели русские! И об этом тоже не следует забывать!

— Русские?

— Ну, а у кого же ещё из наших врагов могла быть ракета? Не у арабов же!..

— Почему вы решили, что это враги?

— А кто ещё? Они же были чужими! Совсем чужими! Своих бы мы узнали сразу.

Клариса молчала, и Роберт — лишь бы не упустить инициативу — продолжил рассказывать о том, о чём знали все жители города. Недолгая полувековая история поселения основательно преподавалась в школе, так что её знали на зубок даже дети самого младшего поколения.

— Мы думали, что это вы,— рассказывал он.— Мы бежали навстречу, радовались. Но ракета оказалась незнакомой. Чужой! А когда мы увидели этих парней в странных шубах мехом внутрь и шапках с тремя ушами, всё стало ясно. Нет ничего удивительного — у русских тоже нашлись умники, которые увели откуда-то ракету и успели улететь на Марс, пока Земля не разорвалась на мелкие кусочки… В тот день мы разошлись в разные стороны, рассудив, что Марс большой, и его хватит всем. Но время шло, наша колония росла, повзрослели дети, появились внуки… Их тоже стало больше. Наши города оказались слишком близко! Мы невольно начали сталкиваться с ними. Что нам делать теперь? Вот о чём нужно думать! А не о каких-то марсианах. Ведь известно же, что настоящие марсиане вымерли ещё в прошлом веке, когда земляне только появились на этой планете. Да и за пятьдесят лет жизни здесь мы не встречали никого, кроме этих русских…

— И, тем не менее, это факт,— сказала Клариса.— Внуки Майкла — Том и Джек — патрулировали вчера Дальние Холмы и видели странное существо, совсем не похожее на человека. Не похожее ни на что. Они так и сказали: «Мы никогда не видели ничего подобного».

— На кого же оно было похоже?

— Мне трудно сказать… Спроси лучше мальчиков сам.

— Я-то спрошу… Но почему ты решила, что это марсианин?

— Известно, что марсиане умели принимать самые разные обличья. В книгах об освоении Марса зафиксирован случай, когда марсиане принимали образы умерших землян.

— А не проще ли представить, что это просто фантазия?

— Что именно?

— Да и то, и другое. И тот случай, описанный в книгах, и то, с чем мы имеем дело сейчас. Мальчишкам свойственно фантазировать! Или просто они устали, переутомились, может быть, даже уснули…

— И вдвоём увидели один и тот же сон?

— Ну, не знаю… Я скорее поверю, что там на поверхность выходят какие-нибудь галлюциногенные газы… Но марсиане — это полное безумие… Тимоти многие годы изучал всё, что было связано с этой цивилизацией, он облазил все развалины, исследовал все города, до которых смог дойти пешком, но и он не допускал даже мысли о том, что где-нибудь могли сохраниться живые марсиане… Нет-нет… Об этом не может быть и речи…

— Кстати, где сейчас Тимоти, как его найти? Именно сейчас он бы нам не помешал.

— Он исчез больше десяти лет назад. В тот самый год, когда произошла первая стычка с русскими… Да-да, именно в тот самый злосчастный год.

— Что значит исчез? Ты говорил, что он отправился в экспедицию!

— Да, я говорил так… Я так решил, потому что куда же ему ещё деться, кроме как отправиться в экспедицию. Его же больше ничего не интересовало! Пыльные древности он любил больше, чем живых людей.

— Значит, вы с ним не разговаривали? — Клариса была крайне удивлена.— Он ничего не говорил тебе?

— Нет, он не говорил со мной. Он просто собрался и ушёл,— Роберт был несколько растерян, тема разговора ему не нравилась, однако он, как ему казалось, вполне владел ситуацией.

— И за эти годы ты ни разу не вспомнил о брате? Не поинтересовался, что с ним, где он, жив ли вообще?

— Ты же знаешь, сколько у меня дел. На мне же вся колония. А он всегда был асоциален, всегда держался в стороне от общих дел… И то, что он ушёл — это, несомненно, к лучшему.

— Может быть, с ним что-то случилось! — негодовала Клариса.

— Вполне может быть. Но тогда он сам во всем виноват! — парировал Роберт.— Более того, если бы он не ушёл сам, с ним нужно было бы что-то делать. Ведь он начал целенаправленно подрывать мой авторитет. Неужели ты не помнишь!

Разговор начинал всё сильнее раздражать его.

— Помню,— только и ответила Клариса.

— Ну, хватит об этом,— сказал Роберт примирительно, но твёрдо, тоном, не допускающим возражений.

Клариса и не собиралась возражать, разговор и так затянулся, а у неё ещё сегодня было много дел. Ведь она, как-никак, тоже не последний человек в этом беспокойном мире, в этой всё разрастающейся колонии. Если Роберт занимал Пост президента, то его супруга Клариса выполняла функции, если можно так выразиться, министра культуры и социального обеспечения. В её ведении были школа и больница, она помогала в устройстве быта и воспитании детей.

— И всё-таки, пожалуйста, поговори лично с Томом и Джеком,— сказала она, выходя из кабинета мужа.

— Обязательно поговорю. Прямо сегодня. У меня ведь сейчас будет Большой Совет — вот и вызову их, пусть расскажут всем сразу.

Кларисе нечего было делать на заседании,— в Большой Совет входили только самые старшие мужчины. В тот день у неё были дела в школе. Нужно было утвердить с учителями программу для новой группы малышей.

Она шла по Новому Миннеаполису и радовалась. Она любила свой родной город. Она плохо помнила Землю, плохо помнила перелёт с одной планеты на другую, все самые яркие воспоминания её детства были связаны с Марсом и, конечно же, с этим городом.

Старые дома, оставшиеся ещё от марсиан, здесь бережно сохранялись. Они были похожи на невиданные растения, по воле могущественного волшебника застывшие в камне. Древние маги ушли, а творения их рук остались переживать годы и поколения.

Старые здания стояли, однако со всех сторон к ним пристраивались одно- или двухэтажные флигели, выдержанные уже в традициях земной архитектуры. Вот ведь странно: строители, не помнящие толком домов своих дедов и прадедов, невольно воспроизводили их на новой территории. Пристройки эти были в основном из дерева, реже из грубого камня, иногда — из обломков других домов, не выдержавших всё-таки напора времени и рухнувших до того, как пришли бережные люди, готовые их сохранять.

Школа находилась на одной из старых улиц. Мудрый Уильям Томас организовал её в просторном марсианском здании сразу после того, как обустроил дом для своей семьи. Он уже тогда думал о будущем, о том времени, когда детей будет много и их нужно будет собирать и учить.

Здесь же, на этой улице прошло детство Кларисы, здесь она прыгала с сёстрами через скакалку, здесь играла в прятки с юными Бобом и Майклом, здесь снизу вверх смотрела на старшего Тимоти, вечно таскавшегося с каким-то недоступными её детскому пониманию марсианскими древностями…

«А все-таки Бобби и теперь, как мальчишка,— подумала она.— Он ведь и теперь ревнует весь мир к своему старшему брату Тимоти, как ревновал когда-то их, сестёр Эдвардс, когда они просили взять их на раскопки. Мы все здесь словно остановились в процессе взросления. Мы все в свои пятьдесят с лишним — немножечко дети. И город наш, если приглядеться, кажется каким-то игрушечным, и все дела наши какие-то ненастоящие. Вот только, пожалуй, нет никого страшнее, чем заигравшиеся дети».

Если в разговоре с женой Роберт позволял себе быть несколько растерянным, то на заседании Большого Совета он был предельно собран и даже жесток.

— У нас случились непредвиденные трудности,— сказал он собравшимся.— И мы сегодня — я подчёркиваю, именно сегодня — должны решить, что нам с ними делать. Почему — я не буду вам объяснять.

— Какие могут быть объяснения, если всё уже готово, если дальше нельзя тянуть,— поддержал брата Майкл.— Так что же случилось?

— В общем-то, пустяки…— продолжил Роберт.— Хочется верить, что всё обойдётся. И всё-таки закрывать на это глаза нельзя. Сегодня мне сообщили, что во время вчерашнего патруля твои внуки Том и Джек видели странное существо, не похожее на человека. Ты что-нибудь слышал об этом?

— Да, они мне докладывали ещё вчера, но я только посмеялся. Это же чушь какая-то. Марсиане вернулись!.. Этого просто не может быть.

Пока представители старшего поколения обменивались мнениями, их дети молчали и слушали — дисциплина в Новом Миннеаполисе была железной.

— Марсиан, действительно, не может быть,— сказал Роберт.— Но могут быть козни русских!

Члены Большого Совета замерли.

— Давайте ещё раз все вместе выслушаем ребят,— предложил Джордж, сын Майкла и отец Тома и Джека.— Они ждут за дверью.

— Пожалуй, стоит позвать,— с некоторой неуверенностью произнёс Майкл.

— Зовите! — подвёл черту Роберт.

Вошли двое близнецов, похожих, словно две ягоды на одной ветке. Они заметно волновались из-за того, что вдруг оказались в центре внимания старших.

— Расскажите, что вы видели, дети мои,— мягко попросил Роберт.

— Сэр, мы патрулировали Дальние Холмы,— сказал Том, а может быть, Джек.

— Был полдень, на небе не было ни единого облачка,— добавил Джек или, может быть, Том.

— Мы засели на вершине Пятого Холма, русский город был как на ладони.

— Вдруг на соседнем — Шестом — холме мы увидели фигуру.

— Кто из вас увидел её первым? — спросил Роберт.

— Мы увидели её одновременно, сэр,— хором сказали Том и Джек.

— Что же это было? — спросил Майкл.

— Мы не знаем, сэр.

— Это существо не похоже ни на что из виденного нами.

— Как оно выглядело? — поинтересовался Роберт.

— Существо передвигалось на двух ногах, и ростом было несколько ниже человека.

— Его голова по сравнению с туловищем казалась очень крупной.

— На голове такие же крупные уши.

— Может быть, правильнее будет сказать, локаторы.

— Да-да, локаторы — потому что каждый больше самой головы.

— Локаторы эти были чёерного цвета, а впереди вытянутая морда, как у какого-нибудь животного.

— Она была белого цвета. А на самом кончике морды…

— На носу…

— Да, на носу — чёрный набалдашник.

— Глаза тоже очень крупные — прямо окуляры.

— Руки и ноги — тонкие…

— Они скорее похожи на манипуляторы — суставов не видно!

— На ногах — огромные башмаки…

— Наверное, для устойчивости…

— На шее повязано что-то яркое — может быть, флаг или штандарт.

— Он развевался на ветру.

— Что делало это существо? — спросил Роберт.

— Оно махало нам рукой.

— И подпрыгивало на месте.

— Но мы были так удивлены, что поспешили вернуться в город.

— Мы вовсе не испугались — просто решили сообщить об этом существе старшим.

— Вы правильно поступили, дети мои,— успокоил разволновавшихся Тома и Джека Роберт.— Вы всё сделали правильно. Спасибо вам за рассказ, вы свободны.

Когда дверь за подростками закрылась, в кабинете началось обсуждение:

— Большие башмаки — это существо приспособлено к меньшей гравитации. Оно прилетело с другой планеты…

— Глаза и уши — это, конечно, окуляры и локаторы. У живых существ таких не бывает.

— Это робот.

— Это тайные разработки русских. Машина убийства.

— В таких условиях, которые здесь есть, невозможно создать робота. Нужны заводы, лаборатории…

— От русских можно ждать чего угодно!

— День был жарким — ребята могли и перегреться на солнце.

— И оба увидели одно и тоже?!

— А почему бы и нет — они же двойняшки. У них, наверное, и сны одинаковые!

Версий высказывалось много, однако ни одна из них не смогла возобладать над другими. Роберт внимательно слушал всех, сам же не спешил высказываться — казалось, у него вовсе нет своей версии произошедшего. Он долго молчал, а потом резко прервал споры:

— Так дискутировать можно до самого утра. А нам сейчас важно не это. Нам сейчас важно решить не что это было, а что нам в связи с этим делать.

Все затихли и задумались. Простота и неоспоримость сказанного охладила пыл всех спорщиков.

— Ставлю на голосование,— таким же, не терпящим возражений, тоном произнёс Роберт, чётко проговаривая в установившейся тишине каждое слово и расставляя их обособленно друг от друга, как солдат на плацу.— Как мы должны теперь поступить: в соответствии с заранее разработанным планом завтра утром напасть на поселение русских и уничтожить их или же изменить наши планы и отложить штурм, пока не разберёмся, что же это было? Прошу голосовать.

Голосование было тайным. Самый молодой член Большого Совета обошёл всех с большой коробкой, потом её вскрыли, подсчитали голоса. Большинство высказалось за немедленный штурм русского города.

Мужчины Нового Миннеаполиса давно готовились к этой операции. Руководил подготовкой Большой Совет. Собственно для этого он и был создан президентом, а вовсе не для «коллегиального решения хозяйственных нужд», как думала Клариса, как было официально заявлено всем непосвящённым в это дело.

Новые марсиане всегда уделяли большое внимание физической подготовке молодёжи и укреплению обороноспособности. Боевой отряд рослых парней был хорошо вооружён и неплохо натренирован. У всех были ружья и пистолеты, а пять лёгких пушек с вершины самого большого из Дальних Холмов должны были прикрывать их молниеносный штурм своим огнём. Операцией, как и её подготовкой, командовал сам президент Независимого Марсианского государства Роберт Томас.

Марсианская ночь тиха и неподвижна. Кажется, всё в этом мире замирает, когда на поверхность планеты спускается тьма, все затихает в напряжённом ожидании нового дня, затаивается, чтобы с первыми лучами нового дня вернуться к жизни.

Клариса, как и все женщины Нового Миннеаполиса, спала, когда мужчины выступили в поход. Затемно они должны были занять позиции на холме, укрепиться, поставить пушки. А с первыми лучами солнца — светает на Марсе очень быстро — должен был начаться штурм.

Ребята действовали чётко и слаженно, Роберт невольно залюбовался ими. Собрались быстро, шли бесшумно, уверенно, друг у друга под ногами не мешались, каждый точно знал круг своих задач. Как будто это не первая их серьёзная боевая вылазка, как будто они всю жизнь тем и занимались, что уничтожали вражеские поселения.

Русский город был прямо под ними. Роберт лишний раз поразился, насколько стратегически не выгодно было его изначальное расположение. Все жизненно важные здания — как на ладони. Всё простреливается. Причём их Новый Миннеаполис в этом смысле отнюдь не отличается в лучшую сторону. Роберт это давно заметил, потому и спешил напасть первым, пока этого же не предприняли враги. Марсианские города не были приспособлены для войны. А земляне поначалу ничего своего не строили — занимали готовое. Потом, когда поднялись да обустроились… Ну, не срываться же с насиженного места!

Роберт догадывался, что марсиане, выбирая место для нового города, руководствовались чем угодно, но не вопросами обороны. Чем же? Какая-то неуловимая для понимания землянина внутренняя эстетика во всём этом присутствовала. Может быть, как-то по-особенному здесь дули ветра, может быть, лучше, чем в других местах, грело солнце, может быть, в недрах планеты именно в этом месте было что-то, заслуживающее предпочтения. Это только предстоит понять. А сейчас другая задача — конкретная и неотложная.

Роберт стоял на самой вершине холма. Сквозь окуляры бинокля он всматривался в едва различимый горизонт — туда, где должен был появиться первый луч солнца. Он и будет сигналом к началу штурма, поскольку в темноте вести боевые действия невозможно — и на расстоянии в несколько шагов почти ничего не видно, такие на Марсе ночи.

Подошёл Майкл.

— Как там дела? — спросил Роберт.

— Всё в точности по плану, ни единой осечки.

Роберт и так знал, что всё по плану, всё без осечек — если бы было по-другому, уже давно бы доложили. А спросил он просто потому, что очень уж приятно чувствовать себя во главе такого отличного боевого формирования.

— Все готовы и ждут приказа,— добавил Майкл, чуть помолчав.

Роберт не отрывал бинокля от глаз.

Луч солнца, оказавшийся сегодня самым смелым и решительным, не думая о последствиях, выскочил из-за крутого горизонта. В один момент он окрасил небо в самые разные оттенки красного — от ярко-алого до густо-малинового. Всё воздушное пространство заиграло яркими сполохами, загорелось, заблестело, запереливалось…

Майкл ждал команды к штурму, но её всё не было.

— Не пора ли, Боб? — нерешительно поинтересовался он.

Майкл смотрел по сторонам и с неудовольствием замечал, как стремительно мир вокруг заливался светом — из мертвенно-чёрного становился сочным и полнокровным.

Он не сразу заметил, что происходит с его братом.

У Роберта руки бились мелкой нервической дрожью, а сам он как бы полуприсел, словно ноги его готовы были подогнуться. Из-под плотно прижатых к лицу окуляров бинокля медленной струйкой вытекали слёзы.

Два вопроса прозвучали одновременно.

— Что с тобой? — спросил Майкл.

— Что это? — спросил Роберт.

Он протянул брату бинокль, но то, что так неожиданно взволновало его, можно было заметить и невооружённым взглядом.

Прямо перед ними, чуть ниже по склоны холма стоял тот, о ком вчера говорили на Большом Совете. Он был в точности таким, как его описали Том и Джек: небольшое тельце и крупная голова, большие круглые уши, большие глаза, вытянутая мордочка с чёрной пимкой носа на конце, на ногах огромные башмаки, на руках белые перчатки, а на шее большой бант. Он задорно улыбался и приветливо махал лапкой.

И Роберт, и Майкл, конечно, вспомнили это нелепое существо. Они вспомнили Землю, детство и вдвоём одновременно — один и тот же день. Война тогда ещё не началась, ничто даже ещё не предвещало её страшный приход. С утра все были по-особенному радостны и полны ярких предчувствий, потом мальчиков одели в самые красивые наряды и повезли в Диснейленд. Потом они неоднократно видели Микки-Мауса по телевизору. Кому-то из знакомых ребят больше нравились «Утиные истории», кому-то «Король-Лев», но Боб и Майкл и слушать ни о чём не хотели, кроме мультяшек о маленьком мышонке. А потом началась война, и мультфильмы показывать перестали…

И вот сейчас забытый герой их безвозвратно потерянного детства стоял перед ними и приветливо махал своей пухлой лапкой. Братья смотрели на него и не могли пошевелиться, а всё их воинство стояло и ждало от них какой-либо команды.

— Привет, Боб! Привет, Майкл,— сказал Микки-Маус.— Вы же не будете стрелять в меня?!

Он сделал несколько шагов вверх по склону.

Роберт очнулся первым и отдал команду — всё-таки он оставался главнокомандующим.

— Никому не стрелять — хрипло произнёс он.— Отставить штурм…

Микки-Маус сделал ещё несколько шагов вперёд.

Роберт и Майкл не могли сделать ни шага. Микки-Маус подошёл к ним вплотную и взял за руки.

— Пойдём,— поманил он.— Пойдёмте, я познакомлю вас с вашими соседями.

Роберт посмотрел вперёд, на русский город.

— Нет, не туда,— сказал Микки-Маус.

И только теперь Роберт заметил, что освещённый утренним солнцем город у подножья холма пуст. А между тем в это время на его улицах и площадях уже должно было начаться движение. Однако ничего такого не было. Зато соседний холм, словно злобный ёж, ощетинился стволами пушек. Четыре, пять, шесть… Их было больше, чем на этом холме. К тому же у них была более удачная позиция. Воинство Нового Миннеаполиса готовилось к штурму города, и все пушки были выстроены в линию, параллельную городской стене. А сейчас враг оказался сбоку, чуть ли не в тылу. «Хитрые русские,— подумал Роберт.— Они каким-то образом разгадали наш манёвр и довольно ловко поймали нас в ловушку. Если сейчас начнётся бой — нам конец».

Но бой не начинался. Русские тоже затихли.

— Что же вы стоите,— сказал Микки-Маус.— Пойдёмте же…

Микки-Маус повёл Роберта и Майкла вниз по склону, в сторону того холма, на котором обосновались русские.

Мужчины безропотно подчинились. «Терять уже нечего»,— промелькнуло у Роберта в мозгу.

Они приближались к подножью холма. На полшага впереди шествовал Микки-Маус, а за ним, послушно взявшись за его мягкие лапы, словно нашкодившие дети, плелись Роберт и Майкл. «Почему же русские не стреляют?» — подумал Роберт. Он поднял голову и заметил, что им навстречу со второго холма тоже спускается делегация.

Впереди также шёл какой-то необычный зверёк. У него были такие же, как у Мики-Мауса большие уши, но только располагались они не на макушке, а по бокам головы. Мордочка, или в данном случай точнее будет сказать, лицо было круглым, нос — словно треугольник. Глаза — такие же большие и наивные, к тому же обрамлённые длинными девчачьими ресницами. И руки, и ноги второго парламентария были короткими, а всё тело покрывал коричневый мех. Это странное — тоже, судя по всему, мультипликационное — существо вело за собой немолодого уже мужчину. Он был так же ошарашен, как и Роберт с Майклом, но так же покорно шёл за своим мохнатым проводником. Надо полагать, что это был лидер русских — ни Майкл, ни Роберт не знали, как он у них именовался.

Делегации встретились в низине между двух холмов, необычные парламентарии отошли в сторону, давая возможность людям пожать друг другу руки. А несколько в стороне, до поры никем не замеченный, стоял седовласый старик. Это был Тимоти. Ведь он действительно нашёл настоящих марсиан, он достиг с ними взаимопонимания, он овладел многими их науками, изучил искусство… Однако всё это казалось ему неважным по сравнению с той встречей — тем контактом — который должен был произойти сейчас в низине между этими двумя холмами.

Владимир Михайлов

Джокеры Марса

Теперь, чтобы улететь с Марса, выстраиваются очереди — потому что, как всегда было в земной практике, спрос опережает предложение, в том числе и тогда, когда речь идёт о транспортных услугах. И это несмотря на то, что за последний год число рейсов увеличилось вдвое. Раньше корабли уходили на Землю недогруженными, сейчас стартуют забитыми под завязку, так что желающим улететь приходится начинать хлопоты заблаговременно. То же самое относится и к отправке грузов, включая личный багаж. Конечно, всё могло бы выглядеть иначе, если бы на линию поставили ещё хотя бы два корабля, а на Марсе увеличили штат таможенников; жизнь настоятельно требовала таких перемен — но всем известно, что любое решение должно вызреть, а зреет оно долго.

Люди, трезво оценивающие обстановку, стараются провести свой груз через марсианскую таможню заблаговременно: лучше пусть потом полежит какое-то время на складе космодрома, чем оказаться в ситуации, когда за час до отлёта на таможне тебе заявят: «Досмотреть сможем не раньше чем послезавтра». Это может привести к тому, что своё убытие придётся отложить; есть, разумеется, и другой вариант, всем понятный, но он ведёт к немалым расходам, которые никто не компенсирует. Нет уж, куда лучше пройти досмотр заранее, в один из тех немногих дней, когда после очередного старта натиск на таможню ослабевает.

Зеро Худог принадлежал к людям предусмотрительным. И свой багаж — весьма увесистый контейнер — привёз на таможню ровно на две недели раньше, чем мог бы. Один контейнер из тех двух, с какими предыдущим рейсом прилетел на красную планету,— как он указал в иммиграционном листке, «для совершения деловых операций в области торговли произведениями искусства».

Он рассчитал правильно: не прошло и двух часов, как его транспортируемое имущество было не без усилий водружено на таможенную стойку, и начался неизбежный в подобной обстановке диалог — после того, разумеется, как инспектор ознакомился с декларацией:

— Итак, что вывозим?

— По-моему, в декларации всё перечислено. Не так ли?

— Хотелось бы услышать подтверждение от вас самого. Чтобы потом не оказалось, что декларацию заполняли не вы лично, а кто-то другой по вашей просьбе, и этот другой что-то упустил или, наоборот, добавил…

— Ну, что же,— согласился Зеро Худог,— в вашем рассуждении есть свой резон. Готов подтвердить: декларация заполнена лично мною и в контейнерах содержится именно то, что в ней поименовано.

— И ничего сверх того?

— Гм,— сказал Зеро.— Надеюсь, что ничего.

— Кажется, вы не совсем в этом уверены? — насторожился таможенник.

— Я человек опытный,— заявил Зеро Худог.— Багаж подготовлен мною к отправке ещё два дня тому назад. Эти два дня он хранился в кладовой отеля «Порт-Арес», и, как вы понимаете, я не сидел всё это время там на привязи: у меня оставалась ещё куча дел. Однако, поскольку контейнеры были заперты и замки не нарушены, полагаю, что никто ничего мне не подсунул. Хотя вы лучше меня знаете, что порой такое случается. Но не со мной, надеюсь.

— В этом-то всё и дело,— подтвердил инспектор.— И потому, для вашего и нашего спокойствия, вынужден просить вас открыть этот ваш сундук.

— Боюсь, инспектор,— сказал Зеро Худог,— что это будет лишней потерей времени. Уверяю вас…

— Тем не менее я настаиваю.

— Ну что же,— пожал Зеро плечами.— Если это развлечет вас…

И, вынув из кармана кошелёчек с карточками, выбрал одну из них, вставил в скважину и нажал замочную кнопку.

— Господь Вседержитель! — не сдержался таможенник, одновременно закрывая уши ладонями.— Это ещё что?

Вопль этот, звучавший на пределе громкости, всё же не смог заглушить адский вой, мгновенно заполнивший весь таможенный зал.

— Теперь вы понимаете,— не без иронии проговорил Зеро Худог, когда вой прекратился столь же внезапно, как и начался,— что мне трудно что-нибудь подложить без моего ведома?

— Не факт,— ответил таможенник.— Любой профессиональный взломщик сумел бы без особого труда…

Не договорив, он вытянулся и по-военному поднёс руку к козырьку:

— Инспектор Бобис, директор. Нахожусь при исполнении служебных…

— Вижу,— прервал его подошедший.— Что тут у вас за кошачий концерт? От такого шума можно с ума сойти. Это таможня, Бобис, а не молодёжная дискотека где-нибудь на Старой планете. Ну?

— Это моя вина, директор,— покаялся Зеро Худог.— Инспектор попросил открыть контейнер, а все мои замки — с защитой. Я понимаю, это несколько старомодно, слишком мало кваркотроники, скрытой съёмки и тому подобного. Но действует безотказно, поверьте опытному путешественнику. И ломается только вместе с кораблём, никак не раньше.

Директор таможни немного подумал, прежде чем признать:

— Это не противозаконно, хотя и противно. Инспектор, вы уже посмотрели, что пассажир охраняет столь тщательно? Понимаю, что ещё нет — ведь замок только что сработал. Ну, что же — мне и самому стало интересно. Уважаемый владелец, раз уж мы стойко перенесли вашу акустическую пытку, может быть, порадуете нас интересным содержанием? Интуиция подсказывает мне, что подобные концерты не устраивают без серьёзной причины.

— Если вы хотите меня обидеть, директор,— откликнулся Зеро Худог,— то вам не повезло: я не из тех, кто обижается по пустякам. Смотрите, ради бога: за погляд, как говорится, денег не берут — тем более с чиновников. Скорее уж наоборот. Прошу вас, не принимайте это за намёк.

И плавным, можно даже сказать, элегантным движением руки он откинул тяжёлую крышку.

— Бобис? — вопросительно произнёс директор.

— Да, разумеется, директор. Вот декларация. Сравниваем. Итак: «Сувениры марсианские» — розовая галька с бывшего морского дна, не обработанная, сто двадцать четыре предмета, общий вес — шестнадцать килограммов…

— Стоп. Вывозной сертификат?

— Конечно же, директор,— поспешил Зеро.— Вот, пожалуйста.

— Покажите. Так, с этим порядок. А свидетельство о стерилизации? Если вы не позаботились…

— Думаете, я не знаю порядков? Вот, будьте добры, ознакомьтесь.

— Ну-ка… Так. Хорошо. Вывозится законно. Это всё?

— Ещё нет. Тут дальше стоит: «Марсианские пейзажи. Виды пустыни. Кратеры. Горная страна». Живопись светящимися красками на плоских обломках вулканических пород, сверху покрытых нерастворимым лаком земного производства. Восемьдесят два предмета, общий вес…

— Подробности не обязательны. Сертификат? Стерилизация? Предъявите. Так. Покажите эти пейзажи. Нет ли среди них изображений космодрома и иной инфраструктуры «Освоения»? Вы в курсе того, что изображать можно, помимо природы, только жилые объекты, но никоим образом не…

— Можете поверить мне на слово, директор…

— Не могу: эту способность я утратил давным давно. Покажите мне.

— Для этого придётся выгрузить всю гальку…

— Если бы вы начали сразу, то выгрузили бы уже половину. Не заставляйте нас ждать попусту.

— Ну, если вы настаиваете…

И Зеро Худог, печально вздохнув, принялся выгружать плотные мешочки с галькой.

— Ну, вот вам пейзажи, директор.

— Инспектор, просмотрите их с первого до последнего. А вы, пассажир, будьте настолько любезны — развяжите ну вот хотя бы этот мешочек. Хочу посмотреть, как эта галька выглядит. Я до сих пор так и не нашёл времени побывать на сухом дне.

— Вы и в самом деле хотите?..

— Разве я выразился неясно?

— Да пожалуйста! Сделайте одолжение! Сколько угодно. Этот мешочек? Нате! А может быть, ещё и вот этот? И тот — хотите? А если все подряд?

— А что вы, собственно, нервничаете? С чего бы?

— Гм. Простите, директор. Знаете, Марс плохо действует на меня. Что-то тут есть такое…

— Это вы говорите?! Что же можем сказать мы, после стольких лет безвылазного сидения здесь?

Признавая это, директор запустил пальцы в мешочек, ощупью перебирая округлые камушки, приятно холодившие кончики пальцев: в таможенном зале, вопреки громкому названию, представлявшему собой всего лишь не очень большую комнату, было тепло, почти жарко. Ощущение удовольствия заставило чиновника даже закрыть глаза и — бессознательно, наверное — приподнять уголки рта в лёгкой улыбке…

И вдруг всё исчезло: лоб нахмурился, веки взлетели до предела, взгляд упёрся в Зеро Худога, а пальцы извлекли из мешочка нечто, на гальку не совсем походившее, а ещё точнее — совершенно не похожее:

— Ну-с, пассажир, а это, по-вашему, что такое? Галька? Право же, очень странная галька, вам не кажется? Посмотрите, инспектор!

И в самом деле, на обкатанный водой, пусть и миллионы лет назад, камушек предмет, вытащенный директором из мешочка, никак не походил.

Это был кусочек марстекла — марсианского вулканического стекла — во всяком случае, этот минерал официально было принято считать именно вулканическим стеклом, хотя он и не вполне совпадал с земным обсидианом. Но главное сейчас скорее всего заключалось в том, что этот природный продукт был, несомненно, обработан не древней водой, но инструментом, то есть, безусловно, являлся артефактом. И если марстекло, даже необработанное, для вывоза было строго запрещено, то изделия из него, среди которых попадались даже продукты творчества древних, давно исчезнувших с лика планеты марсианских рас, и подавно. Изделия эти, представлявшие на Земле неимоверную ценность для учёных, а ещё большую — для коллекционеров, считались достоянием Губернаторства, и попытка вывести хоть одно из них с планеты без правительственной лицензии являлась серьёзным нарушением закона; а лицензии на такой вывоз вообще не выдавались.

— Оч‑чень интересно, пассажир, не так ли? — В голосе директора прозвучал откровенный сарказм. — Это, по-вашему, розовая галька? Значит, я заболел дальтонизмом, потому что мне этот цвет представляется тёмно-зелёным, а в глубине переходящим в красный. И кроме того, как это природа ухитрилась обработать этот осколок в форме архаического челна, в котором сидит представитель марсианской расы, исчезнувшей много-много лет назад вместе с водой и прочей жизнью?

— Что это вы там нашли? — очень естественно удивился Зеро Худог.— Действительно, интересная вещица. Кстати, я вижу её впервые. Вы уверены, директор, что она действительно была там?

— Вы что же, хотите сказать, что…

— Да ничего я не хочу сказать — кроме того, что и так бывает: застряло что-нибудь у вас в рукаве от предыдущего досмотра, а сейчас вот выпало. Нет, я ни в коем случае не собираюсь предполагать, что кто-то из моих конкурентов захотел подстроить мне ловушку…

— Довольно! — возмущение так и клокотало в голосе директора.— Бобис! А ну-ка, давайте досмотрим эти мешочки как следует!

Быть может, в ближайшие четверть часа Зеро Худог искренне пожалел, что затеял сдавать багаж в ту пору, когда таможенники располагали лишним временем. Потом сожалеть стало уже некогда: на прилавке возвышались две неравные кучки, большая из которых состояла из несомненной и разрешённой к вывозу розовой гальки, зато меньшая — увы, увы! — была целиком сложена из разнообразных фигурок явно рукотворного происхождения, изготовленных из криминального марстекла.

— Любопытная картина, уважаемый пассажир, не правда ли? — На этот раз в голосе директора слышалось ликование.— Ну что же — будете по-прежнему настаивать на том, что всё это высыпалось из моего рукава? Или, может быть, у вас есть запасная, столь же правдоподобная версия? Поделитесь же ею! Но при этом не упускайте из виду, что сейчас вы находитесь уже в поле уголовной ответственности — со всеми вытекающими последствиями. И ваш отлёт с Марса становится, не побоюсь предположить, весьма и весьма проблематичным. Контрабанда — полагаю, вы слышите это слово не впервые, а?

Зеро Худог, однако, вовсе не выглядел потерпевшим сокрушительное поражение. И в голосе его звучала безмятежность, когда он сказал:

— Если даже предположить, директор, что всё это действительно принадлежит мне и что я намерен был вывезти это с целью реализации на Земле — какое отношение всё это имеет к контрабанде, которую вам так хочется усмотреть в моих действиях? Как вам известно, всё марстекло, какое только было обнаружено на планете с первых дней её освоения, находится в ведении команды генерал-губернатора и содержится в сейфах Палаты Древностей. Всё до последнего осколка. Не поленитесь навести справки — и вам авторитетно ответят, что и сию секунду все они по-прежнему находятся там, поскольку даже учёным разрешается работать с ними только в стенах этой Палаты. Что касается меня — я к ней и близко не подходил. Где же, по-вашему, я мог бы разжиться подобным количеством таких раритетов?

— Этим пусть занимается следствие,— ответил директор тоном победителя.— И если оно даже установит, что к Палате вы действительно не приближались и даже не вступали в какие-либо контакты ни с кем из её персонала — не исключено, что ему удастся другое: найти вас среди экскурсантов, посещавших хотя бы Верхние Пещеры, откуда не так уж сложно добраться и до…

— Ну, а если бы и так — какой в этом криминал?

— Никакого, согласен. Однако экскурсоводы по Пещерам не имеют полицейского опыта. И хотя им известно, что ни один экскурсант не имеет права даже приближаться к ходам, ведущим в Средние пещеры, а уж оттуда и в Нижние, они могли и не заметить — это ведь всё-таки пещеры, а не музейные залы и по планировке, и по освещению — так вот, они, повторяю, могли и не заметить, как один, а может быть, и не один экскурсант приотстал и углубился в запретный коридор — с тем, чтобы там встретиться с кем-либо из представителей Нижнего Народа…

— Помилуйте, директор! Человеку, впервые попавшему в Пещеры, для этого понадобилось бы не менее суток — а экскурсии продолжаются не более двух часов каждая, и если не раньше, то уж на выходе отсутствующего обязательно хватились бы. Как я слышал, за всё время посещения Пещер не было ни единого подобного случая. Вас удивляет уровень моей осведомлённости? Но таков мой стиль: прежде чем наведаться куда-либо, я тщательно изучаю…

Директор, усмехнувшись, покачал головой:

— Уважаемый пассажир, вся ваша аргументация может убедить разве что наивного дилетанта. Надеюсь, нас вы такими не считаете? Полагаю, что нет. А поэтому позвольте несколько пополнить ваши знания о Пещерах. Хотя сомневаюсь, что это вам пригодится, не могу отказать себе в таком удовольствии, поскольку по своему характеру я — прежде всего просветитель. Так вот, когда рухнули все гипотезы относительно необитаемости Марса и был установлен первый контакт с Нижним Народом…

— В двести восьмом году, если не ошибаюсь?

— Гм… Вот именно, в двести восьмом. Тогда же завязались и первоначальные торговые отношения с аборигенами. Их заинтересовали в первую очередь наши консервы, пищевые концентраты; с продовольствием у них там, в недрах, скудно, из растительной — какие-то грибы, у наших от одного взгляда на них начинаются рези в животе, бледные такие грибы, скользкие, вонючие… да впрочем, там всё такое — бесцветное, вечная же темнота… Ну, а из животного мира — водятся насекомые, черви, кажется, четыре или пять видов, эти нижние их едят; и ещё — в тёплых озёрах какая-то фауна, не рыбы и не земноводные, а членистоногие, которых народец тоже ловит. Это, пожалуй, всё, что уцелело…

Похоже, рассказ о Нижнем Народе увлёк самого директора, и он не собирался прерывать свою лекцию. Инспектор Бобис, видимо, выслушивал это уже не впервые — пока директор ораторствовал, инспектор позволил себе даже отлучиться — для того, быть может, чтобы успокоить уже возникшую, хотя пока и небольшую очередь таких же предусмотрительных, как и Зеро Худог, кандидатов на досмотр. Когда инспектор вернулся, директор, покосившись на него, сообразил, видимо, что пора закругляться: служба есть служба.

— Кроме того, интересовала их и одежда: раньше что-то ещё росло в Средних пещерах — наподобие нашего льна, из чего можно было выделять волокно и ткать; но уже сотни лет, как эта растительность вымерла — регресс забирается всё глубже, ничего не поделаешь; пока ещё они могут ходить там почти голыми: тепло всё-таки, кора планеты не очень мощная, и мантия недалеко; но всё же они очень сильно захотели обзавестись нашими нарядами, да. А поскольку основные правила экономики в сознании Нижних уцелели со времён Внешней цивилизации и они вовсе не считают себя вымирающей расой, которую кто-то должен содержать из милости, — они и предложили нам в обмен на продовольствие и одежду единственное, что они ещё в состоянии изготовлять, подражая своим древним предкам: такую вот резьбу по марстеклу. Возможно, у них эти вещички являются культовыми, мы ведь о них пока практически ничего не знаем, на более открытые отношения они не идут — но так или иначе, поняв, что их товар нас интересует, они стали достаточно регулярно поставлять его. И в этом смысле они на планете монополисты — видимо, единственный источник минерала находится где-то там глубоко внизу, куда нам вход заказан.

Директор звучно откашлялся, как бы давая понять, что возвращается к основной теме разговора — к теме, для пассажира не очень приятной:

— Итак, уважаемый пассажир, теперь вам ясно, почему торговля с Нижним Народом является прерогативой Губернаторства, а никак не частных коммерсантов, которым даже сами контакты с Нижними запрещены, хотя обитатели недр не только с охотой идут на такие контакты, но нередко и сами стараются их установить, как, вероятнее всего, и произошло в данном случае с вами; и — почему вывоз таких изделий с планеты лицензирован; и наконец — почему я вынужден сейчас, во-первых, конфисковать обнаруженную в вашем багаже контрабанду в пользу Губернаторства, и во-вторых — задержать вас и передать Службе законности, которая, без сомнения, не промедлит с возбуждением уголовного дела. Да‑с, друг мой, дела обстоят именно так, нравится это вам или нет.

Наверное, по логике событий следовало ожидать, что уличённый в противозаконном деянии Зеро Худог хотя бы смутится и примется упрашивать таможенника проявить душевное благородство, милосердие, широту взглядов, простить первый в жизни и вызванный лишь неполным знанием местных законов проступок, смирится с изъятием из багажа криминального товара и даже — для большей убедительности — предложит денежную компенсацию того морального ущерба, который таможенники, несомненно, понесли в результате столкновения со столь грубой попыткой провести за нос честных охранителей государственных интересов. Да, следовало ожидать.

На самом деле, однако, ничего подобного не произошло. Скорее наоборот. Зеро Худог с видимым интересом выслушал всё, что рассказал ему директор таможни; когда чиновник перешёл к квалификации совершённых владельцем багажа проступков, на лице пассажира возникло подобие улыбки, и чем дальше, тем она становилась откровеннее. А когда директор наконец умолк и можно стало вставить реплику, Зеро не преминул воспользоваться этой возможностью. Всё так же улыбаясь, он проговорил:

— Уважаемый директор, я слушал вас, поверьте, с неослабевающим интересом. И понял всё, что вы мне поведали, за исключением лишь одного: какое отношение всё сказанное имеет ко мне? И к моему багажу?

— То есть как? — опешил директор, и на лице его возникло выражение растерянности.

— Предельно просто. Всё, сказанное вами, касается продуктов местной культуры, изготовляемых мастерами Нижнего Народа в глубоком карсте, не так ли?

— Ну, именно так. Но…

— Вот именно — «но», дорогой директор. Позвольте задать вам один-единственный вопрос. Где же вы, директор, усмотрели в моём багаже продукцию такого рода?

— То есть как?! А вот это всё? — и директор ткнул пальцем на меньшую кучку предметов.— Что это, по-вашему?

Теперь уже Зеро улыбался до ушей, говоря:

— По-моему, эти предметы являются тем, что они есть на самом деле. И дай вы себе труд подвергнуть их внимательному осмотру, вы и без моей подсказки убедились бы в том, что это не имеет к запрещённому вывозу никакого отношения, но является продукцией существующей в одном из наших поселений и состоящей целиком из иммигрантов с родной Земли артели, зарегистрированной под громким именем «Ареопаг» и занимающейся исключительно изготовлением марсианских сувениров с целью продажи их на Землю. В составе этой их продукции определённая часть представляет собой копии подлинных изделий местной расы; но материалом поделок ни в коем случае не является природное марстекло, но всего лишь обычное стекло, изготовленное по земной технологии с добавлением нужных пигментов. Стекло это действительно имеет внешнее сходство с местным минералом, однако даже самый примитивный анализ покажет вам, что в стекле этом полностью отсутствуют те редкоземельные элементы, которые и придают природному марстеклу неповторимые свойства. Иными словами, глубокоуважаемый директор, мы тут имеем дело всего лишь с имитацией — это даже не подделка, поскольку никто и не выдаёт эти изделия за оригиналы, не выдаёт здесь, во всяком случае, а как это будут именовать те, кто реализует товар на Земле,— это уже не наше с вами дело, не так ли? Это уже проблемы земной Торговой инспекции. Что же касается законности, то этот товар никогда и никоим образом не запрещался к вывозу, напротив, Губернаторство заинтересовано в расширении этого промысла, как и в любом расширении производства на Марсе чего бы то ни было. Полагаю, что вам это известно лучше, чем мне. На основании всего сказанного решаюсь сделать вот какой вывод: не произошло ни малейшего нарушения закона и, следовательно, нет ровно никаких оснований ни для конфискации хотя бы части моего багажа, ни тем более для ограничения моей свободы и возбуждения какого-либо уголовного дела — по обвинению ли в попытке контрабанды или по какому угодно другому поводу. Вот так. А теперь, директор, попробуйте опровергнуть хотя бы один аргумент из выдвинутых мною!

И Зеро, достав белоснежный платочек, аккуратно вытер губы.

Похоже, заключительную часть его защитительной речи директор слушал уже не столь внимательно, как начало; он уже вовсю разглядывал извлечённые из кучки сувениры — один, другой, третий, сначала простым глазом, потом извлёк из кармана лупу и воспользовался ею. Видимо, пристальное изучение объектов спора завершилось не в его пользу; так или иначе, нервным движением передав лупу инспектору и пододвинув кучку изделий к нему, директор ухватился, казалось, за последнюю соломинку:

— Однако же вы не заявили наличие этих изделий в декларации! Разрешите поинтересоваться: почему же?

Зеро Худог нимало не смутился:

— Вы, боюсь, не совсем внимательно прочитали её. Мне просто не хватило места, и пришлось дописать после «розовой гальки» слова «и другие сувениры местного производства» мелко-мелко, на нижнем поле бланка. Вот, видите? Да посмотрите сюда!

— Ну, знаете ли! Эти слова почти и не видны совсем.

— К сожалению, у меня кончились чернила. Однако я надеялся, что вы будете не только внимательно досматривать мой багаж, но прежде не менее внимательно ознакомитесь с декларацией.

— Могли хотя бы попросить ручку у инспектора! — проворчал директор. Но эти слова были и инспектором, и пассажиром правильно восприняты, как признание высоким чиновником собственного поражения.— Хорошо, грузите всё обратно. Но если в следующий раз…

— Безусловно, в следующий раз я специально заправлю ручку.

Говоря это, Зеро Худог быстро ссыпал в мешочки и гальку, и имитации. Аккуратно разместил мешочки в контейнере. Закрыл крышку и запер замок. На этот раз обошлось без звукового сопровождения.

— Готово, директор. Могу я попросить вас наклеить соответствующий ярлык о совершённом досмотре и распорядиться о помещении багажа на ваш склад — до первого же рейса на Землю?

Будь тут хоть какая-нибудь причина для отказа, директор наверняка воспользовался бы ею. Но такого повода не нашлось, и он со вздохом проговорил:

— Разумеется, уважаемый пассажир, поскольку всё это не противоречит нашим правилам.

— И ещё одна просьба — на этот раз последняя. Могу ли я проследить, где и как мой багаж будет размещён на складе?

— А зачем это вам?

— Для верности. Однажды у меня уже был такой случай: багаж запихнули куда-то в самый дальний угол, а когда пришла пора грузить его на борт, никак не могли найти, так что я чуть не отстал от корабля. Пришлось даже на десять минут задержать старт, что стоило денег; правда, потом я по суду получил достойную компенсацию — за счёт таможенной службы. Это было не здесь, разумеется, а на Луне. Но, как сказано, пуганая ворона и куста боится.

Похоже, скрытое предупреждение о возможных осложнениях — и для репутации таможни, и для кошелька — было воспринято директором правильно, так что он лишь махнул рукой:

— Идите за инспектором, он скажет кладовщику, вас пропустят.

После чего Зеро Худог удалился наконец вместе со своим багажом исполненной достоинства поступью.

Сопровождаемый кладовщиком, Зеро неспешно шагал по длинному складскому помещению, уставленному стеллажами, которые отнюдь не пустовали. Хотя здраво рассуждая, что такого было на Марсе, что стоило бы переправлять на Землю, в особенности учитывая, в какую копеечку транспортировка обходилась. Однако не зря же люди прилетали сюда; и если в первые годы освоения то были в основном учёные и самые оголтелые из путешественников, то сейчас корабли доставляли на поверхность соседа Земли преимущественно коммерсантов, геологов-разведчиков (сами себя они, впрочем, предпочитали называть ареологами, успешно отвоевав этот термин у астрономов), искателей приключений и разных других представителей наиболее динамичных слоёв общества. И все они находили тут что-то такое, что требовалось отправить на Землю — начиная с образцов руд и кончая хотя бы написанными тут полотнами, среди которых, наряду с неизбежными пейзажами в горячих тонах, имелось немало картин на историческую тему, на которых были запечатлены узловые эпизоды древней цивилизации. Авторов, похоже, нимало не тревожило то обстоятельство, что ни о цивилизации этой, ни, следовательно, об её истории не было известно ничего и никому. Впрочем, не писалась ли и история земного человечества подобным образом? Скорее всего именно так. К отправке предназначались и живописные, а также фото — и голографические изображения тех немногих представителей Нижнего Народа, с которыми удавалось изредка, всякими правдами и неправдами, установить контакт. На Земле эта продукция пользовалась наибольшим спросом и была в цене. Соответственно недёшево обходились здесь, на Марсе, и губернаторские лицензии на контакт с туземцами — иначе вниз было не попасть; следует отметить прискорбный факт — из денег, которые уплачивались за такую возможность, в казну не поступало ровно ничего — а впрочем, землянам ли было удивляться этому? В конце концов, однажды возникнув, жизнь везде должна развиваться по одним и тем же законам, не правда ли?

— Вот здесь и расположим ваш баульчик,— проговорил кладовщик, останавливаясь и указывая на свободное место на стеллаже.

— М-м… — протянул Зеро.— Не слишком ли в угол вы меня запираете? Потом, чего доброго, и не найдёшь сразу…

— Да что вы! — кладовщик, казалось, даже обиделся.— Это вам показалось потому, что далековато от досмотрового зала. Ну и что? Выносить на погрузку ведь будут не через зал.

— Вот как? А где же?

— А вот воротца прямо на стартовое поле. В двух шагах. Видите? А вы решили, что я своего дела не знаю, а?

— Да, действительно. Извините, почтенный. Совсем близко. А как там с…

И Зеро Худог, не дожидаясь ответа и даже не закончив вопроса, направился к воротцам.

— Простите,— проговорил кладовщик,— там выйти не удастся. Этот ход открывается только при погрузке-выгрузке.

— Вот я и хочу посмотреть, надёжно ли он заперт. Видите ли, заботу о своём имуществе я не передоверяю никому и никогда. Надеюсь, законом это не запрещается?

Кладовщик не имел по этому поводу твёрдого мнения и возражать не стал — и вследствие своей неуверенности, и ещё по другой причине: опыт и интуиция подсказывали ему, что такого рода клиенты не уходят, не отблагодарив.

— Не сказал бы, что здесь так же надёжно, как в банке, — изрёк Зеро, окинув замок критическим взглядом.

— Да ведь здесь и хранятся не деньги,— рискнул пошутить кладовщик.

— Деньги, деньги,— опроверг его Зеро.— Только в другой форме. Что, неужели отсюда ничего никогда не пропадало?

— Ни разу! — в ответе кладовщика звучало чувство собственного достоинства и даже гордость. Но для большей уверенности он поспешил добавить: — У нас на планете воровать ещё не научились. Не то чтобы таких людей не было, они везде есть, но смысла нет: здесь никому и ничего такого не продашь, а на Землю вывезти можно опять-таки только через нас; ну, а мы всегда бдим.

— Приятно слышать,— пробормотал владелец багажа.— Ну что же, вы всё прекрасно мне показали и объяснили. Хотелось бы отблагодарить вас за вашу любезность…

Против чего у кладовщика не нашлось никаких возражений.

Оставшиеся в досмотровом зале таможенники, проводив удалявшегося Зеро взглядами, переглянулись.

— Каков, а? — проговорил директор негромко.

— Всё разыграно как по нотам,— согласился инспектор.— Без единого прокола.

— Как нас и предупреждали. Ладно, а что теперь? Сбросить официалам?

— Не стоит,— сказал инспектор.— Наломают дров. Я думаю, свяжемся с Джокерами, а? Для законников этот парень слишком уж хитёр.

— Скользкий молодец,— согласился директор.— Я пока не очень представляю, какие финты у него в запасе. Но что-то да есть, это уж точно.

— Безусловно. Но ведь и мы не вчера родились.

— Увы, это так. Ну‑с, а где сейчас Джокеры?

— Где-нибудь. Попробую достучаться хоть до одного из них. А уж он найдёт остальных. Начну с Усяго.

— Есть ли жизнь на Марсе? — спросил Усяго.

— Это жизнь, по-твоему? — усомнился Тендер.

— Жизнь есть движение,— изрёк Голенах.

И, как бы подтверждая сказанное, снял ногу с педали и поддел квадратным носком башмака округлый оранжевый булыжник. Камень улетел далеко. Усяго сказал:

— Удар от ворот.

Тендер нахмурился:

— Не исключено, что это и был след Худога.

От его резкого голоса мембраны слегка дребезжали.

— Это миф,— сказал Голенах.— Следы Худога — миф, придуманный таможенниками. Чтобы лишить нас спокойной жизни, усадить в сёдла и заставить в очередной раз сперва переться через пустыню, а потом продираться в пещеры. Пфуй. От одной этой мысли начинает болеть живот.

— А может, сам Худог — тоже миф? — поинтересовался Усяго.

— Худога я видел своими глазами,— сказал Голенах.— Он прилетал на Марс в прошлом году. Пробыл неделю на Четвёртой базе. Я там как раз пополнял запасы. Красивый мужик. Харизматический. Такой — весь в барашках. Но никаких замысловатостей не было. Навещал станции, с экскурсией посетил пещеры — нормальная туристическая программа.

— Один он был? — спросил Усяго.— Или с Рапирой? Или как её там?

— Ох. А то ты не знаешь, как её зовут,— сказал Голенах.— Похоже, один. Её я не видел.

— Значит, один,— уверенно проговорил Тендер.— Иначе вся база вмиг встала бы на уши. Мисс Универсум — не шуточка. При нашей голодухе. Я уже всерьёз сомневаюсь, что женщины существуют на самом деле. Скорее всего это тоже из мифологии.

— Ну, почему же,— не согласился Усяго.— Они на Первой есть, и на станции Королёва возникают периодически — от борта до борта. Слушай, я вот никак не могу понять: а во что-нибудь вообще ты веришь?

— Непременно,— ответил Тендер.— Например, в то, что идём мы зря, и если даже обойдём весь Марс по окружности, никаких следов не найдём за их полным отсутствием. Весь результат будет — амортизация дыхалок и износ всего снаряжения.

— Заказ есть заказ,— сказал Голенах.— А заработок — всегда заработок. Старыми открытиями сыт не будешь.— Он привычно попытался пожать плечами, и выходной костюм так же привычно отразил эту попытку. Микрореактор и химия в наспинном ранце, да и сам костюм, достаточно жёсткий, чтобы противостоять низкому внешнему давлению, ограничивали подвижность плечевого пояса. Зато сопротивления воздуха не ощущалось тут даже в самых низких местах. Без реактора и химии дышать пришлось бы углекислым газом, чего люди старательно избегают не только на Красной планете.

Они находились в пути уже четвёртый день, а всего в их распоряжении было пятнадцать жизнеобеспеченных суток; потом ещё дня четыре можно было бы сохранять форму при помощи стимуляторов, а дальше не было бы вообще ничего — для них, разумеется. А на долю тех, кому придётся навестить Северный Скит — именно так назывался пункт, место сбора временной патрульной группы, вообще-то известной всем как Джокеры, — выпадет лишь документально зафиксировать, что патруль восемнадцать дробь три не вернулся ни на точку встречи и ни на одну из постоянных баз его участников, а порученное ему задание так и осталось невыполненным. Но вообще-то сейчас вся эта арифметика роли не играла: они должны были сделать всё до отлёта на Землю следующего транспорта, иначе Зеро Худог благополучно покинет пределы Марса, оставив на нём всех заинтересованных людей в полном недоумении: зачем же он всё-таки появлялся? Уж не ради того, конечно, чтобы вывезти отсюда две-три дюжины подделок. Может быть, и неплохой куш для начинающего челночника, но не для Худога же!

— За такие дела, вроде этого, можно браться только с тяжкого похмелья,— сказал Тендер несколько километров спустя.— А мы-то с какой радости? Может, кто-нибудь умный объяснит?

— Помнится,— отозвался Усяго,— после переговоров с таможней кто-то уговаривал нас до мозолей на языке, убеждая, что такой заработок за недельную или даже двухнедельную прогулку может только во сне присниться, да и то лишь в ночь на двадцать девятое февраля. Кто бы это мог быть, не вспомнишь?

Откликнулся Голенах:

— Да нашёлся один такой — эконом и казначей…

— Не тот ли самый, что по связи охал и сокрушался — надо, мол, ехать на Вторую, закупать всё необходимое на пыльные месяцы, в запасе у всех осталось вдвое меньше, чем нужно, чтобы снарядиться в поиск, не побывав на складах, да и цены наверняка подрастут к пылям? И всё нажимал на то, что он не о себе заботится, потому что на его имя уже пришло письмо с Матушки, и это значит, что он, наконец, уберётся отсюда с первым же бортом; что его заботит только благополучие друзей, которым отсюда уже никогда не улететь. По-моему, тот самый. Как вот только его звали? Память у меня протёрлась до дыр.

— Вертится на языке,— согласился Голенах.— Что-то вроде Тан… Тун… Тон…

— Вспомнил! Тендер — вот как. И как это я сразу не сообразил?

Тендер не остался в долгу:

— Ты позабыл, что там были ещё двое, оравшие во всю глотку: «Да! Да!» Я предупреждал: давайте ещё подумаем. Пусть лучше сформируют патруль из своих, базовых, а что от них идти дольше — ничего не значит, счёт же идёт не на минуты. Но вас перекричать мог бы разве что усилитель на тысячу мегаватт. И оба вместо того, чтобы поддержать меня, пользовались халявной связью и просто соревновались — кто подольше поворкует с дамочками…

— С какими ещё дамочками? — возмутился Голенах.— Это была программа «Новости солярпола», а Усяго вёл переговоры с «Кримеканом» насчёт заказа последней модели «Кримилоджика».

— В самом деле? Судя по его интонациям, он общался с «Сексом по блицсвязи»!

— Кто виноват, что там дамочки в торговом отделе? И он выбивал из них суперскидку и бесплатную доставку. Будь у нас сейчас этот «логик», мы не крутили бы педали на авось, а мчались уверенно, заранее зная, где что искать.

Всем было, разумеется, понятно, что слово «мчались» было более чем преувеличением — если учесть уровень бездорожья и возможности марсбайков, снабжённых, правда, моторчиками, но с весьма ограниченным запасом хода из-за малой ёмкости батарей.

— И скидку я выбил,— сказал Усяго.— Они со слезами, но согласились. И будь у нас тогда деньги…

— Деньги были бы, не потрать вы их на болтовню,— ответил Тендер.— А без «логика» мы уж точно не найдём ни фига.

— Ну, если некоторые заранее настроились на неудачу… Почему ты не сказал этого начальству, когда подписывал договор?

— Старался сберечь твои нервы.

— Ты бы лучше постарался…

В таком духе они разговаривали при каждой встрече — на протяжении почти шести лет, с того самого дня, когда — единственные уцелевшие от первой волны Освоения — впервые объединились во временную группу для выполнения задания в районе Северного Скита. А точнее — они тогда и создали эту стоянку на пустом месте как место сбора, когда будет снова возникать такая надобность. Трое одиночек. Из которых у одного — а именно Тендера — через месяц истекал предельный срок пребывания на планете. Другие же двое давно стали невозвращенцами.

Слово это на Марсе имело не то значение, какое было ему присуще на Земле, в некоторых странах, в не таком уж давнем хахавеке. На Четвёртой планете невозвращенцами назывались люди, получившие отказ в возобновлении медвизы на Землю. С первых дней заселения планеты, и даже ещё до этих первых дней, медики предупреждали, что время пребывания в гостях у бога войны должно строго дозироваться: конечно, тяготение тут было сильнее лунного, но всё же на порядок ниже земного, атмосферное давление даже в низинах на тот же порядок слабее, морозы были куда суровей антарктических, и как бы ни старался человек изолироваться от условий обитания, он либо не был способен на это (гравитация), либо был вынужден идти с природой на компромисс — давление в выходных костюмах приходилось уменьшать по сравнению с земным, иначе вышедший из-под купола сразу же раздувался и передвигаться мог только способом футбольного мяча — прыгать, если как следует подтолкнут; о свободе действий говорить не приходилось, и казалось, что вовсе нет смысла строить на Марсе серьёзные базы: под куполом, конечно, жить можно, но что это даст, кроме разве что сознания, что ты не где-нибудь, но именно на планете тайн? Сознание позволяло гордиться собой — но очень уж дорого эта гордость обходилось. В общем, получалось так, что — сколько ни крути педали и ни выжимай штангу на тренажёрах — определённый медициной срок истекал тогда, когда ареит (таким стало самоназвание поселенцев, не желавших именоваться марсианами) только-только начинал всерьёз разбираться, что тут к чему.

Не следует думать, что Освоение начиналось без помощи могучей и хитроумной земной техники. Пешком планету не очень-то исследуешь — это было ясно любому. Были созданы и изготовлены конструкции, которые, по замыслу производителей, должны были надёжно работать в марсианских условиях. Образцы их — в небольшом, естественно, количестве — забросили вместе с первыми же группами, на месте собрали и испробовали. Работало всё, естественно, на атомных реакторах — иной энергетики на этой планете и быть не могло. Реакторы себя оправдали, как и все схемы с бесконтактными подвижными соединениями, вроде электромагнитных подшипников и тому подобного. Но бесконтактники плохи были тем, что требовали высокопрофессионального обслуживания — а количество людей, отправлявшихся на Освоение, измерялось даже не в головах, а в килограммах и граммах. Если в колоде пятьдесят две карты, то как ни тасуй их, пятьдесят две и останутся. Старались набрать колоду из одних только джокеров. Но даже на Земле это оказалось делом нелёгким. Те, кто мог с полным правом носить титул Джокера, то есть человека, способного в этих условиях заменить при нужде любого специалиста, чаще всего оказывался не очень-то пригодным по своей физике, а ещё чаще из-за психики: джокерность сильно влияет на самооценку человека (к плюсу) и его отношение к другим (в сторону минуса), а в малочисленных группах следует ценить других всегда выше, чем самого себя, тяготеть к ним, быть атомом в молекуле, и потому чем ты поливалентнее, тем лучше для всех — и для дела в первую очередь.

А поэтому если уж человек доказывал, что он полезен для группы именно как атом, без которого вещество коллектива стало бы каким-то совершенно другим, то его — порой сознательно, но по большей части просто инстинктивно — старались сохранить в своём составе подольше. Бывало, вдруг приходилось в пожарном порядке бросаться на выполнение аварийного задания, оно затягивалось, а то человек получал травму такого рода, с которой не полетишь, те же медики и приказывали отложить; или же оказывалось, что — ну вот просто некем его заменить, Земля не смогла отправить того единственного профессионала, который был бы пригоден для выполнения круга обязанностей, что лежали на готовящемся к рестарту на — как тут почему-то называли Землю — Матушку. Или каким-то путём просачивался очередной слушок, утекшая с Третьей планеты информация о тех, кто успел уже вернуться раньше: всё у них хорошо, даже прекрасно, пенсия охренительная, хватает на всё и даже остаётся, почёт и уважение, журналисты и поклонники. Но если пенсион навсегда, то почёт — на неделю, две, от силы три, а потом тебя словно никогда и не было, а вернее — было, да быльём поросло. Почему? А потому, что настоящей работы тебе уже не получить. Здоровье вроде бы позволяет, скажем, заниматься подготовкой следующих поколений ареитов-исследователей и строителей, консультировать конструкторов, что создавали новые семейства устройств для работы на Марсе; предполагалось, что репатриант будет делать это, пока не возвратится оттуда очередной набор с более свежей информацией. Так, во всяком случае, рассчитывали. На деле же получалось, что, во-первых, такой работы на всех не хватало, во-вторых, не каждому игроку дано быть тренером, и, наконец, в-третьих — готовящиеся к новым засылам люди оказывались какими-то не такими: рыхлыми, неопределёнными, ненадёжными, что ли, и к тому же ни черта не понимающими, им всё приходилось разжёвывать и вкладывать в клювики — а это быстро приедалось людям, там, наверху, привыкшим воспринимать слова ещё раньше, чем они были произнесены собеседником. И сколько ни убеждай самого себя, что, отправляясь туда, ты и сам был точно таким же придурковатым разгильдяем, — не помогало. По этим вот причинам и приходилось ареитам вновь и вновь слышать: ещё и вон кто заглох, махнул рукой, ушёл на заслуженный отдых, ловит рыбу или кинулся по бабам, растит розочки, а то и просто пьёт проклятую, вспоминая собачьи времена на собачьем Марсе, туда его и обратно, гори он своим красным огнём. Сердце, выходит, оставалось там, с теми местами и теми людьми. Понаслушавшись такого, немало ареитов совершенно сознательно оттягивали свой рестарт — до поры, когда все возможные сроки его истекали и главный коновал планеты, разводя руками, с понимающей усмешкой заявлял: «Должен сообщить вам пренеприятное известие: возврат на Землю для вас закрыт навсегда, поскольку допустимый срок пребывания в условиях Марса вы превысили на (числа варьировали), и ваш организм не способен более к нормальному функционированию в физических условиях, существующих на Земле. Но ничего — и тут, как вы знаете, люди живут». Сам доктор Штиль, главный коновал, был из первых, оставшихся на пожизненное пребывание совершенно сознательно. И, кстати, очень походило на то, что земные власти — в данном случае, ИКОМ — интернациональный комитет по освоению Марса — не только не возражал против такой практики, но, похоже, на нечто подобное изначально рассчитывал; недаром сюда посылали или одиночек, не обзаведшихся семьёй, или же семейные бездетные пары. И с недавнего времени пошла информация, что предстоящее расширение состава освоителей — а оно происходило постоянно, хотя и в небольших масштабах — на этот раз окажется куда более многочисленным, и в основном — за счёт прекрасного пола. И более того, что некоторым — и чем дальше, тем больше — будет предоставлено право персонального приглашения на Марс дамы сердца — если она, конечно, будет обладать всеми личными и рабочими качествами, какие обязательны для всякого обитателя этих мест; экспорт домохозяек никак не предусматривался. То есть подходила, видимо, пора, когда начнётся формирование новой — ареитской — нации.

Так или иначе, двое из трёх Джокеров, лениво крутивших педали самого популярного тут средства передвижения, принадлежали к одному из первых поколений невозвращенцев, и именно той их категории, какая называлась «Одиночки» и состояла из людей, превыше всего ценивших возможность, являясь членами общества, тем не менее по какой-то причине изолироваться от него. Такие бирюки на Марсе ценились высоко, потому что на достаточно широко разбросанных по планете первичных постах человек с подобным характером годами не требовал ни замены, ни напарника. В случае же надобности охотно входил в состав группы для выполнения какой-то конкретной задачи, чтобы, сделав дело, насытить заодно свою небольшую потребность в очном общении с другими людьми и в полном спокойствии вернуться к своим автоматам и прочему.

Группа состояла именно из этих троих не потому, что у них был такой уж большой опыт работы именно в этом составе. Просто их посты оказались самыми близкими к той точке, на которой надо было осмотреться и разобраться: к пещерам. Суть дела была изложена каждому в отдельности по связи, так что, встретившись в Северном Ските, они были не только в равной мере осведомлены о новом задании, но и успели уже снестись между собой, распределить предварительную работу и в основном выполнить её — всё с помощью тех же средств связи, конечно. Связь была, пожалуй, единственной отраслью техники, в которой Марс был обеспечен не хуже, но скорее даже лучше, чем Земля, — хотя бы потому, что на Земле связь прежде всего — условие эффективной работы, на Марсе же — условие выживания каждого в отдельности и всего проекта «Освоение» в целом.

Каменистый, не очень крутой внешний склон кратера, образовавшегося многие миллионы лет тому назад, уводил группу в нужном вроде бы направлении, тонкие полутораметровые колёса марсбайков сейчас катились без всяких усилий со стороны седоков — достаточно было лишь пошевеливать рулём: тяготение — оно и на Марсе тяготение, хотя земному, понятно, не чета. Только изредка приходилось поработать педалями. Вокруг — камень, камень и ещё раз камень. Мрачновато, как всегда. И немного тоскливо.

— Унылые края, очей очарованье,— сказал Усяго, чтобы не было ко всему ещё и молчания. Раз уж сошлись втроём — хоть мембраны потрясём вволю.

— Не насилуй классика,— откликнулся Голенах — наверное, из тех же соображений.— Если не хочешь спать — давай попробуем посращивать нитки. Может, что-нибудь и образуется. У тебя была последняя связь с таможней. Что-нибудь полезное?

— Выдали официальную информацию: Худог притаранил с Земли два контейнера с образцами одежды, пригодной, как полагают конструкторы, для обменных операций с Нижними на произведения местной культуры,— если она когда-нибудь тут имела место.

— О да,— сказал Тендер, сарказм клокотал в интонациях.— Культуры здесь полным-полно. Одна только она тут и есть. Их бы сюда, придурков. Своими боками почувствовали бы, что такое — здешняя культура. Знаешь, будь моя воля — я бы никому не показывал ни эту их жизнь, ни… вообще ничего. Потому что это ведь и наше будущее — наших потомков. Когда тут была жизнь на поверхности, они, наверное, тоже мечтали обжить Вселенную, и всё такое прочее…

— А может, они так и сделали? — подумал вслух Усяго.

— Так что же контейнеры? — вернулся к теме Голенах.

— Да всё, по их словам, в порядке. Тряпки как тряпки. Да ты и сам должен был видеть этот груз — там же, где и самого Худога: он ведь с той базы как раз и собирался выходить к пещерам. Кстати, лицензия у него была в полном порядке. Предусмотрительный паренёк.

— Знаешь, чем-то он мне нравится,— сказал Голенах.— Люблю влюблённых людей. От них всегда дождёшься чего-нибудь нетривиального.

— При чём тут любовь, хотел бы я знать? — поинтересовался Тендер.— Ещё один миф?

— Ничуть не бывало. Скорее — слух, но правдоподобный.

— Распространи.

— Слух прилетел с тем же кораблём, что привёз самого Худога. Вроде бы парень по уши влюбился в Рамиру, но к ней так просто не подъедешь. И вот он поклялся, что в знак серьёзности своих чувств сделает ей такой подарок, какой не под силу окажется никому другому из её хахалей. А какой именно — об этом умолчал. Она, конечно, заинтересовалась: женщины обожают таинственное, особенно такие избалованные вниманием, как она. Тут пошли всякие гадания. Хотя серьёзный человек решил бы задачку за пару секунд. Вот ты, например.

— Очень возможно,— согласился Тендер.— Простая логика. Что труднее всего найти на Земле? Ответ прост: то, чего там нет и быть не может. Вопрос второй: что это такое, чего там нет? Разбуди меня среди ночи, и я скажу: марсианские раритеты. А что является самой большой редкостью на Марсе? Тут не может быть двух мнений: конечно, марстекло и подлинные изделия из него. Вот и решение задачки. Я прав?

И Тендер удовлетворённо нажал на педали, вырываясь на несколько метров вперёд. Беседы это, однако, не нарушило, поскольку разговор всё равно шел по связи.

— Так-то оно так,— сказал внимательно слушавший Усяго.— Однако, если твою логику продолжить, придётся прийти к уже не столь бесспорным выводам.

— Например?

— Судя по тому, что мы об этом парне знаем — довольно много,— он, при всей его ковбойской репутации, на самом деле человек расчётливый и осторожный, с хорошей интуицией. И если о нём покатились такие слухи, я не верю, что это случилось без его ведома. Потому что ведь по сути дела это вызов: «Внимание, ареиты, я приехал к вам, чтобы провести самую дерзкую и незаконную операцию в вашей хилой истории: вывезти на Землю некоторое количество ваших сокровищ — реликтовых марстеклянных фигурок. Теперь вы это знаете, и попробуйте-ка поймать меня за руку!» Ручаюсь, что на Земле он заключил не одно пари, что у него всё получится, а мы останемся с носом.

— По-моему,— проговорил Тендер,— это было бы необычайно глупо. Не говоря уже о том, что — нахально. Что же, он нас ни во что не ставит?

— А он об этом просто не думал,— предположил Голенах.— Он любит эффектные заявления, если даже они сильно усложняют задачу.

— Вот уж не считаю,— сказал Усяго.— Если хотите знать моё мнение — это очень изящная дезинформация. Запущенная им, чтобы направить нас не по той тропе.

— Не понял,— отреагировал Тендер.

— Несложное рассуждение. Известно, чего он хочет: раздобыть реликты. И точно так же известно и другое: где можно до них добраться? На планете таких мест, как все знают, два: губернаторские сейфы, где хранятся те фигурки, какие уже удалось выменять у Нижних,— и сами Нижние пещеры, куда любому из нас доступ закрыт не только решением властей, что несерьёзно, но самой природой,— и это уже существенно: в атмосфере и температуре Нижних пещер ни один из нас и нам подобных не может прожить и пяти минут, если только он не в таком костюме, как мы, со всем его жизнеобеспечением; но в костюме туда пробраться человеку, не имеющему нашего опыта, просто невозможно — он застревает уже в тех лазах, что соединяют Верхние пещеры со Средними,— а чем ниже, тем эти проходы становятся теснее. Люди ведь всё-таки в среднем в полтора раза крупнее местных, тяжелее, да и кислорода потребляют куда больше. У этих ребят было время приспособиться: как предполагают наши умники, отступление с поверхности в недра длилось сотни тысяч — если только не миллионы лет. Если помните, нашим удалось расширить только один ход к Нижним, которым может воспользоваться человек в костюме; но он оборудован так, что там любая муха будет замечена и остановлена.

— Господи, да это всем известно.

— Конечно; но существует предположение, что сами Нижние ребята — во всяком случае, некоторые из них,— могут беспрепятственно подниматься наверх и тут вступать в контакты с нашими. Так вот: это всё болтовня. Для любого Нижнего это ещё опаснее, чем для нас — оказаться внизу без жизнеобеспечения. Им и трёх минут не выдержать.

— Что-то я не пойму,— сказал Тендер, умело объезжая большой камень,— к чему ты всё это излагаешь.

— Только чтобы подготовить вас к тому,— ответил Усяго, следуя за ним,— что сейчас мы наматываем эти километры зря. И тратим время. Потому что мы не найдём никаких следов, никаких признаков того, что Зеро Худог там был, с кем-то договаривался и что-то оттуда вынес. Это пустой номер, господа.

— Очень интересно,— с иронией молвил Голенах.— Непонятно только, почему ты решил объяснить всё это сейчас, когда мы уже почти подъехали, а не тогда, когда мы ещё не трогались в путь. Сэкономили бы и время, и ресурсы…

— Я тогда промолчал потому,— ответил Усяго,— что поездка эта была необходима. Какие-то, на мой взгляд, полпроцента вероятности всё-таки существуют — и мы едем для того, чтобы убедиться либо в том, что эти полпроцента ему удалось реализовать, либо же — и я в этом уверен — у него ничего не получилось. Только когда мы это установим, можно будет подумать о дальнейшем: где и каким образом Худог рассчитывает добраться до цели своего визита. Вы скажете, что об этом можно бы подумать уже сейчас. А я полагаю, что мы к этому ещё не готовы. Сперва нужно убедиться в том, что тот вариант никак не проходит; только тогда наше подсознание начнёт работать в нужном направлении.

С минуту все трое молчали, усердно нажимая на педали и внимательно следя за тем, что даже при желании нельзя было назвать дорогой.

— Слушай,— заговорил затем Голенах,— а ты не допускаешь, что этот самый Зеро вовсе не нас хочет надуть?

— Развей свою мысль.

— Всё очень просто. Даже наши таможенники едва не клюнули на его уловку, на какое-то время приняв имитации за оригиналы. А если так, то много ли окажется на Земле таких специалистов, кто сможет с уверенностью утверждать, что это не марстекло, а всего лишь продукт земной технологии? Если такие и найдутся, то Рамира к их числу явно не принадлежит. А ведь ему нужно убедить именно её, верно?

— Вряд ли.

— Почему ты так считаешь?

— Если бы речь шла только о ней, он взял бы одну, две, ну, от силы три фигурки; это, кроме всего прочего, лишний раз свидетельствовало бы о том, что привезены действительно редкости. А когда счёт идёт на дюжины… Не станем забывать, что, влюблённый или нет, Худог прежде всего деловой человек. И потому, даже решая важнейший личный вопрос, он не забудет об интересах дела. Конечно, ей он не предоставил бы права выбирать из дюжин; но на остальные нашёл бы покупателя — а скорее всего, он получил заказ ещё до полёта. Деловой подход? Да. Но — рискованный. Хотя бы потому, что вывезти две-три фигурки куда проще, чем такое количество. Не хочу сказать, что он не собирается вывезти имитации: ни один закон при этом не нарушается. Но для неё он, я уверен, хочет добыть именно настоящую редкость. Подлинник.

— Хотя только что мы вроде бы сошлись на том, что это ему не по силам. А впрочем, хитрить он умеет.

— И ни фига у него не выйдет,— произнёс Тендер с немалой долей злорадства в голосе.— В таких делах одних кудрей мало.

— Как знать. Вот доберёмся до пещер — попробуем в этом убедиться.

— Или разочароваться, — проворчал Голенах.

— Совершенно верно: или разочароваться. И начать с начала,— скептически заявил Тендер.

— Слушай, я забыл: сколько тебе ещё осталось до Земли? — как бы невзначай задал вопрос Усяго.

— Две недели. На «Цандере». Последний борт в этом сезоне.

— Ага, это хорошо, — сказал Усяго таким тоном, что непонятно было, к чему это слово относилось: к тому ли, что Тендер вернётся на родную планету, или к тому, что здесь они с Голенахом избавятся наконец от занудливого соседа. Не было, правда, гарантии, что новый окажется лучше, что его странности будут более благоприятными для общения. Люди без странностей на Марс вообще не прилетали, нормальные спокойно жили на Земле.

— Что именно хорошо? — не без подозрительности в голосе спросил Тендер.

— Полетишь в хорошей компании. Худог отправится тем же бортом, так что заведёшь полезное знакомство.

— Я тоже так думал,— согласился Тендер и поджал губы.— Не тут-то было. На базе я краем уха услышал, что он пытается заказать чартер, маленький кораблик придёт специально за ним.

— А вот если у нас не будет никаких накладок,— предложил Усяго,— может, ты успеешь попросить его, чтобы он взял тебя с собой. Выиграешь неделю времени. В такой ситуации это немало, помню, как у меня это было в своё время.

— К сожалению,— хмыкнул Тендер,— это вряд ли реализуемо. Борт за ним должен сесть через неделю, мы же просто не успеем вернуться. Конечно, если бы вместо этих велосипедов у нас были нормальные средства передвижения…

Со средствами передвижения на этой планете дела обстояли хуже, чем предполагалось при подготовке проекта «Освоение». Конечно, заранее было ясно, что двигатели внутреннего сгорания совершенно непригодны из-за отсутствия в атмосфере кислорода, да и тащить топливо в такую даль никак не окупалось. Отменялся весь воздушный транспорт: пока ещё не было таких летающих машин, которые могли бы уверенно опираться на слабую марсианскую атмосферу, для этого несущие поверхности на единицу веса должны были вдесятеро превышать по площади те крылья, что годились для Земли. Правда, масса самолёта могла быть значительно меньшей: нормы прочности тут были куда ниже.

Но ни одна из земных фирм не согласилась на разработку и постройку такой машины, поскольку речь шла о единичных экземплярах, иными словами — о производстве, убыточном по определению. Заинтересованные государства — спонсоры «Освоения» — начали переговоры о создании совместной транснациональной компании, которая взяла бы на себя решение транспортных проблем соседней планеты; проекта этого никто не отклонял, но переговоры шли ни шатко ни валко, поскольку денег на это у правительств не было, а частные инвесторы предпочитали вкладывать средства в куда более прибыльные проекты. Так что и по сей день марсбайк — тот же велосипед, по сути дела, только с повышенной проходимостью — оставался единственным транспортом, которым можно было пользоваться без особых сомнений, хотя ограниченность его возможностей была ясна всем заранее.

Однако даже при его малой скорости механизм этот в конце концов добирался до конца пути; так что к вечеру три ареита достигли наконец первой цели своей операции, иными словами — территории, обозначенной на картах как «Карст» — тот участок поверхности, где и находились входы в страну пещер, в самой глубокой части которых обитали ухитрившиеся выжить потомки древней цивилизации Марса — Нижний Народ.

Их ожидали: охрана входа была предупреждена по связи. И едва трое успели спешиться и — просто так, на всякий случай — запереть педальный механизм (опыт подсказывал, что дуреющие от скуки сторожа не прочь бывали прокатиться по окрестностям, пока владельцы находились в пещерах), как из-под входной арки, которую создала сама природа, люди лишь немного подправили для большего удобства, показались охранители, тоже втроём: правила предписывали встречать прибывающих равными силами — хотя до сих пор никаких осложнений посетители охране не доставляли. Навстречу Джокерам вышли поэтому начальник смены и два стража. Они были вооружены, как и полагалось, но оружие к бою не изготовили: все шестеро встретившихся знали друг друга давно и хорошо. Поздоровались. Перекинулись несколькими словами — о здоровье, о погоде, о последних новостях — местных и с Земли. И, не откладывая, перешли к делу.

— Мерс,— обратился Усяго к начальнику смены.— Сориентируй нас: кто и когда навещал вас последними?

— Штатная экскурсия — восемь землян и наш пещерник.

Пещерниками на местном жаргоне называли гидов, без которых никакая экскурсия не могла бы состояться.

— У вас должен был остаться список участников.

— Так и знал, что он тебе потребуется. На, держи.

— Дай-ка сюда,— сказал Тендер, считавшийся старшим патруля. Развернул сложенный вчетверо листок вечной бумаги: на этой планете бумага была высокоценным материалом, и каждый листок её использовался многократно — кроме разве что туалетной. Внимательно, неспешно прочитал. Поднял глаза на охранника:

— Не вижу тут имени «Зеро Худог».

Начальник смены пожал плечами:

— Значит, такого не было — вот и весь сказ.

— Вот как. А предпоследний заход?

— Три недели назад. Сам понимаешь: сейчас не туристический сезон. Вот через месяц…

— Через месяц пусть хоть потоп,— пробормотал внимательно слушавший Голенах, и все невольно усмехнулись: чего-чего, но потопа ожидать на Марсе уж никак не приходилось.

— Три недели назад его на Марсе просто не было,— пояснил Усяго охранникам.— Ладно, теперь подумайте серьёзно: а помимо экскурсии, индивидуально, кто-нибудь мог проникнуть в пещеры?

Ответ прозвучал не сразу, что уже само по себе указывало на отсутствие у охраны полной уверенности.

— А зачем бы кому-то это могло понадобиться? — как бы подумал вслух начальник.— Разве что ради спорта? На пари, что сходит и вернётся?

— Ну, скажем, хотя бы для встречи с Нижними.

Охранник покачал головой:

— На это даже никто из нас не отважился бы — а мы тут, сам знаешь, давно. Посуди сам: система ходов тут — самому хитрому лабиринту не сравниться, света — никакого, зато звук разлетается по всей Пещерии, словно она — единый мощный усилитель, если камешек падает даже в Нижних коридорах — звук такой, что кажется, что упало тут, в соседнем колене. Тут каждый костюм слышен за версту, каждый моторчик в нём поёт, так что если даже один из нас выходит на очередной обход, мы тут сидим и слушаем, как концерт. Да нет, попробовал бы кто-нибудь — мы его засекли и спеленали бы за несколько минут.

— И всё же,— сказал Усяго,— ты на вопрос не ответил. Ты объяснил, что такого происшествия не было — или, во всяком случае, вам об этом неизвестно. А ведь спрашивали тебя не об этом, а о том, возможно ли это в принципе. Итак?

Начальник смены пожевал губами, как бы пробуя предстоящий ответ на вкус.

— Ну знаешь, если говорить откровенно… Наверное, зависит от уровня мотивации. Это как арестант в тюрьме: теоретически оттуда сбежать нельзя, но он всё время только об этом и думает, его мотивы куда сильнее, чем у надзирателя, у которого много и других тем для размышления — и в конце концов практика опровергает теорию… Скажу тебе, Усяго, так: я не стал бы присягать в том, что такого не могло произойти. Хотя практически уверен: не было. Потому что не могу представить, как такое могло бы получиться. А почему, собственно, это вас так волнует? Вроде бы никаких ЧП тут не происходило, никого не убили, ничего не похитили, и так далее. Что — может, ожидается высокая инспекция? Так предупредите — мы тут наведём полный лоск.

— Да нет, об инспекции ничего сказать не можем,— ответил Тендер, и трое гостей переглянулись.— Ладно, если так. Пойдём вниз, на встречу с хозяевами, вас об этом должны были предупредить.

— Со связью у нас перебоев нет. Предъяви только лицензию: порядок есть порядок.

— Само собой,— согласился Тендер. Осторожно извлёк из внешнего кармана блестящую карточку. — Вот тебе документ.

Охранник кивнул, карточка прошла надлежащую проверку и исчезла в наружном кармане костюма, заключавшего в себе старшего смены.

— Надолго вы туда? Мне для журнала посещений нужно.

— Ну, точно сказать никто из нас не может,— ответил вместо Тендера Усяго.— Сейчас мы тут у вас немного пополним ресурс — чтобы вы за нас не беспокоились. Значит, предельный срок у нас будет — сам понимаешь, какой.

— Не могу же я записать, что вы ушли на две недели!

— Нет, конечно; Тендеру через две недели надо будет уже сидеть в корабельном салоне — у него истекает последний срок.

— Что, решил возвращаться на Землю? — с сомнением спросил охранник.— В эту чёртову суету? — Он покачал головой.— Я вот остался — и не жалею. Тут одни зори и закаты чего стоят!..

— Дело вкуса,— ответил Тендер хмуро.— В общем, отметь, что предполагаемое возвращение — через шесть часов. Но если и задержимся, паники не поднимайте: вы нас знаете. При возможности будем выходить на связь.

При последних словах возникло сразу шесть усмешек: всем было известно, что радиосвязь в пещерах не работала — глубоко под карстом залегал, видимо, магнитный железняк, и помехи превращали волны в неразложимый шум.

— Разве что голосом,— сказал страж.— В тех ходах, что в базальте.

— Веди,— ответил ему Тендер.— Где у вас тут зарядка? Я уже позабыл — за давностью лет…

— Отвык я от этих мест, даже не ожидал, что так всё позабылось,— бормотал себе под нос Усяго, осторожно, боком протискиваясь через узкую щель.— Ребята, берегите свои наряды: тут стены словно из кактусов сложены.

Они за первые полтора часа успели уже миновать Верхние пещеры и теперь пробирались ходами, соединявшими между собой залы и зальчики Среднего уровня. Трасса, по которой водили экскурсии, была куда удобнее — но и вдвое длиннее, так что Джокеры пошли предполагаемым коротким вариантом, полагаясь на удачу. Сейчас не было полной уверенности в том, что они идут нужными коридорами. В общем-то схема уровней была заложена во внутренний компьютер каждого костюма; однако было известно, что страна пещер не была чем-то раз и навсегда застывшим: сейсмографическая служба Освоителей нередко отмечала какие-то не очень сильные, скорее локальные, смещения грунта, обрушения одних ходов и возникновение других, так что гарантии в том, что группа идёт правильно, ни у кого не было.

— На какой глубине мы сейчас? — поинтересовался Голенах, замыкавший процессию.

Альтиметр был только у Тендера. Тендер включил подсветку.

— Две тысячи пятьсот.

— Выходит, центральный цирк должен быть где-то рядом. А не чувствуется.

Чем глубже они погружались, тем быстрее оживали в каждом ощущения, выработавшиеся ещё тогда, когда такие походы Джокеры совершали ежедневно; тогда все трое входили в состав исследовательской группы, деятельность которой прекратилась сразу же после того, как было обнаружено совершенно неожиданное: Нижний Народ. В число приобретенных тогда свойств входило и ощущение близости пустот. Сейчас его не было, ход, то немного расширяясь, то резко сужаясь, уходил всё дальше.

— Впечатление такое, что мы попали в кишечник папы-Марса,— сказал Тендер.— Пора бы оказаться и в желудке — пока нас совсем не переварили.

— Там как раз и пойдёт переваривание,— откликнулся Усяго.— Но только я в это не верю. Там не может быть так красиво.

И в самом деле: длинные конусы костюмных фар чуть ли не на каждом шагу заставляли низкие своды вспыхивать всеми цветами радуги, словно ход был усеян драгоценными камнями. Впрочем, может, оно так и было — но убедиться в этом не представлялось возможности: в местах обитания Нижнего Народа какие-либо исследования, не говоря уже о разработке, были строго-настрого запрещены. Хотя — годы тому назад нашлись охотники рискнуть. Большая часть их была поймана на месте преступления, скрыться от охраны удалось лишь двоим — но на поверхности планеты они никогда больше не появились; об их судьбе пытались навести справки у Нижних, однако их переговорщики неизменно выражали лишь полное неведение и вообще непонимание вопроса, так что в конце концов пришлось махнуть рукой.

— Ну что, не пахнет ещё пустотой? — спросил Тендер Усяго, чьё восприятие недр было развито сильнее, чем у его коллег.

— Пустотой — нет,— ответил тот после паузы.— А вот жизнью — определённо. Мне кажется, они нас пасут ещё с верхнего уровня. Но почему-то до сих пор не проявляются, раньше они так не поступали.

— Ввязались мы в приключения на свою голову,— пробормотал Голенах.— Может, у них выработалась способность к людоедству?

— Не хотелось бы,— откликнулся Тендер.

— Тихо! — скомандовал Усяго, к которому здесь, в карсте, как-то само собой перешло руководство группой.— Они рядом.

— Ну, наших частот им не услышать,— возразил Голенах.

— Я сказал — тихо!

И после коротенькой паузы:

— Гасим огни. Включаем инфрасвет. Вот они.

Прошла всё же секунда-другая, пока зрение людей не переключилось полностью на ночное видение. Но и за эти мгновения трое представителей Нижнего Народа оказались рядом, совсем вплотную, так что их характерное излучение стало восприниматься даже через костюмную изоляцию.

Как и всегда, даже при таком свете обитатели Нижних пещер воспринимались, как белесые и не очень чётко очерченные фигуры, ростом и сложением уступающие людям, но обладающие той быстротой плавных движений, которая заставляла порой терять их из виду, даже когда они находились рядом — вот как сейчас. Впрочем, эти трое были видны более чётко, чем обычно, — потому, вернее всего, что были одеты в земные костюмы, только без шлемов. Костюмы выглядели совсем новыми — значит, недавно был произведен очередной обмен? А облачились в них Нижние, конечно, потому, что здесь, в Средних пещерах, хотя и в нижней их части, обитателям Глубины было холодно, очень холодно.

Несколько секунд хозяева и гости безмолвно и бездвижно стояли друг против друга; такие секунды полного покоя были предусмотрены выработавшимся за годы ритуалом общения — они показывали, что ни одна из сторон не расположена к применению силы, но хочет лишь переговоров. Причём право открытия их всегда принадлежало хозяевам.

И они им воспользовались. Послышалось лёгкое стрекотание, без труда уловленное внешними микрофонами костюмов и тут же пропущенное через программу перевода. В ее разработке Усяго принадлежала немалая роль; музыкант в своей прежней, земной жизни, он обладал абсолютным слухом, необходимым для понимания языка Нижних, где едва заметное изменение тона порой переворачивало весь смысл фразы. Он единственный смог бы понять сказанное и без компьютерной помощи; но для верности позволял программе работать параллельно с его собственным восприятием.

— Мы рады видеть другую жизнь,— так перевелась первая фраза Нижнего — традиционное приветствие, с которого неизбежно начиналось любое общение между Верхом и Низом, Землёй и Марсом.

— Мы рады видеть вас в благополучии,— не замедлил Усяго с ответом.

— Если вас постигла беда и вы ищете помощи и спасения, мы готовы сделать для вас хорошее.

И это тоже был ритуал — но уже более близкий к реальности. Нижний народ верил, издавна и непреклонно, что поверхность планеты была местом, где постоянно возникали угрозы, происходили несчастья, где нельзя было жить из-за невозможности дышать, смертельного мороза и солнечного излучения, которого они совершенно не переносили. Что удивительного: они обходились без светила уже сотни тысяч лет, было время утратить способность противостоять ультрафиолету.

— Мы бесконечно благодарны вам за участие и сочувствие. Но нас не постигала беда, и мы не ищем спасения. Однако нуждаемся в вашей помощи, которая, мы уверены, не доставит вам никаких затруднений.

После едва уловимого молчания (Усяго знал, что за эти мгновения между тремя хозяевами произошёл оживлённый обмен мнениями — без единого звука, разумеется: способностью к телепатическому общению Нижние обладали, надо полагать, уже очень давно) их главный переговорщик заговорил снова:

— Почему вы не пришли за нашей помощью широким путём, а двинулись Тропой немногих?

Ответ был готов заранее:

— За много лет мы никогда ничего не слышали об этой тропе. Вы только что дали нам первое знание о ней.

Снова пауза — обмен мнениями. И вопрос:

— Куда вы хотели прийти этой тропой?

— Мы просто заблудились. Не понимаете? Где-то свернули не туда. И сами не знали, где находимся…

Очертания трёх фигур чуть завибрировали, силуэты слегка размылись. Это было равнозначно земному смеху, даже хохоту.

— Как можно свернуть не туда? Ходы меняются нечасто, так что заранее известно, куда приведёт каждый из них. Верхний свет лишает вас памяти и сообразительности.

«Верхний свет» — Солнце, иными словами.

— Я уверен, что ты прав, человек тепла. — Именно таким было самоназвание Нижних — в буквальном переводе; «Нижние» — так они себя никогда не называли, потому что не воспринимали место своего обитания как низ: для них это был главный, единственно нормальный уровень. — Но я свидетельствую: у нас не было желания идти именно по этой тропе. Так получилось.

— Обитающий в Центре покарает тебя, если ты кривишь душой…

Ну, да. «Обитающий в центре планеты». Источник тепла, а также наверняка — воды и воздуха, которым можно дышать. Для землян в недрах — ад и сатана. Для Нижних — податель всего, Бог.

— …но мы верим тебе. Теперь расскажи, какая вам нужна помощь, и мы решим, куда будет лучше направиться.

Наконец-то дошло до дела.

— Мы решим, куда направиться, после того, как ты позволишь мне задать вопросы — и ответишь на них.

— Спрашивай.

— На вас новые костюмы. Они у вас недавно?

— Я не понял, о чём ты спрашиваешь.

Да, конечно. Вот что значит — надолго выпасть из общения. Мы ведь и по сей день не знаем, как Нижние воспринимают время, если воспринимают вообще. Это и естественно: у них нет смены дня и ночи, нет времён года, счёт времени — если он ведётся — не может быть привязан ни к каким внешним точкам отсчёта, устанавливающим периодичность. А где нет циклов — там можно обходиться и без Хроноса… Разве что у них есть какой-то внутренний ритм, как и у всего живого. Когда-то они ложатся спать, когда-то, в соответствии с ним, пробуждаются — хотя эти, условно говоря, ночи и дни для разных особей могут иметь различную протяжённость. Ну ладно, сейчас не до этого.

— Я неправильно спросил. Сколько раз вы ложились спать и вставали после того, как эти костюмы у вас появились?

— Кто из нас? Нас тут трое, и каждый ложится и встаёт по-своему — когда ему нужно. Я — так, он — иначе, другой — ещё иначе.

А, вот! Сообразил, наконец, к чему привязаться.

— Скажи мне: едите ли вы сейчас живущих в воде?

— Сейчас? Едим.

— Сколько хотите — или их осталось уже мало?

— Сколько хотим. После лова ещё не съедено и половины.

Вот он — отсчёт. Лов — не занятие одиночек, на него выходят все, кто способен принять участие.

— Эти костюмы вам принесли до лова — или уже после него?

Пауза: вспоминают.

— После. Да, да, после. Или до. Нам трудно ответить.

Вот и пойми. Но всё равно, думай дальше. Ты знал когда-то, надолго ли им хватает одного улова. Да, вспомнил: на две недели. Во всяком случае, так было тогда. Но за минувшие годы они не могли ни заметно размножиться, ни сократиться — если бы их посетил, скажем, мор, до нас бы это дошло. Значит, так: неделю назад у них этих костюмов ещё не было? Ну что же, вполне может быть…

— На лов вы ходили уже в этих костюмах?

— Там нет холода. Ходим, как живём.

Голяком, значит. Мог бы и сам сообразить.

— Скажи: костюмы вам принесли те Верхние, кто всегда приносит что-то для обмена?

Силуэты хозяев снова стали расплываться: похоже, человек сказал что-то, нелепое до смешного.

— Как мне знать это? — был ответ.— Вы все одинаковы.

Фу. Действительно, вопрос глупый. Они ведь видят только костюмы, а слышат — или как-то по-другому воспринимают, всё равно, — лишь голоса компьютерных переводчиков, то есть по сути — один и тот же голос. Вернее, имитацию голоса.

— Значит, не знаете. Тогда скажи вот что: вам принесли только костюмы? Или ещё и еду?

— Костюмы, да. Еда — нет.

Ага, уже теплее: нормальный ареит обязательно прихватил бы хоть немного еды. Она всегда радует Нижних больше, чем костюмы, хотя бы потому, что наверх, ближе к холоду, они поднимаются редко, а есть желательно каждый день — во всяком случае, периодически.

Есть надо периодически. Вот тебе и основа цикличности!

— Сколько раз ты ел после того, как получил костюм?

— Сколько хотелось.

Снова сорвалось. Какой-то этот Нижний уж слишком тупой. Или наоборот — ушлый? Хитрит — потому, что понимает или хотя бы чувствует: что-то в этой последней их сделке, принесшей им новые костюмы, сделано неправильно. Но признавать не хочет; может быть, боится, что полученное надо будет отдать, а то, что за него заплатили, уже не вернуть?

— Но ты должен знать: что вы отдали в обмен за костюмы?

Ответ оказался совершенно неожиданным:

— Верхний, вам больше нельзя быть здесь. Идите туда, откуда пришли.

Вот тебе раз!

— Почему? Что случилось?

— Нам уже нехорошо здесь. Пора в тепло.

— Постой! Последний вопрос: тот Верхний принёс костюмы по широкой дороге? Или по другой тропе?

— Пришёл, как знал. Тихо.

— Так всё-таки…

Усяго не сразу понял, что обращается к пустоте: только что перед ними стояли трое — и вот уже никого. Как растаяли. Словно их и не было.

— Знает кошка, чьё мясо съела,— как бы подводя итог, проговорил Тендер.

— Ничего. Отрицательный результат тоже важен для науки,— ответил ему Усяго.— И кое-что мы всё же установили. Первое: мы оказались на какой-то тропе, а всякая тропа куда-то да ведёт. Второе: партнёр по последней сделке вряд ли пришёл по широкой дороге — то есть не так, как обычно ходят наши торговцы. Почему? Скорее всего, не хотел лишних встреч и вообще огласки. И третье: почему Нижние предположили — или поняли, — что в этой сделке что-то не так? Пока на ум приходит только одна причина: контрагент попросил их не рассказывать об этом обмене. Наши этого никогда не делают — хотя бы потому, что любая их операция известна в Губернаторстве заранее, с момента, когда выдаётся лицензия. Они пообещали молчать — и честно выполнили обещание. Потому и ушли.

— Жаль,— сказал Голенах,— что не успели задержать их.

— Скорее наоборот,— не согласился Усяго.

— Почему?

— Они ведь хотели нас выпроводить. Когда это сразу не удалось, предпочли исчезнуть. Потому что боялись новых вопросов: видишь ли, врать они не привыкли — разучились, наверное, за тысячелетия, поскольку тут им такое искусство не нужно: все всё видят, этнос малочисленный, и жизнь происходит на глазах всего общества.

— Ну, и какой от этого для нас прок?

— А такой, что мы получили фактическую свободу действий. И вместо того, чтобы возвращаться наверх, пойдём по этой самой тропе дальше.

— Но они наверняка будут и дальше следить за нами.

— Пусть себе. Но они постараются избегать контактов с нами — чтобы снова не пришлось отвечать на вопросы.

— Они просто пошлют нас подальше, если мы продолжим спрашивать.

— Нет — потому что этого они просто не умеют. Видимо, какие-то правила не позволяют им оставлять вопросы без ответов — потому, быть может, что сами они не задают пустых вопросов, а только по делу. Так что уверен: останавливать нас они не станут. Тем более применять силу: если бы у них сила была аргументом, этнос давно вымер бы. Так что мы спокойно пойдём дальше.

— А смысл?

— По сути, для этого мы сюда и пришли. Прикинем: семьдесят шансов из ста — за то, что участником последней сделки был Зеро Худог: мы ведь знаем, что никто из постоянных обменщиков за последние две недели сюда не ходил и сделок не заключал. Тем более что сделка должна храниться в тайне. Дальше: пришёл он сюда не обычным путём — иначе охрана была бы в курсе. Вывод может быть один: существуют и другие входы с поверхности, о которых нам официально ничего не известно, но кто-то их знает. Теперь давайте вспомним, что для Зеро это второе посещение Марса; первый раз — полгода назад — он приезжал сюда как свободный исследователь. И накрутил в этом районе немало километров на марсбайке. Почему бы ему не найти один из неизвестных нам входов?

— Возможно,— согласился Тендер.— Но откуда у тебя уверенность в том, что именно эта тропа приведёт нас к тому, который мы хотим найти?

— Меня убедили в этом встреченные нами Нижние.

— Каким образом?

— Именно тем, что они сразу вышли на нас. Оказались поблизости. Почему? Это не грибные места, здесь, как все мы видели, никакой живности нет. А они вышли в эти коридоры — к тому же, поднялись в костюмах, то есть не случайно забрели, так высоко они вообще забираются только по серьёзной необходимости — ещё до того, как мы начали спускаться. Значит — ждали чего-то. Или кого-то.

— Но Зеро сейчас на Базе…

— Не забудь: представление о времени у них весьма слабое. И они наверняка стали поджидать его сразу же после того, как он поднялся после той сделки, и будут ждать до следующего прихода. А следовательно — он обещал прийти.

— Ну и что — мы тоже станем ждать его? — спросил Тендер.

Голенах усмехнулся:

— Репатриант боится просрочить медвизу.

— Может быть, и боюсь,— хмуро ответил Тендер.

— Ты бы тоже боялся, если бы тебя на Земле ждала любимая женщина,— уверенно сказал Усяго.

— Ну, я-то жду, когда они станут прилетать сюда,— сказал Голенах.— Надеюсь дожить до этих светлых дней.

— Ну, пошёл трёп,— констатировал Усяго.— Пошли. Мы-то знаем, почём нынче время. Включаем свет.

Они двинулись в том же направлении, в каком шли до встречи с Нижними, продолжая разговаривать на ходу.

— Зачем ему приходить ещё? — подумал вслух Голенах.— Если они уже сторговались…

— Сторговались — не значит «завершили сделку»,— заметил Усяго.

— Ты думаешь? Но костюмы у них, мы видели…

— Конечно. Не таскаться же ему было с ними туда-сюда-обратно. Но это вовсе не значит, что он уже получил за них то, что хотел. Нижние ведь не ожидали этой сделки. А у них не скапливаются большие запасы их изделий: наши бизнесмены уже уловили ритм, у них-то с восприятием времени всё в порядке, они появляются тут тогда, когда очередная партия должна быть готова — и давно уже ни разу не ошибались. Так что здешним мастерам нужно было ещё поработать, чтобы набрать нужное количество фигурок. Он прикинул, сколько времени им на это потребуется.

— И сколько же, по-твоему?

— Если исходить из рыночной цены одного костюма, меновую стоимость трёх они могут произвести за неделю — ну, за десять дней. А до отхода борта — две недели.

— Вчера было две,— поправил Тендер.— Сегодня — тринадцать дней.

— Пусть так. Значит, до его второго визита — от недели до декады. И за это время мы должны со всем разобраться и решить, что и как будем делать.

— Вязать — чего же ещё,— заявил Голенах.

— Может быть, и так… Но эту проблему решим, когда она возникнет. А пока нам нужно найти выход. И по ощущениям — он не так уж далеко.

— Вряд ли,— не согласился Тендер.— Мы всё ещё спускаемся — а к выходу должен начаться подъём, разве не так?

— Не обязательно,— сказал Усяго.— Я не думаю, что выход этот лежит на поверхности.

— Где же ещё?

— В этих окрестностях, как ты должен помнить,— два глубоких кратера, и один из них — тот, что в километре от ближнего,— имеет глубину около километра. А тропа если и пойдёт вверх, то, думаю, непосредственно под ним — и круто.

— Ты считаешь, что выход именно там?

— Вот дойдём — увидим. Чем быстрее дойдём, тем скорее убедимся. Так что прибавим ходу.

— Что, у нас времени мало, что ли? — спросил Голенах, не любивший ходить быстро.

— Думаешь, там, у выхода, всё закончится? — спросил Усяго.— Скорее всего, только начнётся. А мы там окажемся без транспорта — во всяком случае, на первое время. Поэтому давайте поторопимся. Ничего, там отдохнём.

Голенах недовольно проворчал что-то под нос, однако зашагал быстрее, поспевая за успевшими уйти вперёд коллегами.

— Пророк ты никудышный,— сказал Голенах Усяго.— «Там отдохнём»! Тут, что ли, ты собирался?

Но в голосе говорившего не прозвучало неудовольствия. Скорее наоборот.

— А невысоко он нас ценит,— заметил Тендер.— Иначе зарыл бы поглубже, и следы позаботился замёсти.

— Что удивительного: на Земле принято считать, что здесь оседает только то, что для Земли непригодно,— откликнулся Усяго.— И мы в том числе.

— Ну, Тендер-то не осядет,— сказал Голенах.— Он уже не днями, а часами считает, сколько ему здесь осталось терпеть.

— Что вы ко мне привязались? — спросил Тендер мрачно.— Давайте-ка займёмся делом.

Здесь — на поверхности, пусть и на дне глубокого кратера, но всё же при дневном свете, видя небо над головой, он снова почувствовал себя старшим.

— Да,— согласился Усяго.— Найти мы нашли. Теперь надо решить — что с этим делать.

Они стояли, образуя как бы равносторонний треугольник, в центре которого лежал только что извлечённый из неглубокой расселины контейнер, как две капли воды похожий на тот, что был оставлен Зеро Худогом на таможенном складе и должен был в скором будущем улететь на Землю вместе с его владельцем.

— Посмотреть, что там внутри,— сказал Голенах.— Чего же ещё?

— Ну,— возразил Тендер,— тут-то он подстраховался куда как серьёзно. А?

Спорить было не о чем: два кодовых замка можно было бы открыть только при помощи соответствующих карточек, которых у патруля, естественно, не было; кроме того, на крышку был выведен, как у большинства ёмкостей этого класса, индикатор отпираний-запираний; возможно, существовала и сигнализация против взлома, но здесь она вроде бы не являлась серьёзным препятствием. Хотя — если сигнал пойдёт в эфир и владелец примет его, то будет, самое малое, предупреждён о том, что спрятанное им имущество обнаружено. И поведёт себя соответственно, иными словами — в очередной раз выскользнет из рук, хотя бы отказавшись от продолжения задуманной им операции.

— Твоё мнение, Ус? — поинтересовался Голенах.— Похоже, мы попали в цугцванг?

— М-м…— промычал Усяго.— Пожалуй, не совсем так. Гол, тебе эта сторона ближе: какие батареи у него тут стоят для питания всего этого? Какой у них ресурс?

Настала очередь Голенаха размышлять.

— Самое малое — неделя,— наконец уверенно заявил он.— К концу её может возникнуть опасность, что замки не сработают при отпирании: не будет энергии.

— Значит,— заключил вместо него Тендер,— Зеро явится сюда до конца недели. Логично?

— Нет,— ответил Усяго.— Скорее — наоборот.

— Это ещё почему?

— Давай порассуждаем. Мы предполагали, что Зеро ещё не получил условленной платы за свои костюмы и поспешит сюда, чтобы с ним рассчитались побыстрее. Контейнер был у него с собой, и он, уходя, укрыл его здесь, чтобы использовать, когда вновь явится и получит своё. Потому что, кроме всего прочего, ему нужно было бы, чтобы ёмкость исправно открывалась и запиралась.

— Разве не так?

— Может быть и другой вариант. А именно: условленную плату он получил сразу.

— Думаешь?

— Попробуй поднять эту штуку.

Тендер приподнял контейнер. И сказал:

— М-да. Можно поручиться, что он далеко не пустой.

— Вот-вот. А ты ведь не думаешь, что он таскает с собой балласт?

— Он не идиот. Но если ты прав — почему он оставил это здесь, а не забрал сразу с собой?

— У него, в лучшем случае, был только марсбайк, а на нём если и можно увезти такой груз, то укрыть его от взглядов уж никак нельзя. Ну, а он, понятно, очень не хотел засвечивать эту свою добычу.

— Предположим, так оно и было. Но для чего ему дожидаться, пока не сядут окончательно батарейки? Не лучше ли…

— Не лучше.

— Объясни.

— Слушайте внимательно… Оставляя эту ёмкость здесь, Зеро наверняка подсчитал, какой ресурс ещё оставался у батарей. И получалась неделя, верно, Гол? Но вот тут он совершил ошибку. Не обратил внимания на индикатор полей, а может быть, просто не запасся им для этого похода. А я сразу обратил внимание вот на что: здесь, на дне кратера, уровень совсем другой. И батареи садятся раза в три, а то и в четыре быстрее, чем при нормальном фоне.

— Я об этом подумал,— кивнул Голенах.

— Значит, по моим прикидкам, они уже на последнем издыхании.

— А вот мы сейчас замерим,— сказал Голенах, открывая левый, инструментальный карман своего костюма.

— Только осторожно! — предупредил Тендер.— Чтобы он не засигналил!

— Не впервой с трубкой на крыше,— не очень понятно откликнулся Голенах, налепляя на крышку контейнера электроды. Потом с минуту колдовал с кнопками на поясе.

— Так и есть. Но ещё часов на двенадцать их хватит.

— А можешь ты простимулировать их разрядку?

— Стоп, стоп,— поднял руку Тендер.— По твоей же гипотезе получается, что мы этим ему только поможем!

— Но он не будет об этом знать.

— Ты уверен? А если контейнер постоянно информирует его о своём состоянии?

— Конечно, его компьютер это делает. Но, я думаю, Зеро успел уже убедиться, что помехи тут, в кратере, с которыми он вовремя не посчитался, забивают любую информацию, исходящую отсюда. И даже… Вот как вы меня слышите?

— Фильтры на пределе,— откликнулся Тендер.

— Присоединяюсь,— согласился Голенах.

— Ну вот. А ведь мы — в шаге друг от друга, да и кваркотроника у нас в костюмах помощнее. Так что он не услышит, а и услышав, не поймёт. Так что — давай, Гол, работай. Мне не терпится заглянуть, чем же ему заплатили.

— Как будто мы не знаем! — сказал Тендер.— Марстеклом, конечно. Да он ничего другого и не взял бы.

— Что же, полезно бывает и убедиться в том, что заранее известно. Давай, Гол. Потому что у нас могут возникнуть непредвиденные расходы времени. Не медли.

Голенах и не собирался медлить; и всё же прошло полчаса, прежде чем он проговорил, снимая электроды с крышки:

— Ну вот, сейчас в нём напряжения меньше, чем в любом булыжнике.

— Теперь моя очередь,— сказал Усяго, вынимая свои инструменты и склоняясь к замкам настолько, насколько позволял костюм.

Но и ему пришлось повозиться больше двадцати минут, прежде чем удалось откинуть тяжёлую крышку без всяких возражений со стороны контейнера.

— Ну вот,— сказал Усяго.— Любуйтесь.

Минуты две все трое молчали, не отрывая глаз от увиденного. Потом переглянулись, и Усяго осторожно опустил крышку.

— Поняли? — спросил он и, не дожидаясь ответов, продолжил: — Теперь, когда мы понимаем, что к чему, нам придётся сделать вот что: ты, Гол, на пределе сил беги к нашим марсбайкам. Оседлай один и спеши на Базу. Там без лишнего шума подъедешь в артель «Ареопаг»…

Усяго объяснял никак не меньше трёх минут. За это время выражение лиц двух его спутников изменилось от недоверчиво-иронического до уверенно-весёлого. Хотя лиц их никто не мог видеть.

— Ну, что же,— откликнулся Тендер, когда Усяго завершил длинный монолог.— Приходится признать, что Голенах прав.

— В чём бы это, интересно? — Похоже, Усяго обиделся всерьёз.

— Он ведь сразу сказал, что обещанный тобой отдых здесь проедет мимо. Разве так не получилось?

— Это относится только лично к нему,— не согласился Усяго.— Что делать, быть самым младшим всегда тяжело. А нам с тобой останется совершить последнее на данном этапе усилие: вернуть эту штуку на место и подняться на гребень кратера. Там и устроимся для ожидания гостя.

— Разве здесь не надёжнее? Никто нас не видит, и…

— Здесь мы и сами через час-другой можем остаться с пустыми батареями. Тебе не терпится испытать спасательный комплект?

— Ох, нет, конечно.

— Значит — делаем, как я сказал.

Голенах вернулся даже раньше, чем ожидалось: к вечеру. Усяго вздохнул облегчённо:

— Я тут подумал: Зеро всё-таки человек с интуицией; значит, не станет выжидать до последнего, может даже и этой ночью нагрянуть. Покажи-ка, чего ты там насобирал?

— Всё, что мог,— ответил Голенах кратко, с некоторым усилием снимая с багажника марсбайка объёмистый и, видимо, тяжёлый ящик.

— Открой.

Привезенное внимательно осмотрели Усяго и Тендер, покинувший на краткий миг наблюдательный пункт.

— Годится,— решил Усяго.— Если только по весу приблизительно соответствует.

— Обижаешь,— оскорбился Голенах.— Ручаюсь — совпадает в пределах десяти граммов.

— Это я для порядка сказал. Новости есть на Базе?

— По нашему делу? Одна. Но интересная. Чартер за Худогом не придёт: на Земле нет сейчас свободных бортов, все в разгоне. Так что отсюда он улетит общим порядком.

— Хорошо: не придется корректировать наши планы. Ну что же, приступим?

И он вытащил из расселины криминальный контейнер.

Справились быстро, никаких осложнений не возникло. Снова водворили контейнер в то, что очень условно можно было назвать тайником. Привезенный ящик снова водрузили на багажник.

— Ну что, репатриант, твоя очередь везти? — полувопросительным тоном проговорил Усяго. — И сюда можешь не возвращаться. Зафиксировать его мы и вдвоём сумеем, а тебе, пожалуй, пришло время укладываться, настраиваться на дальнюю дорогу. Только перед тем не забудь навестить таможню, предупредить, чтобы они там не стали поднимать шума. Успокой их: все меры приняты, и никакого ущерба Марс не понесёт.

— А по-моему, его брать надо,— не согласился Голенах.— Если будет видимость, что он всё провернул удачно, найдётся немало охотников повторить. Нам это нужно?

— Этого нам не нужно,— ответил Усяго сразу же,— и потому такой видимости не будет. Чем это всё завершилось, станет известно сразу же после того, как земная таможня досмотрит его багаж — и убедится… Если его вязать — всё равно, тут или на Матушке, кое у кого он выйдет в герои. Кстати, Тендер будет на том же борту; он нам потом сообщит, как это всё произойдёт. Сообщишь?

— Ещё неизвестно…— проворчал Тендер.

— Ты это о чём?

— Да так просто.

— Если так просто, то садись в седло и крути педали. И выбирай дорогу потщательнее. Что с твоим грузом делать — сам знаешь. Не пожалей только времени, чтобы всё оформить как положено. Иначе сюда уже следующим рейсом доставят целую собачью стаю — чтобы на нас понавешать.

— Не учи учёного,— ответил Тендер, но как-то без обиды и без энтузиазма. Сел в седло. Со вздохом сказал: — Ну, счастливо оставаться, эмигранты. Может, ещё увидимся.

— На экране,— откликнулся Голенах.— Передавай привет Земле. И твоей даме сердца, конечно. От одиноких и тоскующих по женской ласке марсиан.

И даже помахал рукой вслед удаляющемуся марсбайку, который в наступающих сумерках уже трудно было различить.

— Ступай на пост,— распорядился Усяго, теперь уже бесспорный командир.— И включи инфрасвет, иначе прозеваешь.

— Да не явится он сегодня,— уверенно сказал Голенах.— да и насчёт завтра я не уверен. Нам тут ещё придётся поскучать.

— Хорошо бы,— откликнулся Усяго едва ли не мечтательно.— Но чудится мне, что на этот раз нам такое не светит. А светит нам…

— Чёрт! — пробормотал Голенах.

— Ты о чём?

— Да Зеро нам светит. Вижу его. Давит на педали, как слон. И ещё с прицепом на буксире. Двуколка. На жёсткой сцепке.

— А я что говорил? — откликнулся Усяго удовлетворённо.

— Слушай, мне вдруг пришло в голову: а замки-то мы заперли?

— Я сам запирал.

— Камень с души. А я уже испугался было.

Нечего было и думать взобраться по внешнему склону кратера на марсбайке, да ещё с прицепом; впрочем, даже удайся такое — спускаться по куда более крутому склону внутрь кратера было бы просто опасно.

Так что было заранее ясно: свой транспорт Зеро оставит внизу, дальше двинется пешком. И обратно — тоже; интересно, а как у него получится обратный подъём с весьма увесистым контейнером в обнимку?

Усяго был уверен, что получится нормально: Зеро всегда и все свои операции технически обеспечивал безукоризненно. И сейчас, когда он возвращался по внутреннему склону кратера, включив механику костюма на полную мощность, так что передачи порой даже поскрипывали при критических усилиях, Усяго убедился, что груз не покоился в объятиях своего владельца, с ним и в самом деле было бы невозможно одолеть склон даже на пределе усилий; тяжёлый контейнер был укреплён — надёжно, видимо — на приземистых салазках, так что на долю Худога оставалась лишь роль тягача, с которой он более или менее успешно и справлялся. Вжавшимся в каменную россыпь наблюдателям осталось только проследить за тем, как осторожно — на этот раз уже пустив салазки перед собой — Зеро спустился, перевалив через гребень, и по внешнему склону без приключений добрался до марсбайка; там он — не сразу, правда, но только со второй попытки — перегрузил контейнер на прицеп, закрепил, поверх положил салазки и закрепил их тоже. Минуты три отдыхал, одновременно внимательно оглядывая местность. Когда его инфрафара на секунды задержалась, а её незримый луч оказался направленным в сторону затаившихся Джокеров, те непроизвольно даже затаили дыхание; тревога, однако, была напрасной — камни укрывали их надёжно. Когда выглянули в следующий раз — Зеро со своим транспортом был уже едва различим на каменистой равнине.

— Ну, всё,— сказал Усяго, поднимаясь.— Теперь единственное, что нам остаётся,— это оказаться на Базе прежде, чем там появится он.

— Были бы наши марсбайки при нас… Ему нормальной скорости не развить, мы бы обогнали его вдвое.

— Но их нет. А пешком нам его не обставить — даже если побежим. Вывод?

— Очевиден: возвращаться тем же путём, каким пришли. Или ты думаешь иначе?

— Других решений просто нет. На этот раз пойдём быстрее: мой комп записал маршрут на фоне общего плана.

— Я тоже догадался сделать это.

— И всё равно — придётся бежать везде, где трасса позволит. Ты готов?

— Жду только команды.

— Бегом — марш!

Зеро Худог перевел дух только тогда, когда смог с уверенностью сказать: до сих пор всё прошло благополучно. И когда он уезжал с Базы, и теперь, когда возвращался, никто не остановил его, даже вообще не заметил. Марс хорош тем, подумал он, что здесь не бывает праздных гуляк — слишком дорогое удовольствие — и никаких наружных работ не ведётся по ночам: правила безопасности совершенно исключают такую возможность. Так что обитатели планеты, и постоянные, и временные, с наступлением темноты залезают под свои колпаки и колпачки, где обедают или ужинают, смотрят записи, а если повезёт — то и прямые трансляции с Земли (впрочем, местные этого не любят), играют кто в карты, кто в шахматы, меньшая часть исчезает в тренировочном зале, чтобы наработать обязательный балл активности,— одним словом, поверхность пустеет, и это очень хорошо.

Остановившись на стартовом поле, он ещё несколько минут пребывал в неподвижности, внимательно оглядываясь и ожидая, когда дыхание придёт в норму. Странно: работает ведь главным образом костюм, а не ты, и всё же — устаёшь как собака. Почему бы? А, впрочем, какая разница?

Он попытался даже вытереть проступивший на лбу пот. Естественно, шлем не позволил этого. Могли бы придумать что-нибудь… Хотя теперь это уже всё равно: скоро он снимет костюм в последний раз, сдаст его местному агенту — это случится уже на борту готового к старту корабля — и сможет на долгие годы, а может и навсегда, забыть и о самой этой планете, и о ненормальных условиях жизни на ней.

Но до этого придётся сделать ещё кое-что. Самое, может быть, трудное, чтобы не сказать — опасное во всём его плане. И выполнить эту заключительную фазу операции надо именно сейчас. Хотя всё идёт вроде бы нормально, однако не следует полагаться на внешнее благополучие; есть благоприятный момент — используй его, другого может и не быть.

А сейчас момент был именно благоприятным: ещё до похода к кратеру Зеро узнал (это обошлось не очень дёшево), что нынче вечером генерал-губернатор собирает совещание руководителей проекта «Освоение». Там будет и директор таможни, естественно. Значит, на дежурстве останется один только инспектор. А к концу дня они расслабляются, клиентура иссякает, и дежурный, вместо того чтобы совершать регулярные обходы служебных помещений (как полагается по правилам) сидит в зале и что-нибудь читает, слушает или просто дремлет. Лучшего нельзя придумать при всём желании.

Размышляя так, Зеро осторожно снял салазки, затем перегрузил на них контейнер, закрепил. До нужного места оставалось не более тридцати метров, и поверхность стартового поля была — для удобства и космического, и местного транспорта — тщательно выровнена. Так что не придётся даже серьёзно напрягаться.

Он расстегнул левый поясной карман костюма. Вынул «Сезам» — так называлось у профессионалов устройство, отпиравшее практически все современные запоры. Осмотрел, вернул на место. Впрягся в салазки и медленно, по сантиметру, стронул их с места. Салазки заскользили без скрипа, даже без шороха: таким был сплав, из которого изготовлялись полозья. Очень хорошо.

Тридцать метров. Две минуты.

Без происшествий. Вот и ворота таможенного склада. А в одной их створке — небольшая калитка. Для него — вполне достаточная.

Он остановился. Извлёк «Сезам». Нашарил выход замка. И включил.

Прибор возился с запирающей системой почти целую минуту. Это долго. Но всё же отпер совершенно бесшумно.

В складе было темно. Однако дорогу к своему контейнеру Зеро помнил. Ещё в первое посещение склада были скрупулёзно подсчитаны шаги и намертво вписан в память каждый поворот.

Салазки скользили за ним по-прежнему бесшумно. Слава их изготовителям.

Наконец он остановился. Контейнер должен был находиться тут — на стеллаже, на уровне пояса. Зеро не включал света: дежурный в зале мог — чёрт его знает — случайно заметить.

Он осторожно повёл рукой. Сделал ещё полшага и снова пошарил. А внутри уже ёкнуло: а если его всё-таки переложили?

Не переложили, нет. Вот и он, знакомая на ощупь крышка. И таможенный ярлык на месте — тот самый, удостоверяющий, что багаж досмотрен и его разрешается без проволочек грузить прямо в трюм.

«Ура!» — мысленно прокричал он. А руки, тренированные профессиональные пальцы, вооружённые ножичком с лезвием толщиной едва ли не в одну молекулу, осторожно отделяли ярлык от крышки, прихватывая с ним и тонкий слой краски. Зеро недаром позаботился, чтобы крышки его контейнеров были выкрашены как следует.

Готово. Всё сделано по высшему классу.

Теперь: снимаем первый контейнер. Прямо на пол. На его место водворяем только что доставленный сюда. Дальше: первый — на его место, на салазки. Из кармана извлечён маленький, меньше мизинца, тюбик с клеем. Пара капель (сила движения заранее рассчитана) выдавлена на обратную сторону бандероли. И вот багажный пропуск уже наклеен на второй контейнер — с точностью, Зеро готов поручиться, до миллиметра. Хотя и в темноте.

Почти всё. Осталось только исчезнуть — так же деликатно, как он и появился здесь. Вместе с салазками и контейнером, разумеется.

Снова — отсчёт шагов и поворотов. Ворота с калиткой. Высунув голову — осторожно осмотреться, включив на мгновения инфрасвет. Всё чисто, и байк по-прежнему в трёх десятках шагов.

В двух. В десятке. Рядом.

Контейнер — в багажник. Салазки — поверх. Самому — в седло. Осторожно сдвинуться с места. Покинуть стартовое поле…

Это тоже прошло наилучшим образом. Уф.

Всё-таки зря они не придумали такой штуки, чтобы вытирать пот, не снимая шлема. Зря.

— Почему бы нам было не взять его сейчас? — спросил директор таможни.— С поличным, на месте преступления. Со всеми доказательствами. Запись получилась образцовой — прямо для учебника.

Он всё ещё смотрел на экран инфрамонитора, на котором теперь воспроизводилась только что законченная запись. И в самом деле, каждый шаг, каждое движение Зеро Худога были зафиксированы отчётливо и недвусмысленно.

— Да,— поддержал его инспектор.— Очень хотелось бы полюбоваться выражением его лица, когда мы… В самом деле, ребята — почему?

— Губернатор позволил мне отсутствовать на совещании только потому,— продолжил директор,— что я пообещал повязать ловкача и дать власти возможность устроить хорошенький процесс — в назидание всему жулью, которого становится всё больше.

— Вот в следующий раз и устроите,— сказал Усяго.— Это не последний жулик на Марсе.

— Но такого материала нам больше не видать! Подумайте только: удалось предотвратить попытку лишить Марс его самого ценного исторического и культурного достояния: вывезти не какие-нибудь изделия из марстекла — новоделы, произведенные хотя и уцелевшими от вымирания туземцами, но сделанные в наше время, всего несколько дней тому назад; но украсть — иначе не назовёшь — то, что мы называем подлинниками, предметы, изготовленные вымершей расой, может быть, десятки или даже сотни тысячелетий тому назад! Представляете, какой резонанс получил бы судебный процесс?!

— Может быть, такого громкого дела и правда не удастся состряпать,— кивнул Усяго.— Однако есть у этой медальки и оборотная сторона. Вы её пока просто не заметили, а если и заметили, то не приняли во внимание. А между тем это дело, получи оно огласку, могло бы обернуться совсем другой, неожиданной для вас стороной.

— И неприятной,— добавил Голенах с усмешкой.

— Для нас? — директор покачал головой.— Таможня, я считаю, была на высоте. Мы ведь только действовали по предложенной вами схеме — с первой минуты до последней.

— Претензии будут не к вам. А к власти и лично к губернатору. Полагаете, ему это понравилось бы?

— Не понимаю, какие к нему могут быть претензии? — несколько встревожился директор.

— Самые простые. Вот обстоятельства дела: выжившие аборигены планеты, в какой-то мере наследники и, бесспорно, хранители памятников исчезнувшей культуры, обладают набором предметов, представляющих колоссальную ценность не только для них, но и для земной науки. Вы ведь не хуже моего знаете: подобно тому, как из клетки можно клонировать целый организм, так из крохотного осколка погибшей культуры можно постепенно восстановить, шаг за шагом, весь её облик — особенно если учитывать, что предметы эти относятся не к одному и тому же времени, но, по-видимому, к разным эпохам; во всяком случае, так мне показалось, хотя осмотрели мы их весьма бегло, как вы понимаете. Руководству «Освоения», то есть губернатору с его командой, известно, что эти реликты существуют; им даже удалось однажды их увидеть — но на этом всё и кончилось. Были попытки купить, выменять их у обладателей, но они кончились почти полным крахом: получили, как вы знаете, всего шесть раритетов, но после этих переговоров весь набор был Нижними спрятан в каком-то тайнике, обнаружить который нашим следопытам не удалось. А ведь условия, которые предлагались Нижним, были для них весьма привлекательны; и тем не менее — полный отлуп. И вот на этом фоне появляется некий жулик, которому удаётся если не в одно, то в два касания и за ничтожную по сравнению с предлагавшейся властями плату получить бесценный клад из рук в руки. Доброжелатели губернатора и всего «Освоения» на Земле немедленно истолкуют ситуацию таким образом: можно ли вообще говорить об успешной реализации проекта, а в частности — о компетентности губернатора и его соратников, если один жулик оказывается и умнее всех их, и удачливее — одним словом, со всех точек зрения бьёт их, как маленьких? Не пришла ли пора, по меньшей мере, заменить всю эту бездарную компанию? Ну, и так далее. Думаете, директор, губернатор был бы благодарен за такой подарок?

— М‑да. Думаю, что это ему не понравилось бы,— признал директор.— Но послушайте, Джокеры… А и в самом деле, как это ему удалось? Вы не пытались понять это?

— Нет, не пытались,— сказал Усяго.— Потому что понимать тут нечего. Мы просто знаем, как ему это удалось. Это очень простая технология. Если, конечно, хоть сколько-нибудь разбираться в Нижнем Народе — в характере их духовности. Она, кстати, не составляет никакого секрета: первые исследователи, наши предшественники, в этом разобрались достаточно быстро, их выводы были опубликованы. Но, как это у нас бывает, не привлекли к себе внимания. Вернее, почти не привлекли. Потому что самое малое одного человека они заинтересовали. Зеро Худога. А он, паренёк сообразительный, сразу понял, как можно этими данными воспользоваться.

— Ну, и вы, похоже, тоже сообразили? — спросил директор.

— Мы скорее сначала почувствовали это на себе; текст мы нашли уже после первых контактов с ними. Кстати, этот факт тоже не получил правильного истолкования: то, что из всех разведывательных групп лучшие результаты при общении с Нижними были именно у нас троих. Все решили, что мы просто более профессиональны. Хотя на самом деле суть не в этом.

— Очень интересно. А в чём же, если не секрет?

— Я вам настоятельно советую прочесть ту работу — там изложено лучше, чем я смогу объяснить вам сейчас. Но если коротко… Как вы думаете, что должно являться и действительно является доминантой в психологии, в мировоззрении такой вот реликтовой — даже не расы, а этнической группы? Благодаря чему им удалось, отступая всё глубже и глубже, лишившись практически всего, дожить до наших дней?

— Гм,— сказал директор.— Ну, прежде всего, конечно — уровень организованности. Иерархия и дисциплина. И реальное мировосприятие, конечно.

— А я с вами не соглашусь. В любой группе иерархия и дисциплина порождают неизбежные внутренние напряжения. И в условиях постоянного риска и нужды — а именно так они живут — да ещё при реалистическом, то есть логическом восприятии окружающего мира такая группа изначально обречена на распад и, следовательно, гибель. Потому что теоретически у неё нет ни одного шанса на выживание даже в пределах десятилетий, не говоря уже о тысячах лет. Нет, директор, их психика не рациональна, она эмоциональна. А доминанта их характера не что иное, как любовь. Нет, это не смешно, это прекрасно. Потому что без этого чувства они быстро поняли бы, что продолжать существование в этих условиях, когда можно ожидать изменений лишь к худшему, но никак не к лучшему, — производить потомство не имеет смысла. И то, что мы встретились тут с ними, а не с отпечатками костей в осадочных породах, свидетельствует, что всё обстоит именно так.

— Ну, допустим,— сказал директор, который вообще обожал дискуссии.— Но если так — почему же тогда они предпочитали и предпочитают вас другим?

— Потому что для них любовь, живущая в другом существе, не только в них самих, но даже в инопланетном человеке, как вот в нас, является ясным и недвусмысленным признаком, они, можно сказать, буквально видят её без всяких усилий — как мы без малейших трудностей определяем, скажем, рост или цвет волос собеседника. Психики, ментальности их и наши различаются практически во всём, и это понятно: иной возраст расы, иной исторический пройденный путь; мы никогда до конца не поймём их, они — нас. И единственное, что является для нас общим,— это любовь.

— Вы хотите сказать, что…

— Я, может быть, совершенно не хочу говорить этого, но вынужден. Да, мы, наша группа — все трое — именно такова. Как вы думаете, почему каждый из нас оказался здесь? Никто из нас не был на Матушке лишним, невостребованным, неудачником. Но, директор, бывает такое состояние души, когда вы всё на свете посылаете подальше — карьеру, уровень жизни, всю цивилизацию — и бежите куда глаза глядят, и это состояние называется — безответная любовь. Это — единственное, с чем ни одному из нас не повезло на старой родине; во всяком случае, так мы полагали до последних дней, но вот коллега Тендер решился на ретерризацию — значит, у него появилась надежда…

— Тут не обо мне речь,— проговорил Тендер негромко.— Давай по делу.

— Ты прав. Мы на Земле не знали друг друга, встретились только здесь. И быстро ощутили то общее, что было у каждого: то, о чём я уже сказал. А едва мы впервые спустились в карст — уже на уровне Средних пещер Нижние заметили нас. И ощутили, как своих,— со всеми выводами.

— Допустим, так оно и было,— проговорил директор, хотя были в его голосе и обертоны сомнения.— Но какое отношение всё это имеет к Зеро Хулогу?

— Господи, директор,— удивился на этот раз Голенах,— неужели вы этого не поняли? Вы же только что наблюдали за ним, видели его, пусть и на мониторе — но это же так очевидно! Вы думаете, чего ради он всё это затеял? Чтобы крупно заработать? Я тоже так думал, но сейчас, увидев его, готов держать пари: если бы ему удалось действительно вывезти на Землю оригиналы — а ему удалось бы, не подмени мы вовремя содержимое второго контейнера,— всё равно ни единого экспоната не появилось бы на рынке. Ему они нужны были не для торга. А для того, чтобы бросить их к ногам его любимой женщины, Рамиры, и сказать: «Вот, я сделал для тебя то, чего не смог бы никто в обоих мирах и никогда больше не сможет — потому что такого больше не существует во Вселенной!» Какая женщина устоит перед этим? Он любит, директор, всем своим существом, сильно, очень сильно — и Нижние ощутили это ещё тогда, когда он только приближался к пещерам в первый раз. И они просто не могли не сделать для него всего, что было в их силах; а отдать клад было как раз в их силах — и они это сделали. Вот и всё.

Директор только покачал головой.

— Таким образом,— снова вступил в разговор Усяго,— какие обвинения можно было бы выдвинуть против него на этом самом процессе? Состав какого преступления определит суд? Жульничество? Нет: он ни в чём их не обманывал. Хищение? Ничего подобного: они отдали ему всё по своей доброй воле и без малейшего принуждения. Остаётся разве что преступное намерение: вывезти с Марса то, что к вывозу запрещено. Однако намерения не караются, всё, что лежит сейчас в подменённом контейнере,— те же ремесленные фигурки, изготовленные нашими соотечественниками вовсе не из природного марстекла, иными словами, то же самое, что он тут предъявлял вам. Конечно, замысел его был изящен — но это вряд ли подсудно. С другой же стороны, власть у него в долгу: это ведь он — пусть и против своего желания — передал бесценный клад властям. Теперь понимаете, почему мы были против его задержания?

— Ну, а вы, Тендер, тоже придерживаетесь такого мнения? — обратился директор к молчаливому сегодня третьему члену группы. Тот пожал плечами, прежде чем ответить:

— Я не понимаю, почему вы считаете, что Зеро, если мы его сейчас не задержали, ускользнул от наказания. По-моему, наоборот: оно неизбежно постигнет его, и такое, какому вы не могли бы подвергнуть его, даже применив самые жесткие санкции. Тягчайшее, какое я только могу представить.

— Не очень понятно. Объясните, пожалуйста.

— Да. Предпосылка ясна: Зеро хотел устроить так — а мы немного помогли ему в этом,— чтобы открыть контейнер, лишённый энергии, было невозможно, пожелай вы ещё раз произвести досмотр. Но тем самым он лишил и себя самого такой возможности. И он благополучно улетит в уверенности, что увозит для своей дамы сердца то, что он хотел — может быть, даже обещал — бросить к её ногам. Он — любитель эффектов и наверняка постарается обставить всё как можно пышнее. А она, между прочим, дама неглупая — во всяком случае, так о ней говорят. И — будьте уверены — с первого взгляда отличит халтуру от подлинников, поскольку их изображения и описания были сделаны уже при том единственном осмотре, который разрешили Нижние. Увидит и поймёт, да. И если вас интересует моё мнение, то я предпочёл бы встретиться лицом к лицу с палачом, чем с пережившей жестокое разочарование, а значит — обманутой и оскорблённой женщиной. Не дай Бог! Знаете, в чём я совершенно уверен, директор? В том, что в скором будущем мы вновь увидим Зеро здесь — ведь несчастливые влюблённые бегут именно на Марс, пока не начато освоение хотя бы Титана. И на этот раз он осядет здесь надолго. Может, и навсегда.

— Ну, ты-то его тут не увидишь. Зато сможешь сообщить нам с Земли, произойдёт ли всё так, как ты только что описал,— улыбнулся Усяго.

Тендер покачал головой:

— Нет. Я только что сдал билет.

— Ты?!

— Я получил ответ; не такой, какого ожидал.

— От неё?

— От кого же ещё? Так что на Земле мне делать нечего. А на этой планете, при всех её недостатках, хотя бы понимают, что такое любовь. Пусть и в Нижних пещерах. Но это уже всего лишь детали.

Индрек Харгла

Перевод Николая Речкина

Сёстры

Мерседес Оберхайм нажала на кнопку, и подъёмник беззвучно взлетел по шлюзу хабитата на марсианскую поверхность. Даже на таком расстоянии от Земли пожилая дама не в силах была отказаться от давным-давно приобретённых привычек.

Она отправилась на свою ежедневную прогулку.

Она обожала гулять уже в далёкой и радостной молодости, и немудрено — ведь на землях Оберхаймов в достатке имелись и воздух, и деревья. Отец Мерседес, купив в Южной Америке дождевые леса, перенёс их вместе с почвой в Массачусетс, позже то же самое проделал её муж. И Линкольн, её сын, пытался продолжить родовую традицию Оберхаймов обзаводиться кусочком живой природы, однако загрязнение окружающей среды заставило его искать более практичное решение. Оберхаймы приобрели земли в Боливии и Танзании. Позднее Линкольн вынужден был и вовсе перенести семейное дело в Боливию, поскольку в Массачусетсе стало невозможно дышать без термомаски. Только вот Мерседес тамошний климат пришёлся не по нраву. Тогда сын купил ей два острова в Тувалу, на которых можно было помереть со скуки.

А о смерти пятидесятилетняя Мерседес, естественно, и не помышляла. Долгие часы она проводила в личной клинике, где её оперировали по меньшей мере раз в год. В Тувалу раздобыть органы для пересадки было сравнительно легко, и по мере того как соседние острова заселялись знакомыми Мерседес, клиники Азии отвечали на спрос всё лучшими предложениями. Конечно, немного странно было знать, что твои печень и почки раньше принадлежали какой-то пятнадцатилетней индонезийской девчонке, семье которой позарез требовались деньги — для того, чтобы выжить…

Впрочем, Мерседес всё это не особенно беспокоило. И что с того, что грязные, необразованные туземцы всё ещё искренне верили в спасение через наличные? Эта их надежда была даже смешна, поскольку, даже продав сердца всех своих детей, они не выручили бы и процента от той суммы, что могла бы существенно продлить их безнадёжную жизнь.

На Тувалу Мерседес тоже не отказывалась от пеших прогулок. На океанском пляже ей построили персональную травяную тропу — ведь ей так нравилось ходить босыми ногам по настоящей траве. Песок она не выносила, он её подавлял.

Здесь, на Марсе, Мерседес продолжала прогулки с прежним упорством. По крайней мере, она называла путешествия на подъёмнике из хабитата на поверхность пешими прогулками. И гуляла она точно так же, как во владениях Оберхаймов в Массачусетсе, Боливии, Танзании или Тувалу — двигаясь медленно, обозревая окрестности, сосредоточась на своих мыслях, погрузившись в себя, размышляя о своей семье и обо всём мире.

Ни дня своей жизни ей не пришлось потратить на работу. Верно, именно эта свобода и подарила ей рассудительный ум, пытливый взгляд, много времени на книги и на внутреннюю жизнь. Мерседес нравилось находить в окружающем мире логику, и, раз забыв выученные в школе премудрости, она обосновывала эту логику жизненным опытом и женским чутьём. В конце концов, Вселенную тоже создал Бог, у которого, по всей вероятности, не было докторской степени по физике.

Сегодняшняя прогулка Мерседес Оберхайм началась так же, как и всегда: поначалу жидкокристаллические мониторы ничего не показывали (в шлюзе их не включали), затем подъёмник достиг марсианской поверхности, и Мерседес всмотрелась в Марс со стометровой вышки под стеклянным куполом.

Купол она ненавидела, ибо учёные в один голос твердили, что он — временный. Мерседес надеялась умереть на свежем воздухе, окружённая зеленью. И именно купол, которому давным-давно полагалось сгинуть, подумалось Мерседес, виноват в том, что её жизненный путь завершается столь трагично. Скончаться здесь, на этой строптивой, каменистой и песчаной планете, в холодеющей пустыне, сделать последний глоток воздуха — искусственного, сухого, безвкусного? Её-то заверяли, что всё будет по-другому. Хотя Мерседес должна была бы уже свыкнуться с тем, что неважно, куда привезёт её сын, всё равно ничто не изменится к лучшему, и она должна бежать…

Ну ладно, сейчас-то она на прогулке. Сидит в своём подъёмнике, смотрит и думает. Она — снаружи. Купола не видать, хоть она и знает, что он там, прямо над её головой, стесняет её и давит. Она сидит, то есть, значит, гуляет и смотрит на Марс, планету, которая, с одной стороны, оправдывает своё имя, а с другой — олицетворяет всё же нечто иное, чем злобного бога войны. Если в имени «Марс» есть хоть капля логики, Земля должна была бы зваться «Рея Сильвия»[2], хоть вскоре в этом, как ни крути, не будет никакого смысла. Да… но сейчас она сидит и гуляет.

Марсианская поверхность покрыта грубой острой щебёнкой и красно-жёлтым песком. В точности, как и двадцать лет (земных лет, напомнила себе Мерседес) назад, когда она прибыла сюда на первом корабле. Поверхность под хабитатом была пологой, она отвечала всем рекомендованным учёными параметрам, именно здесь вроде бы когда-то находился океан, отсюда, полагали учёные, наиболее благоприятно начинать переделывать, терраформировать эту планету. Сейчас на Марсе не было человека, который не разбирался бы в мелочах нанотехнологического терраформирования, не исключая и Мерседес, полагавшей себя экспертом в этом вопросе. За двадцать лет ты чему-то да научаешься, даже если первые годы проходят в экстазе, а последующие — в горьких разочарованиях. Несмотря ни на что, ты надеешься. Надеешься, что учёные ошиблись, надеешься на случайную неудачу или просчёт, потом надеешься, что нанотехнология ещё разовьётся до необходимого уровня, лишь дайте ей срок…

А позже надеешься на то, что твои собственные жизненные наблюдения, твоё непонимание происходящего — ложны.

А ведь сначала всё было так просто! Не было ресурсов (кроме чистого воздуха и природы, разумеется), которыми не обладали бы «Оберхайм Корпорейшн», «Технологии Мидзигура-Уильямс» и «МакДауэлл и Горкин», не было такой нанотехнологической машинерии, которую правящие миром суперфирмы не могли бы изготовить. И вот когда Антарктика растаяла и сравнялась размером с Мадагаскаром, когда океанские волны погребли Мексику и Ближний Восток под массой погибших рыб и морских животных, когда среднезападные равнины превратились в безжизненные пустыни, когда Европы не осталось более средств для переработки нанотехнического мусора, когда стало понятно, что Земля обречена на гибель, и на ней можно в лучшем случае прибирать, но не жить,— как раз в это время космонавты Оберхаймов принесли радостные известия. В коре и на полюсах Марса безумно много диоксида углерода, воды, и, главное, азота. Нанотехнология может обратить замёрзшую пыль в почву, вырастить в ней бактерии, полюса можно растопить… Нужно лишь принять твёрдое решение. Три корпорации это решение приняли. Угасающая Земля сделалась складом, с которого их корабли привозили имевшееся в наличии сырьё. Мерседес смутно помнила, как десяток лет назад на Земле вспыхнула война… ей было всё равно, кто кого атаковал,— ведь марсианский триумвират пока что продолжал существовать. Нанотехнология должна была сделать из человека бога Марса.

Но кто смог бы стать богом бога войны?

Мерседес оглядела безрадостные ландшафты внизу. На песчаном полотне до горизонта тут и там можно было угадать коричнево-серые ростки деревьев и горелую траву — воспоминания о первом порыве энтузиазма, которым человек благословил марсианскую поверхность. Где-то здесь, прямо под Мерседес, примерно на километровой глубине скрыта паутина каналов, в которых располагались комбинаты нанотехбиосинтеза, призванные оплодотворить такую зовущую и такую строптивую, предательскую почву и создать здесь жизнь, воздух и воду.

Ха! Пустые надежды!

Мерседес посмотрела наверх. Покрывающий хабитат Оберхаймов стеклокупол на экране был не виден, ни единый обманный блеск не выдавал то обстоятельство, что ты смотришь на звёздное небо изнутри искусственного прозрачного шара. Ясно как Божий день, что это серое враждебное небо будет вечно наводить порчу на открывающийся с поверхности Марса вид. Никто и никогда не сможет проплыть по волнистым облачным кручам Марса, несущим влагу буйным субтропическим леса. Никто и никогда!

Экран слева от Мерседес внезапно включился, и на нём появилось лицо врача Барца, умеющего излучать притворную радость. Впрочем, на Марсе доктор и не пытался казаться счастливым.

— Госпожа Оберхайм, мой пациент хочет с вами пообщаться.

— Федди? Конечно, конечно… Как у неё идут дела?

Доктор Барц пожал плечами.

— Федди… она полна сил. Сегодня она чувствует себя очень хорошо.

— А больше вы мне ничего не хотите сказать, доктор?

— Мы надеемся, что… Просто её нервные клетки не выдерживают. Сами понимаете — сто пять лет. Я ведь не бог, госпожа Оберхайм…

— Да уж, вы, ясное дело, не бог. Соедините нас.

Мерседес повернула стул так, чтобы перед ней оставался экран с видом на хабитат «МакДауэлл — Горкин», располагавшийся по ту сторону Тирренского моря. На боковых экранах она по-прежнему могла видеть скорбные марсианские равнины.

На экране появилось лицо Федоры МакДауэлл — такое старое, несмотря на нанотерапию и косметику. Господи, подумала Мерседес с испугом, она же дряхлеет с каждым днём!

— Мерси, ты видишь меня? — прошептала её подруга с той стороны Тиррении.

— Хей, привет, Федди. Ты сегодня так хорошо выглядишь!

— Они говорят то же самое… Я на самом деле хорошо выгляжу — или?..

В голосе старушки сквозила лёгкая как воздух надежда.

— Конечно. Знаешь, я сказала Линкольну, что хотела бы проветриться и сходить к тебе в гости.

— Ты придёшь сюда? Придёшь? Я так жду тебя, Мерси. Мы могли бы пойти…

— В часовню, да? Да, мы пойдём в твою часовню, и преподобный Гибсон произнесёт проповедь, конечно… Помнишь, как это было в прошлый раз? Знаешь, этот Гибсон такой забавный, он всё время заикается и шепелявит… когда я прихожу в часовню и вижу его, то каждый раз вспоминаю то время, когда я была ещё молода и красива и в Монпелье за мной ухаживал один молодой священник — хотя общего между нами только и было, что два клубничных мороженых да пешая прогулка в Альпах…

— Да, я помню, ты рассказывала. Ты и сейчас ещё красивая,— морщинистое лицо Федоры МакДауэлл исказил лёгкий спазм,— я это точно знаю. А мой дорогой Гибсон читает проповеди только двум людям, да и тем — очень редко, потому он и нервничает…

— Конечно, Федди, конечно. Только вот сейчас… боюсь, что в течение ближайшего месяца я к тебе прийти не смогу. Хотя мне очень этого хочется.

— Песчаная буря, да? Говорят, что скоро грянет буря. Они по-прежнему столь же красивы, сестричка?

Мерседес не помнила, кто впервые прозвал её и Федору «сёстрами», очевидно, это было очень давно, в первые годы на Марсе, когда две пожилые дамы были почти неразлучны. Позже у Федоры начались серьёзные проблемы со здоровьем. Её лейб-медик Барц стал очень важной персоной в хабитате «МакДауэлл — Горкин»,— именно он изо дня в день следил за здоровьем родительницы хозяина корпорации. Корабли привозили с Земли донорские органы, однако от пересадок Федора не поправлялась. Временами она превращалась в растение. И чем более печальными были результаты второго этапа терраформирования, тем хуже чувствовала себя Федора МакДауэлл. И зрение к ней уже не возвращалось.

— Красивы. Теперь-то я к ним привыкла,— отвечала Мерседес.— Ты словно в рыжеватом тумане, он с безумной скоростью накатывает на тебя и обволакивает, образуя причудливые формы. А когда туман рассеивается…

— Да, когда он рассеивается?..

— Тогда воздух становится таким прозрачным, что кажется, будто вон те две горные вершины совсем близко.

— Как там сейчас, Мерси? Он зелёный?

Мерседес позволила взгляду скользнуть по покрытому острыми камнями пустырю и редким чахлым росткам в ледяной пустыне.

— Да, почти,— вымолвила она.— Старый добрый Марс ты бы ныне не узнала.

— Они сказали, что скоро мне сделают новую операцию, и я опять смогу видеть. Я так хочу посмотреть на наш зеленеющий Марс…

— Конечно, Федди, ты его увидишь.

— Этот твой гость уже приехал?

В голосе Федоры слышалась ревность? Нет, Мерседес не могла в это поверить.

— Он прибудет следующим кораблём. Довольно скоро. Когда нас выпустят, мы непременно придём тебя проведать… Твой врач делает мне знаки, что тебе пора отдохнуть. Я позвоню тебе сама через несколько дней, когда буду точно знать, когда рассеется песчаная буря, ладно?

Федора вздохнула, и её холодные, тёмные глаза моргнули Мерседес в знак прощания.

— До свидания, сестричка. Зелёный, говоришь?

— Да… более-менее… до свидания…

Мерседес сама прервала соединение, она не могла больше видеть лицо слепой и бестолковой старухи, в которую вскоре суждено превратиться и ей. Они с Федорой были самыми старыми людьми под тремя куполами Марса, их на этой планете холили и лелеяли более, чем кого-либо. Однажды они торжественно поклялись друг другу, что не умрут здесь первыми.

Зрение у Федоры начало пропадать ещё в то время, когда первые результаты терраформирования подавали большие надежды; когда триумвират окончательно решил, что Марс ему нужен, и поселил колонистов под стеклокуполами, защищавшими от климата, астероидов и прочих неблагоприятных внешних условий всех обитателей подземных хабитатов, включая важнейших учёных и персонал корпораций с их семьями. Триумвират смотрел в будущее человечества и переселил на Марс его лучшую часть, в надежде передавать надежду эстафетой дальше. Первые родившиеся на Марсе дети были уже другими. И пока здесь никто ещё не умер.

Дети смотрели вместе с родителями на то, как восстанавливалась марсианская атмосфера, как первые струйки воды текли из расплавленных полярных шапок. Вечная мерзлота, этот неиссякаемый источник воды, двуокиси углерода и азота, казалось, пала под натиском первых всемогущих нанолабораторий. Планета, которая не дышала целую вечность, теперь, казалось, сделала первый вдох, и первые нежные струйки оранжерейного газа поднялись вверх. Газы, уничтожавшие жизнь на Земле, порождали её на Марсе. Планета начала согреваться. То были времена счастья и ликования, под тремя куполами проводились банкеты, устраивались приёмы. Потепление марсианского климата сделало возможным претворение в жизнь экологической мечты. Здесь, на Марсе, могло осуществиться новое начало. Хватка корпораций на Земле стала лишь жёстче — десять лет добросовестной работы, и у тебя в руках билет на Марс… желающих податься сюда было много.

Мерседес глубоко вдохнула, и её руки заскользили по экрану, который передавал теперь грустную, безнадёжную картину результатов второго этапа терраформирования. Марс повернулся к ним спиной. Но говорить об этом Федди было нельзя!

Пожилая дама оставила себе на прогулку ещё примерно час; время от времени она, онемев, смотрела в одну точку, регулировала резкость и фокус, вглядывалась в ледяную крошку и зубчатые булыжники, потом направляла взгляд к горизонту, к возвышавшимся вдалеке двум горным вершинам, которым никогда не стать зелёными холмами. Иногда она убирала экран и смотрела с высоты подъёмника на реальный Марс. Однако сквозь трёхмерную оптику планета выглядела куда более большой и интересной. Мерседес оставалась в подъёмнике несколько часов. Гулять так гулять…

Она уже собралась было уйти, вернуться к своей обычной рутине, посмотреть несколько голофильмов о романтических приключениях на зелёной Земле, поесть здоровый, приготовленный из генетически изменённых продуктов завтрак, подобного которому на Земле давно уже не ели миллиарды людей… и тут её тело пронизала омерзительная дрожь. Накатил страх, все экраны начали мигать багровым, запищал неприятный зуммер-тон. Затем кабину подъёмника наполнил мягкий женский голос:

— Внимание. В щите хабитата произошла авария уровня А‑7. Просьба ко всем немедленно вернуться в свои стационарные комнаты. Транспортные системы откажут через семь минут. Внимание…

Вряд ли читавшая текст заторможенная девушка вообще понимала, о чём говорит. А вот Мерседес знала значение каждого произнесённого слова. Щитом называли стеклокупол, авария на А‑7 означала серьёзное механическое повреждение; под стационарным помещением понимался закреплённый за каждым человеком жилой корпус. Её собственный, например, находился в приватном жилье Оберхаймов, прозванном «Дворцом».

Мерседес Оберхайм провела на Марсе двадцать лет. Щит купола никогда ещё не получал механического повреждения. Она бросила взгляд в небо, но не заметила на незримом щите ничего особенного. Да, разумеется, она знала, заметить повреждение щита невооружённым глазом почти невозможно…

Подъёмник опустил её ниже уровня поверхности за две минуты, оттуда, сталкиваясь по пути с нервными, суетящимися учёными в костюмах и функционерами в комбинезонах, она успела «пройти» по освещённой галогеновыми лампами движущейся дорожке во Дворец. Мерседес стояла на дорожке, горделиво держа осанку и с чувством превосходства взирая на суетящихся вокруг людей. За всю свою жизнь она ни разу не поддалась панике.

— Мама! — Линкольн Оберхайм протянул к ней руки. Верхняя пуговица у сына была расстёгнута — то был знак спешки.— Ты была наверху? Я уже начал беспокоиться.

— Разве там со мной могло что-то случиться?

Меседес уселась в кресло, которое беззвучно приняло идеальную для её тела форму и подобрало оптимальную температуру.

— Разумеется, нет, все системы работают нормально. Но компьютер не ошибается — со щитом всё же что-то случилось.

— Кто-нибудь уже выяснил, что именно? Тебе доложили? Я не хотела бы отказываться от своих прогулок.

— Надеюсь, в этом не будет необходимости. А теперь извини меня…

И сын Мерседес, президент и владелец «Оберхайм Корпорейшн» в одном лице, испарился. Впрочем, она к этому уже давно привыкла.

Правление хабитата доложило совету корпорации о поломке щита через два часа. Мерседес сидела рядом с сыном в ярко освещённом зале, не скрывая хандры и того, что он выше длинных учёных объяснений. Когда собрание перешло на обсуждение совсем уж заковыристых технических подробностей, она нажала на кнопку, автоматически блокировавшую микрофоны других выступающих.

— Простите, но у меня здесь есть всё же какое-никакое право слова,— сказала Мерседес и, не дождавшись реакции слушателей, продолжила.— Ваши длинные объяснения делу не помогают, и если вы не осмеливаетесь сказать правду моему сыну, скажите её по крайней мере мне. Доктор Стэнли, я правильно поняла из речей собравшихся, что вы не знаете, что стало причиной трещины в стеклокуполе?

— Трещина в щите, госпожа Мерседес, поистине микроскопическая, однако наша система безопасности, которая отрегулирована таким образом, чтобы регистрировать даже мельчайшие математические отклонения, что для обеспечения безопасности всех жителей хабитата, конечно…

— Хватит городить чушь, доктор, отвечайте на мой вопрос! Трещина возникла не от песчаной бури, астероида или сдвига в марсианской коре?

— Нет, в самом деле нет. Сейчас мы взвешиваем возможность того, что трещину в щите мог обусловить износ какой-то детали конструкции… то есть усталость.

— Нанотехнологический щит устаёт, доктор? Мы что же, на пороге нового открытия?

Под столом Линкольн дотронулся до её руки. Мерседес и вправду зашла слишком далеко,— доктор Стэнли не был ни в чём виноват.

— Мы просто должны учитывать все возможности, госпожа,— пожал плечами доктор.— Это наша обязанность.

— Трещина возникла от какой-то аномалии, разве нет? — всё же осведомилась Мерседес.

— Наука такого слова не знает.

— Тогда науке нужно его выучить. Хорошо, уважаемые, я вас покидаю.

И Мерседес удалилась с совещания, на котором ей было более нечего делать. Она услышала всё, что должна была услышать. В стеклянном куполе появилась микроскопическая трещина, и лучшие учёные мира не могли объяснить причину её возникновения. Кончилось совещание, кик Мерседес и предполагала, тем, что до выяснения причин все шлюзы закрыли. Теперь из хабитата на поверхность не ходил ни один подъёмник.

— Ты можешь гулять по виртуальному саду, мама,— предложил Линкольн позже.

— Спасибо, на Марс я прибыла не за этим,— ответила Мерседес дерзко. По виртуальным садам она могла вдоволь гулять и на Земле.— Я надеюсь, что когда они выведут формулу подлиннее и объяснят трещину, шлюзы снова откроют.

— Конечно же. Это вопрос нескольких дней.

Он ошибался, то не был вопрос дней или даже недели. Вскоре Мерседес узнала новости, которые населению хабитата не сообщали: в щите возникали всё новые и новые микротрещины. Сами по себе они не представляли особой опасности, однако тенденция была пугающей. Стеклокупол должен был выдерживать попадание метеоритов и песчаные бури. Без щита на согревание хабитата пошло бы куда больше топлива, случайный метеорит, попади он прямиком в оборудование, мог вывести его из строя, а песчаные бури нагромоздили бы вокруг хабитата горы крошки, отняв у его обитателей возможность видеть, что происходит на поверхности, ультрафиолетовое излучение превратило бы простейшую работу вне поселения в пытку. Стеклокупол (так звала его Мерседес, хотя купол, конечно, был сделан не из стекла) был синтезирован на основе последних достижений нанонауки, он мог сдержать даже мощную среднестатистическую атаку,— при создании купола учитывалась малая вероятность того, что на Земле случится переворот или война и орды завистников решат завоевать марсианские базы триумвирата. В истории человечества бунты случались даже в периоды господства демократии, в том числе — против сильных мира сего.

Мерседес должна была оставаться внутри хабитата. Почти каждого из тысяч его обитателей она знала в лицо, однако говорить ей было интересно лишь с единицами из них. В основном здесь жили инженеры, учёные, чиновники корпораций, охранники, прислуга — обычный контингент, на который она вдоволь насмотрелась на Земле. Притом все они вечно спешили, все должны были действовать эффективно, отдавать каждую минуту своего рабочего времени на благо корпорации. Возникшие на Земле корпоративные обычаи необходимо было сохранять и здесь — не просто как ритуал, но как способ существования. Им приходилось демонстрировать свою лояльность и признательность корпорации, этому оазису жизни. Разумеется, никто из деловито суетящихся людей не мог показать своей удрученности происходящим. Мерседес понимала, что паника и отказ от работы — это худшее, что может случиться в хабитате. Они же все верили в то, что, покуда стоят на Земле небоскрёбы корпорационных штаб-квартир, средние этажи которых заволакивают грязные облака, покуда работают выжимающие из планеты последнее нанозаводы, у них есть надежда. «Оберхайм Корпорейшн» не знала, что такое «спад», в истории фирмы негативный опыт отсутствовал. Когда система работает во имя общей цели, дело просто не может потерпеть неудачу. Всегда было только так, и не иначе.

Разница заключалась в том, что тут был Марс.

Приближалась песчаная буря. Из подъёмника, с поверхности стеклокупола этим зрелищем можно было наслаждаться. На Земле стихии никогда не порождали ничего похожего. По масштабам и исступлённости свирепая марсианская песчаная буря была наивысшим театральным представлением природы, перфомансом, характер и необъятность хаоса которого неповторимы. Буря как таковая — это произведение искусства, она сама себя создаёт и сама же всё завершает. Для археологов и инженеров буря означала начало периода сумасшедшей деятельности. Обычно Мерседес и другие обитатели хабитата направлялись в подъёмники и оттуда наблюдали за представлением «вживую», наслаждаясь припасёнными в ложах едой и питьём; теперь же Мерседес вынуждена была довольствоваться видеокартинкой, которая не была и вполовину так увлекательна. Она знала, что шторм бушевал высоко наверху, и эффекта присутствия не возникало.

Из-за шторма задерживалось и прибытие очередного земного корабля, которого Мерседес так ждала. «Золотой крыс» должен был доставить на Марс очередную партию работников корпорации, новые нанотехнологии, провиант и, конечно, заказанные марсианами товары. Мерседес ждала именно этого — она выписала с Земли гостя, гуру Сингхасатхитха.

За день до прибытия «Золотого крыса» Мерседес связалась с доктором Барцем из хабитата «МакДауэлл — Горкин».

— Доктор,— решительно начала она,— я уже давно ничего не слышала о своей сестре. Отсутствие новостей — новость хорошая или плохая?

— И то, и другое,— ответили ей с того края Тирренского моря.— Она жива, но слепа. Мы попробуем сделать ещё одну операцию.

— Я хочу с ней поговорить.

Лицо Федоры на экране было ещё более измождённым, чем в прошлый раз, более усталым и грустным. Она уже совершила прогулку по своим больничным палатам — ультразвуковой имплант позволял слепым легко ориентироваться в пространстве, хотя Федди, очевидно, могла бы пройтись по своим апартаментам и без него.

— Хей, Мерси,— вздохнула Федора как-то апатично.— Как тебе шторм?

— Ничего особенного… Я смотрела на него снизу, было лень подниматься.

— А «Золотой крыс» с твоим гостем?

Неужели в голосе Федоры вновь слышалось ожесточение?

— Должен бы успеть к завтрему. Поскольку буря миновала, я подумала о том, что мы сможем прийти повидать тебя. Вдруг он сможет тебе помочь…

Федора помотала головой.

— Не думаю, что доктор Барц даст разрешение. Он в таких случаях всегда твёрдо стоит на своём, ты же знаешь.

— Но мы всё же попробуем. Если ты не против.

Они поболтали ещё, вспомнили старые времена; Мерседес всё время пыталась увести беседу от темы Марса. Она не хотела лгать своей «сестричке», подсознательно чувствуя, что любая ложь однажды аукнется бедой. И когда она ослепнет и будет лежать без движения, ей тоже придётся слушать горькую неправду. Этой неправдой люди хотят спасти самих себя — но не других…

— Так буря была всё-таки красивой? — спросила Федора как-то вдруг и со строптивостью в голосе.

— Ну да, как всегда, хоть я особенно и не всматривалась…

— Знаешь, Мерси, о чём я думаю? — промолвила Федора.— Я думаю, что если там наверху всё такое зелёное, почему буря не потопила зелень в песке?

Слова прозвучали придирчиво и упрямо.

Мерседес прикусила губу и подумала, что даже хорошо, что Федди не может её увидеть.

— Все эти наноштучки… они очищают все от песка,— пробормотала она.— Но точно я не знаю… А на южном полушарии песчаных штормов и вовсе не бывает. В любом случае, здесь…

Больше она ничего сказать не смогла — даже о том, что однажды Федди всё увидит своими глазами. И Федди это, видимо, поняла.

— Всего доброго, Мерси,— сказала она холодно.

— Всего доброго… мы обязательно придём тебя проведать.

И связь прервалась. Мерседес вспомнилась давно прочтённая книга, в которой говорилось, что перед смертью чувства человека вновь обостряются, пусть даже он до того долго страдал от старческого одряхления.

Огромный беспилотный транспорт-корабль «Золотой крыс» прибыл на марсианскую орбиту точно по расписанию. На космовокзале пассажиры вместе с багажом переместились с гигантского жёлтого круглого судна, борта которого украшали эмблемы трёх корпораций, на три челнока которые тут же рванулись в направлении поверхности Марса. В прошлом прибытие транспорт-кораблей было для хабитата великим событием, теперь это была часть рутины, придававшая обитателям Марса дополнительную уверенность в завтрашнем дне.

Мерседес двинулась прямо к своему гостю, непокорному гостю, которого она столь долго уговаривала приехать. В конце концов ей не пришло в голову ничего лучше, кроме как поднять сумму гонорара до астрономических высот (деньги она предлагала, конечно, с самого начала) — и гуру согласился. Почему-то Мерседес казалось, что Сингхасатхитх не потратит эти деньги на себя, поскольку у известнейшего сенситива и знахаря где-то на тибетских плоскогорьях вроде бы уже имелось застрахованное поместье с личным аэродромом. В Азии его влияние было почти так же велико, как и влияние корпораций. В Сингхасатхитхе видели нового бодхисаттву, мессию, посланника, пророка, которому предназначено спасти мир накануне гибели. Сам он это категорически отрицал, однако снова и снова появлялся в местах, где происходили катастрофы, лечил пострадавших, делал предсказания, творил чудеса.

Здесь, на Марсе, Мерседес впервые увидела знаменитого гуру вблизи. Она предполагала, что Сингхасатхитх прибудет в сопровождении большой свиты (на расходы Мерседес не поскупилась бы), и потому немного боялась момента встречи. Своим охранникам Мерседес крайне доходчиво объяснила, что гуру — её личный гость на особом положении. В случае необходимости — например, если гуру захотел бы выступить с пророческой речью,— руководство хабитата должно было напомнить ему о том же самом.

Но нет, Сингхасатхитх прибыл незаметно, вряд ли хоть кто-то на «Золотом крысе» догадывался, в компании какого человека пассажиры корабля пересекали космическую пустоту.

И вот чудотворец, которого на Земле почитали полубогом, стоял перед Мерседес — маленький смуглый человек средних лет с курчавыми волосами, белоснежные глаза моргают как-то измождённо. На нём был обычный темно-синий костюм пассажира «Золотого крыса». Мерседес не объясняла ему, как её узнать, пообещав, что сама об этом позаботится, и тем не менее гуру, выбравшись из толпы, подошёл именно к ней и просто поклонился. Никаких пустых восточных фраз или церемоний.

— Гуру Сингхасатхитх? Я действительно очень рада, что вы приняли моё приглашение…

— Сумма была слишком большой, чтобы отказаться,— сказал чудотворец.— Вы же меня купили.

— То есть вы всё-таки продаётесь? — ухмыльнулась Мерседес.— А я считала, что вы презираете деньги.

— Я не презираю деньги,— ответил гуру, спокойно глядя пожилой даме в глаза.— Я не презираю и не ненавижу никого и ничто.

— Ну, раз так… Пойдёмте за мной, я проведу вас в ваши апартаменты, вы наверняка желаете отдохнуть.

И они тронулись в путь. Мерседес подобрала гуру большую и удобную квартиру неподалёку от своей. Там в его распоряжении имелись автоматическая кухня, лучшие возможности для гигиены, голотеатр — одним словом, все удобства, какие только мог предоставить хабитат. В течение первого дня пребывания гуру на Марсе Мерседес в какой-то мере пересмотрела своё представление об этом человеке. Сингхасатхитх, как выяснилось, ни в коей мере не был аскетом. Это Мерседес осознала, придя «вечером» в комнату своего гостя. Все лампы горели, на огромной стенной панели голотеатра крутилась спрограммированная в хабитате героическая сага о терраформировании Венеры, а сам гуру лежал в джакузи, наполненной водой с экстрактами лечебных трав, пил биоклюквенный ликёр и попыхивал трубкой.

— Я вижу, вы очень удобно устроились? — заметила Мерседес с порога, не в силах скрыть своего изумления.

— Вы удивлены?

— Не буду отрицать — да.

Гуру выбрался из ванной и, облачившись в халат, сел на диван. Мерседес последовала его примеру.

— Позвольте мне объяснить вам пару вещей,— сказал Сингхасатхитх.— Я не знаю, для чего вы меня купили и доставили сюда, если помните, я о том и не спрашивал. Да, вначале я проявил строптивость, поскольку до того никогда не был в космосе и понять не мог, что мне делать на Марсе. Я согласился из-за денег, которые мне самому не нужны и превращаются просто в накопления. Согласился я ещё и потому, что в конце концов ваше предложение было, что называется, из ряда вон. И на Марсе живут люди, сказал я себе. И я им нужен…

— Вы нужны мне,— уточнила Мерседес.— Других вы тут не интересуете. Никто не верит в ваши провозвестия и…

— Я никогда ничего не предсказывал,— гуру грустно потряс головой.— Я — не верующий, я просто очень одинокий и несчастный человек, которому дана возможность видеть и чувствовать больше, чем на то способны другие,— и помогать этим другим. Если я во что и верю, то в судьбу и предопределённость. Наиболее достойно удивления при этом то, что люди считают, будто я живу по каким-то определённым правилам, соответствующим их представлениям о пророках. Я не пророчествую, госпожа, я просто вижу. Ничего личного. Я могу помочь — и я помогаю. И у меня болит сердце за всё, что происходит на Земле.

— Всё сказанное убеждает меня, что вы и есть тот самым человек, который мне нужен.

— Зачем вы позвали меня сюда?

— Вы можете сделать слепца зрячим?

— Если так предначертано — да, могу.

— Так вы можете сделать зрячими — слепцов?

— Госпожа, я не бог.

Три дня понадобилось Мерседес на то, чтобы убедить руководство хабитата в том, что ей нужно совершить один рейс на подъёмнике на поверхность Марса. В противном случае, пригрозила она, Марс её лишится. Линкольн отказывался верить в её решимость уехать, и правильно делал, поскольку Мерседес, само собой, блефовала, но цели своей пожилая дама добилась. Своего сына он знала как облупленного.

Гуру Сингхасатхитх, Мерседес и Линкольн Оберхайм вошли в подъёмник и в полной тишине поднялись по шлюзу хабитата наверх. Гуру видел Марс в первый раз, он взирал на него безгласно, как-то отстранённо и без интереса. Лицо Линкольна выражало хандру и безразличие, он был здесь лишь ради того, чтобы удовлетворить каприз своей матери, прогулявшись с ней и её гостем. Однако сама Мерседес выглядела довольной и даже торжествующей.

Подъёмник достиг пункта назначения. Дальше были только купол и непокорная марсианская атмосфера.

— Садитесь,— предложила Мерседес.— Садитесь и смотрите.

— Я всего этого уже насмотрелся, мама,— сказал Линкольн.

— Я сказала это нашему гостю,— произнесла Мерседес степенно.— Я делаю то, что тебе следовало бы сделать уже давно, тогда, когда Марс нас предал.

Линкольн тяжело вздохнул и взглянул на гуру. Тот уселся в роскошное, удобное кресло и стал смотреть на планету.

— Видите вон те замёрзшие саженцы? — спросила Мерседес.— Воспоминания о терраформировании. Мёртвые воспоминания. Я хочу, чтобы вы сказали мне, что вы чувствуете. И что вы видите.

Гуру не реагировал. Спустя какое-то время он повернул голову к пожилой даме.

— Вы мне не мешаете, я так и работаю… можете говорить свободно.

— Послушайте, что это за комедия? — не понял Линкольн.

— Это не комедия,— отрезала Мерседес.— Пусть наконец хоть один человек почувствует и поймёт эту планету. Пусть он скажет тебе, что она скрывает. И если ты сейчас в это не поверишь, то начнёшь верить по прошествии лет. Тогда, когда Марс осуществит свой план.

— Мама, что ты хочешь этим сказать?

— То, что мы все пойманы в ловушку. Вы в своих кабинетах с машинами этого не видите, и мне ты не веришь. Гуру прибыл сюда, чтобы превратить одного слепого в зрячего, и я попросила его сделать так, чтобы прозрели наконец все обитатели хабитата. Не только моя сестрица Федора слепа — слепы вы все, приходящие сюда гулять, верящие лишь в свои экраны и нанотехнологии.

Сингхасатхитх вдруг закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и с трудом сделал вдох.

— Вам плохо? — поинтересовался Линкольн.

— Конечно, ему плохо. Ему и должно быть плохо. Он увидел и почувствовал то, что скрыто в Марсе, то, что правит бал на этой планете. В точности, как в тех старых ужасных историях, когда во время раскопок на Марсе обнаружили нечто таинственное. Того, Кто Ждёт. Он пребывал в спокойствии — до тех пор, пока не пришли люди, враги. Он убил своих врагов…

— Мама, ты говоришь что-то не то…

— Я хочу, чтобы ты увидел это, мой мальчик. Возможно, это моя вина, ведь ты — мой единственный ребёнок, у тебя нет братьев-сестёр, а у меня они были. И есть. Федора…

Побледневший Сингхасатхитх вскочил на ноги. Он затрясся, по тёмному лбу скатились холодные капли пота.

— Сёстры,— прошептал он.— Они же сёстры…

— Конечно! — почти закричала Мерседес.

— Ну да, мою маму и Федору называют сёстрами,— согласился Линкольн.— Но я не возьму в толк, при чём тут это.

— Он заманил вас сюда,— промолвил гуру тихо.— Чтобы здесь убить.

— Марс соблазнил нас обнадёживающими результатами анализов,— продолжила Мерседес.— Он сделал всё для того, чтобы завлечь нас сюда. И мы пришли, потому что больше нам было просто некуда идти. Землю мы уже убили. Это — месть, мой мальчик. Гуру, скажите ему!

— Этот купол,— забормотал Сингхасатхитх,— он скоро упадёт. Его… его разрушают. Приближается большая буря, которая сдвинет с места горы. Горы прилетят… похоронят… могила.

Не в силах более произнести ни слова, он упал обратно в кресло, прерывисто вздохнул, его руки затряслись.

— Мама,— угрожающе сказал Линкольн, сдвинув брови.

— Что бы ты сделал,— обернулась к нему Мерседес,— если бы кто-то убил твою сестру? Ты бы отомстил. Позвал бы душегуба к себе, заманил его, приручил, пообещал бы всё, что он пожелает. И потом — убил бы. Медленно, наслаждаясь его мучительной смертью…

Линкольн Оберхайм, нанотехнологический властитель, безмолвно взирал на свою мать, которую он теперь считал сумасшедшей. Считал ещё около минуты, пока все экраны подъёмника не начали мигать красным светом опасности и в его уши не проник неприятный сигнал. А потом мягкий женский голос сказал:

— Внимание. В щите хабитата произошла авария уровня А‑9. Трещина в защитном щите. Просьба ко всем немедленно вернуться в свои стационарные комнаты. Транспортные системы откажут через семь минут. Внимание…

Андрей Саломатов

Клубника со сливками

Он шёл по пыльной улице, засунув руки в карманы своей рваной вельветовой куртки. Безразлично поглядывая по сторонам, поплёвывал себе под ноги и думал, где бы разжиться сигаретами и хлебом. Полицейский, до сих пор скучавший у стены маленького магазинчика, присмотревшись, подошёл к нему и нехотя спросил документы.

— Пора бы уже свои иметь,— равнодушно сказал бродяга и, порывшись в нагрудном кармане, достал оттуда вчетверо сложенный лист бумаги.

— Освободился,— сказал полицейский, разворачивая бумагу.

— Да уж хватит. Пора и честь знать,— ответил бродяга, блуждая взглядом по вывескам. На стене одного из домов он прочел: «Кафе «Маленькие радости». Слева от двери на вертикальном щите крупными буквами было написано: «Только для бродяг, алкоголиков и проституток».

— Что за богадельня? — спросил он у полицейского, изучающего бумагу.

— Зайди — узнаешь,— ответил тот, возвращая бродяге документ.— И постарайся не попадаться мне часто на глаза.

— Ладно,— не глядя на полицейского, ответил бродяга и, засунув в карман бумагу, не спеша направился к странному заведению. Он внимательно изучил вывеску, подошёл к двери и неуверенно взялся за ручку. Дверь открылась. На пороге стояла хорошенькая девушка в ослепительно белом платье и кружевной наколке.

— Здравствуйте,— девушка приветливо улыбнулась и жестом пригласила озадаченного посетителя войти. Бродяга вошёл и осмотрелся. Это был большой светлый зал с большим, как шкаф, музыкальным автоматом, со столами, накрытыми белыми скатертями, и кухонным запахом. Кое-где сидели такие же, как он, небритые, одетые в лохмотья, люди. Кто-то ел из дорогой фарфоровой посуды, а кто-то курил, разглядывая соседей.

— Что бы вы хотели? — спросила девушка, улыбаясь бродяге, как самому лучшему другу.

— У меня нет денег,— ответил тот.— Так, зашёл посмотреть.

— Если у вас нет денег, мы покормим вас бесплатно,— ответила девушка.— Кроме того, у нас вы можете так же бесплатно побриться, постричься, принять ванну, а за это время вашу одежду почистят и, если надо, починят. Если же вы останетесь у нас до вечера, вы сможете поужинать и при желании переночевать одну ночь. Если у вас есть какая-нибудь легковыполнимая просьба — мы её выполним. Например, вы захотите покататься в автомобиле или на велосипеде. По вашей просьбе мы можем приготовить вам любое блюдо из любой кухни. Что вы любите больше всего?

Застигнутый врасплох, бродяга ошалело смотрел на девушку и молчал.

— Ну что вы любили больше всего в детстве? — ласково спросила девушка.

— Пиво и лазать по деревьям, — не своим голосом ответил он.

— Спиртных напитков у нас нет,— сияя сообщила девушка и шутливо погрозила бродяге пальчиком.

— Тогда клубнику со сливками,— сказал бродяга.

— Ну, значит, на десерт вы получите клубнику со сливками. Как вас зовут?

— Как хотите,— ответил бродяга.

— Хорошо, Джон. Итак, с чего вы начнёте?

— С сигары.

Воспользовавшись всеми услугами, предложенными заведением, Джон, чистый и коротко подстриженный, лежал на застеленной кровати и курил. В дверь постучали, и через несколько секунд в комнату вошёл священник. Поздоровавшись, он подошёл к кровати и, ласково глядя на Джона, сказал:

— Может быть, вы хотите исповедаться, сын мой?

— Я не собираюсь умирать,— ответил Джон, не меняя позы.

— Исповедаться — значит, облегчить душу,— мягко сказал священник.

— Я уже сегодня облегчился,— ответил бродяга.

— Господь милосерден, Джон. Никогда не поздно обратиться к нему. К тому же вы в таком возрасте, когда уже надо подумать о спасении души.

— Это за один день вы собираетесь спасти мою душу?

— Не я, Джон. Если вы…

— Ну так пришлите ко мне Господа Бога, ему я и исповедуюсь, —перебил он священника.

— Не богохульствуйте, Джон,— укоризненно сказал священник.

— Я отказываюсь от этой услуги,— встав, сказал бродяга. Он подошёл к столу, на котором стояла чашка с клубникой, и подцепил одну ягоду.

— Подумайте как следует, Джон,— уходя, сказал священник.

Не прошло и получаса, как в дверь снова постучали. На этот раз вошла та самая девушка, которая встретила бродягу у входа.— Вы извините, Джон, но я забыла вам сказать одну вещь. Дело в том, что в виде платы за услуги мы хотели бы услышать историю вашей жизни. История может быть выдуманной, лишь бы было правдоподобно. Правда, вы можете отказаться рассказывать. Это ничего не меняет.

— А зачем вам моя история? — удивился Джон.

— Можете считать это причудой хозяйки нашего заведения. Самые интересные истории она записывает, а зачем ей это нужно, я не знаю. Я вас не тороплю. Можете подумать и рассказать мне о себе, например, после ужина.

— Хорошо,— ответил Джон.— У меня есть к вам маленькая просьба.

— Какая?

— Я хочу, чтобы вы поужинали со мной. По-моему, это легко выполнимо.

— Хорошо, Джон,— согласилась девушка,— я с удовольствием поужинаю с вами.

— Ну и отлично. За ужином я и расскажу вам свою сказку.

За ужином Джон веселился напропалую.

— Вообще-то у меня есть очень хорошая профессия. Я композитор.

— Вы сочиняете музыку? — лукаво улыбаясь, спросила девушка.

— Да, и ещё какую. Хотите, я вам что-нибудь сочиню? Жаль, со мной нет моего ассистента, его ещё не выпустили. Он машет палочкой, когда я дирижирую, а в остальные дни пишет ноты, которые я сочиняю. Хотите, я посвящу вам небольшой концертик, тактов на пять? У меня сегодня хорошее настроение.

— Хочу,— ответила девушка.

— Вам как, с диезами или без?

— С тремя,— ответила девушка.— А кто были ваши родители, Джон?

— Папа — бароном, мама — баронессой, а я, стало быть, барончиком. Но только до десяти лет. Дело в том, что папа всё время заставлял меня носить на груди родовой герб, а он был золотой и весил не меньше сорока фунтов. Мне это надоело, и я сбежал из родового замка. С тех пор вот сочиняю концерты.

— А ваши родители, они живы?

— Не знаю,— равнодушно ответил Джон.— Папа лет двадцать назад разорился и запил, а мама пошла на панель. Я видел её лет пятнадцать назад в Н. Она сидела в пивной на полу в собственной луже. Я выплеснул на неё кружку пива и ушёл.

— Джон, это правда? — спросила девушка.

— Всё, что я говорю, абсолютная правда,— Джон отвалился от стола и закурил сигару. Девушка встала и через боковую дверь вышла в сад.

— Джон,— позвала она.— Джон, идите‑ка сюда.

— Я к вашим услугам,— бродяга вышел вслед за девушкой.

— Ну давайте, Джон, лезьте.

— Куда, мисс? — удивился бродяга.

— На дерево. Вы же говорили, что в детстве очень любили лазать по деревьям. Вот отличное дерево.

— Только после вас, мисс.

— Я не люблю лазать по деревьям, Джон,— удивлённо ответила девушка.

— Может, я лучше прокачусь в автомобиле? — сказал бродяга.

— Вы мне ничего не говорили об автомобиле. Давайте, давайте, Джон, лезьте.

— Мне сейчас не хочется, мисс. Сами понимаете, после такого ужина лезть на дерево совершенно неинтересно. Если желаете, мы можем прогуляться с вами по саду, и я дорасскажу вам свою историю.

— Не надо, Джон. Вы очень страшно рассказываете.

— Не страшнее, чем есть на самом деле, мисс. Если хотите, я вам расскажу о детстве моего папы. Оно у него было менее страшным.

— Нет, Джон, спасибо. Как-нибудь в следующий раз. Так, значит, вы отказываетесь лезть на дерево?

— Отказываюсь,— ответил бродяга. Девушка достала из кармана маленький блокнотик, открыла его и что-то перечеркнула.

— Ну ладно, Джон, мне пора. Я должна выслушать ещё несколько историй.

Проснувшись ночью, Джон встал и закурил. Не включая света, он походил по комнате, затем сорвал с окон занавески, бросил их под деревянную кровать и, достав спички, поджёг их. После этого Джон забрал со стола сигары, вылил клубнику со сливками на кровать и вылез в окно. Ещё минуты две он постоял внизу и, когда огонь хорошо разгорелся, быстро пошёл в сторону вокзала. Но не успел он пройти и трёхсот метров, как его остановил уже знакомый ему полицейский.

— Стой!

— Я спешу,— ответил Джон.

— Я вижу. Что, поджёг «Маленькие радости»?

Джон бросился бежать, но полицейский быстро его догнал и подставил ему ножку. Джон упал, а полицейский, усевшись на него, надел ему наручники.

— Думаешь, ты первый? — беззлобно спросил полицейский.— Нет. Только в этом году восемнадцать раз поджигали. Можешь не беспокоиться, огонь уже потушили. Ну вставай, пойдём.— Полицейский помог Джону встать.— Свиньи вы неблагодарные. Вас кормят, бреют, моют…

Николай Басов

И дождь смывает…

1

Иван Людвигович Кармазин-Риальдо с видом первопроходца вырубил движок своего изрядно побитого, арендованного флаера. Ещё бы, в эту деревушку, с числом жителей едва больше четырёх сотен, расположенную на самом берегу моря Удовольствий в это время года ещё никто не пробивался. Так во всех проспектах и было написано — местность закрыта с марсоноября до марсофевраля по разным причинам. Этих причин насчитывалось под два десятка, но ни одна из них не показалась Ивану настолько страшной, чтобы не попытаться совершить то, что он и сделал,— оказался здесь в самом начале пресловутого периода недоступности.

Удивительно, но посадку ему не давали с полчаса, пока он самовольно не уселся прямо перед полётной вышкой, чтобы все знали — он уже тут. Спустившись с трапа, Иван аккуратно включил автоматическую систему защиты флаера и посмотрел на красноватое Солнце, совершенно обычное в этих широтах Марса, по виду не обещающее ни одной из тех катастроф, о которых ему прожужжали уши перед вылетом в этом направлении. Закинул за спину рюкзак с личным барахлом, подхватил чемодан с техникой и отправился к зданию аэропорта, вернее, к тому строению, которое тут вмещало, видимо, всё на свете, от бара до автономной электростанции.

Странные представления у этих ребят о плохих метеоусловиях, решил Иван и вступил под своды относительно благоустроенного здания. Тут имелся даже кислородный обогатитель — дань моде или признак цивилизации для особо капризных туристов… А туристов тут должно было гулять немало даже в это не самое удачное время года, ведь море Удовольствий оставалось пока единственным на планете, и, согласно прогнозам терраформистов, следующее ожидалось не скорее, чем лет через четыреста… И что же в таком случае оставалось делать тем, кто не мыслил отдыха без возможности поваляться на пляже, поглазеть в морские просторы и повосхищаться голенькими красотками?

Но как бы там ни было, в этом городе, по крайней мере в настоящее время, туристов не наблюдалось. Как не наблюдалось и пассажирских лайнеров с чартерами, которые должны были буквально перекрывать посадочную полосу для такой мелюзги, как флаер Ивана… Но его леталка оказалась единственной — ЕДИНСТВЕННОЙ в пространстве на сотни километров во все стороны. Всё это было либо непонятно, либо… Он недооценил опасность местного климата именно в тот период, когда все стремились отсюда удрать, кроме тех, разумеется, кто не мог этого сделать — первопереселенцев, приноровившихся к местным условиям.

Иван прошёл через совершенно пустой зал ожидания и постучал по стойке бара, где в более благоприятные времена, вероятно, можно было заказать кофе или пива и съесть что-нибудь получше консервированных сосисок или зимовилового паштета. В дверях за стойкой, ведущих на кухню, никто не спешил появиться. Иван отыскал бронзовый колокольчик и постучал ещё раз, с тем же успехом.

Придётся смириться с тем, что вежливостью здешние ребята не утруждаются, но всё-таки, всё-таки… Что-то было не так. Сервис в курортной местности даже в мёртвый сезон должен оставаться на высоте, вернее, именно в мёртвый сезон.

К тому же, даже в этом Марсо-Урюпинске, если Иван правильно произносил хотя бы некоторые части этого названия, должны понимать, что прилетевшему туристу нужно помочь, и это будет неплохо оплачено. Тем более, что в путеводителе говорилось, дескать, в городе имеется даже гостиница.

Иван поёжился, над перевалом его действительно прихватила первая в этом году, ранняя метель, и, хотя он с ней справился, но часа два пришлось попотеть, выводя флаер на наиболее удачные траектории, чтобы можно было сфоткать витые косы снега, лупящего на порывах ветра по обрывистым горным кручам, отливающим всеми оттенками охры, от жёлто-оранжевых до тёмно-коричневых, лишь кое-где испачканных серыми наплывами кремниевых пород… Поэтому душ ему сейчас был нужнее, чем местная вежливость.

Постучав в третий раз уже кулаком, он пошёл к выходу, чтобы на площади, залитой лучами заходящего солнца, найти таксомобиль, но обернулся. Прямо на него смотрела седоватая, с живописными морщинами женщина, в глазах которой читалось отвращение, но не вообще к миру — для этого в лице было слишком много силы и упорства,— а именно к нему, Ивану, явившемуся сюда со своими причиндалами.

— Чего нужно?

— Я хотел бы добраться до гостиницы и…

— Парень, убирайся откуда прибыл, не то застрянешь тут на всю зиму,— в голосе мегеры даже самый тонкий анализатор эмоций не нашёл бы приветственных ноток.

— Я Иван…

— Знаю, пока ты заходил на посадку, Нечипор запросил планетарный главкомпьютер и вычитал про тебя всё, что доступно официальному запросу.

— Нечипор?.. Не тот ли человек, который основал этот город?

Разговора не получалось, притворной наивностью местных было не пробить.

— Ха, Карамзин, или как там тебя… Неужели ты не придумал ничего лучше, чтобы…— Мегера ещё раз пощурилась, и Иван отлично представил себе, как она целится, чтобы единственным безупречным выстрелом сразить прыгающую пиявку, причём не из гранатомета, а из обычного ружья, что намного труднее.— Ты фотограф, свои экспедиции готовишь на много недель вперёд и никогда никуда не прибываешь, не ознакомившись с историей места, где тебе предстоит работать. Поэтому ты не хуже меня знаешь, что наша дыра основана три поколения назад. И мой сын Нечипор,— она подняла глаза наверх, и Иван догадался, что она думает о том нелюбезном диспетчере, который так отчаянно не хотел давать ему посадку,— никак не может быть основателем города.

Иван виновато опустил голову. Если эта мегера знала его имя, тогда, действительно, прикидываться случайным туристом было глупо. Зато в своё оправдание, с полным на то основанием, он мог сказать:

— Мадам, но я совсем неплохой фотограф.

— Как написано в справочнике «Кто есть кто на Марсе», У тебя шестнадцать премий за лучшую иллюстрацию года, и все от журналов типа «Нейчур», «Нэшнл Джиогрэфик», «Внеземной ландшафт» и «Дип Спейс»… А по сводкам «Иллюстриера» ты три раза получал наименование самого высокооплачиваемого фотографа года. Кажется, за всю историю космическо-инопланетной фотографии большего добивался только Сэм Вашенмайер.— Мегера посмотрела на Ивана так, что ему и вправду захотелось тут же улететь.— Но если продолжишь в том же духе, и его заткнёшь за пояс.

— Оказывается, вы ориентируетесь в сфере, казалось бы, далёкой от вашей профессии,— он выразительно обвёл глазами убогий бар и пустынный зал ожидания за своим плечом.

— Мы не стремимся к многолюдству,— неожиданно пояснила мегера за стойкой, хотя, очевидно, сначала собиралась просто промолчать.— А вообще-то, как только ты попробовал заказать комнату в нашей гостинице, мы…

— Мне сказали, у вас неплохая гостиница, есть даже горячая вода.

— Горячей воды нет,— прозвучал голос от двери, ведущей на площадь.

Там стоял низенький толстяк, в духе Эркюля Пуаро, только неулыбчивый и жеёткий, словно тысячелетняя шкура тахорга. На его выцветшей синей гимнастёрке, заправленной в защитного цвета штаны, с портупеей и двумя тяжёлыми стволами на бёдрах, словно у американского шерифа времён Дикого Запада, поблёскивал относящийся примерно к тем же временам сизо-голубой значок полицейского… Нет, скорее, пустынного рейнджера, что было не менее круто, чем настоящий платный охотник за прыгающими пиявками. В руке коротышка поигрывал тяжёлой дубинкой со встроенным станнером, таким при определённом навыке можно было справиться с не слишком удачливой бандой ещё вернее, чем револьверами.

— Что вы сказали?

— Такси нет тоже,— пробурчал рейнджер.— Гостиница закроется через неделю, и никто, слышите — никто не пустит вас к себе на постой, когда пойдут дожди. К тому же, я сомневаюсь, мистер, что вы сможете снять здесь хоть один толковый кадр, ведь всё ваше время уйдёт на борьбу за существование.

— Дождь бывает фотогеничным,— высказал своё профессиональное мнение Иван.

В воздухе на миг повеяло каким-то напряжением, но догадаться о его причине было невозможно.

— Когда пойдёт дождь, вы не выберетесь отсюда ни за какие коврижки,— повторилась мегера за стойкой.

Определённо, она была из русских первопоселенцев, тех самых, которые и основали этот город почти сто лет назад.

— Я всего лишь хочу добраться до гостиницы, а потом мы бы договорились о том, когда и как я смогу удрать отсюда.

— Послушай, парень, удирай прямо сейчас, причём во все лопатки,— почти зарычал шериф. Одновременно с ним мегера за стойкой тоже едва ли не выплюнула слова:

— Тут нечего снимать, совершенно нечего!

Вот тогда-то Иван выпрямился, потому что именно эти слова задели в нём гордость профессионала, а этого он не прощал никому на свете. Иначе какой бы он был фотограф?

Молча, не обращая внимания на мегеру за стойкой, хотя ещё пяток минут назад казалось, что отказаться от кружки кофе выше его сил, он протопал на площадь, за которой начинался городок.

И к чести Ивана следует признать, что он почти не извивался, когда проходил мимо шерифа, но, скорее всего, это достижение следует отнести в адрес строителя, который сделал проём таким широким, что даже толстяк в гимнастёрке не сумел перекрыть его целиком.

2

Когда наступили знаменитые на все Внеземелье марсианские сумерки, равным которых действительно не было даже на спутниках Сатурна, он вышел из гостиницы, в которую устраиваться пришлось с не меньшим боем, чем садиться в аэропорту.

Городок укладывался спать, хотя кое-где ещё теплилась обычная, провинциальная, неспешно-вечерняя жизнь. В иных окнах светились экраны спутниковых визоров, хотя тут принимались лишь четыре сотни программ, притом, что даже на Венере можно было уже настроить антенны на все шестьсот, транслируемых «Интерспейсом». Кое-где на кухнях при свете экономичных ламп телесного цвета ужинали, где-то лаяла собака, совсем недалеко шумело море Удовольствий, то самое, которое потребовало от переселенцев на Марс почти триста лет усилий и невиданных расходов по перегонке подгрунтового льда в воду.

Иван потянулся, мир в его душе, поколебленный недружелюбием аборигенов, восстанавливался. Он спустился с гостиничной веранды по мерно поскрипывающим доскам, ещё раз поднялся и снова спустился. Каждая из ступеней поскрипывала своим голосом. При желании, на них можно было сыграть что-нибудь простое, например, пару тактов «Реквиема» Шмуля.

Потом Иван двинулся по улице, от фонаря к фонарю, которые, как было когда-то давным-давно, предположим, в двадцатом веке, светили с высоких столбов, и даже похожим, искусственно-марсианским спектром Солнца. Под фонарями уютно расположились овалы света, но между ними стояла такая темень, что впору было натянуть ночные очки. Но Иван не полез за ними в карман, не хотел создавать преграду между собой и миром, а потому и не высмотреть чего-нибудь интересного об этих тенях, об овалах света, о выступающих углах простеньких оград перед палисадничками домов, спрятавшихся за кустами жасмино-сирени.

Автоматически он пошёл к центру города, мимо школы и больницы. За ними, согласно плану, который Иван помнил довольно хорошо, находилась городская площадь, где проводились местные праздники и по воскресеньям устраивался «базар» — что-то, дохнувшее едва ли не средневековьем и пасторальной простотой нравов. Обойдя площадь и здание, здорово смахивающее на административный центр, он вдруг услышал чуть более внятные, чем прежде, звуки. Слова, произнесённые знакомым, уже слышанным голосом. Это была та самая мегера, которую он увидел первой в этом городе:

— А я вам говорю, он — опасен!

Здание местной администрации было построено по типовому проекту, поэтому позади него находился почти нормальный по общим меркам спортзал. Сейчас, конечно, в нем не должно было никого оказаться, и тем не менее окна зала были широко открыты, в них горел свет, и даже слышались голоса множества людей. Не нужно было защищать степень по социальной психологии, чтобы понять — люди эти были чем-то серьёзно недовольны.

И ещё, почему-то Иван был уверен, что говорят о нём. Поэтому он прислушался, а потом весьма решительно, но и осторожно подошёл к одному из открытых окон. Хотя правильнее было бы сказать — он подкрался.

— Анна, ты преувеличиваешь.

— Не преувеличиваю ни на йоту.

— Ладно, так мы ни до чего не договоримся,— прозвучал чёткий, властный голос, и тогда Иван понял, что и этот голос ему знаком, именно он протестовал против того, чтобы флаер с фотографом совершил посадку.

— Ты бы уж, Нечипор, помалкивал. Ты что, не мог его как-нибудь отогнать? Для чего мы тебя послали на полётную вышку?

Снова голоса, из дружного биения которых выделить отдельные слова простым человеческим ухом было невозможно. Тут требовался анализатор речи, и более мощный, чем тот, который на скорую руку Иван соорудил из своего переносного компьютера, поставив там только пару звукопринимающих программ.

Внезапно из всего шума выплыла хрипловатая, но и резкая, как лай, речь пустынного рейнджера:

— Что я в него, по-вашему, стрелять должен был?

— А хоть бы и стрелять!

В зале на миг установилась тишина.

— М‑да,— проговорил Нечипор,— стрелять, конечно, было бы можно, да что толку? Репортёров налетело бы ещё больше, и уж они никак не убрались бы отсюда до начала дождей. И потом, как бы тупы не были эти городские, кто-нибудь из них непременно заметил бы…

— Положеньице,— буркнула мегера-Анна, определённо авторитетная в местном обществе,— хуже прокурорского.

Иван понимал почти всё, большинство слов звучало с ясно различимыми интонациями того всеобщего марсианского произношения, которое, пожалуй, в последнее время не только на Марсе получило признание. Теперь всё чаще даже в космосе на нём говорили, заменяя более привычную англо-русско-китайскую скороговорку.

И снова последние слова пресловутой Анны подтвердили, что этот уголок Марса был колонизирован преимущественно выходцами из России. У другого племени просто не существовало таких фольклорных определений.

Внезапно кто-то взвизгнул, словно собаке на хвост наступили. И Иван понял, что его увидели. Как и почему так получилось, он не успел разобрать, просто чьё-то лицо смутно выглянуло в окно, потом створки захлопнулись со сладким чмоканьем отличной гидроизоляции.

Иван поёжился, как ни крути, а услышал он слишком много, хотя при всём при том и слишком мало. Размышляя на эту тему, он пошёл назад, в гостиницу, решив впредь не выходить на улицу после наступления темноты.

И ещё он подумал, что недаром про русских испокон веков говорят как о крайне нелюбезных, малоприятных людях, у которых желание отгородиться от всего мира превосходит даже возможность заработать на хорошем воспитании.

Ведь всю экономику этого берега составляло только разведение не слишком продуктивных пород скота да ещё слабенькое рыболовство… Нет, особых денег эти люди у Центрального правительства не клянчили, обходились тем, что у них имелось, но всё равно… Зарабатывать деньги — священная обязанность каждого неглупого человека, но почему-то здесь это не прижилось. Как иначе объяснить, что даже возможность фотокорреспонденции одного из лучших мастеров Внеземелья, способная открыть всему цивилизованному миру прелесть этого уголка Марса, встретила такую враждебность?

Перед сном Иван как следует запер дверь, и даже поставил пару датчиков, поднимающих тревогу в присутствии любого животного крупнее кошки, как привык делать в совершенно диких джунглях и пустынях. Как говорили те же русские — бережёного и беречь не следует. Хотя расшифровывать нюансы этой поговорки Иван, несомненно, предоставил бы специалистам.

Иначе он непременно что-нибудь напутает, а в данном случае любые ошибки могли окончиться плачевно, вплоть до стрельбы от бедра того же рейнджера-шерифа… Или вообще линчеванием. Поди потом, объясняйся в канцелярии Всевышнего, что лично он, Иван, не хотел ничего другого, кроме как пощёлкать своими камерами на марсианской натуре, зарабатывая себе на хлеб.

3

А потом началась работа, привычная, с маленькими сложностями и неожиданными находками, которые обожает каждый фотограф. Иван бродил по окрестностям, иногда для общего плана взбирался на холмы, иногда летал в своём флаере на редкие у этого берега островки, пару раз нырял в аквастате, чтобы запечатлеть жизнь морского дна, и старался как можно меньше контактировать с местными. Это было непросто, но он умел этим заниматься, и даже в ледяных пустынях Сатурна продержался в полном одиночестве три недели, пока не кончился кислород.

Но как бы «весело» ни было на Сатурне, здесь, на тихом и относительно ухоженном Марсе, пусть даже и в окружении этих малопонятных старорусских, пожалуй, было хуже. Нет, разумеется, ни о каком гиде или помощнике после всего, что случилось в первый же вечер, Иван не заикался, скорее всего ему просто отказали бы, а убеждаться в резкости и особенной выразительности этого отказа у него не было желания.

Кроме того, он-то летел в место, где, как полагал, всегда можно поутру заказать кофе, к обеду получить бифштекс хотя бы из мороженного мяса, а на ужин выпить бокал-другой марсианского вина или, на худой конец, пива… Пиво же, как говорили все рекламы на свете, везде одинаковое, даже если приходится пить его из банок с гарантией от порчи в три года. Поэтому он не сделал даже минимального запаса провизии, даже необходимого набора этого самого пива, плёнок и пробных «поляроидных» карточек.

Кое-что удалось купить в местной лавочке на следующий же день, и опять же, преодолевая неприязнь, а порой и откровенную грубость продавца, молодого парня, которому только инструктором в лагере для отмороженных бандитов следовало бы служить.

Через пару дней к нему в номер ввалился всё тот же рейнджер и попытался вызнать, что и как у Ивана выходит. Пришлось ему кое-что продемонстрировать, хотя бы для того, чтобы отбить у местных варваров желание испортить работу, в которую он вкладывал что-то совершенно для себя новое — тайное неудовольствие от этого места, от города, от всех его обитателей. Он-то знал, если уж его вывели из равновесия, это каким-то образом непременно отразится в фотографиях, но поделать что-нибудь с этим было уже невозможно. Оставалось только примириться.

— Значит, вы теперь даже пробных снимков не делаете? — спрашивал рейнджер, бестолково покручивая дорогущую цифровую камеру в пальцах, более привычных к рыболовным сетям и оружию.

— Делаю,— ответил Иван, бесцеремонно отбирая камеру из рук гостя.— Но у вас приходится обходиться самым дешёвым, так сказать, туристическим классом, вот получается… Если бы я знал, что у вас в магазине даже плёнки толковой не имеется, я бы запасся.

— У нас многого нет,— с непонятной радостью констатировал рейнджер.— А отсутствие плёнки не остановило вашу работу?

— От плёнок пришлось отказаться,— буркнул Иван, демонстративно отрывая дверь, чтобы даже этому дурелому было понятно, что разговор затягивается.— Я просто снимаю, а потом по спутниковой антенне пересылаю цифровой сигнал на базовый спутник, кажется, «Марс‑27», он над вами чаще других проходит.

— Пересылаете в цифровом виде…— задумчивости Рейнджера могла бы позавидовать иная скала из пустыни.— Кажется, вы опасаетесь, что если оставите свои плёнки тут, с ними что-нибудь случится?

— Именно эта идея, причём не только по поводу плёнок, но и в отношении моей техники, постоянно приходит мне в голову.

— Странно,— пожал плечами рейнджер,— последний случай воровства у нас случился ровно сорок лет назад, да и то… Украли нитки и машинку для ремонта сетей. Потом машинку вернули, конечно, без ниток. Разве это считается воровством?

— У меня о вашем городке сложилось иное впечатление,— ответил Иван тоном, в котором, как он надеялся, прозвучал металл.

— Уехали бы вы,— вдруг устало высказался рейнджер и ушёл, потирая глаза.

Иван поработал после этого непонятного посещения ещё немного, а утром уже следующего дня случилось… То есть, это невозможно было назвать даже происшествием. Когда он стал копаться в своих прежних снимках, отбирать те, которые можно было признать приличными, внезапно обнаружилось, что краски на фотографиях недавней поры становятся интенсивнее, чище и сложнее одновременно.

Иван даже опоздал к утреннему солнцу, вышел, обвешанный аппаратурой, когда время уже уверенно подкатывало к местному полдню, но делать было нечего. Определить ошибку, где, как и когда он «перегрузил» краски — тоже было необходимо. К сожалению, он не нашёл причину, а это могло значить только одно — у него медленно, но уже довольно заметно ломалась аппаратура, та самая, отремонтировать или заменить которую тут было негде.

Так он оказался перед небольшой парикмахерской, в витрине которой стоял плакатик с глуповатой рекламной надписью — «Мы угадываем характер ваших волос»… Но не обычные самодовольные лакированно-зализанные красавицы с гривами, уложенными немыслимым образом, иллюстрировали этот плакатик. А снимок кусочка морского берега. Сразу было видно, что этот снимок сделан любителем, но… Это было замечательное любительство!

Камни, отрезающие сушу от моря, высились как зубы неведомого чудища, чуть в сторонке, в кляксе относительно плодородной почвы росла плакучая берёзка, невысокая, как все здешние берёзы, едва ли не карликовая, а в море, над редкими, но очень выразительными тучками, светило солнце. И в его свете становилось видно, что из тучек идёт настоящий дождь. Такого почти не могло быть — чтобы на Марсе шёл дождь. Тут слишком мало воды в воздухе, тут имелись районы, где облаков не бывало десятилетиями. И вдруг — сразу дождь!

Иван, опомнившись, попробовал понять, не монтаж ли он видит перед собой. Угловые замеры для солнечного диска, рефракция света, расположение обычного на Марсе затемнения от близкого космоса, придающего атмосфере мрачноватую тяжесть… Фотография определённо была снята здесь, и очень просто, без последующей обработки. Но что совсем не укладывалось в сознании — она была чёрно-белой. Не цветной и обесцвеченной, а изначально чёрно-белой, в этом Иван был уверен.

Сбоку раздалось покашливание. Иван посмотрел, рядом стоял, смущённо покачивая головой парень лет двадцати с небольшим, высокий и тонкокостный, как часто случалось среди марсиан третьего-четвёртого поколения.

— Нравится? — спросил паренёк.

— Не очень,— буркнул Иван, ему показалось, что волшебное настроение, которое лилось с этой фотографии, вряд ли теперь вернётся.— К тому же, я не понимаю, почему она чёрно-белая?

— Так видел автор.

— Не ты ли?

— Этот снимок у меня самый удачный…— Парень вдруг протянул руку.— Пётр Самсонов-Ларге, здешний методист-учитель.

Методистов Иван уважал, потому что эти люди казались ему представителями вымирающей породы. Вот фотографы, вероятно, всегда будут нужны, а учителя… Более сотни постоянно действующих образовательных каналов, на всех основных языках, по всем отраслям знания, на любом пятачке, где только в Солнечной системе успевало закрепиться беспокойное человечество, привело к тому, что обучение сделалось поточным. Иногда, в наиболее сложных случаях, бывали нужны педагоги… И методисты. Их работой был подбор самых необходимых и успешных для каждого из подростков программ обучения. То, что в таком мизерном городке имелся методист, свидетельствовало, что Урюпинск этот был не так прост и груб, как показалось Ивану. Или он чего-то не понимал? Поэтому и проговорил с изрядной горечью:

— Должно быть, вы не слишком хороший методист, если…

— Как я понимаю, вы не собираетесь улететь сегодня…— словно бы во сне, проговорил Самсонов-Ларге.

— И не подумаю,— буркнул Иван.

— Понимаете, мы немного ошиблись в сроках,— непонятно сказал методист. Посмотрел на фотографа, потом на небо, покачал головой и предложил: — Пойдёмте в гостиницу, а то через четверть часа дождь зарядит.

— В гостинице мне не подают даже кофе,— честно предупредил Иван.

— Сегодня подадут.— Методист хмыкнул, потом ещё раз посмотрел на Ивана и совершенно спокойно, словно они были уже не один день знакомы, принялся объяснять: — Мы надеялись, что вы, как и многие из того, другого мира, ну, предположим… обидчивы. Что вы быстренько улетите, или вам покажется, что место не подходит для фоторепортажа.

— Меня не очень легко своротить с пути, если я его выбрал.

— К сожалению — да. Но мы надеялись. И приложили к этому все силы. Теперь остаётся только…— Методист подумал, потом вздохнул, признавая, что ничего другого, кроме откровенности, не остаётся.— Что вы знаете о дожде?

Пока они шли к гостинице, Иван рассказывал о голубых дождях на Сатурне, о разноцветных дождях Земли, об искусственном дождевом павильоне на Луне, о кислотных дождях Венеры и ртутных метелях Урана, которых не выдерживали больше пяти сезонов даже защитные бункеры.

А ещё он сказал, что фотографировать дождь так, как ода увидел на снимке перед парикмахерской, без цвета, всего лишь с одной игрой ветра, света и воды — немыслимое расточительство. Что необходимо было проявить глубину воды, зелень берёзки, переливы капель на её коре, освещённых Солнцем… И тогда услышал в ответ:

— Никаких переливов нет,— сказал Пётр Самсонов-Ларге.

— То есть? — спросил, остановившись, Иван.

— Скажите, ваша аппаратура считается эффективной в вашем искусстве?

— Несомненно,— признал фотограф.— Разумеется, в некоторых деталях сейчас есть машинки и получше, но сверхновые штуки возникают чуть не каждый месяц, за всем не угнаться.

— Сколько цветов способны улавливать ваши камеры?

— По паспорту, кажется, 256 миллионов оттенков. Разумеется, в руках опытного человека, но к ним я отношу и себя.

— Вы имеете для этого все основания,— отозвался методист. Ивану показалось, что он отчего-то грустнеет, хотя разговор был для него интересен.— Но вот что бы вы сказали, если бы разом, без всяких причин эти камеры, вся эта сложнейшая, совершенная и очень дорогостоящая техника стала фиксировать мир без цвета?

— Я бы решил, что у меня в голове образовалась какая-нибудь гематома, которая блокирует способность опознавать и наслаждаться цветом, что я стал в некотором роде дальтоником… Для моей профессии это было бы ужасно, непоправимо, гибельно.

Оказавшись в кафе гостиницы, Самсонов-Ларге уселся в одно из кресел, стоящих у окна, и обычно неприветливая официантка мигом принесла две дымящиеся чашки с отличным кофе, пожалуй, даже с добавками натурального.

— А что бы вы подумали, если бы приборы работали адекватно, а цветов по-прежнему не различали?

— Что у вас в городе свирепствует какая-то страшная болезнь,— Иван мельком улыбнулся,— затронувшая все население.— Подумав, добавил: — В моих глазах это объяснило бы вашу нелюбезность, как следствие болезни… Стоп,— его глаза округлились,— что значит — «приборы работали бы адекватно»?

— Дело вот в чём,— начал методист медленно, не притрагиваясь к кофе,— когда у нас идут дожди, самые обычные по виду и составу воды, самые обыкновенные при приборном их рассмотрении, предположим, с метеоспутников, у нас… В это нелегко поверить, но у нас исчезают… Дождями смываются все краски.

— Я жил тут недолго, всего несколько дней, и могу свидетельствовать своим честным профессионализмом, что они у вас тут, пожалуй, даже слегка более интенсивные, чем в других краях.

— Это происходит за несколько дней до периода дождей. Иногда всего лишь за несколько часов.

Теперь поразмыслить над услышанным решил Иван. Но ни к какому разумному пониманию этого разговора не пришёл.

— Вы перестаёте видеть цвета?

— Некоторое время они остаются, например, во внутренних помещениях домов, иногда до пары недель с момента первого дождя удерживаются на экранах мониторов. Зато потом всё равно… исчезают.

— Так не бывает,— твёрдо произнёс Иван.

— Так было всегда, едва у нас появились эти дожди. Едва котловина моря Удовольствий стала наполняться водой, едва круговорот воды стал принимать настоящие формы. У нас каждый год возникает этот феномен.

— Кто-нибудь его исследовал?

— Разумеется, и даже не одну сотню раз… Нет, пожалуй, если считать, сколько мы сами вбухали в эти исследования, можно говорить о тысячах таких попыток. И каждый раз — безуспешно.

— Послушайте,— Иван вдруг понял, что начинает волноваться.— Да послушайте же!.. Это очень важно, это неслыханно, это… Перевернёт всю экономику вашего городка! Представляете, если кому-то станет известно, что никаких метелей над перевалами зимой не существует… Вернее, они существует, но всё равно преодолимы даже в не слишком мощном флаере, какой использовал я.

— Дальше,— уронил Самсонов-Ларге.

— Да к вам бросятся все сколько-нибудь понимающие люди со всего Марса! И что там — с Марса, к вам начнут прилетать охотники за непонятным из всей системы, вы разбогатеете так, что сможете нанять самых лучших специалистов, сможете организовать, при желании, такие исследования, что чертям тошно станет!

— Вы полагаете?

— Не полагаю, а предлагаю вам объявить, что именно ваш городок является самым странным местом изученной Вселенной, и тогда… Да только за счёт торговли окрестными землями каждый из вас сделается миллионером.

Внезапно он умолк. Потом, вытянув шею, так что она едва не оторвалась от туловища, попробовал выглянуть в окно, как туда смотрел Самсонов-Ларге. И увидел — первые тучи, серовато-голубого ещё цвета. Но в них угадывалось стремление стать серыми, и когда это произойдёт, на эти холмы, на; город и на крошечный кусочек моря у берега прольётся первый в эту зиму дождь.

— Я понял,— с виноватой интонацией проговорил Иван.— Вы боитесь, что именно так всё и случится.

— Да,— коротко согласился методист.

— Возможно, потому что вы все тут старорусские, впрочем, как и я, поэтому… Да, в этом всё дело.

— Возможно,— кивнул Самсонов-Ларге.

— Вы не хотите, чтобы здесь болтались бесчисленные толпы туристов, чтобы окрестные холмы украсили особняки и стилизованные под земное средневековье замки, чтобы сюда каждый сезон прибывали сотни тысяч не очень понимающих людей…

— Потому что тогда среди них может оказаться один, всего лишь один… Который не увидит того, что видим мы. И тогда дожди могут не вернуться. Или не вернётся то, что они с собой приносят.

— Это настолько…— Иван проглотил внезапно возникший в горле комок, он вдруг испугался.— Чудесно?

— Это то, без чего ни один из нас уже не может жить,— спокойно сказал методист.— Вы — фотограф, вы поймёте, когда увидите.

— Я уже видел на фотографии… Очень красиво,— отозвался Иван.— Хотя я не понимаю, почему её поместили перед парикмахерской.

— Она стоит там просто так, но когда в городе много туристов, а для нас уже сотня человек — много, приходится её снимать. Понимаешь,— методист не заметил, как перешёл на «ты»,— вдруг кто-нибудь догадается?

— Об этом невозможно догадаться… И всё-таки,— Иван стал решительным, как ледокол, когда он врезается в особенно крупное ледяное поле,— когда придут дожди, я буду снимать.

— Пока мы не поймём, что это ничего не испортит, мы вполне можем арестовать твою аппаратуру,— как оказалось за соседним столом сидел пресловутый рейнджер.

Самсонов-Ларге поморщился.

— И что потом? Ты застрелишь его или пришьёшь дело, которое потянет на пожизненный срок? Всё равно не существует такого заключения, при котором ему запретили бы разговаривать с юристами.

— И всё-таки я…— рейнджер был упрям не меньше, чем фотограф.

— Ты можешь остаться в городе,— повернулся Самсонов-Ларге к Ивану,— можешь даже фотографировать. Такая красота не должна оставаться незапечатлённой. Но обещай мне, как бы ты обещал всему городу, что не опубликуешь ни одной фотографии, даже кусочка её не используешь… по крайней мере пока мы не поймём, как и почему наши дожди смывают все краски.

— Сфоткать такую экзотику, определённо, единственное место во Вселенной… Нет, это можно было бы объяснить тем, что все русские привыкли к своим зимам, когда мир чёрно-белый или серый, возможно, даже небо серое… А может, это из-за присутствия неведомого художника, мастер какого-то неведомого нам искусства, выходец из прежней расы…— бормотал себе под нос Иван.

— Вот если выяснится, что присутствие туристов не приносит вреда дождям, тогда, возможно, мы введём на них квоты.

Но Иван уже ни о чём не думал, тем более вслух. Потому что… голубая гимнастёрка этого чересчур крутого коротышки неожиданно стала выцветать на глазах. И свет лампы над барной стойкой медленно, но необратимо становился не таким, как обычно, не жёлто-розовым, а жемчужным. Даже краснота марсианского солнца неуловимо менялась, превращаясь в серебро.

И лица людей тоже неуловимо менялись. Отпечаток прожитых лет остался на них, но они становились яснее и дисциплинированнее, строже и… мудрее. Глядя на них, Иван понял, почему они боялись, что слишком большое количество людей может все разрушить.

Это было чудо, едва зарождающееся, но уже обещающее нечто необыкновенное, даже по марсианским меркам замечательное, поразительное, небывалое. Вернее, конечно, небывалое нигде во Вселенной, кроме… крохотного старорусского городка у марсианского черта на рогах, точнее, на самом берегу терраформированного моря.

В стекло с той стороны стукнула первая капля, потом вторая, потом ещё одна… Осень, как сказал методист, в этом году пришла раньше обычного, Иван не смел надеяться, но всё-таки мельком подумал, что дождь торопился встретиться с ним, фотографом, чтобы быть запечатлённым.

— Если я почувствую, что не смогу удержаться от публикации,— сказал Иван сведёнными губами,— я останусь тут. Навсегда. Только не запрещайте мне… фотографировать. Пожалуйста.

— Такой оборот событий нас устраивает,— кивнул рейнджер. И вытянул для рукопожатия ладонь: — Альметьев-Мартинсон, к твоим услугам.— Он помедлил и добавил: — Знаешь, о чём я хотел тебя просить? Ты уж фотографируй как следует, сынок, а то иногда в межсезонье так паршиво бывает, хоть волком вой… А на фотку посмотришь, и всё представляется не зря. Только у нас аппаратура — не ахти. Да и фотографы…— он скептически посмотрел на Самсонова-Ларге.

— Я постараюсь, сэр,— Иван знал, что говорит священную правду.— Уж я-то постараюсь.

Дождь за окном набирал силу. Новая, невозможная красота предельного контраста вступала в мир.

Борис Зеленский

Белое пятно

Кеннет Уильям Дуглас сошёл по трапу, отдал ручную поклажу суетливому носильщику из местных, похожему на гигантского богомола, пересёк бетонные плиты посадочной площадки, проскользнул сквозь стеклянную коробку астровокзала и на выходе оседлал скоростного жука на воздушной подушке — оптимальное транспортное средство для перемещения по красным пескам четвёртой планеты Солнечной системы.

В курносой кислородной маске, противопыльных очках и мохнатой шубе до пят землянин выглядел хищным зверем в наморднике. К слову сказать, звери на Марсе не водились — здешняя эволюция дальше насекомых не продвинулась. В отличие от людей, которые вели родословную от приматов, разумные марсиане происходили от богомолов.

Жук плавно нёс седока по улицам марсианской столицы, не снижая скорости на поворотах. В связи с недавно постигшим Марс бедствием — пыльным ураганом небывалой силы (Кеннет прочёл об этом в земных газетах накануне отлёта) город заполняли беженцы из пострадавших районов.

Кто-то тащил коконы с куколками, где-то стихийно образовывались очереди за благотворительной подкормкой, всюду сновали деловитые чиновники из службы Общественного Вспомоществования. Одним словом, Столица напоминала растревоженный муравейник.

Над головой Дугласа на большой высоте проносились пауки-светильники. Солнечного тепла и света не хватало даже в разгар марсианского дня — сказывалось порядочное отдаление планеты от светила. Архитектура столицы красноречиво свидетельствовала о коренных различиях цивилизаций, волею судеб соседствующих в одной планетной системе. Серые громады усечённых пирамид, сложенных из бесчисленного количества шестигранников, напоминали землянину африканские термитники, виденные им в каком-то географическом еженедельнике. Причудливая вязь марсианского алфавита, покрывавшая все без исключения здания, порождала ассоциации с извилистыми ходами жучков-древоточцев.

Кеннет Уильям Дуглас терпеть не мог насекомых. Будь его воля, перенёс бы съезд в какое-нибудь иное место. Впрочем, вряд ли бы тогда состоялся его феноменальный рекорд. Марс — так Марс.

Жук остановился у стеклянной двери гостиницы. На ступеньках в неудобной позе застыл астровокзальный носильщик. Чемодан землянина марсианин держал на своей треугольной башке и при этом ухитрялся не уронить ни багаж, ни своего достоинства.

«Интересно, каким это образом он управился раньше меня?» — удивился Кеннет, слезая с седла. Несколько мелких монет удовлетворили аборигена, и он исчез вслед за жуком в лабиринте городских улиц.

Портье встретил клиента традиционным «добро пожаловать» и протянул ключи от номера, который был забронирован для Дугласа устроителями съезда. «Вежливые все какие, козявки мерзопакостные»,— непонятно откуда возникшее раздражение захлестнуло землянина, и он прямо-таки выдрал ключи, едва не вывихнув верхнюю хватательную конечность гостиничного дежурного. Тот возмущённо пошевелил надбровными антеннами, но Кеннет, не оглядываясь, быстрым шагом уже направлялся к шахте скоростного лифта. Конечно, при желании рекордсмен мог бы подняться на свой этаж, не обращаясь к помощи подъёмного приспособления, но Кеннет не желал, чтобы о его достижениях пресса разнюхала прежде, чем состоится официальная регистрация рекорда секретариатом съезда. Кроме того, он был не в духе и очень устал.

Апартаменты землянину не понравились, хотя блестевшая эмалью раковина свидетельствовала, что ему предоставлен номер «люкс». Вся Солнечная система знала, как марсиане дорожат каждой каплей воды. В центре комнаты размещалось монументальное сооружение под покрывалом, в котором с трудом угадывалась кровать. По-видимому, марсиане считали, что разумные обитатели Земли большую часть времени проводят в горизонтальном положении. В изголовье чудовищного ложа свернулся клубком старинный аппарат для акустической связи на расстоянии. На Земле подобному анахронизму самое место в музее, но на Красной планете глобальная система видеосвязи ещё не получила распространения.

Кеннет напряг память и вспомнил, что подобная штука называется телефоном. Он сбросил шубу на пол, снял маску, из бокового отделения чемодана извлёк портативные напольные весы — рекордсмен обязан следить за собственным весом постоянно.

Стрелка привычно замерла на ста восьмидесяти фунтах.

Вот теперь можно и отдохнуть. Дуглас очень устал и от приготовлений к рекорду, и от нервного напряжения, в котором пребывал вплоть до посадки. Он разделся до белья, сдёрнул покрывало и нырнул в прохладу свеженакрахмаленной простыни. Больше всего он желал, чтобы его никто не беспокоил…

Внезапно в дверь постучали.

«Кого это дьявол принёс? — подумал землянин недовольно.— Неужели журналисты всё-таки проведали о моём прибытии? Что-то чересчур рано…»

Стук повторился.

«Открывать не буду,— решил Дуглас твёрдо.— Я ещё не приехал. Ведь могли же меня задержать, скажем, на астровокзале?»

Стук слился в настойчивую барабанную дробь. Кому-то во что бы то ни стало требовалось повидать землянина.

Всё равно не отстанут, понял он и рявкнул в сторону двери:

— Сейчас!

Потом рекордсмен сосредоточился. Для этого ему пришлось даже закрыть глаза. Когда он открыл их снова, перед ним зиял бездонной чернотой зрачок плазмострела — оружия архаичного, но тем не менее способного превратить в пепел любую органику. Кеннет ни секунды не сомневался, что плазмострел исправен и готов к употреблению.

— Попался, Хитрый и Стремительный! Я всё-таки настиг тебя,— провопил владелец плазмострела и завихлялся вокруг ложа в экзотическом танце.

На марсианине были просторные одежды в пурпурную клетку. Кеннету пришло на ум, что такой танец и такая одежда прежде всего говорят о высоком ранге этого представителя Племени. Вполне возможно, посетитель носил звание Повторного Вождя.

— В чём дело, э‑э…— землянин никак не мог вспомнить подходящей к случаю марсианской формулы вежливого обращения.

— В чём дело, в чём дело,— непрошеный гость довольно похоже передразнил Дугласа.— Я Таки Эта, Оседлый Магистр обводного канала № 65. Тебе, гнусный пожиратель Молока, о чём-нибудь это говорит?

Кеннет У. Дуглас не любил, когда с ним вели разговор в подобном тоне. Не будь плазмострела, он нашёл бы способ утихомирить наглеца. Но посмотрев марсианину в глаза, составленные из множества фасеток, в каждой из которых отражался уменьшенный человек, лежащий на кровати, Дуглас понял, что разумный богомол не раздумывая пустит в ход смертоносное оружие. Оставалось одно: терпеливо ждать, пока недоразумение не будет выяснено. В том, что это недоразумение, Кеннет не сомневался ни секунды. Его явно принимали за кого-то другого. Хотя, вполне возможно, непрошеный визит мог иметь отношение к его мировому рекорду.

— Значит, вы Оседлый Магистр,— Дуглас пожал литыми плечами.— Честно говоря, я слабо разбираюсь в иерархии Племени.

— Нет,— блеснул фасетками Магистр,— в моём заявлении не титул главенствует, а место,— и он шипящим шёпотом повторил: — Обводной канал № 65.

«Белое пятно на красном фоне. Вот оно что. Не может быть!»

Дуглас смотрел в отверстие, откуда каждую секунду могло выплеснуться раскалённое до звёздных температур облачко, и пытался ответить себе на один вопрос, один-единственный, от которого зависела его жизнь: сумеет ли тело среагировать и увернуться от всесжигающей плазмы, если воспользуется своими феноменальными способностями?

Выходило фифти-фифти. На благополучный исход — половина шансов, да и то в том случае, если нервная система полностью восстановилась после мирового рекорда. Подобная перспектива Кеннета не устраивала.

— Обводной канал № 65 — это название местности? — поинтересовался человек, чтобы потянуть резину. Кто знает, а вдруг дежурному в холле гостиницы спонтанно придёт в голову мысль навестить недавно устроившегося постояльца. Такую спонтанность устроить Кеннет мог без особого труда — следовало всего лишь послать через этажи направленный телепатический сигнал тревоги. Портье неожиданно ощутит какое-то беспокойство, беспричинную тоску, связанную с бесцеремонным землянином, но каково бы ни было его отношение к грубияну, чуть не вывихнувшего ему руку, землянин всегда остаётся землянином. Люди — нечастые гости на задворках Солнечной. Портье захочется устранить причину непонятного волнения, он поднимется и…

— Ты угадал, клянусь ганглиями. Обводной канал № 65 — это название местности. Хорошо знакомой тебе местности, вонючий живодёр.

— Вы что-то путаете, милейший, я никогда прежде не посещал вашу родину.

— Не посещал, говоришь,— ехидно передразнил Таки Эта,— ничего, сейчас вспомнишь. Обводной канал № 65 — место, откуда я получил вызов Виртуального Брата. Это было трое суток назад. Чудовищный ураган нанёс большой урон Племени, и Виртуальный Брат появился и позвал страждущих, чтобы передать Абсолютный Совет. Я поспешил, но опоздал. Ты уже успел убить Виртуального Брата.

Землянин нервически хохотнул:

— Боже милостивый, что за чушь! Всего час назад я прибыл с Земли на рейсовом лайнере «Принцесса тумана». Вы можете навести справки в бюро регистрации астровокзала. Моя фамилия Дуглас, Кеннет Уильям Дуглас, маклер посреднической конторы «МакГрегор, Дункан и Дуглас», Ворд-хауз, Мейпл-стрит, 47, Оттава, Земля.

— Меня не интересуют твои пространственные идентификаторы. Вы, земляне, усложняете собственную жизнь, придавая значение ничего не говорящим символам. Я знаю, что ты убил Виртуального Брата. Племя не получило очень важного для него Абсолютного Совета. Ты заплатишь за своё преступление смертью.

Дугласа перестала забавлять настойчивость нежданного визитёра. Он понял, что это серьёзнее, чем показалось вначале. Ему стало не до смеха:

— С чего вы решили, что именно я убил вашего виртуального родственника? Примите мои искренние сожаления, но никому не дано право быть уверенным в том, чего не видел собственными глазами.

— Я видел собственными глазами бездыханное тело, обесчещенное отсутствием плюмажа на голове,— взвизгнул марсианин.

— Но вы не видели, кто сделал его бездыханным и кто лишил его оперения,— парировал землянин.

— Да, этого я не видел,— вынужден был согласиться марсианин.

— Следовательно, выводы о моей причастности к печальному инциденту несколько преждевременны,— в голосе Кеннета послышались нотки удовлетворения.

— Возможно, с выводами я действительно поторопился, зато у меня имеется кое-что в запасе,— злорадно заверил Магистр, достал из складок своего экзотического одеяния увесистый свёрток и швырнул его на пол.

От удара свёрток раскрылся, и на потолке сразу же вспыхнул зыбкий силуэт и дрожащие зелёные кольца вокруг него.

— Что это? — спросил землянин, но не успел он произнести соскочившие с языка слова, как понял, что это такое.

Прежде маклеру из Оттавы не доводилось видеть интерферренционные следы на потолке гостиничного номера.

— Главная улика, обладатель хорошо подвешенного языка, отражённый след башмака, взятый мною с отпечатка рядом с неживым телом Виртуального Брата. Брат никогда не обратится в скалу и никогда не раскроет тайны Абсолютного Совета,— в голосе марсианина послышалась неземная тоска.

— Господи, да поймите же вы наконец, мистер Оседлый или Как-Вас-Там-Кличут, меня не было на Марсе трое суток назад, и двое суток назад, и сутки назад! В это время я летел рейсовым Земля — Марс и находился от обводного канала № 65 и от любой другой точки вашей планеты на расстоянии никак не меньшем двадцати миллионов миль. Я просто физически не мог оставить след на песке планеты, от которой был на таком удалении. Моё присутствие на «Принцессе тумана» могут подтвердить члены экипажа и, по меньшей мере, с десяток пассажиров, с которыми я свёл знакомство за время полёта…

— Вместо того, чтобы болтать, примерь лучше след, болтливый убийца.

Дугласу вдруг пришло в голову, что в марсианской юриспруденции начисто отсутствует презумпция невиновности. Племя не подозревает, не тратит сил на сбор доказательств, оно точно знает, кто совершил преступление. Те, кто вершит правосудие, обладают даром постижения вины — так называемым ойтлике. Но, чёрт побери, этот дар срабатывает только в отношении преступников-марсиан!

— Я протестую. Даже если след, оставленный убийцей, совпадёт с моим — это ещё не доказательство…

— Примеряй, презренный, иначе я выпущу плазму на волю,— перебил Таки Эта с подчёркнутой угрозой в голосе.

«Неужели я до сих пор не восстановился? — подумал Кеннет.— Портье что-то не больно спешит прийти на помощь».

Землянину ничего не оставалось, как подчиниться требованиям местного террориста.

Он слез с постели и водрузил босую ступню в эпицентр отражённого следа. Кольца на потолке дёрнулись, задрожали, но всё-таки вернулись в первоначальное положение. Насколько мог судить даже дилетант, следы были идентичными. Ойтлике не подвело мстителя — дар постижения вины привёл его к цели.

— Ну, что я говорил? — усмехнулся марсианин.— Ты изобличён.

Дуглас побледнел. Он страстно желал исчезнуть из номера, но его удерживали проклятые пятьдесят процентов неблагополучного исхода. Нет, мгновенный уход лучше приберечь до того момента, когда все остальные аргументы будут исчерпаны.

— Всё-таки я настаиваю, чтобы вы связались с бюро регистрации. Запросите время прибытия «Принцессы тумана» и проверьте по списку пассажиров мою фамилию. Если не верите словам, возможно, вас убедят документы. Честное слово, я не имею никакого касательства к обстоятельствам смерти Виртуального Брата. Разрешите воспользоваться телефоном.

— Нет,— покачал головой Таки Эта.— Я не знаю как, но вам, землянам, всегда удаётся обмануть простодушных марсиан. Я свяжусь с астровокзалом сам.

Вот он, долгожданный шанс!

Кеннет внутренне собрался. Сейчас, когда этот хитиновый недоносок ослабит внимание, можно попытаться незаметно улизнуть. Для рекордсмена это пустяки, пусть только положит плазмострел…

Словно прочитав мысли подозреваемого, Таки Эта ещё крепче сжал своё оружие. Свободной рукой он набрал номер телефона и, когда его соединили с абонентом, заговорил изменённым голосом:

— Извините великодушно, милочка. Вас беспокоит Ондрак Чочели, гроссмейстер туристического обслуживания. Не подскажете, «Принцесса тумана» приземлилась? Что вы говорите, и давно? Тут такое дело, моя круизная компания «Песчаные яхты и глиссера» получила предварительные заказы от пассажиров, но плавсредства до сих пор не востребованы… Фамилии пассажиров? Минуточку… Альвин, Скотт, Дуглас. Ах, даже так, только один из них. И где остановился? Большое спасибо. Да, постараюсь найти на них управу через рекреационный суд. До свиданья.

«А марсиашка хитрее, чем я предполагал,— подумал Кеннет,— ишь какую легенду заготовил. Если мой труп обнаружат в отеле, вряд ли свяжут смерть с каким-то Оседлым Магистром. Полиция определённо станет искать владельца компании, предоставляющей туристам парусные лодки для экскурсий по каналам…»

Дуглас ошибался вдвойне. Во-первых, после действия плазмострела трупов не остаётся, во-вторых, в марсианскую полицию не брали на службу особей, не владеющих проницающим даром ойтлике.

— Ты сказал правду, землянин. Твои идентификаторы присутствуют в пассажирских списках. Но как ты объяснишь совпадение следов?

— Очень просто,— Кеннет говорил быстро, боясь, что не успеет договорить до конца.— Мы, земляне, на своей родной планете носим стандартную обувь, и поэтому у нас одинаково деформируются подошвы. У многих людей одна и та же группа крови. Реже, но могут совпадать даже такие параметры, как звук поступи, конфигурация походки и запах пота… Если бы у всех были разные следы, не нужно было бы держать полицию. Не знаю, как у вас, но у людей нередко встречаются одинаковые отпечатки, мистер Таки Эта. Мне больно об этом говорить, но Виртуального Брата убил кто-то из моих земляков. Я тут ни при чём.

— Ну, нет,— сказал Магистр, но его голосу недоставало прежней убеждённости.— Разве не удивительно, что я нашёл человека с необходимым для меня отпечатком здесь, в отеле? Пришёл с улицы и сразу наткнулся на того, кто мне нужен.

— Неудивительно,— отрезал Кеннет.— Насколько я знаю этнографию Марса, некоторые из вас способны улавливать телепатические сигналы Виртуального Брата. Рискну предположить, это именно те, у кого уже проявился природный дар с таким экзотическим названием ойтлике. Раз ты услышал Виртуального Брата, значит, у тебя — ойтлике. Но даже если дар привёл тебя ко мне в номер, это ещё не говорит о том, что убийца именно я. Вполне вероятно, что до меня этот номер снимал другой землянин, который во время гнусного злодеяния был на Марсе и у которого отпечаток следа идентичен моему. Я понимаю, слишком много совпадений… Но это так.

— Вы — раса отъявленных лжецов. Я по-прежнему уверен, что убийца — ты, но ради истины следует также признать, что твои доводы поколебали мою уверенность.

— Вот видишь,— обрадовался Дуглас. «Пожалуй, можно обойтись без исчезновения».

— Да,— продолжил Таки Эта,— я готов допустить, что ты невиновен. Но в пользу твоего единственного шанса на спасение говорит лишь цепочка сомнительных умозаключений. Девяносто девять процентов свидетельствуют против.

Дуглас воздел глаза к потолку, а руки прижал к мускулистой груди:

— Священная книга землян гласит: «Лучше пощадить сто виновных, нежели покарать одного безгрешного».

— У вас, землян, какое-то извращённое представление о справедливости. Мне этого никогда не понять. Но, собираясь к тебе, я предвидел, что доказать вину землянина — то же самое, что ловить голыми руками скользких уховёрток на дне песчаного канала. К счастью, есть испытанный способ…

Человека бросило в жар.

Белое пятно на кровавом фоне!

Навязчивое видение оказалось сильнее всяких трюизмов и уловок изощрённого мозга Дугласа.

«Я сопротивлялся Зову, но пошёл, и в результате — мировой рекорд. Рекорд следовало подтвердить материальными доказательствами. Вокруг на много-много миль расстилался один лишь красный песок. Красный с рыжим оттенком, как запёкшаяся кровь. Я не мог долго задерживаться, без кислородной маски у меня в запасе было всего несколько секунд. Внезапно сетчатка зафиксировала белое пятно. Глаза не успели адаптироваться к местному коэффициенту преломления. Я протянул руку…»

Марсианин продолжал сплетать канат рассуждений:

— Я пришёл в Столицу через три дня после смерти Виртуального Брата. Хочешь услышать, где я провёл это время?

— Какое мне дело до вашего времяпровождения!

— И всё-таки думаю, что тебе это будет интересно.

— Сомневаюсь,— буркнул рекордсмен.

— Я искал тропу к дереву Ксиги,— обыденным тоном произнёс Оседлый Магистр.

— К дереву Ксиги?! — непроизвольно вырвалось у Кеннета.

— Значит, ты слыхал про него,— с удовлетворением отметил Оседлый Магистр.— Ах да, как же я мог запамятовать, все земляне помешаны на долголетии.

И он загундосил, подражая телевизионному рекламному агенту:

— Кому не хочется продлить свою драгоценную жизнь вдвое, поднимите руку! Так я и думал. А ты, мальчик, опусти, если поссорился со своей девочкой, это ещё не финал жизненного пути. Вам повезло, ребята, я знаю рецепт. Слушайте внимательно, как откровение: марсианский орех с дерева Ксиги! Ещё раз. Марсианский орех с дерева Ксиги!! Ну, дружно, все вместе. Марсианский орех с дерева Ксиги!!! Он даёт уникальный шанс на повторную попытку. Для этого требуется съесть один белый орех. Как просто, один белый орех. Всего один. И ваш организм начнёт функционировать, как новёхонький «Форд-Ланселот» с полноприводным Движком категории «А». Но ни в коем случае не перепутайте! От чёрного ореха с дерева Ксиги не существует противоядия! Чёрный орех пробовать не надо. Даже если вас будут умолять любимые наследники!

Марсианин запустил суставчатую, всю в бугорках, верхнюю конечность в бездонные глубины своей хламиды и вытащил пару плодов. Нетрудно было догадаться, что это такое. Орехи с дерева Ксиги были похожи на сморщенные мозги карликовой мартышки. Оба были одного цвета. Не чёрного и не белого. Коричневого.

— Один из этих орехов съешь ты, другой — я. Если Виртуального Брата убил ты, то по высшим законам чёрный должен достаться тебе. Если же ты невиновен, значит, виновен я, подозревая и намереваясь уничтожить непричастного к преступлению человека. Следовательно, провидение направит орех смерти в мой желудок.

— Позвольте, но какой из них — белый плод долголетия?

— Это определит исход нашей дуэли. После того, как мы проглотим орехи. Я специально обмакнул оба в патоку, сваренную из листьев дерева Ксиги. Выбирай любой.

Дуглас оценивающим взглядом окинул фигуру Магистра, словно только что увидел своего судию. Больше всего марсианин напоминал складной плотницкий метр, обмотанный тряпьём и увенчанный треугольной головой, в выпуклых глазах которой пылал неугасимый огонь мести. Весу в нём было не больше пятидесяти фунтов. Эх, кабы не плазмострел…

— Отказ от испытания высшей справедливостью трактую как признание в убийстве,— подталкивал землянина голос Таки Эта.— Я жду.

Дуглас вспомнил термитники в географическом журнале. Насекомые, верящие в принцип высшей справедливости. Нонсенс! Помнится, в том же журнале внимание заслуживала ещё одна заметка. О колдовской магии, которую практикуют до сих пор в дебрях Центральной Африки. Когда в селении у кого-нибудь пропадает корова, колдун выстраивает соплеменников в ряд и каждому даёт попробовать безвредный порошок, утверждая, что это — страшный яд, обладающий избирательной силой. Он может отравить только вора.

Дуглас взял ближайший орех. Ему было всё равно, какого цвета орех под слоем патоки. Дуглас принял решение. Оно было простым, как выбор между жизнью и смертью. Конечно, лучше бы достался белый, но в принципе это не имело значения.

Он покатал орех на ладони и бросил его в рот. Торопясь, чтобы под воздействием слюны не успела растаять патока, он сделал глотательное движение, что не ускользнуло от внимательного взгляда Оседлого Магистра. Верный своему слову марсианин запрокинул треугольную башку и вложил свой орех в ротовое отверстие.

Несколько мгновений антагонисты смотрели друг другу в глаза. Затем Таки Эта прохрипел что-то по-марсиански, сложился пополам и рухнул на пол.

Кеннет стёр испарину со лба, переступил через труп, подошёл к умывальнику и открыл кран. Тоненькая струйка смочила орех, проглоченный человеком и в ту же долю секунды телепортированный из пищевода на дно раковины. Вода смыла патоку. Траурной окраской орех дерева Ксиги, доставшийся землянину, резко контрастировал с белизной эмали.

Кеннет скривил тонкие губы.

Получилось!!!

Марсианина погубила вера. Абсолютная вера в абстрактную справедливость. Негр-вор, укравший у соседа корову, безгранично доверяет колдуну. Впрочем, как и его честные собратья. Поэтому он и умирает, искренне испытывая боль от «яда». Но Кеннет Уильям Дуглас не принадлежал к числу суеверных черномазых и не был беспечным гулякой-туристом, приехавшим посниматься на фоне пылевых бурь и загадочного течения песчаных рек. Кеннет Уильям Дуглас прибыл на четвёртую планету Солнечной системы в качестве делегата съезда телекинетистов и телепортаторов.

Хороший кинетист, как известно, способен передвигать предметы весом до двадцати фунтов на расстояние до одной мили. Мысленно, разумеется, передвигать.

Очень хороший кинетист забавляется с предметами на порядок тяжелее и с расстояниями гораздо протяжённее мили.

Дуглас был кинетистом не просто очень хорошим, а отличным. Что стоило ему мгновенно переместить орех на какие-нибудь шесть-семь футов, разделявшие его пищевод от умывальной раковины?!

Кроме дара телекинеза маклер из Оттавы обладал феноменальными достижениями в области телепортации. Три дня назад он установил выдающийся рекорд дальности по переносу собственного тела. Этот рекорд будет утверждён на съезде после формальной процедуры предъявления доказательств.

Дуглас подошёл к чемодану и откинул крышку.

Поверх китайского халата из алого шёлка лежал белоснежный плюмаж. Три дня назад на фоне барханов кирпичного цвета он смотрелся значительно бледнее. Ни один человек в мире не может заявить, что обладает подобным трофеем. Кто виноват, что Виртуальный Брат не пожелал добровольно расстаться со своим украшением на скальпе?! Но разве его жалкие полсотни фунтов плоти устоят против ста восьмидесяти, перенесённых силой мысли за двадцать миллионов миль и обуреваемых жаждой добыть доказательства этому небывалому событию?!

Особенности марсианской хронологии, отсчитывающей каждый новый цикл от времени явления очередного Виртуального Брата, лучше всяких слов засвидетельствуют, что Кеннет Дуглас побывал на Марсе три дня назад, одновременно находясь в каюте первого класса на «Принцессе тумана»…

Землянин посмотрел на труп Таки Эта, бывшего Оседлого Магистра Обводного канала № 65.

Оставим магию на долю богомолов и черномазых. Кеннет Уильям Дуглас терпеть не мог не только насекомых. Людей с цветом кожи темнее, чем у него, он тоже не любил.

Феноменальный рекордсмен поднял плазмострел и предал останки марсианина очистительной плазме.

Потом он подумал о чёрном орехе дерева Ксиги.

Как это кстати. Пусть кто-нибудь из делегатов попробует усомниться в праве рекордсмена на председательское кресло. У Кеннета У. Дугласа хватит сил, чтобы послать сей чёрный дар судьбы прямо в желудок сомневающемуся. А когда он станет председателем, наступит время подумать о наведении порядка в собственном доме, на Земле, где белым стало тесно от засилья жёлтых и чёрных. «Боже, почему ты раздаёшь бесценный дар паранормальных способностей так несправедливо?! Какие-то ниггеры и рядом я, Кеннет Уильям Дуглас Первый!!!»

Природа щедро наградила Дугласа, но одного ему не дала. Он не был ясновидцем и не знал, что в этот самый момент к нему в номер поднимается дублёр Таки Эта. В отличие от предшественника дублёр прекрасно изучил нравы землян подобных маклеру из Оттавы, ибо работал носильщиком при астровокзале. В руках он держал плазмострел и передвигался при помощи перманентной телепортации. Он меньше всего полагался на веру в провидение, его ойтлике было слабее, чем у Оседлого Магистра, поэтому он больше полагался на плазмострел и внутренний взгляд тункаго, позволивший ему разглядеть под крышкой доставленного в отель чемодана искомое доказательство свершённого надругательства над святыней — белый плюмаж. Носильщик пытался перехватить Оседлого Магистра, но случайно разминулся. В противном случае вторая попытка не потребовалась бы…

Племя не могло оставить преступление без наказания — перед гибелью Виртуальный Брат оповестил всех страждущих и дал Абсолютный Совет, как покарать своего убийцу.

Александр Тюрин

Возвращение Красной Шапочки

Марсианская раса произошла от нескольких подразделений русской армии, а также девушек из австрийского фронтового борделя, случайно телепортированных на Марс летом 1916 года

Большая Солипсическая Энциклопедия

1

Его звали Красная Шапочка, или кратко Ред. В этом прозвище не было никакого намека на гомосексуализм. Просто он умел выходить даже из безвыходных положений, перед которыми встреча маленькой девочки с зубами свирепого хищника показалась бы пустяком.

Ровно в полночь по среднему марсианскому времени его вызвала Мама. Её и в самом деле можно было посчитать женщиной, если бы не совершенно мужской склад ума.

Мама была материнской платой Метатрона — самого мощного марсианского гиперкомпьютера — впрочем, неизвестного налоговым киллерам, которые обложили податями каждый жалкий гигагерц и гигабайт.

Сетчатая структура из нанотрубок с миллионами синаптических контактов, к которым примыкали нейроны, была вделана в голову женщины лёгкого поведения.

А вот долгосрочная память Метатрона располагалась в марсианских льдах глубокого залегания. Горячий квантовый процессор Метатрона был замаскирован под Вечный Огонь у памятникам первопроходцам Марса, которые, все как один, погибли осваивая красную планету, однако успели произвести многочисленное потомство.

Женщина со встроенной Мамой только что обслужила клиента и встреча с Редом была замаскирована под очередное любовное свидание.

Мама нравилась Реду, в смысле как женщина, но он лишь мечтал о том, чтобы поцеловать её, ведь она была его непосредственным начальником.

За двадцать минут лжелюбовной встречи Мама провела операцию под местным наркозом, во время которой в мочевой пузырь Реда была введена бластула с зеркальной материей.

Конец операции был скомкан хозяйкой публичного дома, разумной каракатицей по имени Шарлин Перро, подплывшей со стороны ванны-джакузи. Бандерша страшно боялась, что девушки-стахановки будут водить себе клиентов сверх норматива и брать всю выручку себе.

Мама пошла открывать крышку джакузи, а Реду пришлось срочно вставать с операционного «ложа любви» и делать перед бандершой вид, что он страшно доволен, хотя в промежности остались неснятые зажимы, а из-за анестезии он едва держался на согнутых колесом ногах.

Отдав чипкредитки прямо в щупальца мадам, он с трудом вышел из заведения и едва нашёл в себе силы добраться до собственного вертоката, хотя вокруг крутились киберрикши. Но среди них могли быть агенты марсианского гестапо, если точнее налоговой полиции, среди которых самым опасным являлся, конечно, Вольф Блитцер.

И хотя Реду удалось прорваться сквозь стаю бешено щипающихся и клюющих рикш, чувствовал он себя неуверенно.

Никогда ещё в истории марсианского человечества никому не удавалось получить столь большую дозу зеркальной материи. И даже те, кто её получил, не знал, как она себя поведёт. Зеркальная материя не имела деления на молекулы, атомы, лептоны, кварки, не знала стрелы времени. По сути она была математическим объектом с двадцатью тремя свёрнутыми измерениями, нестабильно проецирующимися в нашу трёхмерную реальность.

Зеркалку как будто произвели в подпольной лаборатории на Ио, в одном из серных вулканов, который власти считали действующим. Организации удалось выйти на производителей и предложить им хорошие деньги, прежде чем их загребла налоговая полиция или они попали в руки других подпольщиков, только уже убийц и насильников. Теперь зеркальную материю надо было передать в руки Омы…

На одном из перекрёстков движение было прервано огромной раздувшейся и страшно закрученной тушей гельминта, который видимо сбежал из городской канализации, не вынеся ужасов загрязнения. На несколько километров от перекрестка выстроились застрявшие вертокаты.

Ред ударил по голове автоводилу, заставив его спрятаться в коробку передач, и взял управление на себя, надеясь как-то протиснуться между застрявших машин.

И тут в кабину заглянул регулировщик. Если точнее, это был сам Вольф Блитцер.

— Привет, Ред,— просто сказал он, хотя визави встретились они первый раз.— Прими мои соболезнования, но за эту пробку в конечном счёте ответственны те, кто злостно уклоняется от налога на канализацию. Каждая попа должна платить за содеянное, не так ли?

Ред подумал, что весь затор был устроен, лишь бы только отловить его. Позорный провал, как он не заметил опасные изменения на транспортной карте, которая передавалась через левый коммуникационный чип прямо в зрительный центр его мозга? Ему никогда уже не доказать Маме, что он чего-то стоит. Никогда она не захочет поцеловать его в губы.

— Здравствуйте, Вольф. Кажется, вы не прочь меня арестовать?

— Пока что нет ни малейшего повода. Ты смотришь прямым честным взглядом и к тому же сдал налоговую декларацию за прошлую неделю, которую, правда, мы ещё не начали проверять. Так может, подскажешь за что?

А вдруг и в самом деле у Вольфа нет ордера на арест?

— Может и подскажу. Но только вы сперва подсобите мне выбраться из пробки.

Это было похоже на предложение из сказки: «Не ешь меня, Серый Волк», но Ред знал большую убойную силу прямых высказываний.

Реакция Вольфа оказалась достаточно тонкой.

— Шутишь, парень? Не шути, да не судим будешь. Впрочем… почему нет.

Вольф сел в вертокат Реда, прилепил к крыше полноспектральную мигалку и, едва касаясь тродов управления кончиками пальцев, стал пробивать путь.

— Ну, куда-таки едем, юноша? — с заметным ехидством спросил Вольф и махнул рукой в сторону высотных расписных теремов Нойпетербурга, что напоминали застывшие солнечные парусники.— Может, туда? Нет лучшего места, чтобы немного расслабиться, смыть тоску-печаль за умеренную цену. Или ты предпочитаешь курить травку только на Фобосе, где человек человеку не только волк, но ещё и козел?

Ясно, серый, что ты разыграл эту партию, чтобы выудить из меня какую-нибудь информацию, подумал Ред.

— Мне ещё нет двадцати одного года, так что ничего кроме пива, разве забыли, начальник? И у меня деловая встреча. Есть возможность продать пару приличных рефлексов для симулантов,— Ред постучал по разъёму, вмонтированному в последний шейный позвонок.

— Сайкософтом[3], значит, приторговываешь.

Вольф покачал головой, как бы в знак полного согласия, хотя мог бы и потребовать товар показать.

— Ты рано начал, главное теперь кончить вовремя… Я знаю, Ред-редиска, что ты не просто одинокий отчаянный диллер,— Вольф передал управление автоводиле и посмотрел вдаль на небоскрёб Кощей-центра, сияющий на фоне тёмной махины Монс Павонис.— За тобой стоит Организация.

— За нами всеми стоит организация и не одна. Союз питомцев клоноинкубатора «Гуппи», лига вакуумного пения, клуб вертикального плавания, кружок прицельного плевания…

— Я имею в виду нелегальную Организацию, в которую тайно вступили многие крупные высокооплачиваемые учёные и даже сетевые авторы, хорошо знающие себе рыночную цену. Вступили и плетут там заговоры в знак протеста против методов налоговой полиции, сующей нос в каждую щёлку и не дающей личности полного права пользоваться своими деньжатами. Ты знаешь, малыш, я иногда думаю, что разделяю многие цели этих заговорщиков. Не платить налоги, не содержать кодлу тупых бюрократов. Зачем они нужны, если люди могут просто встретиться за рюмкой алколоидного чая и решить тихо-мирно без стрельбы и мордобоя все финансовые вопросы.

Вольф испытующе посмотрел на Реда.

— А я не разделяю этих целей и не понимаю таких учёных и тем более сетевых авторов. Бюрократы нужны…

— Для чего? — Вольф коварно улыбнулся.

— Ну если… кто-то захочет уничтожить всю нашу цивилизацию, это могут заметить только люди, которые не занимаются бизнесом, то есть наши тупые бюрократы.

Ред про себя хмыкнул. Вывернулся.

— Спасибо, мальчик, я им всё передам. Уверен, что они тебя отблагодарят.

— Извините, господин Блитцер. Но я не могу приехать на деловую встречу с полицейским в машине. Меня могут не так понять. Вы навредите моему бизнесу, не с чего потом будет тянуть налоги.

— Хорошо, сделав своё благородное дело, я исчезаю как волк во тьме густого леса.

Через секунду полицейского в машине уже не было. Счастливо как будто отделался, подумал Ред, хотя осадок остался.

На окраине Новолуцка Ред бросил вертокат и нырнул в контейнер с мусором, стоящий под огромным лиловым тополем. Наступала самая ответственная часть операции. Он не мог попасть туда, куда ему надо, в живом виде, если точнее с температурой тела, характерной для живого существа.

Ред поставил себе капельницу с чип-дозатором, поступающие из неё консервационные наноботы должны были остановить все активные процессы в его организме — на один час. Умирать всегда больно и страшно, но боль была сглажена привычкой, а страх перекрыт верой.

Через полчаса его тело с остановившимися жизненными процессами было в составе прочего мусора втянуто уборочной машиной. Через час оно лежало под грудой мусора на дне одного из трогов Лабиринта Ночи.

Через два часа он очнулся сам. Самого себя воскрешать из мёртвых дело неприятное, это было не по плану. Однако ни Ома, ни его подручные симуланты не забрали Реда.

Ома провалился, первым делом подумал Ред, когда восстановительные наноботы вновь запустили обычный метаболизм в его теле.

Спотыкаясь и падая, он побрел через огромную свалку, ограниченную с севера и юга только исполинскими стенами каньона, а сверху далёким фиолетовым небом.

И вдруг наномониторы сообщили… Реду показалось, что далёкое небо вдруг навалилось на него.

Герметичность бластулы была нарушена, зеркальная материя проникала в его тело!

Теперь зеркалка запросто может оказаться в его крови, в его выделениях, в его дыхании.

Перейдя через порог критической массы, зеркальная материя начинает инфицировать материю обычную. Наверное это напоминает то, как плесень уничтожает образы на картине мастера, превращая всё в серую гниль.

Ред первый раз в жизни почувствовал холодный пот на лбу.

Крыса, перевозящая на себе чумных блох, по сравнению с ним милейшее существо.

2

Ред медленно, из-за отсутствия специального снаряжения, карабкался по скальной стене. Десять минут подъёма, затем передышка на каком-нибудь уступе, чтобы ускоренные клеточные процессы восполнили нехватку энергии. Внизу осталось дно каньона, заваленное мусором. Всё это могло уже быть заражено зеркальной материей.

Дно было затянутой пеленой испарений из осадочных пород, содержащих газогидрат, но Реду казалось, что внизу мерцает несколько приземистых куполов, похожих на нарывы из иллюстрированной медицинской энциклопедии.

Поскорее добраться до Омы, тот должен найти какой-нибудь выход.

Ред постарался подавить в себе разочарование. Ведь даже Ома, гениальный, мудрый и всё такое прочее, не смог предвидеть, что пока мы боремся за освобождение от налогового бремени, наша цивилизация и наш мир могут быть стёрты, как карандашные линии с листа бумаги.

Время, казалось Реду, проносится сквозь его тело подобно ветру, а вот его движения невыносимо замедлены, как у мухи влипшей в мёд. Ред несколько раз хотел активизировать мыслеусилием вход в сеть, чтобы найти открытый адрес Омы, но каждый раз прерывал сеанс. Только не паниковать, использование открытого канала — это наводка для полиции. Его арестуют, посадят в отстойник и тогда этому миру гарантированный конец, зеркалка схавает его…

Ред почувствовал вдруг — смерть рядом! Он резко сменил курс. Выстрел высек сноп пара и оставил рытвину в реголитовой стене каньона. Следующий прожег здоровенную дыру в уступе рядом с его головой, а ведь там только что была его рука. Теперь ясно, стреляют из штурмовой винтовки сверху. Ред, едва на сорвавшись, спустился на пару метров вниз и укрылся под выступом, напоминающим карниз. Теперь влево и вверх. Так быстро, как это возможно и даже невозможно.

Он карабкался по почти вертикальной поверхности, впиваясь цепкими кончиками пальцев в трещины, пропуская изнурение где-то по периферии сознания, удирая от собственной смерти и, что более важно, от проигрыша в очень большой игре. Лишь бы не подвели нейромышечные наноакселераторы, не коротнули дополнительные эфферентные цепи, вшитые Мамой. Мембранная ткань рубахи не успевала поглощать пот, который шарил тысячей противных лапок по его спине.

Двадцать пять метров подъёма, пять секунд передышки и ещё двадцать пять метров. Врагов двое, теперь Ред с ними почти на одной горизонтали. Он уже не просто мишень, можно и повоевать. Повиснув на одной руке, Ред выхватил пистолет, сканирующий прицел быстро отловил цель. Противники тоже заметили его, правда один находился у второго на линии огня. Пора. Ред нажал на спусковой крючок, ствол выбросил пирамидальную кассетную пулю.

Со сдавленным от ужаса криком один из тех сорвался вниз — лететь ему долго, есть время подумать о том, о сём. Второй был мёртв с того момента, когда Ред нажал на спусковой крючок. Этому типу повезло. А вот повезло ли мне, подумал Ред, преодолевая последние метры подъёма. Только оказавшись на плато, он почувствовал рану на бедре — до этого боль была блокирована нанодокторами. Вместе с кровью в штаны, наверное, впитывалась зеркалка.

Реду стало дурно, поле зрения сузилось и затянулось пеленой; даже показалось, что за ним тянется зеркальная дорожка, извивающаяся словно марсианский змееголов.

Появилась мысль, не яркая, но тяжёлая, придавливающая. Просто броситься с обрыва в каньон…

Но так он вряд ли пресечёт распространение зеркальной материи. Наоборот, с брызгами крови инфекция прыгнет ещё дальше. Ред взвесил новые мысли на наличие примитивной трусости. И решил продолжать путь.

Рана на бедре уже затягивалась коагулянтом, нанодоктора штопали сосуды и открывали фуллереновые депо — сферические молекулы, заполненные антибиотиками. Тренированный мозг Реда руководил армией крохотных помощников, однако думал не только о собственном теле.

Надо бы осмотреть труп убитого. Кто это — полицейский или гангстер? Если у этого типа есть внешние разъёмы, то ответ будет уже через пару минут. Из-под ногтя указательного пальца у Реда выдвинулась вилка скин-интерфейса…

Над обрывом появился взмывший снизу коптер-невидимка. Ред почувствовал его по некоторому «напряжению» атмосферы. В точке сильного перепада скоростей коптер стал видимым на какое-то мгновение. Полицейский борт.

Может сдаться, поднять руки, рассказать им обо всём? Ведь под угрозой существование цивилизации, расы, возможно всего мира.

Но они не врубятся, или врубятся не скоро, эти толстозадые бараны. Опять стопроцентный проигрыш. Кроме того… вдруг это не полицейские.

Ред напряг память, фокусируясь на разных частях зафиксированной мозгом картинки. В передней части фюзеляжа коптера проглядывалась какая-то шишка, это возможно установлен дополнительный блок антирадара или РЭБ[4], чего полицейские никогда не делают.

Смешно пытаться улизнуть от коптера своим ходом.

Первый предупредительный выстрел породил маленький гейзер из песка и пара, по лицу шарахнуло злобным ветерком. Следующий выстрел может превратить тебя в такой же всплеск.

Прыжок, два переката, снова прыжок, два переката.

Коптер был слишком низко, почти над уровнем грунта. Пилот и его симбионт-целеуловитель не заметили, как Ред проскочил между двух валунов и спрятался в небольшой выемке.

Теперь забросать себя горстями реголита, чтобы обмануть тепловой сенсор машины. Только бы пилот коптера не стал бы стрелять по площади. Полицейским это запрещено.

Тяжёлая взрывная волна прокатилась над головой, град из камней прошёлся по телу Реда.

Борт выпустил неуправляемую ракету с плазменной боеголовкой, значит этот борт — не полицейский.

Следующий боезаряд не помилует.

Ред чуть повернул голову, чтобы в последний раз посмотреть на небо. Только небо по настоящему бессмертно. А от Красной Шапочки останется лишь так называемая «капсула бессмертия» с записью наиболее отчётливых последних впечатлений. Но когда эта капсула попадет в умные руки и окажется расшифрованной, в ней уже не будет необходимости.

В лиловом небе как будто зажглась ещё одна звезда и оболочка поляризации, покрывающая глаз Реда, показала испущенный ею луч. Сзади раздался мощный объёмный взрыв.

Ред высунул голову из ямки. Коптер взорвался, а если точнее претерпел серьёзные преобразования. На месте машины ещё метались лишившиеся электронных оболочек атомы — выглядело это просто лёгким сиянием.

Её уничтожил выстрел боевого гамма-лазера с орбиты, который был приведён в действие компактным ядерным зарядом.

Ред выскочил из своего укрытия и побежал. Раз не удалась встреча в означенном месте, значит остаются запасные явки. Когда он озирался, то видел позади странный слоёный закат, хотя на самом деле до захода солнца было ещё далеко. Над Лабиринтом Ночи дрожало марево, в котором отражались нарывы куполов. И хотя Организация показала только что свою мощь, время отчаянно быстро проваливалось в какую-то чёрную дыру.

3

Ред почувствовал Тень уже на окраине Карштадта. Она не попадала в поле зрения, но следовала неотступно за ним. Он выстрелил по ней два раза, не глядя, ориентируясь только по экстрасенсорике. И оба раза попал в пустоту. Вернее, жалобно треснул какой-то ветхий контейнер, появилась дыра в полиуглеродной стене заброшенного барака — появилась и стала спешно затягиваться.

Тень была таким же порождением зеркальной материи, как и купола. Только давила на мозги куда сильнее. Ну не готовится ли она в какой-то момент заменить его?

Ред подумал, чем дальше он уходит в поисках помощи, тем больше территории и атмосферы он заражает «зеркальностью». А, может, чем быстрее настанет всему конец, тем лучше?

Он устал быть мелким диллером, за которым охотится полиция и конкуренты. Вступление в Организацию не спасло его от никчёмности. Сам он по себе тот же нуль и сейчас торопится к Оме, как перепугавшийся малыш к бабушке. Но тонок лёд, по которому приходится бежать, трещит он под тяжестью иного мира…

Мне не суждено привести Организацию к победе, Организация никогда уже не спасёт мир от сетей налоговой полиции, потому что не станет самого мира. Возможно, если бы не Организация, то эта чёртова бластула осталась бы в серном аду на Ио. Я даже не разу не поцеловал Маму…

Сердце потекло куда-то вниз, разжиженное горечью и тоской.

Реду вдруг стало стыдно до тошноты. Это, наверняка, не его мысли, а коварные внушения Тени. Ред даже подумал, что может быть с того момента, как он решил уйти со свалки, она уже руководит им, ведёт его по этому пути, а он тянет за собой целый мир к гибели. Как эти самые буераки, то есть бурлаки на Волге…

Но, с другой стороны, останься он на месте, то его быстро бы заметила очередная мусороуборочная бригада и свистнула бы в полицию. Нет, всё-таки не Тень его ведёт, а собственный расчёт.

Ред кое-как выбрался из тупика своих мыслей и сделал несколько шагов по улице. Ветер нёс песок, обрывки тонкого пластика, рекламные пузыри, которые лопались со смешными выкриками: «Купите надувную подругу марки Далила и вы никогда не сломаете жизнь хорошей женщине».

Вокруг были только брошенные допотопные системы жизнедеятельности — плантация водорослей, цех переработки биоотходов, ферментационная башня. Уже смеркалось. Явка была безжизненной, на ферментационной башне не горело ни одного огонька…

Внезапно из бокового переулка появился вездеход песочного цвета. Он подкатил к Реду и захватил его мощными лучами своих фар.

Из машины вышел налоговый полицейский. Настоящий, не поддельный. Ред, не смотря на молодость, слишком хорошо знал типаж этих людей, как они держатся, какие рефлексы и прочий сайкософт загружают им в клоноинкубаторах. Эти сто кило бифштексов, затянутых в китель и штаны со стрелками, трудно не узнать.

— Только не рыпайся, парень и не пытайся пускать вонь в глаза,— предупредил полицейский.— Для начала пройди идентификацию, потом посмотрим, что у тебя с налоговыми декларациями.

Надо встать по стойке смирно в трёх метрах от машины — не ближе, иначе налоговик будет стрелять. Поднять руки, ладони вывернуть наружу. Луч сканера прочитает радужку, отпечатки пальцев, а радар активизирует излучающий ID-чип, вмонтированный в решётчатую кость.

— Я же сказал, на месте! — гаркнул полицейский, а его рука нырнула в кобуру.

Оправдываться было поздно. Реду показалось, что где-то за его спиной метнулась Тень. Полицейский выхватил оружие, Ред в прыжке в сторону укрался за трубой, а потом выкатился из-за неё, одновременно стреляя из своего «турбонагана».

Верхнюю часть патрульного разворотило двумя кассетными пулями. Ред не хотел этого, он нормально относился к полицейским. В конце концов, если бы не было душителей свободы, то как можно бороться за свободу?

Прежде чем сесть в полицейский джип, Ред бережно провёл пальцами по лицу покойника, запоминая его ключевые точки. Теперь имплантированная миозин-резина в короткий срок могла переконфигурировать лицо Реда — ведь в кабине полицейского вездехода борт-компьютер производит фейс-контроль.

Ред снял комбинезон с убитого, затащил труп в трубу. Голый и изуродованный налоговик остался на окраине Карштадта. Переодевшийся и изменивший внешность Ред сел в полицейскую машину и поехал дальше.

Это последнее моё дело, сказал себе Ред, я больше не хочу бороться за свободу.

4

Неподалёку от центра Карштадта с ним вышел на связь диспетчер. Все полицейские патрули направлялись в Новопинск, где группа вооружённых преступников оказывала ожесточённое сопротивление окружившим их силам порядка.

Отказаться Ред не мог, тогда бы робот-диспетчер просто перенял бы управление его машиной.

Новопинск, небольшой промышленный посёлок, состоял из десятка бараков и заводика по производству белкового концентрата из фановых вод, где и засели бандиты. Ред остановился на узкой улице в ряду из десятка полицейских машин, за ним тут же встало ещё несколько. Теперь и не выехать даже.

И тут он увидел, что вдоль ряда идет Вольф Блитцер, давая на ходу указания прибывшим полицейским.

Ред взвёл курок своего «турбонагана». Если Вольф сунет физиономию в кабину, придётся стрелять в упор. У старого волка свой фейс-контроль, он сразу почувствует лажу. Тень, сидящая как будто на заднем сидении, тоже напряглась, от неё пахло страхом.

Вольф не сунул физиономию. Он подошел к кабине… спиной. Его руки, оказавшиеся за спиной, делали характерные знаки.

Выходи из машины. Не бойся. Иди со мной.

Что это? Как понимать?

И несмотря на страшное желание дать дёру, Ред вышел и двинулся за Вольфом. Тот, словно не обращая на него внимания, давал указания полицейским.

— Эй, парни, вы нас прикрываете, лупите по верхним этажам. Мы втроём идём внутрь… Нет, коптеры применять запрещено. У них могут быть заложники… Ты стреляешь из базуки ровно по той двери. Мы сразу выбегаем из укрытия и дуем туда. Чтоб больше никто с места. Продолжайте копить злобу на гадов, но чтоб без лишних движений. Внутри работаем только мы втроём. Если кто-то из вас, ребятишки, не усидит, пусть знает, оторву яйца — под корень. Только мы втроём. Ну всё, двинули.

Раздался выстрел базуки. Термобарический взрыв, похожий на обезумевшего огненного змея, прожёг бронированную дверь. Ред выскочил из-за изрешёченного пулями вездехода и побежал вслед за Вольфом.

Обычная работа полиции. Вбежать вверх по лестнице, паля из всех стволов, вышибить дверь на втором этаже. Кто там уцелеет из заложников, уже неважно…

Никаких заложников тут не было. Пятерых преступников удалось размазать по стенам и потолкам в течение одной минуты. Бандит с самой гнусной физиономией попал в плен живым. Одно из помещений было забито аппаратурой. Похоже, контрольно-измерительной, как и положено на белковой фабрике — чтобы прионы не завелись. Здесь бандиты прилично уже порезвились, всё раскурочено, перевёрнуто, разбито. Они тут что-то искали.

— Люди Охотника тут непременно нашли бы кое-что, если б мы не подоспели в последний момент,— прокомментировал Вольф. Затем обратился к пленному, на голове которого он удерживал пятнышко лазерного прицела.— Иди-ка, хлопчик, высунься изо окна и прокричи, что взял в плен трёх офицеров полиции. Тогда ты нам подаришь немного драгоценного времени, а себе кучу удовольствия.

Ред непроизвольно замотал головой. Что ещё за фокусы? Вольфа контузило, он рехнулся? Может не медля пришить его, пока он держит на мушке бандита, а другой полицейский возится с аппаратурой?

— Не торопись, парень,— сказал Вольф Реду, хотя смотрел совсем не на него.— Я знаю, даже юнец может быть страшен в страхе, но сейчас нажми на тормоза.

— Кто вы?

И хотя Вольф ещё не повернул к нему своё лицо, Ред понял, что оно уже изменилось. Преобразилась и фигура. Никакой теперь не Вольф, не приземистый «боровичок», а тощий и длинный Ома. Если точнее, это симулант, судя по быстроте и точности изменений.

Тело у симулантов изменчиво потому что насыщено полиморфантными наноструктурами. Это тело управляется не человеческим мозгом, а сетью из миллионов внутриклеточных процессоров.

Гиперкомпьютер Метатрон оказался не вычислительным орудием, а руководителем Организации.

5

— Ну, да, да, это я,— сказал Ома,— тот второй лжеполицейский — тоже машина. Пока не обращай на него внимания, он занимается настройкой аппаратуры.

— Почему вы раньше не признавались, что являетесь машиной? Чего тут постыдного?

— Мог бы и сам догадаться. ОМА — это всего лишь аббревиатура от «Оперативный Машинноприродный Адаптер». И вообще, что это так важно сейчас, юноша? Сегодня, когда ты заразил зеркальной материей огромную площадь. Кашлял, чихал, дышал, может ещё чего похуже делал.

Груз стыда снова придавил Реда, но он всё-таки попробовал вывернуться из-под него.

— Но это же Мама виновата. Вшить бластулу — это была её часть работы.

— Сексом надо было заниматься — она ведь много не берёт — а не вшивать в тело всякую ерунду. Короче, бластулу с зеркальной материей подкинули земляне. Гангстер по кличке Охотник является их агентом, он и всучил нам эту гадость. Я не мог выйти с тобой на связь как обычно, потому что в образе Омы я был бы немедленно ликвидирован бандюгами.

— Земляне? Я ничего не понимаю. Мы же уничтожили все их экспедиции. Они нам не опасны.

Симуланты всегда точны в своих мимических реакциях и жестах. Ома втянул воздух и немного прикрыл глаза, показывая, как ему надоело слушать глупости. Ред как будто даже увидел фундаментальные уравнения трансформаций, по которым работает фейс-интерфейс симуланта.

— Мальчик, это всего лишь официальный миф. На самом деле, мы существуем в разных измерениях. Земляне преспокойно высадились на Марсе и планомерно осваивают его. Теперь они решили взяться за нас… Чёрт, похоже эти дуболомы на улице решили, что надо идти на штурм — торжественно освобождать гордый труп Вольфа Блитцера. Тогда у нас совсем мало времени.

— Извините за резкость, но лучшего места для нашей встречи нельзя было найти?

— Охотник сдал полиции все наши явки, кроме этой, где он хотел похозяйничать сам. И, кстати, нужное место он определил правильно.

Ома включил несколько плёночных экранов, которые раньше не были заметны — на стенах, шкафах, потолке. Передающие камеры были установлены в разных районах Лабиринта Ночи.

Уже не купола, а самые настоящие города проглядывали из завихрений чужой материи.

— Зеркалка выворачивает наш мир наизнанку, превращая его в упаковку для другого мира. И победить эту инфекцию будет не просто. Любая материя по своему умна.

— А если просто собрать её, весь инфицированный грунт, лёд, отослать на Юпитер или на Солнце, оно всё переварит.

— Пробовали, юноша. Мы ведь не дурнее других. Организация уже применила уборочные средства. Но и бульдозеры с экскаваторами были быстро инфицированы.

Симулант, стоявший у окна и заслонявшийся телом пленного бандита, отлично просвистел музыкальную фразу из вагнеровского «Полёта валькирий», потом сказал:

— Наши друзья из полиции собираются атаковать снова.

— Поэтому, Ред, я должен вернуться к образу Вольфа,— сказал симулант Ома.— Пусть его посчитают худшим из предателей, но никто не должен знать, что здесь побывал старый уважаемый всеми учёный.

Второй лжеполицейский выбросил пленного бандита из окна и, улыбнувшись его отчаянному крику, дал длинную очередь из автомата.

— Наши мужественные копы отважно залегли в канаву, только жирные зады торчат.

— Может зря мы всё это? — поделился сомнениями Ред.— Скорее всего те, что в зазеркалье, лучше нас. Разве вам не надоели тупые трусоватые полицейские и отважные безжалостные бандиты?

Симулант Вольф медленно покачал головой, жест был опять-таки абсолютно выверенным.

— Там, за зеркалом всё намного хуже, друг мой. Я давно создал ресиверы, который в состоянии принимать излучения из того мира, в том числе и обычные радиопередачи. Там царствует хорошо замаскированная подлость. Тот мир во власти дьявола и нуждается в хорошей пилюле. Неплохо б было вывернуть его наизнанку, а?

Возможно и наш мир во власти дьявола… такого как ты, подумал Ред и устыдился. Что, если сейчас за него мыслит Тень?

— Ну что ж, пора расставаться. Наши симуляционные тела скоро погибнут в неравном бою,— сообщил Вольф,— а вот ты упорхнёшь.

— Куда? — спросил Ред скорее всего из приличия, потому что ход мыслей Вольфа был вполне ясен.

— Куда-куда? Слушай, старик, я так рад, наши расчёты полностью оправдались, зеркалка тянет тебя ТУДА с негагравитационной силой в десять метатонн. На восемьдесят процентов ты уже состоишь из зеркальной материи, поэтому можешь даже почувствовать свою изоморфу из другого мира, которую ты наверное называешь Тенью. Ты уже там прописан. Нам надо только сделать маленький толчок и телепортационная трубка сработает… как коромысло, извини за несколько лубочное сравнение. На какое-то время ты окажешься в том мире, а твоя изоморфа, напротив, здесь.

Ред почувствовал как что-то набухло и затвердело у него под горлом. Он едва смог вздохнуть.

— Как всё просто у вас. Восемьдесят процентов зеркалки, негагравитационная сила, принцип коромысла… А я, блин, получается монстр какой-то, если моя человеческая плоть и кровь замещены зеркалкой!

Он замолчал, потому что ему не хватило воздуха.

— Парень, ты меня разочаровываешь,— Вольф погонял кривую улыбку по лицу.— Ты готов был жизнь отдать хрен знает за что, за освобождение Марса от налогового гнёта, а сейчас тебя взволновала такая ерунда — из чего состоит твоё тело. Ладно, успокойся. Твой мозг и парадоксальным образом мочеполовая система по-прежнему состоят из нашей материи, поэтому твои мысли, моча и сперма принадлежат этому миру и послужат нашему общему делу.

— Почему туда нельзя отправить бластулу?

— Потому что в том мире у нас нет агентуры. Там должны оказаться твой мозг, ну и то, что пониже пояса, чтобы успешно заразить тот мир нашей материей, которая, кстати, по полному праву будет там считаться ужасной дьявольской зеркалкой.

6

Второй симулант надел на Реда комбинезон из многослойной металлорганики. На пояс Реда был прицеплен симбионт-доктор, который быстро нашёл своими щупальцами его вену и начал дозировано вводить вещество, связывающее неустойчивые белки и заменяющее воду на антифриз.

Ред понял, что Марс в том мире заметно отличается от Марса в мире этом.

Заработала какая-то установка, по крайней мере пол завибрировал. Вольф стал раздуваться, растягиваться и раскрывать свой рот. При этом он напоминал не столько хищника из млекопитающих, сколько самую зловредную рептилию.

Когда рот симуланта раскрылся во всю кошмарную ширь, Ред почувствовал сильную тягу, его будто понесла прибойная волна. Она быстро смыла боль, которая уже захватывала его тело.

Ред и видел, и чувствовал, как его тело превращается в набор ручейков, которые устремляются в жутковатый и смешной провал. Через какое-то мгновение Ред перестал мыслить и сознавать себя.

Когда он очнулся, то подумал сперва, что заживо похоронен, засыпан землей, не дышит. Течение времени практически не ощущалось. Он как будто качался на волнах мирового океана, где плавают левиафаны, на которых стоят все миры. Потом Ред осознал свои конечности. Покой уходил из его тела.

Он не был засыпан землей, но находился в замкнутом пространстве. Комбинезон уже распался на быстро разлагающиеся куски, симбионт-доктор, введя последнюю дозу «оживляжа», отлепился от пояса — существо из другого мира не должно было следовать за Редом дальше.

Но куда дальше?

Вместе с холодом на тело набрасывалась боль, вторгаясь в каждую ожившую клетку. Ред метался от этой боли, натыкаясь на металлические переборки, пока его пальцы случайно не нащупали стыки небольшого люка. Ред, поднатужившись, выхаркнул несколько капсул, которые были вживлены в миндалины его горла. Растер пальцами содержимое капсул и вмазал его в стыки. Агрессивные робомолекулы накинулся на металл, быстро разрушив замок и петли. Ред толкнул люк и упал с высоты нескольких метров.

Из-за столкновения с полом секунд десять он «отдыхал». Потом наконец смог оглянуться. Он выпал из ящика. Ящиков, вернее узких как гробы металлических контейнеров, было много, целый штабель вдоль бетонной стены — все покрыты изморозью, у каждого на передней стенке набор индикаторов, плюс неряшливо подведённые провода и трубы.

Что там внутри — живые тела, трупы? Как бы в ответ из одного контейнера донесся стон, звуки отчаяния и боли…

Ред уговорил себя, что первым делом надо убраться отсюда. Он натянул какую-то робу, более напоминающую половую тряпку, затем поднял решётку в углу зала и готов был спуститься в дренажную систему.

— Вах, кого я вижу! А ведь плантация — такое неприятное место. И ты в любом случае успеешь сюда попасть. Зачем торопишься, дорогой?

Бородатый человек с фонарём и небольшим двуствольным автоматом подошёл к Реду. Улыбнулся и нанёс удар прикладом. Брызнула кровь. Кровь, заражённая зеркальной материей.

Похоже, это был концлагерь. Ред догадался, о какой плантации идёт речь. Он когда-то читал фантастический рассказ на эту тему. Лагерных доходяг, не годных для общих работ, превращают с помощью генной стимуляции или ядерного трансфера в «грядку» для выращивания новых органов и тканей.

Из заживо похороненных вынимают ломтиками печень, из них высасывают костный мозг, у них вырезают сетчатку глаз.

Бородач снова замахнулся, но второй раз бить не стал. Ухватив Реда за волосы, повёл его одним коридором, другим, третьим. С лязгом поднимались и опускались решётки. Наконец конвоир и полусогнутый заключённый оказались в бетонном бункере, где сидело ещё несколько бородатых людей в униформе и играло в голографические нарды. Из стенной ниши посверкивало глазками объёмное изображение бородатого старца.

Началась забава, у детей называемая пятый угол. Вертухаи лупили Реда по спине, по почкам, по животу, перебрасывая друг другу почти что как плюшевую игрушку.

Когда они увидели, что Ред готов потерять сознание, то оттащили в другое помещение и швырнули на склизкий пол. По запаху он понял, что это загаженная уборная.

— Наведи марафет, крошка,— подсказал бородач, оставшийся у дверей.

Ред помочился с кровью, и вместе с тем вышла зеркальная материя, призванная вывернуть наизнанку этот проклятый мир. Потом попил едкой отдающей металлом воды из-под крана. Его вырвало — зеркальной материей.

— Заканчивай прихорашиваться,— бородатый конвоир пощёлкал толстыми пальцами,— и топай на работу.

По тоннелю Реда провели в ещё одно помещение, где лежала стопка грязных комбинезонов и резиновых шлемов, напоминающих противогазы.

— Чего выбирать, хватай любой и быстро. Ты и так прилично опоздал на смену сегодня, рискуешь остаться без пайки.

Ред стал натягивать безразмерный комбинезон, затем пахнущий рвотой шлем. В окошко он уже видел зэков, что работали в карьере, ограждённом высоким металлическим забором с динамической колючкой.

Над всем господствовал огромный купол горы Павлина, из-за которого только что стартовала ракета, прочертив лёгкую дымную царапину своим факелом. Химический двигатель. И никаких высотных теремов, пытающихся утереть нос исполинской горе. Это был другой Марс. Безжизненный, бурый.

— Не зли меня,— сказал бородач и тут же получил ребром ладони под нос. Потом ещё в точку «небесного спокойствия». Хрюкнув и заливаясь кровью, вертухай сложился на пол. Шок, но не кома — то, что нужно.

Ред стащил с бородача форму, с трудом натянул на его тугое волосатое тело зэковский комбинезон. Провёл пальцами по лицу врага, по ключевым точкам. Однако пальцы не могли запомнить форму, принадлежащую другому миру.

Тогда заострившимся ногтем Ред срезал кожу с лица вертухая и приложил к своему лицу, подбирая заодно правильное положение лицевых мышц. На оголившейся скуловой кости охранника заблестел ID-радиочип, который Ред аккуратно открепил, поддев ногтем.

Теперь осталось самое простое, самому облачиться в форму охранника, а на его ободранную голову натянуть резиновый шлем зэка.

Ред ударил по кнопкам шлюза и вытолкал полутруп вертухая наружу.

Обратно он двинулся по той дороге, которой провел его охранник. Все запирающие решётки послушно поднимались и опускались, реагируя на трофейный ID‑чип. По пути Реду несколько раз попадались охранники, но они не обращали на него никакого внимания. По лёгкому сквозняку и запаху аккумуляторной жидкости он догадался, где выход.

Скрежетнула последняя решётка и Ред оказался в гараже. Один из гермокаров пискнул, уловив знакомый сигнал идентификационного чипа. Эта машина теперь его.

7

В пяти километрах от концлагеря располагался купольный город. Здесь никто не строил хоромов, всё было из углепласта, приземистое и серое.

В туалете на первой же автозарядной станции, Ред снял с себя мерзкую личину вертухая и спустил её в унитаз, сунул автомат в сливной бачок. Потом содрал нашивки, изображающие красный полумесяц, с вертухайского комбинезона. Теперь униформа стала похож на те комбезы, которые носят местные работяги. В его кармане лежала пластиковая карта, вроде как денежный носитель. Справив нужду, Ред поднялся в кафе. Что тут они могут жрать?

— Как обычно,— сказал он кёльнерше.

Она отреагировала «как обычно» и выдала порцию синтетической курятины. Не улыбнулась даже.

У нас на таких должностях обычно держат симулантов самого примитивного типа, подумал Ред.

Он сел за столик и стал ожесточенно резать жёсткую как подмётка лжекурицу. Минут через пять рядом уселась девушка с припудренным синяком под глазом.

Она явно заинтересованно поглядывала на него.

— Привет,— сказал Ред,— моя тарелка ничем не отличается от твоей.

— У тебя такие странные фиолетовые глаза.

— У нас все такие носят. Шучу…

Пошныряв взглядом по сторонам, он заметил двух сальных типов, которые сладко поглядывали на девушку, подмигивая и чмокая губами. Всё ясно. Она или шлюха, или тут невежливо обращаются с дамами.

— Хочешь,— он подвинул к ней чашку кофе, из которой не успел хлебнуть — наверное, потому что запах у коричневой жижи был гадкий, сурогатный.

— Нет.

— Я тоже. Тогда пошли.

Типы вышли вслед за ними. Действовали они по весьма простой схеме, так что Реду не стоило больших трудов вырубить их, сразу около выхода. Он забрал у одного из них ключи от гермокара, у другого автоматический беспатронный пистолет, после чего отправил обоих гадов в открытое оконце подвала.

— Где их машина?

Девушка, у которой заметно дрожала челюсть, показала пальцем.

— Не нервничай, милашка, в ближайшие пару месяцев ты их точно не увидишь.

Уже через полчаса Ред оказался с новой знакомой в маленьком номере гостиницы барачного типа.

Она сняла куртку, под которой у неё была лишь коротенькая маечка и призывно улыбнулась.

— Может сперва познакомимся,— предложил несколько смутивший Ред,— меня все зовут… ну в общем неважно.

— А меня зовут Мама, потому что я фотки детей собираю, до своих-то пока далеко. Ты, кстати, не подумай,— она плюхнулась на скрипучую кровать,— обычно я не так быстро. Но ты не похож на остальных.

Как-то дежурно это было сказано — во всяком случае, Реду не понравилось. Он присел рядом с ней на кровать.

— И я не так быстро. Но ты права, я не такой как остальные. Правда, ничего особо занимательного я тебе рассказать не могу. Я пришёл из другого мира, где на Марсе есть и воздух, и вода, попал в концлагерь тут неподалеку, грохнул охранника, сбежал.

Девица закусила нижнюю губу. Видимо это признание перевернуло все её планы.

— Какая же я дура. Это всё похоже на правду, всё, кроме первого. Ты — беглый. Блин, я-то подумала, что ты будешь моим новым сутенером. А теперь Ринальдо и Хожа грохнут меня… Это те два кота, которых ты вырубил около кафе. Они утром уже надавали мне по физиономии, потому что у них есть лицензия на использование меня и других девушек.

— Пожалуй, стоит согласиться с Омой, этот мир действительно гадок. У нас парням, которые избивают девчонок, быстро вышибут мозги.

— Ты просто псих. Или сектант без лицензии.

— Ну что, донесёшь, красотка? Есть у тебя лицензия на доносительство?

Она с испугом, расширяющим зрачки, посмотрела на него.

— Нет. В смысле не донесу.

— Допустим. Что это за концлагерь? Он принадлежит вашему правительству?

Девка встала, принялась натягивать прямо на голое тело куртку.

— Мне, наверное, лучше уйти. Я честно, никому не скажу. Ты ведь мне понравился.

Ред заставил шлюху сесть, слегка потянув её за пальцы.

— Давай всё-таки поговорим. Ты ведь не каждый день общаешься с человеком из иного, да ещё и лучшего мира. Заметь, человек этот отнюдь не призрак.

— Парень, я мало что знаю об этом месте. Если это концлагерь, то частный, по лицензии от Комитета Гармонизации. Когда-то всё принадлежало правительству, в том числе тюрьмы, но это было несправедливо, и все, кроме бюрократов, были недовольны. Потом люди стали покупать лицензии на то, что им действительно нужно. На педофилию и сутенерство, на владение тюрьмой или виселицей, на судейский пост или офицерский чин в полиции. Комитет Гармонизации следит за тем, чтобы лицензия одного не ограничивала лицензии другого, чтобы например один педофил не мешал другому. Мы ведь все здесь должны как-то уживаться, и купола Юнайтед Текнолоджиз, и киллеры, и педофилы, и суфии, и джамааты, и сталинисты, и вудуисты. Все на равных получают лицензии от Комитета Гармонизации… Ну да, эта тюряга принадлежит джамаату шейха Насраллы.

— Как же так, красавица? В пяти километрах от вас мучают людей почём зря, а ты говоришь, что надо уживаться.

У девушки слегка раздулись ноздри, словно она разозлилась.

— Какие люди, о чём ты говоришь? Там сидят их враги, русские наёмники. И мы просто не в состоянии с джамаатами ссориться, потому что они нас могут закатать в глубокий лёд на веки вечные, причём на совершенно законных основаниях. Поэтому наша пресса поёт им славословия и я в данном случае с газетами вполне согласна. Понимаешь, у нас тут гармония, все живут так как они хотят, не мешая друг другу. Если джамаатовцам хочется иметь свою тюрьму для неверных, то надо уважать их мнение. И их лицензию, выданную Комитетом Гармонизации.

Ред продолжал внимать откровениям шлюхи, но заодно услышал, что к гостинице подъехало два гермокара. И похоже что с вооружёнными людьми.

— Тихо, тут есть ещё один выход?

— Нет, то есть да. Из оконца в женском туалете, там в конце коридора. Но учти, если ты даже сейчас удерёшь, то гармонизаторы тебя быстро вычислят и отдадут людям шейха,— уверенно напутствовала девка.

Ред встал с кровати и, прощупав взглядом обшарпанный коридор, пошёл по направлению к туалетным комнаткам. По счастью за дверью женского туалета никого не было. Он запер её и открыл оконце, над которым красовалась надпись: «Дядя сегодня — это тётя завтра, даёшь лицензию транссексуалам».

Раздался энергичный, даже несколько истеричный стук.

— Открой, я знаю, что ты здесь.

Её голос. Уже продала? Ред взвёл курок трофейного пистолета.

8

Мама сказала: «Ты действительно не такой, как все». Когда она прикоснулась к его губам, он понял, задание выполнено. Теперь она понесёт спасительную инфекцию, пока не вывернет наизнанку этот чёртов мир.

После короткой, но бурной любовной сцены, он выбрался из туалетной комнатки через окно и долго отстреливался от джамаатовцев и подоспевшей им на помощь полиции гармонизаторов.

Ему удалось захватить гермокар и вырваться из купольного города. Лабиринт Ночи, извилистый и огромный каньон, был совсем неподалёку и он мог бы укрыться среди его расщелин. Но Комитет Гармонизации вызвал звено бомбардировщиков, которые отутюжили площадь десять на десять километров, одна из бомб даже случайно попала в купол. Никто больше Реда не видел и не слышал.

Мир не вывернуло наизнанку. Возможно масса зеркальной материи, которую принес Ред, не достигла критической отметки. Но кое-что изменилось — судьба проститутки Мамы.

Ринальдо и Хожа никогда уже не досаждали ей. Больше ни один мужчина не ударил её, хотя она сменила многих партнёров. Пользуясь суматохой, возникшей после бомбёжки купола, ей удалось перепрограммировать свой ID‑чип и даже взять кредит в банке.

Мама смогла заплатить за разрешение родить ребенка. А ещё она написала книгу о другом зазеркальном Марсе, где нет джамаатов, лицензий на пытки и разврат, жестоких сутенеров, частных концлагерей и гармонизаторов, но где текут реки и растут деревья. Эта книга стала подпольным, а потом и вполне легальным бестселлером. Через пару лет колонисты с Земли, свергнув власть Комитета Гармонизации под лозунгом «да здравствует мир без лицензий», начали строительство другого Марса, изменяя себя и планету. Изменения происходили так быстро, словно иная жизнь где-то уже созрела и просто была выпущена на волю, как джин из бутылки. Уже через несколько лет на Марсе росли лиловые тополя, о лицензиях все забыли, на смену гармонизационному гестапо пришла уважаемая налоговая полиция, которую возглавил герой недавней революции — Вольф Блитцер.

Но однажды случился грех, Мама укрыла от налоговиков часть доходов, полученных от книги — «ну не хватит ли этим вампирам сосать её деньги» — и у неё дома внезапно появился сам Блитцер.

— Вы не имеете право вторгаться в моё жилище. С лицензиями на взлом давно покончено,— с прерывающимся от возмущения дыханием выпалила она.

— У меня с собой санкция судьи. Всё по закону, милая,— вежливо отозвался Вольф.— К сожалению, у налоговой полиции есть веские основания считать, что вы укрыли от нашего взора солидную сумму, перекинув денежки на счета липового общества по разведению четырёхкрылых безотходных голубей. Но я готов закрыть на это глаза — разумеется, если вы немедленно вернёте в правовое пространство ваши деньги — так сказать, из уважения к вашим заслугам.

— Какие там заслуги? Это не я, это всё он,— она нервно показала на исполненный по памяти голографический портрет Реда, стоящий в стенной нише.

— Очень недурно,— Вольф Блитцер даже слегка прищурился, разглядывая голокартину.— Только нос, пожалуй, несколько великоват и загнут не в ту сторону.

— Откуда вы знаете, какой у него был нос?

— Интересно, а какой нос у вашего малыша, который щебечет в соседней комнатке? — ответил вопросом на вопрос Блитцер.— Ага, в вашем экзаменационном билете, девушка, есть ещё один вопросик. Как вы думаете, что представляет из себя Вечный Огонь у памятника первопроходцам Марса?

— Это святыня.

— Вот именно. Это святыня, поэтому она вне подозрений. Именно там находится горячий квантовый процессор, о существовании которого знают только те, кому приятно это знать. Гипер полностью распределён. Я его часть, также как и вы. Например, материнская плата гиперкомпьютера встроена в вашу замечательную головку.

Лицо Блитцера плавно изменилось а следом и его фигура, которая вытянулась и сузилась в плечах, отчего он приобрёл облик старого и уважаемого физика по фамилии Ома.

Сейчас Мама стала осознавать то, что раньше ей было осознавать запрещено, если точнее секретная информация вливалась в её сознание через нейроконнектор, по внутренней объектной шине.

Гиперкомпьютер открыл ей существование телепортационных трубок, связывающие наш мир с Ничем, с иной материей, которая не имеет ни иерархического строения — деления на молекулы, атомы, лептоны, кварки — ни стрелы времени. Это просто математический объект с двадцатью тремя свернутыми измерениями, нестабильно проецирующимися в нашу трехмерную реальность. Мама узнала, что в это Ничто по принципу «коромысла» была заброшена бластула. Всего лишь порция нашей материи, в которой особо плотным образом была записана информация о нашем мире, обществе, людях и тэдэ. И хотя мы не знали и не знаем, что ТАМ, но ОТТУДА нам прислали Реда. Значит, там по крайней мере есть ум.

— А не пора ли нам разобраться с этими налоговыми киллерами? — сказал симулант Ома и хитро подмигнул.

Игорь Шарапов

Дело было на Марсе

Я проснулся сегодня утром в одном довольно-таки странном месте. На каком-то вокзале, только, кажется, это был космический вокзал. Вокруг было огромное количество людей, которых я никогда раньше не видел. Я сказал:

— Объясните мне, пожалуйста, кто вы такие и как я сюда попал.

Они мне ответили:

— Вы на Марсе, и мы все — марсиане.

Сейчас погаснет весь мир

(Конец астрономического негодяя)

Межгалактический проходимец приезжает на одну планету и поселяется на ней. Он не находит в ней ничего особенного, планета во многом похожа на Землю и называется Марс. Проходимец был когда-то выходцем с Земли, но он так давно уже путешествовал между звёздами, что сам порядком подзабыл, кто он такой и откуда. И он так плохо знал межзвёздную географию, а, по правде говоря, никогда даже не интересовался ею. Его интересовало только, что эта планета была очень удобна для житья, жители не то чтобы во всём уступчивы, умеют быть твёрдыми иногда, но, в общем, могут очень хорошо ладить и обладают одним очень важным свойством: они всегда находят выход из любой даже довольно запутанной конфликтной ситуации.

Он некоторое время живёт в городе, во многом просто очень похожем на Нью-Йорк Сити. В Нью-Йорк Сити он раньше жил с родителями, когда-то давно, когда ещё был маленьким мальчиком. Однажды они вместе с родителями гуляли на природе в лесах штата Нью-Йорк, и там он впервые увидел межпланетный корабль, то есть летающую тарелку. Из тарелки вышли межгалактические бандиты, и они украли маленького мальчика и воспитали его, как своего.

И вот теперь проходимец привык к законам межгалактической жизни, и он живёт на планете Марс и снимает себе комнату на чердаке с одной довольно симпатичной девочкой. Но потом у них происходит конфликт, да такой, что как девочка ни старается, никак его не разрешить, девочка хочет то ли уходить к кому-то другому, то ли ей нужно уезжать из этого города, то ли ей просто с ним наскучило, короче, она собирается уйти от него, и она считает, что со всех сторон она имеет на это право.

Проходимец глубоко возмущён. Ему не столько даже нужна она, сколько у него исключительно властный характер, ему нужно, чтобы все его слушались, он так привык, особенно женщины, он знает, он умеет заставить людей слушаться себя, особенно женщин, у женщин вообще инстинкт послушания, заставить их слушаться ничего не стоит. Проходимец не может, если его не будут слушаться, это против его натуры, особенно женщины, он должен заставить их всех слушаться себя беспрекословно, это его инстинкт.

Он говорит: — От меня, вообще-то, никогда ещё женщины не уходили.

Она, видно, не поняв, качает головой: — Ну что же, это значит только то, что я буду первой…

Она, видно, просто во многом не понимает, о чём речь. Она чего-то явно недопонимает, но ему это всё равно, он не собирается разбираться в тонкостях её души.

Он говорит: — Ты, наверно, не понимаешь. Я тебе говорю: от меня ещё никогда не уходила ни одна женщина.

Она пожимает плечами, берет свой мешок с заранее уложенными вещами и, не оборачиваясь, направляется к двери.

Он говорит: — Погоди! — и расчехляет нож. Широкое лезвие блестит при тусклом электрическом свете.

Она оборачивается: — Боже мой, какие глупости. Ты же всё равно никогда не сможешь это сделать!

И тянет уже на себя ручку двери.

Проходимец, вскипая: — Это почему ещё, интересно, не смогу!

На этот раз он действительно не понимает. Может быть, этой студенточке и невдомёк, или же она о нём неправильного мнения, не понимает, что он такое, никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Может быть, уголовников в её жизни вообще и не было, он не может сказать. Но замочить хорошего человека для него раз плюнуть. Он не очень-то много раз пробовал, нечасто приходилось, но несколько раз однако же, и каждый раз это проходило у него без малейших нравственных затруднений. Он не сомневается, что хорошего человека замочить он всегда может и всегда готов.

Не понимая, что, собственно, мешает ему так поступить, он достаточно спокойно втыкает обернувшейся студенточке нож снизу под рёбра. Ну что же, с одной стороны, жалковато, первоначально это в намерения его не входило, тратить её молодую жизнь.

Но уж что тут поделаешь! И зато он оттянулся. Он отвёл душу. Он не дал чувствам застаиваться в своей душе.

И он не может, он прямо-таки не может, если его предают. Это против его натуры мастера по подчинению чужой воли себе. Это его инстинкт.

Он себе не представляет, чтобы кто-то его не слушался. Он не может заставить эту девочку сейчас слушаться себя. Это нехорошо. Значит, силы подчинения, которая обычно находится внутри него, в этот раз почему-то оказалось мало. Во все другие разы её хватало, а в этот раз не хватило. Во все другие разы люди просто слушаются его — и всё. Без слёз, без угроз и без крови. Это импотенция духа.

Лицо девочки переменилось от неподдельного ужаса. Но это ничего. Ему знакомо это выражение. Сколько раз в своей жизни ему приходилось это видеть? Меньше десяти, но больше пяти.

Девочка сказала: — О боже мой! Ну что же ты такое делаешь! Скорее, скорее доктора.

Ну, доктора он, конечно, звать не стал. Он знал, куда нужно засунуть ножик так, что никакой доктор не поможет. Девочка поняла, что сейчас умрёт. Ну что же, естественно, она напугана. Человек так устроен, он никак не может примириться с ограниченностью своего существования. Что ж делать. Убить человека, не напугав его, бывает довольно сложно и никак не входит в наши задачи. Она должна как раз понять, что она наказана, и за что. Только это может поддержать внутри волевую позицию духа, и в другой раз люди тоже будут подчиняться воле. Они это чувствуют.

Девочка сказала: — Ты новый человек на нашей планете. Ты, наверное, просто не знаешь. Тебе забыли… (она подавила боль, чтобы закончить фразу). Тебе так-таки никто и не сказал. Но ты сейчас узнаешь. Уже поздно что-либо делать. Но ты сейчас просто увидишь. Сейчас погаснет весь мир.

Он снисходительно погладил её по головке. Ну конечно, когда умирает человек, всегда кажется, что с его уходом должен погаснуть весь мир. Каждый внутренне имеет о себе возвеличенное мнение. Особенно это касается молодых. Молодые люди вообще считают, что без них всё остановится. По этой причине, ошибочно думают они, с ними и случиться-то ничего не может.

Но он-то — другое дело. Ему-то это очень хорошо знакомо, как это бывает. Сколько раз ему приходилось наблюдать эту одну и ту же картину? Меньше десяти, но больше пяти. Один знакомый японец однажды научил его искусству харакири. Это очень надёжный способ забирать чужую жизнь, при котором ошибки никогда не бывает, тот, кому нужно уходить, обязательно уходит. Хотя некоторое время проходит, покуда он ещё в сознании, он успевает понять, что он точно уже умирает, и по какой причине. Это древний и мудрый, очень хорошо разработанный и проверенный экспериментальным путём способ забора жизни, когда это бывает нужно для общественных или для воспитательных соображений. Герой уже мёртв, по существу, и характер повреждения его внутренних органов таков, что даёт ему общее стопроцентное понимание, что обратной дороги сегодня уже не будет, что в этот раз не шутки, и это для него всё. У человека есть такое внутреннее чувство, он знает, когда он без балды действительно в этот раз умирает. Но у него есть ещё полторы-две минуты подумать о том, почему и как это случилось, и за что он был справедливо наказан. Очень педагогичная вещь. Полторы-две минуты — это для любого всегда бывает достаточно, чтобы внутренне перед его взором успела благополучно проскочить, прокрутиться вся жизнь, с учётом того, с какой скоростью это всё проворачивается в последние минуты.

И всегда одно и то же. Это происходит всегда тем же самым путём. Человек уходит, а мир остаётся. Никто не узнает. Никто даже не чувствует никакой боли.

— Ничего. Я понимаю, что тебе сейчас немного больновато, девочка. И, может быть, тяжеловато дышать разрезанными снизу легкими,— сказал он.— Но потерпи, я вижу, уже немного осталось, это скоро должно пройти. И не волнуйся, ради Бога, за мир. Это не то, что тебя должно сейчас занимать. Лучше припомни, что ты не слушалась, заинька, и за это папочкой по справедливости наказана. Чтобы никогда не делала так ещё. А с миром что. С миром ничего. Ничего плохого с этим твоим милым миром не случится. Ничего с миром случиться не может. Он будет превосходно жить ещё долгое время после тебя. Для мира это даже легче, чем операция удаления гланд с заморозкой для отдельно взятого человека. Ты не поверишь, девочка, но абсолютно никто за пределами твоего тела даже не чувствует боли.

— Я не думаю,— сказал он,— чтобы меня могли вообще когда бы то ни было поймать. У меня есть очень хорошее знание людей и чувство окружающей обстановки. Я же делаю это с тобой, а не с кем-нибудь. А у тебя нет вокруг ни родителей, и не то чтобы было особенно много друзей. Всё будет нормально,— успокоил он её.— Никто даже не узнает. Потому что нет никакого способа, как они могли бы узнать.

Девочка успокоилась к тому времени со всеми своими нравственными переживаниями и уже не дышала.

Он собирался уже идти прочь из этой квартиры на верхнем этаже, чтобы его не прищучила полиция,— кстати, он недолго был в этом мире, сколько дней? меньше десяти, но больше пяти, за это время он ни разу не видел, чтобы здесь вообще была полиция, но он и не спешил познакомиться с полицией, он знал, что полиция всегда есть,— он собирался уже идти прочь, когда заметил, что в ресторане противоположного дома погас свет. Это было очень странно, время было ещё не позднее, а ресторан был местом, в котором всю ночь напролёт собиралось довольно много людей, шумели, галдели…

Он вышел на улицу. На улице не было ни одного прохожего. Какие-то остаточки шума медленно угасали по углам возле погасшего фонаря уныло лежали три человека. Тела были ещё тёплые, без единого признака повреждения, но никто уже не дышал.

Поперёк входа в ресторан лежали тела, перегородив весь проход.

Волна омертвления быстро распространялась. Глядя по улице вверх, он наблюдал, как гасли огни уже́ в следующих кварталах. Он быстро шёл по городу, пытаясь что-то понять, но волна шла впереди него.

Дело было в том, что он просто плоховато знал этот мир. Он не знал одну очень важную черту, которая была здесь настолько основной, что о ней не только не говорили, но многие жители даже сами не понимали её.

Дело в том, что на этой планете совсем не было убийств. Их не было никогда, да и не могло быть. Потому что жители планеты были каким-то образом связаны в один большой организм. Каким? Это неизвестно. Большинство даже не задавалось таким вопросом. Да и много ли мы знаем о том, каким образом части простого организма даже у одного человека связаны друг с другом. Часто, конечно, знаем, но все же не всегда. Всегда ли нам известно, как это так устроено, что огромные государства и народы, большие толпы функционируют как один организм, не всегда разумный, но чувствующий изменения в других частях своего тела не меньше уж, чем растение.

Точно так же, как в одном человеке часто невозможно убить какую-то часть, не убив в то же время и все остальное. Нельзя убить голову, оставив в живых ноги. Без принятия специальных сложных лабораторно-медицинских мер нельзя сохранить в живых сердце, засунув нож действительно глубоко в печень.

Есть какое-то биополе, соединяющее на этой планете людей. Наука не знает ещё, что такое это биополе. Ну и что же. Сначала считалось, что человек — соединение механических устройств, верёвочек, шестерёнок, сосудиков с давлением, и этим объясняется всё устройство человека, ничего другого в нём нет и быть не может. Несколько позже открыли электричество и стали считать, что никакой мистики, ничего другого, кроме электрических процессов в мозгу и нервной системе, в человеке тоже не может быть. Сначала думали, что мозг — это арифмометр на шестерёнках и души у него нет. Потом стали думать, что это компьютер на электрических проводах, а души у него опять же нет, есть только сложная программа распознавания образов.

Сейчас мы просто находимся на пороге ещё одного уровня. Будет открыто ещё одно поле, связывающее участки человеческого тела, а также людей друг с другом.

Точно так же и здесь. Не совсем понятно, каким образом люди на этой планете были связаны друг с другом, скорее всего, что при помощи какого-то особого биополя, которое в науке ещё неизвестно.

Но, короче, люди на этой планете не могли существовать без кого-нибудь одного из них. Такое тоже бывает. Выход из строя одной маленькой лампочки или ячеечки у микросхемочки внутри компьютера угробит вам весь компьютер. Одно дело, когда человек естественно умирает. Тогда он медленно и правильно выключается из системы. Другое дело, если его убивают,— это убивает весь мир. Поэтому на этой планете не было никогда войн и убийств. Жители умели при любых обстоятельствах ладить друг с другом. Они не могли представить ничего другого, это был их инстинкт.

Убив девочку-студентку, то, что он думал, невелика потеря и никто не узнает, он убил весь этот мир и теперь шагал по мёртвым улицам.

Мир этот был беззащитен перед вторжением со стороны, но просуществовал довольно долго, потому что прежде чем он попал на эту планету, на ней в течение миллионов лет просто не было никогда ни одного инопланетянина. Такое тоже бывает. Вселенная, да будет вам известно, настолько велика, что нет ничего, чего бы не было.

Не было никакого топлива. Не работало электричество. Никто не мог помочь бандиту подготовить к запуску и запустить его космический корабль. Он оказался прикован этой планете на довольно много лет.

А потом, после того как планета не вышла на какой-то там сеанс межгалактической связи, поняли, что на планете что-то неладно, туда вылетела межгалактическая полиция и быстро нашла негодяя, как единственное на планете живое существо. И его осудили, и он был строго наказан за убийство всей планеты, оно не прошло ему даром, и уж так он тогда расстраивался, что так ошибся и зарезал ту девочку.

Инцидент

Три организма стояли на каменистой почве. Я произвёл их частичную деструкцию. И хотя я воспользовался для этой цели их же собственным устройством, с шумом извергающим металлические шарики, разрушающие мягкие ткани их тел, они выразили всей мимикой их лиц и даже некоторыми устными высказываниями очень большое удивление, сомнение и непонимание по этому поводу.

Видимо, они приняли меня за организм. В силу чисто внешнего сходства.

Надо сказать, что организмы на этой маленькой планете обладали таким свойством, что частичная деструкция очень часто приводила к их полной деструкции. Например, достаточно было разрушить голову у какого-нибудь одного организма, как он тут же полностью переставал функционировать с последующим полным разложением всех остальных частей. Но это именно то, что я с ними сделал. И хотя деструкция их была глубоко частичной, все они потеряли равновесие и координацию движений. Взмахивая хватательными частями, они все падали навзничь на поверхность, без всякой уже разумной координации движений.

Деструкция этих примитивных организмов ужасно огорчала их. Мимика лиц выражала горечь и изумление. При этом по лицам их можно было понять, что они никак не ожидали такого оборота дел. Они не понимали мотива, движущего мною. У них было всегда так принято, что должен быть какой-то мотив. Они почему-то склонны были ожидать, что я буду следовать с ними общим правилам их поведения.

Похоже было больше всего на то, что они просто приняли меня за организм. В силу чисто внешнего сходства.

Снизу по склону холма бежали десятки других организмов. Они все некоторое время наблюдали моё поведение в тот короткий период, когда я повторял во всем поведение, характерное для жителей этой планеты. Способ поведения, принятый между галактиками просто в качестве короткого дружеского приветствия при первой встрече. Первое, что ты должен сделать при встрече,— прикинуться таким же, как они. В ответ они, если только разумные, весело и понимающе улыбнутся. Что же может быть смешнее, когда все и так понимают, кто есть кто.

А теперь они просто услышали шум и поспешили прибежать. Они стояли и смотрели на те организмы, лежащие тут же на почве в состоянии недвижимости и полной деструкции.

Вероятно, они видели в этом что-то особенное, я не знаю. Лица их выражали горечь, досаду и недопонимание. Лица их были обращены ко мне в ожидании объяснений, хотя неясно, какие здесь нужны были бы объяснения. По всем признакам, они ожидали от меня,— хотя ожидать этого было странно и, по меньшей мере, глупо,— что я буду следовать нелепым правилам, принятым в поведении этой планеты, которых я никогда не знал.

Всё недалёкое их и бессмысленное поведение говорило о том, что они ошибочно приняли меня за организм. В силу чисто внешнего сходства.

Комната на двоих

(Эти странные инопланетяне)

Посетитель: Нам заказана комната на двоих.

Портье: Да-да-да, все правильно.

Посетитель: Моя фамилия Смитэвессон.

Портье: Совершенно верно, я знаю.

Посетитель (он же Счастливчик): Только… Не смею спросить… Мне стыдно… И всё же… Не могу перебороть себя… Так что я решусь… Можно ли будет у вас попросить что-нибудь… мннэ-эээ… сладкое?..

Это они прилетели с планеты, где нет ничего сладкого, где люди даже и не представляют, что может быть такой вкус, только ходит у них слух, что есть где-то в третьей Галактике планета Марс, на которой есть такой вкус, что его не можно передать никакими словами. Его нельзя никогда сравнить ни с горьким, ни с кислым, ни с солёным, ничего похожего. Кто когда-нибудь бывал на этой планете, никогда не возвращался назад, но это ничего, все в один голос уверены, что дело, конечно же, того стоит.

Кстати, есть кроме Марса ещё другие планеты, на которых есть свои особенные вкусы, которые марсиане не представляют, но марсиане этим совсем не интересуются, они не любопытны, ещё бы, они имеют такой вкус у себя дома, ни на что не похожий, сладкий, по общему мнению, вне всякой конкуренции.

Они принесли в свой номер всё сладкое, что смогли достать, а они купили просто всё, что было в гостинице, разложили его на полу в огромных количествах, потому что нужно было спешить, тщательно закрыли дверь изнутри и оставили ключ в замке, чтобы никто не мог войти и увидеть их за этим занятием.

— Я, честно говоря, еле донёс,— признавался мужчина женщине.— Все эти банки, коробки и россыпи конфет. Я едва удержался, чтобы не накинуться на них в коридоре.

— Извини, но ты когда-нибудь уже пробовал сладкое? — спросила женщина, облизнув губы сухим языком.

— Да,— ответил он,— я отломил крошечку в магазине. Я знал, меня предупреждали, что нельзя этого делать, иначе до номера может разыграться слишком большой аппетит, и тогда не сумеешь с собой совладать, но всё же любопытство взяло верх.

— Ну и как?

— Непередаваемо.

— Ага.

Как они потом поедали это сладкое! Как они, жутко спеша, лезли мордой прямо в банку с джемом, при этом теряли равновесие и стукались о края лбом.

— Ты думал когда-нибудь о том, что может быть так вкусно?

— Не‑а. (Он открыл купленную в столовой кастрюльку со сладкой и тёплой манной кашей, из-под крышки клубился пар.) Я никогда не считал себя способным на такие сильные эмоции. Но этому невозможно сопротивляться.

Они даже ещё не были любовниками. Он её привёл сюда просто познакомиться, как в кино, как на прогулочную экскурсию, чтобы только начать ухаживать за ней.

— Но по тому, как у тебя тогда горели глаза, я думаю, ты уже тогда предполагал, что так будет, и что наше это путешествие будет особенное.

Они уже больше совсем не обращали внимания друг на друга, только чавкали и лопали, стоя на карачках. Через минуту у него опустилась голова, и он стал хлюпать носом в луже клюквенного сиропа.

Потом они некоторое время лежали молча на спине, стараясь переварить съеденное. Потом умерли. Не от желудка, дело не в том, что они переели, а от перевозбуждения и истощения нервной системы.

Она сказала:

— Я рада, что мы умерли. Если бы не умерли, был бы не тот кайф. Не самый сильный. А так — хорошо. Хорошая смерть. Самая хорошая смерть. Лучше, чем вся предыдущая жизнь.

Сладкий яд

В сейфе лаборатории Гринен Коммон хранится в небольших количествах сладкий яд. Самое сладкое вещество. Оно впервые обнаружено на Марсе и хранится тоже только на Марсе. В 5400 раз слаще сахара по показаниям прибора. Потому что никто из людей это вещество никогда не пробовал. Хотя многие хотели попробовать. Ходят слухи, что вещество это настолько вкусно, что стоит умереть, чтобы его попробовать. Поговаривают про противоядия. Есть слух, как про цианистый калий, что оно в больших дозах невредно (в другом варианте — несмертельно).

Однажды была история, когда группа уголовников ограбила лабораторию и взломала сейф для того только, чтобы тут же на месте попробовать это вещество.

Не строй скорбную мину при виде программы «Супермен», идущей по телевидению,— эта передача не для тебя.

Старожилы помнят историю о супермене — человеке, наделённом нечеловеческими способностями, который мог легко и свободно стать властелином Марса, и он им стал, и делал со всеми людьми на Марсе, что ему хочется. Люди вспоминают с ужасом период жизни под властью этого супермена, как он над ними издевался, он с ними только играл, заставляя воевать, направляя армию на армию, он над ними смеялся, когда они убивали друг друга, он их за людей не считал, потому что из них никого не было равного ему.

(Психологи потом, анализируя этот исключительный случай, пришли к общему выводу, что супермен, конечно, чувствовал себя ужасно несчастным от того, что не было никого равного ему, у него были нечеловеческие возможности, внутри же этого всего он оставался просто человеком — но простому народу, конечно же, дела не было до счастья или несчастья супермена, который их мучил.)

Супермен считал, что это его право, дарованное не пойми кем, распоряжаться судьбами простых людей, которые все только мусор, материал для его, супермена, увеселений и развлечений. Он же лучше их всех! Добрее, умнее, смелее, у него есть широта и размах души, которой у них нет, они ограничены очерченной своей маленькой жизнью и маленькими возможностями. И в этом во многом, с его точки зрения, он был прав.

Супермен не учёл только одного. Он полагал, что, будучи наделён такими необыкновенными возможностями, он также и будет жить необыкновенно много лет.

Хотя никто этого не знает, что он думал, может быть, ему просто на это было наплевать.

Короче, этого не случилось, напротив, он неожиданно для всех очень быстро умер, и никто не смог ничего сделать, хотя некоторые врачи пытались его лечить, но их быстро убили другие врачи, добавив чего-то им в еду, другие врачи оказались сильнее, и те первые врачи, скушав предложенную им конфетку под дулами пистолетов (они, предположительно, знали, что они едят, потому что потом все вместе легли и приготовились), лежали потом на полу в коридоре, беспомощно дрыгая ногами, а всё остальное у них уже было парализовано, так что больше ничем двигать они не могли.

Супермен умер всего только через несколько месяцев после того, как пришёл к власти и начал портить девочек в необыкновенном количестве, сначала оправдывая это как ритуал религиозного пожертвования, а через несколько дней ему надоело соблюдать приличия и искать оправдания своим действиям, потому что он перестал видеть в этом всякую необходимость, а вскоре после того он и портить девочек перестал, он их убивал, интересуясь их удивлением, непониманием и страхом, это у него был такой эксперимент, он изучал без всяких практических целей, что молодая девочка обладает очень большим непониманием того, как это её вдруг можно убить, она наделена очень большим чувством собственной ценности, внушённым воспитанием.

Потом и это ему наскучило, девочки все были одинаковые, он скоро перестал различать их в лицо, они примелькались, и ему стало казаться, что это одна и та же девочка, которую он раз за разом убивает, но вот только никак не может убить, на это не хватает даже его суперменских сил. Но он всё же искал возможности её убить или же трахнуть хорошенько, поэтому стал пробовать другие, более действенные средства.

После смерти супермена учёные долгое время обсуждали и спорили о том, какова же всё-таки его природа.

Многие говорили о том, что супермен — это подкидыш инопланетных родителей, он вообще не человек, он инопланетянин, и его место не на Марсе, скорее всего, что он пришелец с Земли, и если бы его только отправить на его дорогую Землю (хотя неизвестно до конца, есть ли жизнь на Земле, нет ли жизни на Земле), то всё было бы в порядке, и он нашёл бы себе других, таких же, как он, и был бы счастлив, и перестал бы развлекать себя жертвенным убийством маленьких людей здесь на Марсе.

Но большинство приходило к выводу, что это не так, что супермен просто человек, но уж просто так устроено природой, это такой природный закон, что раз во сколько-то лет или, быть может, тысяч лет рождается такой человек, обладающий необыкновенными способностями, которому и право дано, и все возможности властвовать, и который всегда сможет сделать всё то, что он захочет, и воплотить все свои планы в действительность.

Такого человека не всегда просто отличить, внешне он может выглядеть точно так же, как самый обыкновенный человек.

О том, что через какие-то интервалы появление такого человека в рядах людей запрограммировано человеческой природой, говорят все эти легенды разных народов о мессиях — необыкновенных людях, которые, будто бы, приходили сколько-то лет назад, и они приходили, и их приход ожидался через некоторое время снова и снова. А почему снова? Да потому просто, что они всегда приходили с некоторым интервалом времени на протяжении всей истории человечества, которую мы на самом-то деле не очень-то хорошо знаем, источников, отражающих древнюю историю действительно в деталях, не очень много.

Но древние люди хранили какие-то воспоминания, по-видимому, не дошедшие до наших дней, так что они просто знали, что мессии приходят время от времени, они не находили в этом ничего необыкновенного и просто ждали себе закономерного появления следующего, как это уже случалось много раз.

Есть, к примеру, версия, согласно которой в древние времена мессии появлялись значительно чаще по какой-то причине, никто не знает почему, но это ничего, потому что всё равно никто не знает, почему они вообще появляются.

Есть, однако, ещё одна теория, которая в последнее время находит себе всё больше и больше сторонников. Теория эта о том, что в действительности супермены встречаются довольно часто, значительно чаще, чем это можно проследить по истории. Просто большинство из них считает себя раковыми больными, или разного другого рода калеками и идиотами, которым недолго осталось жить, а о своих сверхъестественных возможностях они все просто не знают, потому что не имеют случая, им не приходит в голову попробовать.

Эта теория объясняет, к примеру, для чего супермен старался убивать всегда так много людей. Это был наиболее удобный и быстрый доступный ему способ найти другого, такого же, как он, среди всех тех остальных людей, кого-нибудь такого, который бы даже не подозревал о том, что в нём есть что-то особенное.

Он просто интуитивно очень хорошо чувствовал, что другой такой человек может найтись. Он убивал очень многих людей, чтобы найти одного такого, который не убивается.

Такие случаи тоже во множестве были зарегистрированы в истории.

Очень часто, например, было, что в лагере массового уничтожения всех травят газом, только какая-то сумасшедшая девочка-полудурка не травится. Её травят опять, уже с другой бригадой — а она опять не травится. В неё стреляют из пистолета несколько раз — а она не стреляется!

Тогда её отпускают, отчасти потому, что она всё равно никому не мешает, она абсолютно безвредна, а отчасти её отпускают потому, что всё равно просто никак не могут её наказать и ничего с ней сделать.

Точно так же в древности во многих странах была традиция, что если кого-то, к примеру, вешают, но с нескольких попыток никак не могут повесить,— его отпускают, прощая ему все грехи. Такой обычай был издавна принят, дабы не заострять внимание этого человека и всех окружающих на том, что ему, этому человеку, просто невозможно в этот самый момент ничего другого сделать. А через несколько месяцев у него это само кончится, он либо умрёт, либо у него это просто пройдёт и он станет обыкновенным человеком, и тогда его кто-нибудь спокойненько, скромно зарежет в очередной ресторанной драке.

Была ещё одна точка зрения, которую тоже невозможно проверить: что суперменство — это как болезнь, как, к примеру, летаргический сон, человек не рождается сразу с ним, а оно приходит в каком-то возрасте и потом уходит, иногда, в некоторых случаях.

Короче, если так, то эти учёные всё равно ничего не знают, а в своих фантазиях или спекуляциях, за что им и деньги платят, они, конечно же, могут дойти до любой бесконечности.

Короче, с тех самых пор, с момента появления супермена на короткое время в нашей новой зафиксированной истории новой эры технического прогресса, эры газет и видеомагнитофонов, запечатляющих всё, человечество находится под очень большим страхом нового прихода супермена.

Супермен может появиться неожиданно в любой новой точке.

Каждый человек может неожиданно обнаружить в себе такие способности. В каждом из нас может быть супермен.

Очень нужно принять такие психологические меры, чтобы, когда супермен появится — а он появится, это случится обязательно рано или поздно, просто к этому нужно быть очень хорошо готовыми,— чтобы он тогда не начал убивать людей, как делал тот, предыдущий, а у него были бы какие-нибудь другие задачи.

Надо как-то направить энергию этого будущего супермена в другое, нужное русло.

Он мог бы, к примеру, заняться искоренением преступности. Или борьбой с голодом и неграмотностью. Хотя лучше всего, конечно, всё-таки искоренением преступности.

Или установлением свободы во всех тех странах, в которых её нет.

Для этого нужно, чтобы его очень интересовали эти вопросы.

Эта задача психологически очень сложная. Потому что все законы и все приличия существуют только для обычных людей. У которых возможности ограниченны, и, чуть что не так, общество всегда может его прищучить и наказать.

Ну а супермена прищучить нельзя, и наказать его также невозможно. При этом очень хорошо, если, как та полудурка, недотравленная в газовой камере, он будет просто дурачок.

Ну а что если он окажется наделённым таким же умом, как силой и энергией? В таком случае он сразу поймёт, что с ним просто нельзя ничего сделать и все людские законы существуют не для него.

Очень также было бы хорошо, если бы супермен просто проскочил в своей жизни этот недолгий суперменский период. Лучше всего, если бы он просто так до конца и не узнал, что были в его жизни сколько-то месяцев, в которые он был суперменом.

Для этого нужно всех людей очень хорошо занять. Чтобы у них у всех всегда были дела настолько, чтобы никогда их не хватало на то, чтобы ещё что-то новое пробовать.

Чтобы каждого человека интересовало, чтобы его любили за просто так, чтобы его любили простые люди, такие же, как он, чтобы его любили такого, какой он есть, за то, что он человек, а не супермен.

Я понятно объясняю?

Тогда, даже если он неожиданно обнаружит, что он супермен, ему не захочется быть суперменом. Ему не захочется никаких нечеловеческих возможностей. Он будет просто продолжать жить у себя в деревне, никому не рассказывая про то, что он мог бы на праздник превратить воду в деревенском пруду в сахарный сироп или жигулёвское пиво и пройтись весело по его поверхности с лёгкостью канатного танцора. Он просто будет хотеть, чтобы его любила соседская деревенская девушка.

И, пока он будет так думать и так раскачиваться, все его суперменство как опасный период для жизни человечества и государства, благополучно пройдёт.

И это будет очень удачно, потому что, если он осознает своё подлинное суперменство и начнёт приносить в жертву девушек, то первыми захочет принести девушек из знакомой ему деревни, с которыми он вместе в школе учился. А что их после этого больше уже не будет — так ведь он же супермен, ему не нужны никакие старые дружеские или родственные связи, ему не нужны люди, которые его издавна знают и любят, всё равно его проблемы другие, ни один из этих старых друзей не войдёт в его положение и не сможет ему помочь, когда через несколько месяцев его энергия закончится и он начнёт умирать, ни один из всех этих людей не сможет ничего сделать и не пройдёт этим путём вместо него. Такое особенное положение его, суперменское.

В этом плане вся психологическая обработка, которая всё время происходит по телевидению, является в действительности не обработкой простых людей. Никому нет никакого дела до простых людей и народа. Народ состоит из тех, кто все равно ничего не может и никогда не будет делать. Покуда у него только жизнь одна, и возможности ограничены, и ему нужно только, чтобы его любила соседская деревенская девушка, да и та что-то не очень его жалует,— он никогда ничем не займётся, и двигаться никуда не будет, и на его счёт можно не волноваться.

Мощную систему телевидения, которая постоянно на кого-то работает, никогда не стали бы направлять на него.

Вся телевизионная система направлена только на одного человека. А работает она повсюду, круглосуточно и с очень высокой интенсивностью по одной только простой причине, что никогда заранее нельзя узнать точно, кто он такой. И откуда и когда он появится.

Поэтому система работает на всех, хотя в действительности — только на него.

Французский ниндзя

Людей сильно угнетает монотонная и утомительная каждодневная жизнь. Поэтому на дома бывает специальная наценка, если они с привидениями. Но при этом больше всего ценятся только настоящие, натуральные призраки, а их осталось совсем мало и от небрежного невнимательного обращения остаётся всё меньше и меньше. Натуральные гости привлекают жильцов, конечно, в первую голову тем, что с ними возможны самые настоящие столкновения, в ходе которых можно иногда даже погибнуть. Но в последнее время у них появились могучие конкуренты: одна фирма на Марсе стала строить дома с компьютерными роботами-привидениями, которые программируются таким образом, что от них тоже можно погибнуть, они не жалеют и не берегут хозяев, при этом сам владелец может задавать какую угодно большую степень риска, вплоть до 100 % и выше. Сто процентов — это гарантия гибели. Все гарантийные обязательства фирма берёт не себя. Фирма вообще уладила всю юридическую сторону, связанную с тем, что покупатель может погибнуть при использовании их продукции.

Конечно, такие дома, насыщенные великолепной техникой, стоят необыкновенно дорого. Но Жюстен Декле может себе это позволить. Он мультимиллионер и прибывает со своей подругой на маленькой яхте в свой роскошный особняк, оборудованный по последнему слову техники.

Декле супермен. Его можно было бы назвать известным, если бы он не был частным служащим, работающим только по найму и в условиях строжайшей секретности. Он служит благим целям по поручению французской разведки. Он единственный французский ниндзя, воспитывался с четырёх лет в Японии высоко в горах в школе известного мастера искусства ниндзюцу. Он выходит на дело совершенно без оружия, только на руках тоненькие и довольно невзрачные браслеты из закалённой стали с крошечными шипами, и под брюками на икрах ног бамбуковые ролики, при резком прыжке они мгновенно соскакивают на ступню, и тогда Декле может развивать скорость по коридорам до 120 километров в час, а за щекой зажата трубка с отравленными колючками. Те, кто обращаются к Декле, только платят деньги и после этого не имеют никаких проблем, а их противники — никаких шансов на выживание, просто в нужном месте в нужное время обнаруживают труп, посиневший весь и скрючившийся в судорогах, а охранники уверяют, что они даже не видели ничего особенного, просто по стене противоположного дома карабкался огромный паук, ну, они и следили за ним, как зачарованные, дураки.

Декле очень маленького роста и в своём балахоне, скрывающем очертания тела, при помощи браслетов карабкаясь вверх по стене, вполне может сойти за паука. Вдобавок, человек ведь всегда мыслит только ассоциативно, так вот, Декле двигается так, что его движения не вызывают у наблюдателя никаких ассоциаций с движущимся человеком, они просто абсолютно паучьи и совершенно не человеческие. Короче, Декле всегда выходит сухим из любых самых невероятных переделок, справляется с любым числом противников, в обычное время между работами представляется совсем заурядным гражданином и до сих пор никем не рассекречен.

Только с годами Жюстеном начинает овладевать странная мысль: ему начинает казаться, что он робот, машина, нарочно сделанная, придуманная и натренированная специально для убийства, а больше он ничего не может. Стараясь рассеять свои сомнения, он отказывается от ряда выгодных заказов, пытается писать стихи, выращивать детей, решать дифференциальные уравнения и играть на бирже, и всё это, естественно, заканчивается для него крахом.

Тогда он хочет узнать, правда ли это, что он непобедим, что с ним не может сравниться никто в мире, что ему ничто не угрожает и что он может выбраться из любой переделки. Мысль очень естественная, которая всегда возникает у всякого, кто первый и единственный в мире, и по этой причине лишён общения с другими, такими же, как он. Он покупает себе компьютерный особняк, начиняет его привидениями и устанавливает степень опасности 100 %. Потом он решает, что и этого ему недостаточно, и устанавливает степень опасности 135 %, никто не знает, даже представители фирмы, что из этого выйдет, и что это значит — что он должен быть мёртв больше, чем с гарантией,— но таков просто самый большой уровень, на который дом можно поставить,— и он приезжает вместе со своей подругой, крошечной вьетнамской манекенщицей, в этот особняк.

Дом выглядит, как почти самый обыкновенный, однако же партнёрша погибает мгновенно, как только они входят в спальню: из коридора заглядывает мрачная рожа кибера в белом балахоне и бесшумно стреляет сразу из двух трубок колючками в ноги им обоим. Двери прекрасно смазаны, звука не слышно, но он чувствует дуновение ветерка и свист рассекающей воздух иглы. Этого для него достаточно, он, конечно, успевает увернуться, но в неё попадает игла, она как раз переодевается, на ней ничего нет, кроме пояса с чулками, вьетнамка в этот момент пудрится и заглядывает в зеркало, она только успевает заметить белую влажную рожу робота, когда вдруг огромная нечеловеческая внутренняя сила её же собственных мышц выгибает её дугой, глаза слепит как бы бьющий перед внутренним зрением электрический разряд, он показан мощно жёлтым во весь широкий экран фильма, её нельзя спасти, они оба знают это, он ещё несколько секунд безмолвно следит за тем, как её тело корёжит на рыжей поверхности постели, она хорошая гимнастка, несколько раз делает полный мостик, после чего остаётся лежать на спине кверху пузом, длинные волосы волочатся по полу, руки свешиваются с края кровати дальше от камеры в глубь кадра, а смуглый пупок и пук маленьких вьющихся волосиков у неё между ног продолжает картинно торчать в экран, её тело деревенеет, позже по ходу фильма кинокамера не раз ещё показывает, что она так и осталась в этом положении.

На улице гремит гром. Это компьютеризированная станция нагоняет ещё и погоду, тоже соответствующую призракам и мистическому настроению. Мощная станция кипятит воду и из специальных форсунок через высокие трубы выпускает в небо наэлектризованный пар. Внутри станции искрят сильные генераторы статического электричества.

Он бросается по коридору в погоню за этим кибером, пол проваливается у него под ногами, но это ничего, он на ходу, конечно, успевает перескочить. Кибер ускользает в какой-то ход, Декле не успевает туда за ним, потому что дорогу ему перегораживают три маленьких кибера в белых балахонах с самурайскими мечами в руках. Идёт долгий бой самурайскими мечами в почти полной темноте, зрителю ничего не видно, только смутные очертания тел и звон железа по камню. Но ниндзя побеждает хитроумные механизмы, бой довольно короток, со сдавленными криками киберы один за другим со звоном падают. Он выволакивает одного из них на свет и потрошит его внутренности, там внутри кишки и шланги и сделано всё очень похоже, как у человека.

Он ненавидит этих киберов за то, что они убили его девушку.

В больнице

(сюжет для небольшого мюзикла)

В больницу попадает молодой врач, у которого новый очень эффективный метод лечения — музыкой. Он вылечивает одного парализованного пациента. Он приходит к нему в палату, где тот лежит без движения уже на протяжении полутора лет. Исполняется весёлая, живая «Излечивающая песенка», кордебалет медсестёр из мюзик-холла в изящных мини-халатиках сопровождает её танцем на втором плане.

Больному моментально становится легче, он вскакивает с кровати. На костылях исполняется ещё один музыкальный номер — «Танец выздоровления».

Но молодому врачу мешают. Главный врач больницы (женщина), с нею у него любовная история, она гораздо старше его, она сторонница консервативных методов, не желает применять новое лечение, которое может спасти много жизней. Как раз сейчас в палате умирают три сердечницы, дорога каждая минута, к ним можно применить новый метод, но главврач непреклонна и собирается отдать молодого человека под суд за применение неопробованных и неодобренных методов. Ему грозит тюремное заключение на много лет.

Молодой врач несколько раз намекает ей, что его метод, обращённый в другую сторону, может не только излечивать, но и убивать неугодных ему людей. Она особенно возмущена тем, что он пытается ещё и угрожать ей, она грозится позвонить в милицию и этим испортить всё дело.

Тогда молодой врач приходит с визитом к ней в кабинет. Пока она сидит в кресле, уставившись на него, как на удава, он выходит в освещённый круг и начинает танцевать. Исполняется мрачная «Убивающая песенка» («Умертвляющая»).

Фирма «Жиллетт» предлагает

Один человек конструировал пуленепробиваемые лёгкие женские шубки на сверхпрочной стеклополимерной основе. Его продукция была совершенно бездефектной и очень высокого качества ручной выработки. Он многократно проверял свои изделия: надевал их на манекен и расстреливал со всех точек из пистолета. Пули все осыпались к изящным ножкам манекена, шуба выдерживала, даже если пуля случайно 2—3 раза подряд ударялась в одно и то же место. Для рекламы он надел шубку на свою секретаршу, купил по телеканалу время прямой трансляции, и первым выстрелом на глазах у миллионов телезрителей он её убил: в месте попадания пули случайно оказалась крошечная дырочка, маленький единственный дефект. Ну, предприятие его, конечно же, мгновенно прогорело, он сам пошёл под суд, но спрос на лёгкие пуленепробиваемые шубки остался. Через полгода ещё один человек взялся за то же дело, тщательно проследил ещё раз за идеальным качеством изделия, но без демонстрации на живой женщине для рекламы всё равно было не обойтись, он за огромные деньги нанял девушку месяца из специального марсианского издания «Плейбоя» и застрелил её. Потом ещё третий пошёл тем же путём, но этот вообще так разволновался перед выступлением по телевидению, в особенности ещё с учётом предыстории двух предыдущих случаев, что у него рука дрогнула, и он попал женщине в незащищённую голую шею прямо под подбородком чуть выше воротника шубы.

Получалось так, что шубка на манекене и шубка на живом человеке — не одно и то же, своим присутствием, неуловимым полем человек располагает полимерный материал к случайным дефектам.

Ну, шубки богатым людям всё равно были нужны, и их покупали, даже без рекламы, но однажды преступник убил одного выдающегося мафиози, после этого у него оставалась ещё одна секунда времени, ну, он от полноты чувств выстрелил ещё в живот его девушке-модели и, можете себе представить, именно в этом маленьком месте оказался единственный во всей серии шуб крошечный незаметный дефект, и девушка сразу же умерла.

«Обожание»

Ему для чего-то, по каким-то коммерческим делам нужно было обязательно познакомиться с секретаршей его конкурента. Собственно, он конкурентом тому человеку ещё и не был, он только начинал это дело, но хотел уже переплюнуть и повалить большую компанию. Секретарша знала очень важные для него вещи, которые, кроме неё и руководителя той компании, не знал вообще никто.

Он знал, что секретарша, очень красивая и молодая женщина, была не особенно-то довольна своим положением у его конкурентов, в связи с тем, что она знала много важных вещей, а компания росла и набирала силу, это всё даже просто становилось опасным для неё, и она искала случая дорого продать свои знания.

И вот этот случай ей представился. Он познакомился с ней. В течение нескольких недель они скрепляли своё знакомство совместными упражнениями в постели, чтобы лучше узнать друг друга. Он прекрасно выдержал это испытание.

После этого он сделал ей предложение. Он предложил ей перейти работать к нему, за выдачу секретов он сразу же обещал ей очень большие деньги. Этих денег у него не было.

Ну, хорошо. Всё, что нужно, он у неё выведал. А вместо оплаты он её убил. Убил, вырезал её сердце и съел.

Естественно, что его сразу нашли. Он и не пытался ничего скрывать, убегать. Его сразу взяла полиция.

Пока готовился суд, он из тюрьмы позвонил одному довольно хорошему писателю и предложил ему довольно крупную сумму за написание определённого произведения на заказ и за очень короткий срок. Бойкий писака, тот согласился.

Писатель написал вещь, он назвал её «Обожание» («Обаяние»). Про одного молодого человека, который был влюблён в одну девушку. И так он был в неё влюблён, что не смог ничего с собой сделать, не смог сдержаться, ничто другое его уже не устраивало, ему хотелось чего-то настоящего, неигрушечного, чтобы их любовная история переросла обычные рамки, чтобы она стала другой и ни на что не похожей. (Он её, конечно, предупредил, и она согласилась. Конечно, он не стал бы делать ничего без её согласия.) Он её убил, отварил и съел её сердце. Ему хотелось, чтобы она принадлежала ему полностью, то, чего другие никогда не имеют.

Роман имел огромный успех, особенно в интеллектуальных кругах, быстро выдвинулся, это было как раз сейчас в струю, с учётом развития телевизионной коммерческой рекламы. И роман получил Нобелевскую премию в области марсианской литературы за этот марсианский год, в связи с чем он стал очень широко известен.

Сам этот человек стал тоже очень широко известен как прототип реального героя истории, которая произошла в известном романе.

К тому времени как завершилась подготовка суда, стало ясно, что судить его уже просто бесполезно. Вся общественность была полностью за него. Проводились демонстрации в защиту настоящего чувства в борьбе против дурацких законов, ограничивающих свободу их проявления.

Человека этого довольно скоро выпустили. Но у него уже были очень важные для него знания. Даже всё то время, которое он сидел в тюрьме, его компания с огромной скоростью набирала силу и высоту.

Безжалостные люди

(на съёмках кинофильма)

Снимается фильм «Безжалостные люди», в котором главный герой убивает свою жену и завладевает её состоянием, и ничего плохого ему за это не делается, показано, как он дальше во всех отношениях живёт безнаказанно и припеваючи, пользуется её капиталом, является очень уважаемым человеком, никто его, конечно же, не подозревает в совершении убийства, только очень сочувствуют, что вот так трагически погибла у него его очень молодая красивая жена, потому что вообще не думают, что это убийство, главным образом по той простой причине, что совершено оно ужасно жестоким и мучительным способом. А он нарочно и сознательно убил её именно таким мучительным способом, чтобы никто не заподозрил убийство, она у него пришла домой после работы, взялась одновременно за две ручки холодильника, и её ударило током. Он мог бы подать полное напряжение, и её бы убило мгновенно, но он подал ослабленное, она мучилась, кричала, вращала глазами, но отпустить ручки не могла, пальцы, сведённые электрической судорогой, были неуправляемы и не разжимались, это в технике называется «неотпускающее значение электричества», а соседей у неё по дому не было, так что никто не услышал крика и не пришёл на помощь, она прокричала так восемь часов, полный рабочий день, не в силах отпустить ручку и не в состоянии что-то сделать, потом просто израсходовались все ресурсы организма, наступил шок, паралич дыхания и остановка сердца.

Вот такой вот простой сюжет фильма. Его читают на киностудии «Марсфильм». Все очень увлечены этой идеей. Актрисе предстоит сыграть главную роль — бедную мучающуюся женщину.

— Как же ты это будешь играть?

— А вы,— попросила она,— чтобы мне было легче и чтобы всё было более достоверно, вы мне действительно включите туда ток. Не очень хочется, конечно, терпеть боль, но, с другой стороны, нужно, чтобы всё, по возможности, было по-настоящему. Я же вам не культуристка какая-нибудь — изображать из себя электрические судороги, когда каждой мышцей нужно двигать в отдельности. Если вы включите ток, я сразу же гораздо лучше почувствую роль и буду двигаться, как надо.

— А как мы узнаем, какой ток включить? Для разных людей ведь может быть неодинаковый порог боли? Даже у одного и того же человека может быть утром одно электрическое сопротивление, а вечером, когда он устал, совсем другое.

— Я вам скажу, когда хватит.

— Да, но ведь по роли вы в этот момент будете всё равно кричать много всякого, ну, там, «Помогите!», ну и так далее… К тому же, текст заранее не разработан, и вы будете просто импровизировать прямо перед камерой.

— А вы всё остальное не принимайте всерьёз, что я там буду говорить, только если я произнесу условное слово «хватит» — ну тогда, значит, немедленно выключайте.

— Хорошо. Но помни, что если только ты скажешь «Давайте ещё!», то мы немедленно включаем ток на настоящую полную мощность.

— Согласна. Но только вы можете быть уверены, что я никогда не скажу «Давайте ещё!», зачем мне это надо, в самом-то деле.

На съёмках включили прожекторы, включили камеру, включили ей ток, она сразу же сказала «Давайте ещё!», оператор повернул ручку, как договорились, в крайнее правое положение, край лёгкого батистового платья у неё задымился, она задёргалась и умерла. Так был снят этот фильм.

Старая марсианская сказка

У леди было три сына. Но леди стала стара, сыновья стали большими, и леди стало казаться, что сыновья ждут её смерти, чтобы получить наследство. Хотя и подошло её время, но леди очень не хотела умирать и совсем не собиралась этого делать. Не то чтобы она боялась, что сыновья могут её отравить или что-то там. Но то, что рядом с ней, или вообще где-то на свете, постоянно есть люди, которые, пускай даже и внутренне несознательно, желают, чтобы она скорее умерла,— это отравляет воздух вокруг и ускоряет её смерть.

Леди с этим примириться не могла. Она не была согласна ускорить свою смерть даже и на минуту. Она считала вообще, что причиной старения и смерти людей является то, что за длинную жизнь слишком много людей начинают желать смерти этому человеку, ну а вот она, старая леди, этого хочет избежать.

Леди не могла с этим примириться, слишком дорогой ценой за что бы то ни было представлялось ей приближение её собственной смерти хотя бы даже на один день. Сначала она думала послать сыновей на самые дальние окраины своих владений, чтобы они жили там. Но тогда сыновья возненавидели бы её, а настоящая ненависть отравляет воздух, проникая на очень большие расстояния.

Не то чтобы это было действительно нужно, но леди послала своих сыновей на войну. Она сама так хитро организовала никому не нужную войну, что все ей поверили, что война нужна, и сыновья её все ушли на эту войну и на ней погибли.

Она провожала взглядом войска, которые уходили на ненужную никому войну, которую она сама же и сочинила, и думала о том, что же заставило их всех подчиниться этому не нужному никому приказу, убивать непослушными от страха и пьянства руками чужих равнодушных детей и жён и умирать самим. Леди думала о том, как же далеко всё-таки простирается непостижимое волшебство её власти и где тот предел. Есть ли какой-нибудь такой приказ, который её подчинённые не согласились бы исполнить, или они просто выполнят всё, что угодно. Леди думала о том, что же всё-таки заставляет людей подчиняться её воле.

Их соседи, народ, живущий совсем по другим законам, возможно, уже и не люди совсем, старое, некогда великое и могущественное, а теперь немощное и почти всеми забытое государство. Мужчины их безопасны, их было бесполезно убивать, дети их умирали в неволе, их было бесполезно красть, женщины их блеклы, некрасивы, равнодушны, бестрепетно подставляя себя (под танки), они были чем-то вроде домашних животных и, как существа другого животного вида, никогда не зачинали плода от пришельцев, их было бесполезно насиловать. Они не любили умирать, не любили, когда убивали их женщин и детей, но и не боялись совсем, относились к этому спокойно, как к перемене погоды на ветреную, им было почти наплевать. Единственную, но очень большую опасность в этой стране представляли ожившие мертвецы, трупы их грозных некогда воинственных предков, ходившие по дорогам с огромными двуручными мечами в руках. Они сами были, конечно, мертвы, но и другим никогда не давали пощады, ума у них не было никакого, никто, ни старик, ни ребёнок никогда не добился у них прощения, они просто не понимали, снося ему голову, что, собственно, такое он у них просит и о чём вообще речь. Их нельзя было убить, поэтому они представляли очень большую опасность. Двадцати сильных мужчин бывало недостаточно, чтобы скрутить такого одного, и больше половины армии погибло в борьбе с ними. Неизвестно было, что там такое дальше начиналось за этой страной, если бы кому-то вдруг и удалось пройти её насквозь, но скорее всего, что там где-то уже и был ад, потому что всё в этой стране было на полпути, и не было очень большого различия между жизнью и смертью, даже для пришельцев, даже они это понимали.

Леди жила очень долго и хорошо. Она окружала себя только самыми молодыми людьми, не общалась никогда с ровесниками и со стариками. А молодые люди более гибкие, им более всё равно, какого ты возраста. Вокруг неё всегда были только самые дорогие и преданные слуги, которые искренне желали ей самых долгих лет, потому что, покуда она жива, они все очень хорошо жили, пользовались очень большими привилегиями и получали большую зарплату, но только в её завещании было строго указано, что всё это будет продолжаться до самого дня её похорон, а на следующий день после её похорон все самые любимые её слуги, все дражайшие и ближайшие из её свиты, все они должны быть казнены и положены в ту же могилу, чтобы никогда не расставаться со своей хозяйкой.

Если кто-то из прислуги предполагал, что, может быть, пронесёт или обойдётся, что после смерти леди мало кто захочет в точности выполнять её распоряжения, леди как-то дала всем понять, что нет, не пронесёт и не обойдётся. Она притворилась, что умерла, но сама в это время пряталась в чулане, а вместо себя убила, напоив наркотиком, другую женщину, во многом похожую на неё. Эту женщину леди нарочно сама выискала где-то на рынке, куда для этого долгое время ходила, переодевшись в простой костюм, потом обманом затащила эту женщину в гости во дворец через подземный ход, который знала только она, чтобы больше её никто не видел. Просто от наркотика у женщины очень сильно вздулось лицо, и леди положила её в свою кровать. Женщину вместо неё похоронили.

Вот так леди узнала, кто из её молодых слуг любит её, а кто нет. После похорон, кто любил леди, те сразу же пришли на пункт, где проводилась казнь, и их сразу казнили. Но большинство из слуг — они были молодые, весёлые и легкомысленные,— они не пришли, а палачи и охрана были тоже все молодые.

Когда леди вышла из чулана, то по её приказу казнили всю оставшуюся её прислугу до одного, а также казнили и охрану, которая должна была следовать распоряжениям, оставленным в завещании, но почему-то не последовала.

Леди жила очень долго. Она пережила много и много других людей — своих ровесников. Она жила так долго, как ни один другой человек не жил, потому что окружала всегда себя только молодыми.

В день, когда леди почувствовала, что ей пришла пора умирать, к ней пришли все три её мёртвых сына и встали в ряд, опираясь на огромные двуручные мечи. Леди подумала о том, что если они сейчас ей просто снесут голову, её смерть будет неоправданно быстрой, что её, конечно, никак не устраивало — так ценила эта леди каждую минуту своей долгой жизни.

Она сказала:

— Вы теперь здесь, за вами сила, и, конечно же, вы можете убить меня. Согласна, что я заслуживаю это. Я знала, что вы придёте за мной. Поэтому в изголовье моей постели я поставила белый хлеб — это моя плоть. В ногах постели я поставила красное краденое вино — это моя кровь. Садитесь же, жрите и пейте мою кровь, я знаю, что это то, за чем вы пришли.

Сыновья уселись и принялись усердно (жадно?) есть и пить. По мере того как они пили и ели, кровь и жизнь убывали из тела (старой мегеры) старой леди. Они уже и так были мертвы, отравить их было нельзя, они пили спокойно. Поэтому леди добавила в вино три капли чистой дождевой живой воды. Ещё выпили немного — и они были спасены. Их обратный переход в живые был таким же мучительным, как и смерть, нужно было снова пройти через все те же боль, кровь и судороги.

А леди всё равно умерла, это был её день. В этот день в городе было огромное гулянье, все пили и веселились. Её три сына, они все были очень толстые, начали править страной, их стали называть «три толстяка». А леди не похоронили, её заточили в специальную пещеру, чтобы она никогда больше не могла оттуда выйти, потому что все боялись, что эта леди была волшебница и только прикидывалась мёртвой, чтобы потом проверить, хорошо ли выполняются её распоряжения, и так все слуги дворца на этот раз сумели избежать мучительной смерти.

Приближение дня урожая

Он ничем таким особенным не выделялся. Он жил один в отдельном домике на самом краю марсианской деревни. Но в деревне все его звали почему-то Колодезь.

А вообще его настоящее имя было Треуз. В этом году у Треуза уродились необыкновенные яблоки. Никто ничего особенного в этих яблоках не замечал, они ничуть не выделялись ни размером, ни цветом. По крайней мере, в лучшую сторону, напротив, они выглядели довольно-таки неказисто, невзрачные и пёстренькие, а не то чтобы какие-нибудь сортовые.

Но всё же что-то такое непростое в них было, это и Треуз понимал, да и всем другим это тоже понятно было. Вроде тех яблок с червяком, что, мол, яблоки теперь такие, что их и червяк есть не станет, червяк лучше от голода помрёт совсем, но никогда не будет он это яблоко есть. Хотя яблоко красивое, и самого лучшего сорта, и всякими удобрениями и химикатами их может быть когда-то и поливали, но давно уже перестали, никому это не нужно, так что яблоко уродилось самым натуральным путём. Да только то ли те химикаты убили в них что-то такое на несколько поколений вперёд, но только нету в этих яблоках какой-то души, чего-то необходимого для червяков, чтобы те могли их кушать. Ничем к нему, к такому яблоку, не придерёшься ни с какой стороны. И всё же, хотя и неясно почему — мёртвые это яблоки, да и только.

А другие же яблоки, может, внешне и не представляют собой ничего особенного, но всё же получают признание — кушает их червяк. Хочешь, подавай на червяка жалобу за то, что нету у него в яблоках никакого понимания. Ну а если не хочешь, то и не подавай.

Треуз и сам был в посёлке то ли немец, то ли что-то такое. Но в этом году все точно знали, что у Треуза уродились какие-то необыкновенные яблоки. Они ещё не созрели, и только собирались поспевать, никто ни одного яблока ещё не попробовал, так что не совсем понятно, откуда про это и знать-то могли.

Все завидовали Треузу, потому что представляли, что если он с этими яблоками вдруг появится на рынке, то никакие другие яблоки в этот день брать не будут, а ему дадут за его яблоки очень хорошую цену. Но Треуз относился к этому спокойно, он заранее точно знал, что он просто соберёт их все, тщательно оберёт с дерева, часть оставит себе на зиму, но только себе, а всё же остальное аккуратненько зароет в углу сада под деревьями. Он всегда это делает, каждый год. И от этого в будущем году его яблоки уродятся ещё лучше.

Другие люди всегда хотят, чтобы их яблоки работали на них. Они утомляют яблони. Яблони стоят утомлённые. Опалённые солнцем. Обветренные дождями. На них усталость многих и многих поколений. Те самые удобрения и химикаты, они, возможно, и сработали-то не сами по себе. Они просто послужили последней каплей накопившейся усталости деревьев. Как чашка крепкого кофе для человека, который так уработался, что уже не осталось совсем жизненных сил и ему уже невмоготу. Он и дальше останется жить, этот человек после чашки кофе, которая его не убьёт. Но только это будет уже не человек, от него останется одна внешняя оболочка, а что-то важное и внутреннее в нём сломается.

Треуз не был таким. Он не хотел, чтобы яблони уставали. Он их любил. И он хотел всегда, чтобы яблони любили его. Важной чертой его отношений с яблонями всегда была бескорыстная любовь и забота. И он знал, что вложенная во что-то любовь наконец отзовётся. Яблоки тоже полюбят его. Не то чтобы ему что-то нужно было от них, но ведь в этом-то всё и дело.

Треузу не нужны деньги. Ему вообще ничего не нужно. Ему есть, что покушать, он кормится полностью от своего огорода. Если ему только и не хватает, то чего-то другого, он сам точно не знает чего. Ему нужно, например, чтобы яблоки были хорошие. Яблоки становились год от года всё лучше и лучше. Не внешне, конечно, но, кому надо, это понимали, Треуз сам, конечно, понимал. Треуз был мужик себе на уме, не то чтобы какой-то недоумок. Когда яблоки станут достаточно хорошие, что-то будет. Не ясно окончательно пока ещё что именно и как это будет, но яблоки как-то проявят себя.

Но только в этом году что-то не так. Яблоки начал кто-то воровать. Треуза это ужасно беспокоит. Он не умеет считать. Но он прямо чувствует, что яблок становится меньше. Позавчера, например, ночью несколько штук кто-то унёс. Сегодня тоже, даже ещё больше. Может быть, это алтайские олени заходят и длинными мордами жуют себе яблоки. Но не может этого быть, олени никогда не смогли бы попасть в сад через забор. В саду натоптана трава следами босых ног. Правда, следы на густой траве не остаются. Но во всем по-прежнему чувствуется присутствие следов от босых ног. «Босяки». Так Треуз про себя неуважительно назвал вторженцев.

Треуз разложил в траве рядами куски колючей проволоки. Тем более в темноте, а так их даже и днём никаким глазом не видно. Не предупреждённый человек войдёт в траву, он не может же знать заранее, что там разложено ржавое железо, оставшееся то ли от времён кровавых депрессий, то ли от мировой войны. Утром в траве остались следы крови. Но число пропавших ворованных яблок от этого не уменьшилось. Треуз наложил ещё больше проволоки. На следующее утро обнаружилось ещё больше крови, и ещё больше яблок пропало.

Отравленное яблочко

Треуз всё же точно хотел бы знать, кто берёт его яблоки. С этой целью он скрепя сердце оторвал одно яблочко и отравил. Он прикрепил мёртвое яблоко обратно на дерево (относиться к нему как к яблоку он всё равно уже больше не мог), установил его на самом виду, чтобы оно первым попалось в руки тому, кто будет искать в темноте, и окропил сверху брызгами липкого яда ещё разок. Он применял какой-то старый яд. Что-то сильное и быстродействующее, но, однако же, без запаха, что хранилось в тёмной бутылке у него в подвале. Олени обладают высоким чутьём, они никогда бы такое яблоко есть не стали.

Наутро Треуз нашёл у себя в саду под забором девушку. Красивая и босоногая очень молоденькая девушка-подросток лежала, прислонившись спиной к забору, с надкушенным яблоком в судорожно зажатой руке, как Белоснежка, и глядя в небо широко раскрытыми стеклянными голубыми глазами.

Следы свежей крови по-прежнему были видны в траве, и число сворованных яблок не уменьшилось. Видно, в суете ночного вторжения никто и не заметил, что одной недосчитались. Она, скорее всего, и почувствовала себя плохо и умерла очень быстро, не успев даже крикнуть. Или, даже если успела, все были так заняты или возбуждены, что никто ничего не услышал.

Треуз закопал девушку в углу огорода. На следующую ночь он выставил на самых длинных ветках ещё несколько других отравленных яблок. Яд кончался, но что делать. Треуз понял теперь, что означала эта бутылка, припрятанная, наверное, его дедом в кладовке. Кто-то предвидел это событие на несколько поколений вперёд, либо уже сталкивался с такою же проблемой несколько поколений назад, так что пришлось купить лекарство в аптеке. Судя по бутылке, аптека была приблизительно двадцатых годов.

На следующий день Треуз встал с восходом солнца, покуда никто ещё не мог его увидеть. Он подобрал ещё четырёх мёртвых девушек, как будто бы разложенных одна возле другой рядком вдоль забора. Яблок на деревьях всё равно поубавилось довольно много. Девушек Треуз в этот раз не зарыл, как полагается, а ближе к вечеру развесил их на деревьях, как ворон, для устрашения остальных, и включил фонарь. Жил он всё равно в стороне от деревни, милиции он не боялся, потому что милиция там всё равно никогда не ходила.

Треуз понял главное, что вторженцев у него много. Он сначала было думал, что при помощи яда он сможет просто, как мышей, их всех извести. Но теперь он увидел, что среди опавших, как осенние листья, возле его забора, была одна девушка из соседней деревни, и даже одна такая девушка, которой Треуз вообще никогда не видел. Могло быть даже, что девушка вообще приехала специально из города на электричке.

Ближе к вечеру, ещё перед заходом солнца, Треуз услышал у себя в саду шум. Кто-то возился на дереве и ломал ветки. Выйдя на крыльцо с двустволкой, Треуз увидел двух девушек, возящихся в яблонях, выискивающих и вытаскивающих наиболее вкусные и наиболее зрелые плоды. Треуз посмотрел на девушек, девушки посмотрели на него, не увидели в нём ничего для себя интересного и мигом вернулись к прерванному занятию уплетания яблок. Треуз был и так не больно-то разговорчив. Но бесполезно было и что-нибудь говорить. Они видели других висящих девушек, но либо подумали, что это чучела или что-то ещё такое, либо настолько были заняты и привлечены яблоками, что просто не обратили на них никакого внимания.

Девушки кушали яблоки с таким остервенением, что ясно было, что это было главное дело их жизни. Важнее даже, чем жизнь. Потому что, когда Треуз навёл на них свои стволы и длинно предупредительно закричал, девушки даже не повернулись к нему, даже не обратили никакого внимания.

Однажды попробовав вкус яблок, они не могли никогда уже оторваться.

Треуз застрелил девушек двумя выстрелами из стволов. Для того чтобы не промахнуться, он подошёл совсем близко и стрелял почти в упор. Девушки, однако, были так увлечены, что не собирались ни за что прерывать своего занятия. Когда он уже застрелил одну, вторая, конечно же, всё поняла, но она и раньше всё поняла, так что ничто для неё просто не изменилось. Она только на мгновение обернулась, чтобы увидеть, как другая бухается с веток спиной на землю, и вернулась к прерванному занятию. Ей хотелось не убежать, а только успеть съесть как можно больше до того, как её застрелят. Когда Треуз выпустил в неё свой заряд, на её лице выразилось что-то вроде облегчения, она решила, что она успела уже довольно много до этого съесть, и спокойно спиной вперёд бухнулась с дерева и сразу умерла.

Не было уже ни времени, ни необходимости убирать девушек. Спускалась темнота. Вокруг забора ходили тени. Жадные, как волки, девушки шёпотом переговаривались.

— А может быть, и не нужно ждать темноты?

— Всё равно ведь фонарь горит.

— Это не помешает ему стрелять.

— Да ну его с его стрельбой, что он, удивил, что ли?

— Может собраться и его тихонечко придушить?

— Да кому нужно, только напрасная трата времени, кому он мешает.

— Тебе, что ли, мешает, да?

— Ну, это значит, что тебе просто пока ещё не очень нужно.

— Не доросла.

— Ну, тогда и иди отсюда.

— Это сегодняшнее развлечение — настоящее, оно не для недорослей.

— Нет, нам нужно подождать ещё немного до темноты, все говорят, что после темноты оно всё становится намного вкуснее.

— Скоро должна подойти ещё одна электричка из города.

— Подкрепление.

— Это плохо?

— Это и не плохо, и не хорошо.

— Может быть, всем не хватит?

— Или хватит, но не досыта?

— Не беспокойтесь, всем хватит.

— Для этого нужно-то всего только одно или два яблока, самым ненасытным и вместительным — три, но уж, верно, никак не больше.

— А больше ты и не съешь-то вообще.

— Это занятие, оно только представляется таким ненасытным, но насыщает довольно быстро.

— А ты откуда знаешь?

— А ниоткуда, я просто знаю.

— А ты что, не знаешь, что ли?

— Ну, так и иди отсюда.

— Никого силком сюда не звали, никому даже не рассказывали.

— Это не та новость, которой обмениваются, никто никому не говорил, все просто и так знают, должны знать.

— И адрес, и маршрут, и номер электрички.

— Когда надо, то уж, конечно, все знают.

— Такое только бывает один раз за тридцать лет, или за семьдесят лет, что выдаётся действительно хороший урожай на яблоки.

— Такой, как нужно.

— И уж тогда, всем известно, где, когда и зачем.

— Хотя в газетах и не объявляется, но, конечно же, ни от кого не скроешь.

Нашествие

Спустилась темнота. В последний момент перед самой темнотой ещё видно было, как вокруг, за щелями забора, скопилась стая волчьих горящих глаз. С наступлением темноты как будто бы поступила команда в один определённый момент. Со всех сторон через забор на яблоки ринулись девушки. Треуз пытался было стрелять. Он стрелял с изрядным упорством, перезаряжая стволы. Он убил штучек шесть, но несмотря на все старания, всё равно никто на него внимания не обращал. Потом у него кончились патроны, и он присел возле крыльца.

Девушки облепили яблони со всех сторон, быстро объели, но довольно скоро наелись. Усталые, они присели под дерево со всех сторон и стали песни петь.

«Яблони в цвету — ка‑коооооуе чууодо!»

Человек, который придумал эту песню,— он тоже, чувствуется прямо, что-то такое для себя понимал.

Потом, когда яблоки подействовали, все девушки пришли во внезапное вращение, и кружение, и бешеное движение тел, они взялись за руки все вместе вокруг деревьев и стали танцевать. Возник бешеный такой, отчаянный хоровод.

«Только один-единственный случай, когда девушки могут быть все вместе — это когда они в кругу».

Треуз пытался было встать с распростёртыми руками на пути у хоровода, ему казалось, что в своей бешеной пляске девушки поломают, раздавят деревья.

Так оно, конечно, и получилось.

Но первым на пути своей бешеной пляски девушки раздавили его самого. Хоровод вращался с огромной силой, как тяжёлый жёрнов или больший точильный камень. Достаточно было одного только прикосновения к нему для того, чтобы Треуз полетел под колёса. Они только несколько раз кругом прошли по нему. Не из зла — это вышло совершенно случайно. Они сломали ему спину. В течение некоторого времени Треуз лежал, прислонённый сломанной спиной к крыльцу. Он не мог уже больше пошевелиться, а только смотрел, как хоровод распадался на более и более мелкие хороводики, которые потом к утру уже опадали, как листья, по сторонам вдоль забора.

К утру первые гроздья рассвета улеглись над гроздьями опавших танцующих.

Сийм Вескимеэс

Перевод Ирины Никитиной

Берег Штормов

Наперебой мигала вся имевшаяся в помещении сигнализация, пронзительно завывала сирена, тёмно-коричневая планета на экране стремительно увеличивалась в размерах, при этом стрелка на шкале реактора медленно, но неуклонно смещалась к красной черте. Сидевшая перед пультом девушка в растерянности кусала губы, силясь понять, что означают цифры на экране. То и дело она нажимала на клавиши, посылая новые команды, или щелкала переключателями на горизонтальной плоскости пульта. Порой ей удавалось добиться временной стабилизации системы, но контрольная стрелка всё равно ползла к красной отметке, а планета на экране становилась всё больше.

Одежда девушки состояла из полоски материи шириной в пять сантиметров, небрежно наброшенной на голое тело. Стоявший у неё за спиной мужчина с интересом наблюдал, как на коже девушки выступают капельки пота.

В игре разноцветных огней начала просматриваться определённая закономерность. Девушка отъехала на стуле назад и, откинув с лица волосы, посмотрела через плечо. Мужчина быстро отвёл взгляд в сторону. Движения девушки были настолько притворно эротичными, что этого нельзя было не заметить. Мужчина вдруг понял, что чувствует исходящий от неё чуть сладковатый, пьянящий аромат.

— Ладно, выходим,— буркнул он и стянул с головы шлем. Помещение с пультом исчезло. Они находились в пустой, без окон комнате с серыми стенами из матовой нержавеющей стали. На девушке, сидевшей по другую сторону стола, была широкая юката[5].

— Всё не так уж плохо, но в реальных условиях после такой встряски реактор Эрделя взлетел бы на воздух.— мужчина вздохнул и посмотрел на свою собеседницу.

Лицо девушки утратило ангельски чистые черты, присущие ему в виртуальности. Можно было поспорить, что и тело под юкатой не слишком хорошо натренировано, а кожа покрыта мелкими складочками и морщинками.

— Упростим задачу.

Мужчина стукнул пару раз по столу (это был большой сенсорный экран) и знаком велел спутнице снова надеть шлем.

На этот раз они оказались меж высоких колонн, стоявших на плато из белого камня. Внизу виднелось затянутое туманом и покрытое темными маслянистыми пятнами в радужных разводах болото, кишащее зелёными, с плоскими треугольными головами змеями.

— Это мир с полулогарифмическим увеличением, в котором змеи соответствуют последовательностям резонансных частиц. Чтобы было понятно, на каждой из них написано, что она собой представляет. Болото — это среда формирования белых карликов. Используя колонны как дифракционную решётку и применяя по своему усмотрению смещение мезонов, выведи нейтринный генератор на четырёхкратную мощность, равную 30 в 10‑й степени.

Подумав, девушка прыгнула в болото и стала выхватывать из него гадюк. На ней снова были только лоскутки материи,— такой наряд обычно называют «алиби»,— когда она поворачивалась или подпрыгивала, мышцы под кожей так и играли. Мужчине нравилось наблюдать за ней…

И снова, уже в который раз за последние дни, ему вспомнилась другая девушка, которую он тоже когда-то обучал. Он запомнил её в юбке с узорами из рун, босиком ходившую по университету, помнил её тихий голос и утонченную красоту. В виртуальности Кятлин была такой же, как и в жизни. Даже там она носила свою разукрашенную рунами юбку и блузку, завязанную узлом на животе. Прекрасная, как фея, и всегда далекая, как будто из другого мира.

Он помнил эту девушку в толпе студентов, тихим голосом напевающую песни, помнил, как удивился, когда узнал, что большую часть из них она сочинила сама. То были песни о свободе и о людях, дерзнувших мечтать; слова будили в душе светлые воспоминания, а перед глазами проносились удивительные картины сказочных городов (и это притом, что, скорее всего, ни городов таких, ни свободы, о которой пелось в песнях, не было и в помине…). Он отлично помнил, как принимал у неё экзамены, и особенно один, когда после допущенной Кятлин вопиющей ошибки он неожиданно для себя самого процитировал её же стихи про недотёпу штурмана на корабле — но в конце концов поставил-таки ей удовлетворительную оценку. Через пару секунд, должно быть, успев усмехнуться про себя и по достоинству оценить ситуацию, поэтесса сказала: «Всё равно это не моя специальность…». Пальчики её скользнули по щеке мужчины. «Ты хороший… Спасибо».

Тогда мужчина не осмелился ответить на её взгляд, он даже не попытаться сделать это, испугавшись той силы жизненной энергии, что была заключена в мимолётном обещании… Так же, как и потом, ещё много раз, когда ему казалось, что во взглядах девушки читается нечто большее, чем простая благодарность… А теперь уже слишком поздно думать об этом, потому что завтра Кятлин умрет…

Бултыхающаяся в болоте студентка собрала змей в кучу, из которой вдруг выскользнуло нечто ослепительно-яркое, разом уничтожившее полмира и заменившее его вертикальной зеркальной плоскостью. Девушка выжидающе посмотрела на преподавателя, во взгляде — просьба о помощи и неясное пока ещё обещание. Хорошо ещё, что на экзамен студенты являлись в своём физическом обличье (чтобы можно было удостовериться, что это именно тот человек, который должен сдавать экзамен), иначе бы они вовсю использовали свои виртуальные личности, ловко балансируя между «можно» и «нельзя». Радужные разводы болотных пятен растеклись по телу девушки, так что уже не понятно было, остались ли на ней имитировавшие одежду лоскутки. Мужчина снова отвёл глаза в сторону. Взгляд его упал на зеркало, отражавшее чудовищную картину. Перед молодой, красивой, почти обнажённой и почему-то странно пятнистой нимфой стояло толстое, бледное, не вызывающее ни малейшего интереса существо. Да, профессор Бартоломей Фенгус, пробормотал он про себя, мир иллюзии не для тебя.

— Это, конечно, хорошо, что ты запомнила, каким образом через смещение мезонов можно приостановить цепную реакцию, но это не служит оправданием тому, что ты поменяла местами части уравнения пространства, да к тому же ещё и перепутала знаки,— с досадой вздохнул Фенгус.

— Я рассчитывала использовать последовательность сигма-класса,— развела руками девушка.

— Именно поэтому её тут нет,— иначе всё было бы слишком просто.

Фенгус сделал шаг вперёд, движением руки превратил зеркало в пыль и вытянул из болота гадюку.

— Профессор, это опасно!

— Можешь быть, ты и права, но всё же, проверь, пожалуйста, всё заново.

Девушка обречённо вздохнула и, не зная, что делать, носком ноги поворошила кучу змей. Вновь ярко вспыхнул свет, и мир исчез.

Фенгус снял с головы шлем. Не двигаясь с места, он смерил девушку мрачным взглядом.

Завалить её, что ли?..

Негромко заверещал зуммер личной связи. Профессор раздражённо повернулся к экрану,— кто посмел игнорировать сообщение «идёт экзамен»? Едва взглянув на монитор, он не смог сдержать досадливого вздоха.

— Ну что тебе надо? — устало спросил Фенгус.

Его окружали уже не металлические стены, а замкнутое пространство жилой комнаты, заставленной всевозможной мебелью.

— Так-то ты разговариваешь с женой?! Грубиян! Мог бы быть и повежливее…

— У меня экзамен,— мужчина бросил смущённый взгляд на девушку.

— У тебя всегда найдётся какое-нибудь оправдание. Звонила Марта, ты сможешь, в конце концов, поговорить с Оскаром о том, когда мы поедем в Цитадель, это нужно решать сейчас, и ты должен зарезервировать место через Мимикри, у тебя же там какие-то льготы, ты, конечно, мог бы и сам проявить инициативу, у меня такое чувство, будто только я занимаюсь этим делом, стараюсь держать вас вместе, а у тебя даже не хватает такта разговаривать со мной вежливо, ты что, не любишь меня больше, и вечером поговори с Тиной, поедет она с нами или нет, у неё появился какой-то странный молодой человек, она думает, что с ним ей будет лучше, и мне кажется, что она собирается пойти с ним на фестиваль, как ты считаешь, не слишком ли она молода для этого…

— Я позвоню Оскару, как только освобожусь,— прервал мужчина кажущийся бесконечным поток слов.

— Сделай это непременно и подожди, не прерывай связь…

— Нельзя ли поговорить попозже, я всё же работаю.

— Ты меня совершенно не слушаешь, утром убегаешь, приходишь поздно вечером, и никакого толку от твоей вечерней работы.

— Может быть, оставим мою работу в покое? Я делаю то, что считаю нужным. В конце концов, я всегда этим занимался…

— До тех пор, пока тебя в один прекрасный день не вышибут оттуда, и никогда ты не получишь денег на фундаментальные исследования, так что можешь забыть своё нуль-пространство и заняться более земными делами, которые приносят доход, парню Каори ты отказал, не захотел с ним заниматься, вместо этого пялишься на своих студенток…

— Слушай, ты умолкнешь, в конце-то концов? Ты уже всё сказала!

— Как ты со мной разговариваешь! Почему я должна это терпеть? У всех остальных мужья как мужья…

Фенгус прервал связь и вымученно улыбнулся девушке.

— Итак… На чем мы остановились?..— Он тяжело вздохнул, закрыл глаза, провёл ладонями по лицу и сосчитал про себя до десяти.— Ладно, это последний экзамен в семестре. Вообще-то ты вытянула на трояк, но я искренне советую тебе заняться чем-нибудь другим и ни в коем случае не лезть в реакторы — люди могут погибнуть. Получай свою четвёрку и… От всей души — успехов.

Он поставил подпись. Зачётка тихо пискнула, сообщая, что отметка получена. Девушка вскочила со скоростью мысли и схватила свои вещи. Затем вдруг обернулась, обежала вокруг стола, забросила руки профессору на шею и поцеловала его. Горячо, в губы. Сквозь одежду мужчина почувствовал округлость её грудей, на мгновение прижав к себе потерявшую равновесие девушку, ощутил всю тяжесть её тела, обнаружив при этом, что не такая уж она мягкая и податливая. Через три секунды девушка исчезла,— только коричневая юката мелькнула меж дверей.

Профессор Фенгус долго сидел на одном месте, ошеломлённый и счастливый. Это было что-то большее, нежели просто лукавое подмигивание, но можно ли было пойти дальше…

Куда?.. Куда он мог пойти?..

Он изредка встречался с Кятлин и после того, как она закончила обучение. Однажды во время сумасшедшей вечеринки в клубе, на которой они по чистой случайности оказались вместе, девушка дала понять Фенгусу, что готова обменяться с ним личными каналами связи. Но мимолётные касания, тёплое поглаживание пальцев по щеке были ему дороже, чем ураганный секс в виртуальности. Поэтому у них так ничего и не сложилось, ведь встречаться физически… Нет, это было невозможно.

А спустя какое-то время поэтесса исчезла. Фенгус услышал о ней спустя годы, когда она стала заниматься политикой и делами церкви. Политика в представлении Фенгуса была не более чем отличной возможностью нажить себе врагов, а Церковь Освобождения была и не церковью вовсе,— она служила прикрытием для организаций, боровшихся за неприкосновенность человеческого сознания. Началось это после того, как, подчинившись давлению Земли, правительство Марса присоединилось к Конвенции о Сознании и Личности ООН. Примерно месяц тому назад служба безопасности ООН раскрыла подпольную организацию, которая занималась тем, что переправляла с Земли на Марс находящихся в розыске бунтарей и диссидентов, и потребовала выдачи скрывавшихся на Марсе заговорщиков. К тому времени, когда правительство Марса дало своё согласие на выдачу девяти заговорщиков, все они уже сидели в подвале посольстве Земли в Аресе. Их ожидало сканирование мозга и коррекция личности. В числе арестованных была и Кятлин.

У всех членов Церкви Освобождения под череп был вживлён защитный контур, блокирующий любую попытку проникновения в мозг. Система настраивалась таким образом, чтобы уничтожить личность человека при попытке изменить её. По законам Земли отказ от назначенного приговором суда сканирования мозга рассматривался как суицид. Фенгус был уверен, что поющая о свободе голубоглазая фея скорее умрёт, чем позволит изменить своё сознание.

Профессор провёл ладонью над знаком выключения на столе, убедился, что компьютер начал выполнять команду, и пошёл по длинному белому коридору, думая о том, насколько устало и немощно звучат его шаркающие шаги по сравнению с жизнерадостным стаккато, что выбивают резвые девичьи пятки.

Он не свернул, как обычно, в туннель метро, а пошёл наверх по переходам купола.

Когда Фенгус оказался на открытом пространстве под оранжевым куполом неба, лучи далёкого солнца уже коснулись горизонта. Примера, крупнейший город Марса, расползался во все стороны, словно плесень. Стены, крыши, ступени, запутанные переходы в пыльных сумерках превращались в нечто неопределённое. Каким бы чистым ни было покрытие каждого купола в отдельности, их было так много, что казалось, будто мрачные, бесцветные строения тонут в неподвижном тумане. Купола над головой видно не было, и Фенгус решил подняться выше.

Закат на Марсе совсем не такой, как на Земле. Солнце к вечеру не становилось красным. Днём оно было белым, вечером сквозь покрытия куполов казалось болезненно дымчатым и оставалось таким до тех пор, пока какая-нибудь крыша не разрезала его надвое, будто ножом. Ночью небосвод становился чёрным, а звёзды яркими и колючими.

Фенгус зевнул. Пыль и запах металла. Он подошёл к краю крыши, где только невысокий парапет и пара метров тонкой стальной сетки отделяли его от двухсотметровой пропасти. Здесь, в старой части города, где находились и университет, и его жилье, между домами, как в шахтах, прятались парки. При искусственном освещении ещё росли старые деревья и, не исключено, что в их ветвях водились какие-нибудь мелкие животные.

На открытых пространствах видны были играющие в песочницах дети, да люди, бродящие туда-сюда по кривым дорожкам. Из низкой постройки, служившей пристанищем для молодёжи, высыпали на травку с полдюжины ярко разодетых типов, многие из которых с трудом сохраняли вертикальное положение, а секундой позже из открытых дверей послышалось что-то отдалённо напоминающее музыку.

— Драный мешок, в котором грохочут пустые жестянки,— пробурчал Фенгус.— Что они сделали с музыкой…

— Это музыка нового поколения,— услышал он голос у себя за спиной.— Можешь быть уверен, лет через десять, услышав её, они будут только недоумённо пожимать плечами. То же самое случилось и с нами, когда мы повзрослели… А вот Бах и Моцарт останутся навсегда.

Профессор обернулся и посмотрел на чужака. Мужчина оказался сверстником Фенгуса. Он был высок и полноват и при этом… какой-то другой, какой-то… опасный. «Полицейский»,— промелькнуло в голове у Фенгуса.

— Да знают ли они вообще что-нибудь о Бахе или Моцарте? Ну ладно, эти имена иногда ещё проскальзывают в анекдотах. А о Вагнере, Листе?..

Зазвонил мобильный телефон. Фенгус закрыл на секунду глаза и недовольно хмыкнул. По мелодии он уже понял, кто звонит. Нехотя он взял аппарат — и застыл от удивления, как столб, не сумев за несколько долгих секунд ничего предпринять, а стоявший рядом с ним мужчина выхватил у него из руки телефон и кинул его, запустив по крутой дуге, в пропасть. Они оба проследили, как далеко внизу, на глубине сотен метров, вспыхнуло пламя, после чего автоматика телефона мгновенно превратилась в пепел, всосавшийся в стену.

— Это была Сейла, верно? — спросил незнакомец, как ни в чём не бывало.

— Да, была,— выдохнул Фенгус, подумав, что теперь самое время повысить голос и потребовать объяснений.

Но, как ни странно, ему было почти хорошо — отпала необходимость говорить с женой, кроме того, случившееся можно было списать на этого странного типа… Пока он будет ехать домой, жена не сможет до него дозвониться… О‑о, стоп, откуда этот человек знает имя его жены?

— Пора бы уже дать объяснения,— промолвил он, решив, что молчание затянулось.

— Так ты меня не узнал?.. Я Хенрик Меска.

— Очень приятно, но это всё же не повод, чтобы выкидывать мой телефон…

— Ты же всё равно не хотел с ней говорить.

— Хенрик Меска? — Фенгус посмотрел на него как на привидение.— Хенрик Меска. Гермес. Вестник! Теперь я тебя узнал… Сколько же тебе лет?

Меска покачал головой.

— Ты слишком много хочешь обо мне узнать.

— Да… Я хорошо помню тебя ещё с тех времён, когда ты у меня учился, твои дела в корпорации et cetera.

— Почему ты отказался вернуться на Землю?

— Хотел заняться наукой. Я уже никогда не вернусь назад. Здесь меня ценят, уважают… Почему ты об этом спрашиваешь? Тебе что-то от меня нужно?

— Бартоломей Фенгус, тебе 50 лет, твои дети уже взрослые, твоя жена, гнусная сплетница, позорящая тебя перед подругами, втайне тебя ненавидит и считает ослом. Твои коллеги рассказывают о тебе анекдоты, финансирование твоих исследований урезают каждый год, и только безнадёжный оптимист может ещё надеяться на то, что циклотрон «Индевер» будет когда-нибудь запущен. Ты не хочешь идти домой, потому что дети только посмеются над тобой и откажутся общаться в реальности, а Сейла снова начнёт приставать со своими глупостями. Всё для тебя потеряло смысл. Год за годом ты читаешь лекции в университете, втайне желая сблизиться с компанией молодёжи, но боясь стать с ними запанибрата. Потому что понимаешь, что всё равно останешься для них чужим.

Прежде чем ответить, Фенгус молчал минуты две.

— Я не могу сказать, что ты в чём-то не прав. Но я не понимаю, что ты от меня хочешь?

— Ты разбираешься в теории нуль-пространства. Скажем так,— я предлагаю тебе работу.

Фенгус рассмеялся.

— Наверное, я не с того начал,— покачал головой Меска.— Я предлагаю тебе приключение. Опасное, очень опасное приключение. Но я надеюсь, что всё закончится хорошо, потому что сам рискую больше, чем ты. На самом деле работа всего на один день, но если у нас все получится, с Марса придётся исчезнуть. Тебе заплатят миллион марсодолларов. Это твой заработок за пять лет.

— Что я должен сделать? — на лице Фенгуса появилось выражение интереса.

— Ты, если не ошибаюсь, считаешься лучшим теоретиком нуль-пространства?..

— Нет, только не я! — засмеялся Фенгус.

— Но ты наверняка лучше всех разбираешься в техническом оснащении нуль-переходов.

— Ну, с некоторой натяжкой — может быть.

— Мне нужен нуль-переход на территории Ареса.

— Это невозможно!

— А если подумать?

— Что тебе там нужно? Протащить контрабандный товар?

Меска покачал головой.

— Те девять человек в подвале посольства Земли.

Фенгус вдруг так ясно увидел перед собой лицо Кятлин, до боли родное и такое молодое,— почти каждую ночь он видел его во сне. Это был словно золотисто-волшебный свет, просачивающийся из скрытых щелей,— только он один и помогал ему жить. Порой воспоминания выплывали из глубин памяти, эпизоды другой, тайной жизни оживали в его воспалённом мозгу, стараясь пробиться сквозь стенки трезвого сознания. Но он не давал им воли, боясь причинить боль самому себе. Он считал себя старым неудачником, не смеющим даже думать о любви. Теперь он услышал, что, оказывается, можно что-то сделать,— и нарыв лопнул…

— Что тебе известно о технике нуль-пространства? — спросил профессор взволнованно.

— Врата создаются отдельными магнитными парами. До тех пор, пока один из магнитов пребывает в возбуждённом состоянии, он через нуль-пространство цепляется за другой, образуя сингулярность. Сингулярность можно растянуть — чем больше сингулярность, тем проще это сделать,— тогда между двумя разделёнными расстоянием магнитами возникают Врата, или нуль-переход, с помощью которого можно мгновенно переместиться из одной точки пространства в другую. Магнитные пары создаются с помощью мощного потока энергии, после чего образовавшиеся сингулярности с примерно сантиметровым диаметром фиксируют в реакторах, которые называются «Горошинами».

Хенрик достал из-за пазухи плоскую фляжку, из кармана — металлические стаканчики, поставил их на краю парапета и наполнил.

Фенгус не чувствовал ничего, кроме затаённого страха, что всё может обернуться глупой шуткой.

Они выпили. Напиток оказался неплохим бренди.

— Почему ты это делаешь? — спросил Фенгус.— Как ты вообще попал на Марс?

Хенрик понюхал свой стаканчик, и на губах его промелькнула едва заметная грустная улыбка.

— Не энергия туннельного эффекта, и не гравитационный двигатель открыли людям путь к звёздам. Использование туннельного эффекта решило проблему энергоснабжения, но тепловое загрязнение практически убило Землю. Гравитационный двигатель дал людям возможность свободно передвигаться по Солнечной системе, но звёзды…— Он чуть виновато посмотрел в сторону.— Ты, конечно, знаешь это лучше меня — ведь даже Марс колонизировали только после того, когда двести лет назад изобрели Врата. Требуется совершить только одно космическое путешествие — всего одно! — после чего можно переходить с планеты на планету, как из одной комнаты в другую. Двести лет звёздные зонды с гравитационными двигателями на генераторах туннельного эффекта всё дальше и дальше улетали от Земли, устанавливая Врата везде, где только это было возможно. Двести лет, двести световых лет — это означает уже тысячи звёзд. Земляне пытались всё монополизировать, но…— Он поигрывал фляжкой и задумчиво смотрел по сторонам.— Я не говорю ничего нового,— ты и сам всё это знаешь. Марсиане построили свои космические верфи глубоко в облаке Оорта, которое не контролируется Землёй, и тоже выслали большое количество зондов. Отряды с Земли пытались их перехватить, и отчасти им это удалось. Информация строжайше засекречена, но, по непроверенным данным, где-то далеко среди звёзд, вероятно, не в самых дружественных Марсу мирах, есть по крайней мере пять человеческих поселений. Не секрет, что все, абсолютно все, у кого есть возможность посылать звёздные зонды, вооружают их до зубов, и как только обнаруживают более или менее интересный мир, первым делом устанавливают там радары и противоракетные установки…

Я нашёл Берег Штормов. Если другие — в первую очередь земляне — не утаили важную информацию, то это пока единственный найденный мир, где есть жизнь и где человек может обходиться без скафандра. Землянам не известно, где находится Берег Штормов. Мы решили хранить тайну до тех пор, пока это будет возможно, потому что, едва только земляне сумеют открыть нуль-переход на одной из планет, находящейся неподалёку звёздной системы, как через десять лет у нас на планете появятся те же самые истребители ООН, которые не дают жителям Марса чувствовать себя свободными людьми, поскольку параноики из Старого Мира всё время пытаются нас учить и навязывать нам свои правила. Никто из тех, кто видел небо Берега Штормов, не должен возвращаться на Марс, поскольку при сканировании можно восстановить картину расположения звёзд, после чего установить местонахождение планеты — раз плюнуть! Но всегда найдётся кто-нибудь, кто считает себя умнее других. Церковь Освобождения перебросила на Берег Штормов свои сингулярности и считает, что спасение землян-диссидентов — самое важное на свете дело… Дальше думай сам.

Фенгус медленно кивнул и осушил стаканчик.

— Когда ты планируешь начать?

— Указом Военного Суда ООН интересующие нас девять сканирований начнутся через пятнадцать часов — значит, мы должны добраться до пленников раньше.

— Сколько «Горошин» у тебя имеется?

Хенрик что-то быстро прикинул в уме.

— Пара сотен, может быть, чуть больше.

— Мало. Но я тоже смогу что-то достать. У меня нет пока конкретного плана, но на всякий случай нужно уничтожить линии энергопередачи Ареса. Ты сможешь это сделать?

Хенрик ухмыльнулся.

— В принципе, это возможно. Если, конечно, необходимо.

— Единственное, что мне сейчас приходит в голову,— это перебои в энергосистеме. Наши противники тоже нуждаются в энергии. У них, между прочим, есть система автономного питания, как и во всём городе… Если сможешь доставить «Горошины» в Арес, отправь людей в разные части города,— пусть включают и выключают реакторы, чтобы создавать помехи. Охрана и инженерные бригады часов за десять окончательно выбьются из сил. Я бы за эти десять часов смог собрать несущий контур, стабилизирующий сингулярность. У меня есть программа, которая очень чётко контролирует и в какой-то мере даже предугадывает поведение сингулярностей. Если я ничего лучшего не придумаю, то следует пойти этим путём. Думаю, сработает.

— Так что, обратно в твою лабораторию? — Хенрик рукой указал направление.— Если у тебя остались какие-то незавершённые дела, нужно с ними разобраться, чтобы в дальнейшем не возникло проблем. Может быть, у тебя есть какие-то запрещённые вещи, тайные банковские счета, что-то, что ты хотел бы кому-то передать? Я могу заказать разговор с любым местом.

Лицо профессора скривилось в горькой усмешке.

— Знаешь, оказывается, нет ничего, совсем ничего, что удерживало бы меня здесь. За свою жизнь я 32 раза (тридцать два!) переезжал с места на место… Самым ужасным было бы сейчас пойти домой и начать готовиться к следующему учебному семестру… Кстати, если у тебя есть свои дела, можешь меня не провожать.

Меска тряхнул головой.

— Дело не в том, что я тебе не доверяю… Хотя ты согласился быстрее, чем я ожидал… Могу я спросить, что заставило тебя так легко и быстро принять предложение?

Фенгус хмыкнул.

— Плохо ты выполнил домашнее задание. Кятлин.

— Да, Кятлин была твоей студенткой…Чёрт, Фенгус, у тебя действительно больше тайн, чем я думал!

Фенгус не торопился с ответом,— в этот момент он старался за безразличным смешком спрятать вдруг охватившие его неуверенность и страх. Он попытался заставить себя мыслить трезво и неожиданно понял, что в последний раз идёт вниз по этой лестнице. Конечно, Хенрик знает о нём намного больше, чем старается показать. Иначе, как он мог появиться в нужном месте и с удивительной лёгкостью заставить его захлопнуть дверь, за которой осталась вся его прежняя жизнь? А может быть, он просто стал катализатором? Стоя на безжизненных металлических ступенях, профессор вдруг ясно понял, что давно уже занимался самообманом, не желая видеть того, во что превратилась его жизнь, не желая замечать всю ту бессмысленную пустоту, что сопровождала его шаг за шагом.

⁂

— Папа, что такое на самом деле ветер?

В ответ раздалось сопение. Юноша посмотрел на сидевшего на диване мужчину и почти физически почувствовал, как желание послать сына куда подальше боролось в нём с присущими почти каждому человеку чувствами заботы, ответственности и любви к своим детям. А может быть, юноше просто хотелось видеть в своём отце то, что никогда не проявлялось внешне.

— Ветер… хм… ну, это то же самое, как если климатическую установку включить на полную мощность.

— А как он ощущается? Свободный ветер?

Диван скрипнул.

— Перестань. Примерно как на магистралях, когда их продувают… Очень неприятно. Дует отовсюду, и ты чувствуешь себя таким маленьким и беззащитным. Здесь гораздо лучше. Не думай об этом.

— Как чувствуется холод? И снег?

— Снег лежит на улице, пойди и посмотри. Кстати, его с каждым днём всё больше и больше.

Мужчина поднялся и встал напротив сына. Он не был стар, по крайней мере таких, как он, обычно не называют старыми, хотя из-за глубоких морщин на худом лице, длинного костлявого носа и теней вокруг глаз молодые девчонки не причисляли его к тридцатилетним (с которыми, в принципе, можно было закрутить интрижку), скорее всего, ему бы дали лет пятьдесят (с такими приятно поговорить, затем погладить папашу по щеке и пойти домой). Он был среднего роста, и тело его было в порядке. Впрочем, это означало лишь то, что у него имелись деньги по крайней мере на хороший модуль коррекции для желудка.

— Ты должен понимать, почему мы с мамой выбрали такую жизнь. Мы счастливы, что смогли покинуть Землю, давно уже превратившуюся в царство террора и центр глобальных катастроф. Здесь наше будущее, хотя пока вокруг только сырость и грязь. Я не знаю, когда мы сможем выходить на улицу без скафандров, но, может, ты это увидишь…

— Когда мне исполнится пятьсот лет! Папа, я помню, ты хотел уехать отсюда. Куда-нибудь, где есть трава, деревья и цветы,— юноша глубоко вздохнул.— Я знаю, ты мечтаешь о садах больших городов. И всё же, ты согласишься продлить свой контракт?

Мужчина вздрогнул и пристально посмотрел на сына. «Когда-то я сверху вниз смотрел на его светлую головку, теперь же вынужден снизу вверх смотреть в эти дерзкие тёмные глаза». Тот же цвет волос, и те же глаза — всё остальное от матери — хрупкость и красота. И странная, непреодолимая тяга ко всему необычному. «Я был ему интересен, пока был странен и непонятен,— подумал мужчина.— Молодой инженер, мечтавший попасть в Ледяной Ад. Но здесь все такие. А я теперь обыкновенный… навозный жук».

— Пока не знаю,— соврал мужчина.— Пойми, мы получаем здесь в два-три раза больше, чем смогли бы заработать в другом месте. Здесь есть вода…

— Тонкий слой полярного льда, который не может решить проблему с водоснабжением. Сто пятьдесят лет назад ядро кометы из облака Оорта было развёрнуто в наше сторону, и теперь каждый год на подножии Олимпа выпадает снег. Только здесь его можно собрать.

Мужчина грустно улыбнулся.

— Верно. Кстати, с каждым разом осадков становится всё больше. Правда, снег не очень чистый, и нам каждый раз приходится срезать нижний слой.

— Я не хочу провести здесь всю свою жизнь!

— Как будто я этого не знаю…

— Ты говорил, что инспектора с Земли не скоро здесь появятся. Но все, что здесь создаётся,— каждое изобретение, любой кусочек текста, картина или нота,— всё становится собственностью землян, а защита авторских прав служит для них лишь прикрытием. Хорошо, что они пока не требуют платить налог за использование алфавита! В биолабораториях Марса позволено синтезировать только рыбные продукты. Нас больше не пускают на Землю без имплантированных чипов слежения, да ещё требуют, чтобы каждый гражданин Марса обзавёлся им за свой счёт. Естественно, с «универсальной» кодировкой, чтобы ООН‑1 могла за нами следить. Они хотят, чтобы мы предоставили полную свободу действий их «гуманитарным» миссиям, что стремятся преподавать в школах свои жалкие, никчёмные теории, годные лишь на то, чтобы служить фиговыми листиками, и называют это величайшим достижением современной мысли…

— Что ты вообще об этом знаешь! — Тон мужчины был резок.— Ты слишком молод, чтобы понять, насколько мизерно то, о чём ты говоришь, как свободны мы на самом деле, хотя и должны делать вид…— Он сменил тон на более спокойный.— В жизни есть свои правила, Карл, пожалуйста, учитывай это.

— Конечно, есть. Но мы не должны так жить. Мы не должны изучать утверждённую и признанную властями историю, мы не должны умирать тогда, когда христиане скажут, что наше время истекло. Мы не должны давать возможность Большому Брату следить за нами, заглядывая нам через плечо. Мы не должны платить налоги Земле, потому что на эти деньги они построят новые боевые крейсеры, которые против нас же и направят. Мы хотим быть только свободными! Хорошо, что на Земле жизнь человека почти ничего не стоит, иначе бы ни вы с мамой, ни миллионы других не оказались здесь. Но я не хочу быть их тылом, их концентрационным лагерем, их помойкой. И у нас есть шанс! Все, кто чего-то стоят, должны отправиться в туман Берега Штормов, где нет ни корпораций, ни судебных исполнителей, ни религиозных придурков, ни конформистов, ни легальных обманщиков (называющих себя адвокатами), ни военных, ни политиков, ни всех тех, кто лезет сюда с Земли вместе с холерой и тараканами…

— Карл, ты не должен так говорить! — Тон отца стал ещё более гневный и резкий.

— Почему? Нас что, подслушивают?

— Нет… Думаю, нет, но…

— Но ты боишься, что подслушивают, боишься за своё место…

— Глупый мальчишка! Ты сам не знаешь, что говоришь! Люди не уходят, а просто пропадают! На Земле частные нуль-переходы запрещены, на Марсе за этим внимательно, присматривают спецслужб землян. В прежние времена через представительские Врата Марса сюда действительно легко могли попасть все желающие — Марсу нужны были люди. Но теперь этот «односторонний туризм» прекращён… Никто не сможет защитить нас от террора! Таких, как мы, здесь много, каждый делает своё дело и не суёт нос, куда не следует. Неужели ты, сопляк, не понимаешь,— если хочешь жить, не повышай голоса!

Не найдя ответа, парень покраснел.

— Марс становится цивилизованней с каждым днём, и мы имеем возможность реально влиять на этот процесс. Здесь не будет ужасов Земли. Но чтобы прижиться на Марсе, мы не должны противопоставлять себя местным. Тебе скоро двадцать, пора уже научиться отвечать за свои слова. Пойми, ты можешь доставить всем нам большие неприятности. Прошу, обещай мне… Я знаю, что вы с друзьями обсуждаете всё это, и как бы я ни запрещал, всё равно вы будете это делать. Но обещай мне, что будешь осторожен. Старайся больше молчать, если рядом незнакомые люди. И главное — не пытайся кого-то убедить. Ты бы лучше учился… Вероятно, когда ты станешь достаточно умён, то поймёшь, что человека невозможно переубедить — он или понимает тебя, или не понимает… Обещаешь?..

Подумав секунду, юноша кивнул.

— Это я могу обещать.

— Хорошо,— мужчина улыбнулся и пошёл в сторону дивана.

— Папа…— Быстро произнёс Карл.

Мужчина остановился. Он не повернулся, и сын услышал лишь слабый, раздражённый вздох.

— Дедушка вернулся. Почему ты с ним не хочешь поговорить? Почему я не могу с ним встретиться?

— Это он попросил тебя разузнать все о коммуникационных системах Ареса? — Голос раздражённым и угрожающим, словно надвигающаяся гроза.

— Ну… да. Только я не знаю, что он хочет.

— Парень, мы только что обсудили это,— я не могу тебе ничего запрещать, ты совершеннолетний, но если ты станешь помогать деду, я публично отрекусь от тебя. Я ничего не хочу знать о твоём деде, мне очень жаль, что нельзя выбирать родителей своей жены. Я живу здесь. И если тебе это не нравится — катись к чёрту.

— Но мама…

— Оставь маму в покое! То, что происходит между мной и твоей мамой,— это наши дела, и не суй туда свой нос. Иди и подумай обо всём хорошенько.

Отец вытолкал сына из комнаты и захлопнул дверь.

— Ссорились? — услышал Карл тихий вопрос.

Собираясь с мыслями, он остановился посреди коридора, соединяющего комнаты сектора.

— Ссорились,— согласился он грустно и повернулся, чтобы посмотреть на того, кто задал вопрос.

Это была девушка, старше его на пару лет. Она стояла, опершись рукой о стену, и смеялась.

— Ты снова улетела,— заметил парень мрачно.

Девушка прищурила глаза, чтобы чётче его разглядеть, и на лице её вновь появилась улыбка.

— О да… я сейчас далеко отсюда… Это просто здорово, намного лучше виртуальности…

— Что ты приняла, идиотка?

— Не знаю, Таур дал.

— Это твой новый кавалер? Где он достаёт эту дрянь? Сам-то он её употребляет?

— Оставь, братишка. Он хороший. И он мне нравится. Я не знаю, кто он, но у него много денег,— сестра привалилась спиной к стене и деловито спросила: — Ты встречался с дедом?

— Откуда ты знаешь?

Девушка хмыкнула. Её волосы были стянуты небрежным узлом, и она каждый раз нервно вскидывала голову, когда непослушные пряди падали на лицо. Она была намного ниже брата и чуть полнее.

— Вы с отцом так кричали друг на друга, что в моей комнате было слышно,— она махнула в сторону открытой двери.— Таур интересовался дедушкой, говорил, что хотел бы лично познакомиться с Гермесом… Если это возможно… Я хотела бы сделать ему приятное.

Юноша побледнел, но девушка, к счастью, этого не заметила,— мимо прошёл кто-то из общих знакомых, и они оба машинально ответили на приветствие.

— Хорошо, я передам деду, если увижу его.

— Братишка, ты плохой. Нельзя держать деда только для себя!

— Я действительно его не видел.

— Малыш, ты не умеешь врать. И когда ты в следующий раз захочешь, чтобы я стала моделью для какой-нибудь твоей виртуальной игрушки…— Голос девушки стал стеклянным.

— Перестань, Вика. Конечно, я передам деду, что ты хочешь его видеть… Если встречусь с ним.

Девушка рассмеялась, подошла к брату и поцеловала его в щеку.

— Карл, ты гадкий врунишка,— произнесла она, глядя на него искоса.— Но всё равно я тебе верю. Кстати, твоя невеста была на линии. Хотела с тобой поиграть. В то время, когда ты орал на отца.

— Ты опять заходила в мою комнату! И она не моя…

— Ты даже не спросил, кто звонил,— сказала старшая сестра, направляясь по коридоре к своей комнате.

Карл мрачно поглядел ей вслед, затем вошёл в свою комнату и закрыл за собой дверь. Сюда, в нижний город полярного Марса, в Ледяной Ад, они с сестрой попали, будучи уже почти взрослыми, и им даже понравилось, что четыре комнаты в двадцатиметровом коридоре были расположены далеко друг от друга.

Парень вылез из своего потрёпанного комбинезона, опустился в большую, удобную ванну и натянул на голову шлем для входа в виртуальность. Комната пропала. Карл обнаружил себя сидящим в огромном зале. Из высоких, открытых окон которого виднелись медленно уплывающие куда-то вдаль коралловые островки, под синим-синим небом плескались голубовато-прозрачные воды, а там, где помельче, виднелось морское дно, всё в радужных переливах. Лишь тихая волна отражала лёгкую рябь зелёных верхушек скалистых островов. Они показывались из воды всё чаще и чаще, а где-то справа на горизонте проглядывал большой участок суши. Карлу место было знакомо, но он никак не ожидал, что окажется именно здесь. Хотя — пусть! И он решил играть дальше. Карл поднялся с трона, усмехаясь, бросил взгляд на свой наряд, на белые облегающие брюки и кожаные ботинки, ещё раз ухмыльнулся, с удовольствием потянулся и осторожными кошачьими шагами ступил через открытую дверь на балкон. Искусственный остров парил над водой на высоте двадцати метров, похожий на огромную черепаху, покрытую домиками, словно моллюсками, снаружи к нему лепились балконы, лестницы, тросы и прочие архитектурные детали, по бокам ровными рядами тянулись этажи с шестиугольными оконными проёмами высотой 5—6 метров. Светло-жёлтое солнце стояло почти в зените, было жарко, и лёгкий ветерок, шевеливший волнистые волосы юноши, не приносил облегчения. Карл отступил внутрь помещения, в тень, где было прохладнее. Наверху, в носовой части этого странного сооружения, располагался огромный зал площадью в сотни квадратных метров. Пол устилала черно-жёлтая каменная мозаика, потолок из зеленоватого и красного мрамора с лепным рисунком плавно возносился на десятки метров вверх. Сквозь окна просачивался ажурный свет, и ветер шевелил разноцветные ленточки. Зал был заполнен празднично накрытыми столами, расставленными совершенно хаотично. Скорее всего, на столах были остатки шикарного ужина. Большая часть гостей спала под столами, а те, кто ещё держался на ногах, не обращали на Карла никакого внимания, будто бы его и вовсе не было.

Карл разглядывал шикарный стул, стоявший на почётном месте,— тёмного дерева, обитый чёрным бархатом с золотым орнаментом. Что-то было не так, но Карл никак не мог понять, в чём дело.

Времени на размышления уже не оставалось, так как на заднем плане показались пять девчонок-подростков с внешностью опасных преступниц — полуголые, затянутые в чёрную кожу, с одинаково худыми острыми мордочками. Они все были небольшого роста и по-птичьи быстры. Взгляд Карла остановился на одной из них, сомнения его рассеялись, и он улыбнулся. На предводительнице «банды» были сапоги до колен, отороченное сталью бикини, а за спиной развевался длинный чёрный шёлковый плащ. Она остановилась возле Карла, бросила на него косой, безразличный взгляд, схватила со стола какой-то фрукт и начала грызть, в то время как её напарницы разбежались по залу и принялись приставать к гостям, выбивать из-под них стул, опрокидывая на пол тарелки с едой…

— Слушай, Терц, это некрасиво! — ухмыльнулся Карл.

Не обращая на него внимания, девушка с сатанинским выражением лица следила за тем, что вытворяли её подруги. Гости не смели или не хотели сопротивляться вновь прибывшим, некоторые только пытались отстраниться от них. Один гость валялся без чувств, прибитый бараньей ногой, другого пытались утопить в ведре с вином. Карл сначала усмехался, глядя на всё это, затем решил, что пора вмешаться, так как дело зашло слишком далеко. Как? Он вышел вперёд, схватил пару девчонок за воротники и приподнял. Его руки действовали сами по себе, не оставляя времени о чём-то подумать. Карл столкнул девиц лбами и выбросил в окно. Что с ними стало, он не успел посмотреть,— на него угрожающе надвигалась Терц. Отразив первый удар, странный и бесцельный, Карл повалил девушку на стол. Глядя на неё, бессильно лежавшую перед ним, Карл понял, что ситуация изменилась,— он нагнулся и поцеловал её, одновременно разорвав на ней одежды. Плащ тихо соскользнул на пол,— юноша не мог оторвать глаз от маленьких, немного вытянутых грудей. Он наклонился, чтобы поцеловать их, но вдруг обернулся. Интуитивно он почувствовал, что что-то не так, но что именно — было непонятно. Две другие остававшиеся в зале девушки, казалось, примирились с гостями, по крайней мере, за столами не происходило ничего необычного, и всё же… Карл опять начал действовать, прежде чем понял, что именно хочет сделать,— и снова почувствовал, что происходит что-то непонятное, неправильное. И дело было вовсе не в том, что сценарий вёл за собой его виртуального героя — во многих играх на таком принципе строилась работа обучающего уровня — но… что-то его беспокоило. Карл закинул девушку на плечо и отправился искать более спокойное место. Но ему не удалось найти в огромном зале ни одного укромного местечка,— комнаты, плавно переходившие одна в другую, не имели дверей, а все потайные уголки были уже заняты — кто-то спал, свернувшись калачиком, кто-то вёл неспешную беседу, кто-то занимался любовью… Единственное тихое место могло быть на носу, в «голове» черепахи, где располагался отсек управления.

Комната с зелёно-красными мраморными стенами и деревянным тёмным потолком действительно оказалась пустой, свет в ней был пригашен. Одна стена представляла собой огромный пустой экран, под которым на пульте мелькали огоньки, словно на дискотеке. Имелся там и большой, удобный диван. С двух сторон сквозь большие овальные окна открывался вид на море.

Терц вела себя слишком пассивно,— она даже не пыталась сопротивляться, когда Карл стянул с неё сапоги. Но больше он ничего не успел,— от балконной двери бакборта послышалось какое-то неясное щебетание, а в следующую секунду в оконном проёме появились те самые девы, которых Карл выкинул из зала. Они зализывали раны, полученные при падении, и хотели как можно скорее нажаловаться своей предводительнице на Карла… Терц подхватила свои сапоги, и тут только юноша понял, что девушки не собираются на него жаловаться, а что-то замышляют… Следом за ними в комнату полезли негры с луками в руках. Одновременно в окнах появились и гости, которые ранее веселились в зале, и вскоре в помещении разгорелся настоящий бой.

Карл сорвал с пояса пистолет. Каждый раз, когда он нажимал на курок, вспыхивал синеватый луч, на мгновение освещавший то, что оставалось от поверженного врага, и огромную, с футбольный мяч, дыру, прожжённую в палубе. Расчистив место вокруг себя, Карл осмотрелся. Шестеро гостей (пивные рожи, обычно совершенно безобидные) придумали свой способ избавиться от врагов,— они приподняли стол и, как щитом, выталкивали негров за борт. Следом за неграми полетел и стол, некоторые из оборонявшихся тоже выпали в окно, и те, что остались, принялись поднимать своих приятелей обратно на борт.

Карл смотрел вокруг, пытаясь понять, почему вообще подобное могло случиться? Оказалось, что их летательный аппарат опустился слишком низко к воде и задел днищем небольшой островок. Карл решил подойти к пульту и скорректировать полёт. Он был уверен, что легко с этим справится, но внезапно его окружили невесть откуда появившиеся негры, и в следующую секунду он оказался пригвождён к стене стрелами. Боль была ужасной,— намного сильнее, чем он ожидал, и чем, как он был уверен, должны были допускать нервные трансляторы. Терц также оказалась захваченной в плен. К ней подтащили одну из девчонок, раздетую и истекающую кровью. Руки девчонки связали за спиной, рот заткнули, чтобы не кричала, и подвесили за ноги к балке. Резкий взмах кривым мечом.

— Та-ак…— протянул один из негров, разглядывая Карла. — Терц — следующая. Спасти её может только одно — зови сюда своего деда.

Карл поднял руку и провёл ладонью по лицу. Он ничего не чувствовал, и его охватила паника. Огромная туша перед ним ухмыльнулась, окинула парня презрительным взглядом и знаком велела приниматься за Терц.

Карл снова сконцентрировал взгляд на своей руке, пытаясь почувствовать каждый нерв, представляя, как он поднимает её и подносит к лицу… и пальцы схватили только воздух.

— Проклятье!

Карл попытался достать из-за пояса кинжал, но стоявший перед ним негр первым выхватил оружие, затем лениво и не спеша он поднял лук и стрелой пригвоздил ладонь Карла к стене. Приступ боли заставил юношу дёрнуться. Теперь он не мог даже двигаться.

Что-то негромко щёлкнуло, и мир провалился во тьму и пустоту.

Секунду-другую Карл приходил в себя, затем снова попытался поднять руку — на этот раз ему это удалось, пальцы нащупали гладкую поверхность шлема и зажим на нём. Карл дёрнул защёлку и снял с головы шлем. Бросив шлем на пол, юноша приподнялся. Освещение было тусклым, но Карл сразу понял, что в комнате он один. Юноша освободился от проводов и вылез из ванной. Вода стекала на ковёр, пока он искал полотенце. Вздрагивая от холода, он постучал согнутым пальцем по слабо мерцающему прямоугольнику на стене. Ничего не произошло. Юноша быстро обтёрся полотенцем, подошёл к столу и стал просматривать сообщения.

— Выполнение программы прервано,— пробормотал он.— Перебои с питанием. Нет связи с сервером. Полная перезагрузка… Да как же так?..

За дверью послышался негромкий скрип. Карл замер. В дверь что-то с силой ударило. Карл окинул комнату взглядом, схватил комбинезон и бросился к противоположной от двери стене. После недолгой борьбы с крепежами, он сорвал со стены одну из лёгких облицовочных панелей и отбросил её в сторону. Под облицовкой находилась маленькая дверь (скорее даже не дверь, а люк), ведущая в большой коридор. Дверь можно было использовать только в аварийных ситуациях. Карл схватился за ручку и едва не задохнулся от ужаса,— красный огонёк, горевший на ручке, означал, что замок, открывавшийся только изнутри, был не заперт. Юноша осторожно приоткрыл дверь, выглянул в коридор и на расстоянии двадцати метров от себя увидел человека, который тотчас же метнулся в его сторону. Карл отшатнулся назад, захлопнул дверцу, надавил на ручки и понял, что замок не работает. На то, чтобы что-то предпринять, времени уже не оставалось. Карл пятился назад от двери, лихорадочно оглядываясь по сторонам в надежде найти что-то, что можно было использовать, как оружие. Как назло — ничего подходящего.

Обе двери распахнулись одновременно. Раздался негромкий хлопок, и мужчина, забравшийся в комнату через аварийную дверь, удивлённо остановился, схватился за грудь и упал.

— Есть там кто ещё? — спросил тот, что стрелял.

— Я не видел,— с облегчением выдохнул Карл.— Ну, дед, ты явился в самый подходящий момент…

— Точнее, в последний момент.

Мужчина вошёл в комнату, и Карл увидел у него в руке чёрное, похожее на пистолет, оружие. Юноша поднялся на ноги, а Меска подошёл к лежавшему на полу телу и перевернул его.

— Ты его знаешь?

Карл хлопнул ртом, будто рыба на суше, и со злостью на себя самого кашлянул в кулак.

— Это Таур, новый парень Вики.

Пожилой мужчина степенно кивнул.

— Тогда ничего удивительного. Я проверил — снаружи дверь никто не открывал, кроме тебя и твоей сестрицы. Шлюха и наркоман — их использовать было проще всего.

— Знаешь ли, дед, у тебя очень оригинальное отношение к собственным внукам.

— Суров, но справедлив,— так оно и есть, хотя мне и противно использовать официальные лозунги ООН. Сматываемся отсюда.

— А Вика? И мама с папой?

— За маму не беспокойся, она уже на Штормах. Вика пусть сама выпутывается,— она это заслужила. Твой папаша прекрасно себя здесь чувствует, но если бы это зависело только от меня, он давно бы жарился в аду.

Карл недовольно засопел, но время для спора было неподходящее. Парень быстро влез в комбинезон и поспешил за дедом.

В коридоре царил полумрак, в центральном проходе, куда они вышли, также горели только аварийные огни.

— Почему так темно?

— В Альборе и Тулузе вышли из строя силовые кабели. Прометей и Туррена тоже остались без электричества.

— Это невозможно!

— Четыре часа тому назад на расстоянии десяти тысяч километров от Олимпа взорвалась комета, один из её осколков угодил в энергетический центр Ареса. Люди не пострадали, но все силовые линии вышли из строя. В Киммерии, по слухам, сгорел контакт в момент подключения.

— Для серверов и системы связи предусмотрена автономная система питания.

— Электричества нет уже четыре часа, но на связи это не должно было отразиться. Для того чтобы поддерживать систему связи в рабочем состоянии, много электроэнергии не требуется.

— Этот ты помог мне выйти из виртуальности?

— Нет, а что случилось?

— Чтобы добраться до тебя, мне устроили ловушку.

— Значит, помог я. Честно говоря, я не поверил, когда ты заявил, что охрана тебя не выследит, а если и выследит, то не сможет проникнуть в систему. Я настроил контрольную систему на ключевые слова — «дедушка», «Гермес», «Хенрик Меска»,— и едва только они прозвучали, одно за другим, с очень незначительными интервалами, мой контролёр взорвался и вывел из строя местный узел связи. Ладно, поторопись, у нас каждая секунда на счету!

Но вместо того, чтобы прибавить шаг, Карл остановился.

— Слушай, дед, Терц, скорее всего, тоже попала в переплёт. Нужно забрать её с собой.

Хенрик тихо выругался.

— Она участвовала в игре?

— Да. Ей как раз собирались вспороть живот.

— Где она живёт?

— Где-то здесь, по-моему… Второй коридор налево… Если не ошибаюсь…

— Номер?

— 512‒BЗ‒C‒92.

— Ты никогда у неё не был?

— Нет.

— Чёрт! Тогда поспешим!

— Куда мы вообще направляемся?

— За город. Там у меня свой нуль-переход.

Юноша еле-еле поспевал за дедом.

Меска уже разглядывал дверь, когда Карл наконец догнал его.

— В памяти замка есть твой личный код? — спросил он нетерпеливо.

— Вряд ли. С чего бы вдруг,— пробормотал парень.

Для верности он всё же надавил как следует на кнопку замка. Как и следовало ожидать, дверь не открылась.

Хенрик выругался ещё раз, вынул из-за пояса пистолет и рявкнул:

— Отойди назад!

Пистолет издал тихий хлопок, и от облицовки двери рядом с замком полетели искры. Хенрик выстрелил ещё раз, затем ещё, затем вынул из кармана нож и вставил лезвие в механизм замка. Поковырявшись в замке, он убрал пистолет и нож.

— Помоги,— кивнул он внуку.

Вместе они отодвинули тяжёлую, надсадно скрипящую дверную панель.

— Терц? — Карл смотрел на неподвижно лежавшее в ванне белое тело.

Хенрик склонился над мокнущей в ванне девушкой, хмыкнул и разом выдернул из распределителя все провода. Одним движением обесточив всю аппаратуру, он замер ненадолго, сжав пальцами запястье девушки. Через несколько секунд она вздрогнула и открыла глаза.

— Что?.. Я… Где?..

Непонимающий взгляд бесцельно скользил по комнате.

— Подъём. Электричества нет,— произнёс Меска, бросив девушке полотенце.

— Как ты себя чувствуешь?

Девушка вдруг дёрнулась всем телом и вскрикнула, словно от боли. Обхватив руками живот, она ощупывала его до тех пор, пока не убедилась, что раны на нём нет.

— Что со мной случилось? Было так больно…

— Всё в порядке, вероятно, аппаратура полетела.

Девушка скорчилась, зажав голову между коленями. Ей требовалось время, чтобы прийти в себя. Но уже через минуту она вскинула голову и, сдвинув брови, строго посмотрела на стоявших перед ней мужчин.

— Что вы делаете в моей комнате? Кто вы такие?

— Я — Карл,— произнёс юноша, удивлённо глядя на Терц.— А это мой дедушка.

— Карл? Хм…— взгляд её выражал одновременно интерес и сомнение.— Я представляла тебя немного другим…

— Честно говоря, я тоже представлял тебя иначе,— пробормотал Карл.

— Я пришёл за Карлом, чтобы увести его отсюда,— вмешался Хенрик. — Положение серьёзное, поэтому мы решили и тебя забрать с собой. Мы должны поторапливаться. Накинь на себя что-нибудь — по дороге поговорите.

— Вы бы не вышли на минутку?

Меска сдержал вздох.

— Да, естественно, если это ускорит дело. Но каждая секунда дорога. Пожалуйста, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, побыстрее!

Он схватил Карла за рукав и буквально вытолкнул его из помещения.

— Эээ…— успел лишь произнести Карл, а они уже стояли в коридоре, переминаясь с ноги на ногу.

— Что?

— Нам долго ждать?

— Ты знаешь, как заставить женщину быстро одеться? Раздевать их мы ещё как-то можем научиться, а вот одеваться они должны сами. Чёрт подери, в виртуальности они на всё способны, а в реальности не могут даже быстро одеться…

— У нас же совсем нет времени.

— Ты сам меня сюда привёл.

— Но я…

Хенрик бросил на внука острый взгляд.

— Ты её живьём раньше и не видел?

Карл сглотнул и отрицательно мотнул головой.

— И она не совсем такая, какой ты её представлял?

— Ну… да…

— Дай-ка я догадаюсь — черты лица похожи, поскольку ты её всё же узнал,— но она не стройна, как антилопа, и фигура у неё далеко не идеальная, тело не тренированное, немного полноватое, так?

Карл снова кивнул, хотя и не хотел соглашаться с дедом.

— Знаешь, большинство девушек именно такие. Терц ничем не хуже других — высокого роста, не страдает избыточным весом. Ты в её глазах тоже не бравый гвардеец, а, скорее, плоскостопный пингвин. По духу же она — твоя девчонка, поэтому можете и дальше встречаться в виртуальности. Вообще-то… Тебе должно быть стыдно! Ты же прекрасно знаешь, что таких особей, каких вы размножаете в виртуальности, на Марсе не сыщешь! На Земле когда-то были, но и там этому грёбаному шаблону соответствовало не более одного процента всего населения.

— Почему она сама не вышла из виртуальности? — Карл покраснел и решил перевести разговор на другую тему.

Меска хмыкнул.

— Может быть, шок… Не знаю. Вероятнее всего, потеряла сознание. Хорошо, что мы подоспели.

Не прошло и пяти минут, как девушка вышла из комнаты. Она была в коричневатом комбинезоне, на ногах странного вида сапожки. Первым делом Хенрик наклонился и потрогал их.

— Они, как, удобные?

Девушка посмотрела на Карла широко раскрытыми глазами, вероятно, хотела спросить, не сошёл ли старик с ума? Её глаза были цвета синего неба, большие, в чертах лица не просматривалось птичьей худобы, но неожиданно для себя Карл подумал, что живое, естественное и подвижное, её лицо было приятнее виртуальной маски.

— Нам, возможно, придётся бежать,— объяснил он странное поведение деда.

— Ну… Я довольно часто их надеваю… Они удобные.

— Тогда — вперёд.

⁂

— Есть! — Карл нажал последнюю клавишу на своём переносном терминале, облегчённо выдохнул и повернул ручку люка.

Хенрик тут же поднял тяжёлый металлический круг и подсоединил к датчикам свой контролёр.

— Можешь отсоединяться. Двигаемся! — Он забросил на плечи большой мешок и встал на ведущую вниз лестницу.— Терц — за мной, потом Карл. Фенгус, ты последний, закроешь люк.

Трое оставшихся наверху наблюдали за тем, как Хенрик исчезает во тьме кажущегося бездонным провала.

— Как он там видит? — спросила Терц.

— В лицевые щитки скафандров встроены инфравизоры,— объяснил Карл.— Давай, теперь твоя очередь.

Терц убедилась, что Карл прав, когда все спустились вниз, свет наверху погас и автоматически включились встроенные инфравизоры.

Они находились в уходящем в даль, извивающемся коридоре округлого сечения с диаметром в шесть метров, по стенам которого тянулись многочисленные провода и трубы.

— Сколько, ты говоришь, до города? — поинтересовался Фенгус.

— Километр. Я специально выбрал люк, который не виден из городского купола, но охранники могут запеленговать наш нуль-переход, да и следы на снегу нас выдадут.

Он поставил на землю автомат размером с собаку и включил его. Робот быстро зашагал вперёд.

— Пойдём,— махнул рукой Хенрик.

Места было так мало, что пришлось идти гуськом друг за другом в той же очерёдности, как они спускались по лестнице.

— Слушай, Хенрик, у нас на пути только один шлюз. Когда мы откроем Врата на Берег Штормов,— из вакуума или из разреженной атмосферы Марса, разницы никакой,— навстречу нам ударит порыв шквального ветра.

— Мы не станем открывать Врата прямо на Берег. Чтобы нас не выследили, мы используем две промежуточные станции. Я не должен говорить об их месте расположения, но для многих уже не секрет, что первая расположена на спутнике пятой планеты Проциона… Так, давайте мысленно ещё раз пробежимся по плану. Мой робот движется первым и блокирует камеры наблюдения. Он выглядит, как местные роботы, так что есть надежда, что даже после просмотра записей охранники не сразу поймут, что произошло. Добравшись до цели, мы откроем дверь шахты лифта и поднимемся по ней на нужный нам этаж. Риск состоит в том, что если охранникам хватит ума сопоставить отключённые камеры и тревогу в системе блокирования лифта, то они смогут понять, откуда мы идём. Поэтому нам придётся поторопиться. Вырежем дыру в стенке сектора. Стена двухметровая, и в ней наверняка есть контрольная сетка, поэтому времени у нас останется в обрез. Я пущу в помещение газ, и все, кто находятся в нём без скафандров, включая пленников, будут в отключке. Мы должны будем быстро надеть на них скафандры из мономолекулярной плёнки,— при переходе может резко упасть давление. Эта задача для вас троих, я тем временем заминирую помещение и, если потребуется, прикрою вас…

— При всем моем уважении, хотя мне очень неприятно снова заводить этот разговор, всё же должен сказать. Я понимаю, почему с нами Карл — он специалист по компьютерам. А эта девчонка…

— Не будь брюзгой,— Хенрик шёл впереди, не оборачиваясь, но в его голосе можно было ясно расслышать смех.— Во-первых, Терц очень хотелось с нами пойти. Я объяснил ей, что это не виртуальная игра и, случись что, «escape» не нажмёшь, а, значит, умереть придётся по-настоящему, так что она знает, чем рискует. Во-вторых, в виртуальности на неё с Карлом напали, и у меня есть основания подозревать, что произошла утечка информации — в данном случае это выражение является эвфемизмом слова «предательство». Кроме них двоих, я не могу никому доверять. Итак, как только наденем на пленников скафандры, Фенгус попытается установить свои переносные Врата. Трудно сказать, что из этого получится,— там все стены забиты магнитными потоками, делающими сингулярности нестабильными. Они, конечно, не всегда активны, иначе бы местные жители светились в темноте, но Врата будут обнаружены за миллисекунды. Поэтому нам нужно будет найти и вскрыть какую-нибудь водопроводную трубу…

— Так ты собираешься создать защиту? — Вздохнул Фенгус.— Это и есть твой хитрый план?

— Эй, расскажите и мне о нём,— вмешался Карл.

— Для стабилизации нуль-перехода энергии практически не требуется, ток нужен только для питания автоматов,— начал объяснять Фенгус, тщательно подбирая слова попроще.— Размер сингулярности десять в минус тридцать пятой степени метров. Расположенные вокруг неё «Горошины» — это миниатюрный атомный реактор, и их ищут именно как мини-реакторы. Элементарную сингулярность засечь невозможно, в сердце реактора она неплохо защищена… Собственно, пространство вокруг нас кишит постоянно появляющимися и тут же исчезающими сингулярностями, но это уже из области чистой теории… Контур, который растягивает уже имеющуюся сингулярность на пару метров, смог бы собрать и ты. Помехи вносит именно пространственная деформация в непосредственной близости от Врат. Гравитационную постоянную мы изменить не можем (её саму следует брать в расчёт), а вот электромагнитное излучение даёт надёжную защиту. Хорошая защита может обеспечить металл, но и вода может с этим справиться, если с помощью её создать замкнутый электромагнитный контур, изменения показателей, фиксируемых приборами, расположенными вне контура, будут минимальными…

— Может быть, закончим эти технические разговоры и кто-нибудь просто объяснит мне, что мы собираемся делать? — вмешалась Терц.

Фенгус обиженно умолк, а Хенрик, должно быть, снова усмехнулся.

— В общем виде план таков,— в голосе Хенрика, однако, не был слышно даже намёка на смех.— Арес вот уже около десяти часов находится в состоянии тревоги. Вы все уже в курсе, что руку к этому приложил я. Все, с кем я работал, знают час, на который я назначил начало операции. Поскольку есть опасения, что произошла утечка информации, мы начнём действовать на четыре часа раньше намеченного срока. Но это означает, что помощи нам ждать не приходится. Итак, мы врываемся в помещение, где содержатся пленники. Если находим всех девятерых, то Фенгус начинает работать над Вратами, а я буду стрелять во всех, кто попытается нам помешать. Если сразу пленников не найдём, то дальнейший ход событий будет зависеть от Карла, который попытается вытянуть информацию из внутренней компьютерной сети ООН. Если пленники будут освобождены, а Фенгусу не удастся открыть Врата,— разбегаемся, чтобы дать профессору время. Тут уж, как повезёт.

Шедший впереди робот остановился около шкафа с кабелем.

— Мы на месте. Отсюда — наверх.

Видимо, Хенрик мог управлять роботом на расстоянии, потому что тот сделал именно то, что и требовалось,— перерезал пару кабелей и нырнул в шахту. Где-то наверху замигал свет.

— Теперь поспешим!

Вверх по лесенке они карабкались, как пауки, то и дело посматривая с опаской на висящую над головой кабину лифта.

— Здесь.

На нужном этаже Хенрик по-простому вставил рычаг в створ между дверьми лифта, и вскоре все уже стояли в очередном пыльном коридоре. Мужчины сбросили свою поклажу на пол, Карл достал терминал и принялся постукивать пальцами по клавиатуре. Хенрик закрепил на стене колесо диаметром около метра, а Фенгус растянул пластиковую плёнку, которой Терц прикрыла работающего с терминалом Карла. Колесо на стене выбросило сноп искр, на пол посыпалась щебёнка,— каменная стена дала трещину. Фенгус открыл баллон с газом. Плёнка тотчас же взлетела вверх, но Хенрик успел прижать её края к стене. Дыра была уже глубиной с метр, и ноги людей утопали в мелкой щебёнке, вылетавшей из стены. Карл оторвал взгляд от дисплея и произнёс:

— Объявлена общая тревога. Теперь они знают, что мы здесь.

Делать было нечего, кроме как следить за увеличивающейся дырой в стене.

— Ты мог бы дать мне пистолет,— обратился Фенгус к стоявшему рядом Хенрику.

— Только сейчас придумал? — Усмехнулся тот.— Ты уверен, что не перестреляешь всех нас?

— В виртуальности я частенько постреливал.

— Но не в человека. Я уже говорил, что здесь нет кнопки «escape». Смерть — это смерть. На, держи.

Он выдернул из-за пояса пистолет и протянул профессору.

— Мой пистолет намного меньше твоего.

— Теперь будем размером оружия мериться…— успел пробормотать Хенрик перед тем, как стена обвалилась и проход заполнило облако пыли.

Меска первым прыгнул на другую сторону пробитого в стене прохода и повёл стволом пистолета по сторонам.

— Всё чисто. Давайте.

Первой, неловко двигаясь, пролезла Терц, затем Фенгус забросил в пролом вещи, потом уже пролезли остававшиеся по другую сторону стены мужчины. Они оказались в тёмной и грязной комнатке — такие порой встречаются даже в очень солидных заведениях, их используют, как подсобные помещения, либо просто запирают и забывают.

— Туда,— указал направление Карл.

Где-то совсем рядом, за стеной, послышались удаляющиеся шаги и крики. Хенрик закрепил на стене короткую трубку и, убегая, заговорщики услышали, как позади них прогремел взрыв.

— Здесь нам надо бы пройти прямо,— сказал Карл, остановившись и хлопнув ладонью по стене.

— Значит, пройдём.

Хенрик нарисовал на стене круг,— полоска была не толще следа маркера, но состояла из мощного взрывающегося состава. Когда сработал детонатор, центр круга вылетел из стены. Следующий коридор выглядел более обжитым, а неподалёку от пролома лежали оглушённые взрывом охранники.

— Направо.

Хенрик бросил в обе стороны газовые гранаты.

— Налево… Теперь прямо.

Пара выстрелов, и дверь открылась. Они вошли в большой зал, в полу которого имелись квадратные дыры размером три на три метра каждая. Хенрик выстрелил вверх,— вылетел фонтан искр, и раздался чей-то крик.

— Ищите!

Двигаясь в разные стороны, Фенгус и Терц заглянули в каждую дыру, уходящую на десятиметровую глубину.

— Пусто!

— Здесь тоже!

— Чёрт подери!

— Фенгус! Попробуй пока Врата!

Профессор поднял с пола принесённое с собой плоское колесо и произнёс:

— Попробуем.

Раздался оглушительный треск, в воздухе блеснул металл, и из стены вылетело несколько каменных осколков. Из пробоины показалась носовая часть метрового цилиндра.

— Это ещё что такое? — удивлённо спросил Фенгус.

— На всякий случай,— произнёс Хенрик.— Так что, Врата появились?

— На двадцать миллисекунд… Дай-ка мне подумать… У тебя на другой стороне приготовлена автоматическая система, и как только ворота откроются, ракета полетит в нашу сторону?

Хенрик кивнул.

— Миссия будет выполнена даже в том случае, если все девять пленников погибнут, а для этого нужно всего лишь на миг открыть Врата.

— Хенрик, я знал, на что иду, и честно тебе сказал, что делаю это ради спасения Кятлин. У тебя своя миссия, у меня — своя. Если её не удастся спасти, мы все останемся здесь.

Мужчины секунд пять смотрели друг на друга, и Хенрик первый отвёл взгляд,— посмотрел на парня и девушку. За дверью раздался сильный взрыв, в помещение влетела пыль и грязь. За ним прозвучал второй взрыв наверху, на балконе, вниз посыпались осколки стекла.

Не прерывая работу, Карл приподнял голову:

— Я, кажется знаю, где они,— он показал план здания на своём дисплее.— Под главной тюрьмой находится другая, чуть поменьше. Мы можем попасть туда только через этот вертикальный проход.

Хенрик кинул своё сверло в яму, махнул рукой, и прыгнул вниз. Остальные воспользовались канатом. К тому времени, когда все оказались внизу, дыра в полу была готова. Хенрик уже спустил вниз всё своё оборудование и поднял наверх одно бездыханное тело.

— Помоги ему надеть скафандр! — прорычал он Терц, стягивая с пленника драное тряпьё.

Фенгус снова принялся устанавливать Врата, Карл колдовал над компьютером.

— Охранники обнаружили бомбу и хотят поговорить,— сообщил Карл.

— Пусть выключат генераторы помех, и мы уйдём. Бомба не взорвётся.

Карл постучал по клавиатуре и посмотрел на Фенгуса. Последний покачал головой.

— Помехи остались. Я не могу стабилизировать сингулярность больше, чем на сотню миллисекунд.

Хенрик быстро нажал пару кнопок на своём запястье, и через секунду наверху прогремел взрыв.

— У нас есть пара минут до того, как охранники обезвредят бомбу, создав свой нуль-переход и закинув её на орбиту. Минимум на полсекунды им придётся отключить все генераторы помех,— за это время мы не успеем, Фенгус?

— Стены армированы сталью, но помех всё равно слишком много. Вот если бы пустить воду…

— Карл?

— Вблизи ничего нет, если не считать канализационные трубы.

Хенрик покачал головой.

— Фенгус! «Горошина» номер четыре! Берегитесь!

Профессор быстро что-то переключил, и в помещение хлынула вода. Она лилась не равномерно, а толчками, как из трубы, через которую вместе с водой проходит и воздух. Чувствовалось, что вода шла под давлением, поэтому все моментально промокли.

— Откуда вода? — спросил удивлённо и весело Фенгус.

— С Берега Штормов,— пробормотал Хенрик.— Помогите соединить круговые кабели… И быстро надеть скафандры на остальных пленников!

Карл заменил Фенгуса, а тот ринулся вытаскивать бесчувственных пленников,— дыры в полу уже начало затапливать водой. Следующие секунды проходили в борьбе с бурной водой, пока Терц не сообщила полувопросительно:

— Девять?

Хенрик коротко кивнул.

— Свяжи их верёвкой! Фенгус, как у тебя?

— Сейчас!

— Задействуй пятую «Горошину»! Сейчас начнётся атака!

Вода в помещении поднялась метра на полтора. Борясь с водными потоками, Фенгус быстро соединял кабели.

— Подключено! Держит… Оооо… чёрт!!!

Едва он успел это произнести, как их всех начало затягивать во Врата, точно в водоворот.

Они оказались в невесомости, вокруг бурлила застывающая вода. Поначалу никто не видел ничего, кроме чёрной пустоты, а когда глаза адаптировались к темноте, стали видны окружавшие их со всех сторон далёкие звезды. Фенгус судорожно цеплялся за свои инструменты, пытаясь удержать состояние неустойчивого равновесия.

— Мы пропали? — спросил он слабым голосом.

— Терц?..— голос Карла также не был бодр.

— Я здесь… У меня в руках верёвка…

— Похоже, что всё закончилось. Можно закрывать Врата.

Голос Хенрика был настолько весел и беззаботен, что все сразу успокоились,— в руке у Мески находился конец веревки, которой все они были связаны, и Фенгус с радостью позволил себя подтянуть. Его аппараты показывали, что сингулярность где-то неподалёку… И неожиданно профессор оказался на полу. Он растерянно посмотрел на металлическую поверхность под собой и попытался подняться. Ему это почти удалось, но всё же Фенгус решил сесть, так как гравитация оказалась примерно на треть больше привычной для него.

Они находились под куполом размером метров пятьдесят в диаметре. Четверть круглого пола была залита водой, а около стен прорисовывались с десяток Врат стандартного вида.

Они все были здесь — четверо заговорщиков и девять бесчувственных пленников. Растерянно поглядывая по сторонам, Терц и Карл сели у подножия одной из колонн, Хенрик же начал осматривать пленников.

Одни из Врат открылись, и в помещение ввалились шестеро существ, похожих на пауков. Хенрик кивнул им как старым знакомым и указал на освобождённых пленников, некоторые из которых уже начали подавать признаки жизни.

— Та‑а‑ак…— многозначительно протянул Карл.

Остальные молчали.

Хенрик вздохнул.

— Как я понимаю…— не закончив фразу, Фенгус умолк.

— Ладно, что уж теперь,— махнул рукой Хенрик,— потерял барабан, можно и палочки выкинуть. Двадцать лет тому назад я нашёл не Берега Штормов. Как оказалось, я нашёл нечто намного большее, чем просто новый мир, нечто необыкновенное. Это был чужой звездолёт, полный мелких хрустальных шариков. Я с первого взгляда понял, что это такое, и спустя минут десять уже проводил испытания. Как вы, наверное, уже догадываетесь, это были сингулярности.

Вместе с пауками в помещение проникли девять носилок. Спасённых погрузили на них, и под управлением пауков процессия двинулась в сторону нуль-перехода.

— Стой, ты обещал мне Кятлин! — воскликнул Фенгус.

— Ах да, верно,— кивнул Хенрик устало.

Он указал рукой на одни из носилок, и пауки послушно опустили их на пол.

— Что они собираются с ними делать? — спросила потрясённая Терц, глядя на исчезающих во Вратах пауков, тащивших за собой носилки.

— Ничего ужасного. Правила — кстати, установленные людьми,— здесь таковы: информация относительно того, что здесь происходит, не должна дойти до Солнечной системы. Ни единого слова. Эти девять человек допустили серьёзную ошибку, и теперь их следует изолировать. У паукообразных, что их забрали, самая широкая сеть Врат. Пленники, которых мы освободили, смогут по собственному выбору остаться вместе или пойти навстречу своей судьбе поодиночке. Если захотят, они смогут выбрать жизнь среди существ, почти не отличающихся от людей. Их отправят за двадцать галактик, и вряд ли они когда-нибудь снова вернутся сюда. Универсум велик.

Они встали, Хенрик подтолкнул носилки, на которых лежала Кятлин и, один за другим, они вошли во Врата.

На другой стороне нуль-перехода Хенрик первым делом снял скафандр, а когда и другие последовали его примеру, в лица им ударил порыв тёплого, немного влажного, напоённого ароматами незнакомых цветов ветра. Хенрик указал путь в другое, более просторное помещение. Оттуда они прошли на широкий балкон, где хозяин указал гостям на стулья. Наверное, по его приказу, к людям тотчас же подошли роботы, ничем не отличающиеся от тех моделей, с которыми им приходилось иметь дело прежде. Предложенное меню также было похоже на то, что можно получить в марсианском ресторане. На улице было темно, где-то вдали мелькали ряды огоньков, лунный свет отражался в море, и люди с Марса не сразу поняли, что все это настоящее, что они действительно находятся под открытом небом, в тиши тёплой тропической ночи. Но это не мог быть Берег Штормов, поскольку после нуль-переход все почувствовали, что гравитация резко уменьшилась.

Хенрик освободил Кятлин от скафандра. Она была несколько ошарашена, но быстро приходила в себя. Приподнявшись, она откашлялась и посмотрела на стоявшего перед ней мужчину, как ягнёнок на льва.

— Не нужно меня благодарить,— ухмыльнулся Хенрик и указал на Фенгуса.— Это он попросил тебя оставить.

Прежде, чем кто-то успел что-либо сказать, Хенрик поднял руку и продолжил:

— Слушайте все. Первым, что объяснили мне представители иных рас при встрече, было то, что культурный шок в результате встречи двух цивилизаций в девяти случаях из десяти приводит к гибели одной из них. Все вы, должно быть, об этом слышали, но для нас это простая теория, они же познали это на собственном многовековом опыте. Примитивные цивилизации, узнав об Универсуме, могут сами себя разодрать в клочья, в полном смысле этого слова. Даже сейчас всё ещё существует опасность того, что в случае неудачи от человечества останется только колония Берега Штормов,— возможность именно такого варианта развития событий оценивается с вероятностью два к одному. У вас будет время внимательно изучить программу постепенного и по возможности безболезненного вхождения человечества в Универсум… В двух словах это не объяснишь.

— С трудом верится, что власти Земли ничего об этом не знают,— угрюмо буркнул Фенгус.

Хенрик сделал глоток из стакана, который подал ему робот.

— Знают. И можешь себе представить, как они обижены на то, что их не берут в игру! Чёртовы салаги… молодёжь! В любом случае… Видите ли, нынешнее положение весьма нестабильно, и для того, чтобы всё окончательно не полетело ко всем чертям, требуется координатор, наделённый самыми широкими правами и полномочиями. Таковым являюсь я.— Он опорожнил стакан и обратился к своему внуку и Терц.— Вы двое можете отправляться куда угодно, кроме, разумеется, Солнечной системы. Кятлин же я собираюсь препроводить, по крайней мере, за сто миллионов световых лет от Солнца… Но об этом позже. До сих пор… Знаете… Давайте так: Карл и Терц — направо, Фенгус и Кятлин — налево — проверьте, насколько вы подходите друг другу в реальности.

Неожиданно Хенрик Меска разразился гомерическим хохотом и прыгнул через балконный парапет, а четверо застывших в недоумении людей молча смотрели, как в отсветах лунного света он постепенно удалялся от них, скользя над играющей серебристыми лучами морской гладью.

Геннадий Прашкевич

Вечный Лоцман

…Меч сотрёт железо ножен,

И душа источит грудь.

Вечный пламень невозможен,

Сердцу нужно отдохнуть.

Пусть влюблёнными лучами

Месяц тянется к земле,

Не бродить уж нам ночами

В серебристой лунной мгле.

1

— Хочешь выпить?

— Да,— сказала она, рассматривая календарь. И упрямо оттопырила губу: — Только не эту дрянь. В ней привкус песка. Или пыли.

— Но это придаёт вину своеобразный оттенок. Это самое вкусное, что есть на Марсе.

— Я согласна на самое невкусное, что есть на Земле.

Лейя упрямо наклонила голову.

Она разглядывала талисман.

Вечный календарь — вот что это было.

Пластиковый лист с фосфоресцирующими цифрами, всегда живыми, и с изображением белой хризантемы, на которой застыла взлетающая радужная бабочка. Календарь был рассчитан на вечность. Значит, радужная бабочка обречена была взлетать вечно.

— Ненавижу Марс. Ненавижу луну, которая дважды всходит за ночь. Молчи, не говори не слова! — предупредила Лейя.— Да, мы на Марсе. Да, мы добрались до мёртвых морей. Да, мы плывем на гравитационной барке. Но на гравитационной и воды под нами нет! Только пыль, лёд, пески! Севр, я сойду с ума! И ещё этот марсианин на носу барки. Их же нет, они давно вымерли. Ты же не будешь спорить? Марсиане вымерли миллион лет назад. И моря высохли. Мы нигде не видели ни капельки воды, только пески и пыль. Планета обмана! Здесь ничто не соответствует своим названиям. Ну почему,— взмолилась она,— называют морями промёрзшие мёртвые долины пыли?

— Не говори о пыли.

— Почему? — она опять выпятила губы.

— Потому что надо успеть пройти канал Хирхуф прежде, чем пылевое облако нас накроет. Оно сейчас на южной подошве Олимпа и движется в нашу сторону. Если утром мы не войдём в бухту Сет, мы можем застрять надолго. Пожалуй, я бы не прочь…— он хищно облизнулся: — Но ты, кажется, нервничаешь?

…вход в бухту Сет опознаётся по резко разрезанной проливом береговой линии, поросшей смешанным лесом. Иногда у берегов наблюдаются буруны, однако подводных опасностей не обнаружено. Затонувшая барка лежит на дне к западу от устья реки Нейи…

— Этот марсианин… Наш лоцман… Он, правда, считает, что ведёт барку по воде?

Севр кивнул.

Он не хотел ссоры.

— Это мы с тобой ничего не видим,— объяснил он, стараясь говорить ровно.— Для нас всё вокруг — только развалы мёрзлых камней, сухие русла, мёртвая тень Олимпа. Но лоцман видит. Он ведёт настоящую барку по настоящему каналу. Он ориентируется по деревьям, спускающимся к воде. Смотри, как он напряжён. Он знает все опасности и загадки этих мест. Почему ты нервничаешь? — всё же не удержался Севр.— Ты прилетела с Земли. Пустое пространство тебя не остановило. А ведь пустоту пространства представить трудней, чем воду, льющуюся по мёртвым камням Марса.— Он улыбнулся, смягчая свои слова.— Ты сама хотела увидеть вечного Лоцмана. Ты мне уши прожужжала на Земле, так сильно тебе хотелось увидеть последнего марсианина. Ну вот, теперь ты его видишь. Так зачем же нервничать?

Она промолчала.

— Хочешь, я попрошу его включить музыкальную книгу?

— С этими ужасными стонами? Они там душат друг друга? Нет, хватит с меня.

— Эту музыку оставила самая древняя из всех известных в Солнечной системе цивилизаций.

— Музыка мертвецов,— фыркнула Лейя и длинным узким ногтем пурпурного цвета поправила нежный завиток платиновых волос, упавший ей на щёку. Классический образчик земной капризности, упрямства, красоты. Севр смотрел на неё и у него сжималось сердце. Так сильно он её хотел. Она была сама недоступность. Полупрозрачные борта гравитационной барки пугали Лейю, она с недоверием поглядывала на полупрозрачный силуэт Лоцмана, утвердившегося на носу гравитационной барки. Севр чувствовал, что она оттолкнёт его руку, если он попробует коснуться завитка платиновых волос.

— Не говори про марсиан, что они мертвецы.

— Но разве он жив?

Лейя пристально глянула на призрачный силуэт Лоцмана.

Бёдра старика были обвязаны куском фосфоресцирующей ткани, украшенной крошечным золотым пауком — символом Марса. Паук казался совсем игрушечным, но сразу бросался в глаза. Сквозь широкие плечи, сквозь широкую грудь Лоцмана неясно просвечивал далёкий чудовищный купол вулкана Олимп и крошечная звезда в розоватом небе. Чёрная вершина над белым снежным воротничком. Крошечная звезда над чёрной вершиной. Почти семнадцать миль в высоту. Кристаллический иней нежно отмечал прихотливые извивы каменных каньонов.

— Здравомыслящий человек старается унести ноги с Марса. Мы могли сейчас валяться на песчаном берегу Крита.

— Но разве мы здравомыслящие? Ты сама предложила эту прогулку на Марс! — возмутился Севр.— Ты сама раскопала рекламу Вечного Лоцмана. «Он указывает будущее»! Ты сразу поверила рекламе, будто для того, чтобы попасть в будущее, обязательно надо что-то узнать о нём. Ну вот, ты на Марсе! Старик из рекламы перед тобой. Окликни его! Почему молчишь? Спроси его, ведь он «…из прошлого. Он видит будущее».— Севр злился.— Ты летела на Марс для того, чтобы задать старику какой-то вопрос. Мне ты его задать не хочешь, и не надо. Делай, как тебе нравится. Чего тянешь? Я устроил тебе встречу с вечным Лоцманом, спрашивай. Я вложил в эту прогулку столько денег, что не хочу вернуться без результата.

— Не кричи на меня,— попросила она угрожающе, хотя он и не думал кричать.— Что там бормочет этот призрак?

Мое имя смрадно более, чем птичий помёт днём, когда знойно небо…

Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина в день ловли, когда знойно небо…

Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей ложь своему мужу…

Я говорю: «Есть ли кто-либо ныне?»

Осыхающие камни на отмели глубиной менее пяти локтей…

Я спрашиваю: «Есть ли кто-либо ныне?»

Якорное место забито песками…

Лоцман медленно обернулся.

Кажется, он смотрел на Лейю, но она не могла понять его взгляда, потому что сквозь просвечивающую фигуру видела всё те же голые камни, ужасные мёртвые обрывы и розоватое небо над ними. Розоватое, нежное небо. Цвета ночной сорочки, брошенной ею в спальне Главного купола.

Нет справедливых…

Нет верного друга…

Смерть стоит передо мной,

как выздоровление перед больным…

Как выход после болезни, как благовоние винного дерева…

Как сидение под парусом в ветреную погоду.

Как путешествие под дождем и возвращение на военной барке…

— Это песня?

Севр не ответил.

Наверное, Лоцману не на кого опереться, подумал он.

Но барка скользит по тёмной воде. И путь впереди известен.

Ужасные обрывы, тускло мерцающие зеркала скольжения, тонко посеребрённые инеем. Вряд ли Вечный Лоцман видит череп с огромными глазницами, ледяным комом белеющий на чёрной каменной террасе. Вряд ли он видит завихрения серебристого ледяного песка. Под баркой, которую он ведёт, плещет вода. Он её слышит. Иногда вода становится совсем прозрачной, а с обрывов срываются метельные завихрения. Солнечный ветер болтает слабое магнитное поле планеты, как мыльный пузырь. В такую ночь легко сбиться с курса, хотя якорные стоянки здесь можно пересчитать на пальцах. Это не сложно, когда на каждой руке только по три пальца. Некоторые стоянки защищают только от берегового ветра, тогда барку надо прятать под маяками. Ближайший — Хирхуф, по имени канала. Его следует достичь до начала пылевой бури. К этому маяку лучше подходить к восходу, когда Солнце ещё за Олимпом, но бедный розоватый свет уже отмечает тяжёлую рябь медленного течения, а некоторые скалы фосфоресцируют. Барку следует держать носом на оранжевую светящуюся скалу. Скала будет медленно увеличиваться, она будет расти, заполнять пространство. И лишь когда скала закроет собой Олимп, надо резко взять вправо на двадцать градусов. Когда-то военная барка «Аллис» на полном ходу врезалась в узкий каменный островок, потому что маяк погас. «Аллис» тонула почти три часа, было холодно, отбивное течение не позволило никому спастись. Кипящая лава, стремительно вырвавшаяся из южного кратера Олимпа, вытопила гигантскую ледяную линзу, веками спавшую под каменными слоями, и мутная бешеная вода стеной пошла вниз, в долину. Некоторые маяки ещё работали, но их свет помочь не мог. Лабиринты Иртет-центра затопило, несмотря на медные закрышки. Три долгих страшных недели из-под земли доносились стоны. Они записаны на листы земфрии. Существа с Земли принимают стоны умиравших за музыку. Они думают, что нас погубило отсутствие воды, а на самом деле нас погубила вода, вытопленная извержениями…

2

— Эти знаки похожи на текст…

Севр взглянул на внутреннюю полупрозрачную перегородку барки, расписанную смутными узорами. Они походили на огромную фотографию звездных перемычек. Если понимать порядок пробелов, знал Севр, можно почувствовать скрытую ритмику, услышать звучание давно исчезнувших голосов.

— Какие-нибудь заклинания?

— Путь…

— Что это означает?

— Не знаю,— он всё ещё сердился.— Ни один землянин не знает. У марсиан не было религии, как мы это понимаем. Они не боялись друг друга или стихий. Самые жестокие бедствия они принимали как должное. Не больше.

— А что они умели?

— Хранить воду,— объяснил Севр.— И уходить от воды. Строить неприхотливую жизнь. Спасать её. Напитывать себя водой, так это прозвучало бы по марсиански. В корнях большинства марсианских слов заключено понятие воды.

— Но воды нет.

Лейя смотрела на прозрачный борт, на призрачные ледяные уступы, под которыми медленно проходила гравитационная барка. Ледяные глыбы прилегали друг к другу плотно, как седая рыбья чешуя. Слои пемзы и туфов, жёлто-бурое битое стекло палагонитов. Вода, наверное, пряталась глубоко под каменными слоями. Так было не всегда. Но теперь это было так. Ледники подпирают каждый склон. Достаточно излиться лаве из кратера и вода вновь наполнит каналы.

3

— Ты умеешь это читать?

Севр улыбнулся и указал на крошечный прибор-переводчик.

Лейя разочарованно отвернулась. Звёздные узоры на полупрозрачных внутренних перегородках барки напоминали наплывы сухой плесени. Как слова Севра. Обжигая на Земле, они не трогали на Марсе. И она не понимала, почему? Ну, почему слова Севра превращались на Марсе в мёртвый язык, начинали отдавать пылью? Она не хотела этого. Я полетела бы дальше, подумала она, лишь бы изменить это. Я ненавижу мёртвые планеты и пустоту между ними, ещё более мёртвую, но я полетела бы гораздо дальше, только бы понять, почему слова Севра остывают.

— У него есть имя?

— Если ты о Лоцмане, то приближённо его имя звучит как Пта.

— И он откликается на такое нелепое имя?

— Если захочет. Говорят, такое случалось. Но сам я так думаю. Уверен, это просто легенда.— Севр как бы уколол её.— Я никогда не слышал такого от людей, которые разговаривали бы с ним сами. Всегда из третьих-четвёртых рук. Честно говоря, мы даже не знаем, марсианин ли это?

— Если нет, то кто? — испугалась Лейя.

— Не знаю,— пожал он плечами.— Некий артефакт. Флуктуация. Сгусток некоего разума, материализовавшегося в такой странной форме. Всего лишь электромагнитное облачко.

— А мы разве не такие?

— Мы без обмана,— покачал он головой.— Мы созданы природой, и знаем это. У нас есть твёрдые доказательства нашего земного происхождения. А Вечный Лоцман просто водит барки по каналам Марса. Может, он водил их тут и тысячи лет назад, а может, появился в одно время с нами. Может, он всего лишь тень, наведённая неведомо кем, даже нами.

Он улыбнулся:

— Зачем ты таскаешь с собой этот календарь? Ты же знаешь, на Марсе он ничему не соответствует.

Лейя не ответила.

Она бережно погладила белую хризантему.

Может, она и похожа на тонкие ледяные цветы Марса, но она живая и не растает под живыми лучами Солнца. И радужная бабочка не изменит своей формы, хотя, к сожалению, никогда не взлетит. Я не могу понять, куда уходит тепло из голоса Севра? Он улыбается, но это неправильная улыбка. Мне нужно чудо. Самое обыкновенное. Мне нужен знак. Она провела кончиком язычка по пересохшим губам. Я не хочу уподобляться мёртвой планете. Лейя молча смотрела на нежную колючую белизну инея, всё гуще садящегося на камни. Я не хочу, чтобы Севр превратился в ледяной полупрозрачный призрак. Я не люблю воспоминаний, ненавижу мертвецов, которых, может, никогда не было. Мне нужны живые руки. Пусть даже грубые.

— О чём он думает?

— Лоцман? — откликнулся Севр.

— Ну да.

— Я даже не знаю, думает ли он вообще?

— Он думает,— упрямо произнесла Лейя.

— Интересно, о чём? — усмехнулся Севр.

— О живом цветке, который терпеливо ожидает его дома,— Лейя не знала, почему она произносит эти слова. Может, потому что они звучали в её сознании? — Цветок сидит в клетке. Совсем один. Пока меня нет, цветок должен надышать много кислорода. В моём доме хрустальные стены, а по каменному полу текут ручьи настоящей воды. А за окнами шумят винные деревья.

— И ты говоришь, у тебя нет воображения.

4

Накренясь, барка медленно вошла в канал Манаган, из которого открывался прямой путь к маяку Хирхуф.

Здесь караваны обычно разделялись.

Одни шли в Амму, а белый камень везли в Аммару.

Туда же, в Аммару, шли барки с медью и золотым песком.

А в Меллух везли диорит для огромных статуй, постоянно затапливаемых чёрным илом и мутной водой с Олимпа. Чтобы построить Меллух ламиты приходили с моря Аззор, а сузы из Нижних Суз, а манаганы поставляли глыбы диорита. Огромные чёрные статуи поднимались над призрачным течением канала Хирхуф, указывая путь. Как к дому мрака, как к жилищу, отдаваемому воде. И входящий вступал в место, из которого был изъят свет, где пищей служит прах, а питьём — только тени, и где никто никогда не видел над горизонтом двух лун. «Привратник, открой дверь, чтобы войти мне! Если ты не откроешь дверей и я не буду в состоянии войти, я разобью дверь, сломаю засов, сокрушу вереи, оторву створки, выведу покойников. И они будут есть и жить. И станет мёртвых больше, чем живых.»

— Он говорит?

— Разве? Ты что-то услышала? — встревожился Севр.

— А ты ничего не слышал? Этот голос… Как паутина… Нет, как сухой снег… Ты не слышишь?… Мне страшно.

— Марс единственное место, где некого бояться,— улыбнулся Севр.

«Ты готова к моим услугам?»

«Я готова».

«Ты готова молчать?»

«Я готова».

«Тогда молчи. Иначе я отвечу молчанием».

— Кому ты киваешь?

Севр пытался скрыть раздражение, но не мог.

Он всё ещё боролся с искушением нежно коснуться завитка на её виске. И поцеловать глаза — жадно, вовсе не по-братски. Он так целовал на Земле и не понимал, почему так нельзя целовать на Марсе. Он не хотел каких-то чужих голосов или того лучше призрачной паутины. Ты ведь хотела меня в ракете, думал он, обиженно сжимая губы. Ты ведь хотела меня в Главном куполе. И стонала подо мной. Почему же сейчас?… Этот Лоцман слеп… Он ничего не видит… Потому он и водит барки, что слеп, иначе однажды изменил бы маршрут… Он — вечный обман, тень тени…

Неведомые мысли,

необычные изречения, выраженные новыми словами,

совершенные звуки, раньше не бывшие в ходу, чуждые повторения старой речи…

Ты готова?

Все повторяемые наречия сказаны…

Я видел всё, начиная от первого поколения до грядущих потом, которые во всём подобны прошедшим…

Я вижу положение всех дел…

Ты готова?…

— Зачем мы здесь? — испуганно спросила Лейя.

— Тебе лучше знать,— Севр всё ещё сердился.— Ты хотела попасть на Марс и увидеть Вечного Лоцмана. Я сделал тебе этот подарок. Ты хотела, чтобы мы побыли наедине. Нет проблем, я и это сделал. Но теперь ты знаешь, как дорого стоит настоящее уединение. В космосе всё холодное. И на Марсе сейчас минус сто. Мы не можем побежать босиком, но мы рядом. Это и есть уединение. Нас только двое. Хочешь бесстыдно обнять меня? Океан высох, реки исчезли, сами марсиане исчезли, но мы можем обнять друг друга. Призрак на носу гравитационной барки видит оазисы, зелёные берега, но не видит льдов, пыли и нас. Он не видит нас, понимаешь? Вокруг камни и холод, но он ничего не видит. Лейя, обними меня.

— Подожди…

Она жадно вслушивалась, но шелестящий голос, только что наполнявший её сознание, смолк, и голос Севра снова показался ей ледяным. Его страсть текла, как песок сквозь пальцы. Его страсть холодила её, как сквозняк. Она поёжилась. Почему это произошло с нами?

— С первого дня на Марсе ты отталкиваешь меня…

— Но тут везде прозрачные переборки!

— На Земле тебя возбуждало это.

— Да! Но на Земле! Чувствуешь разницу? Тут всё иначе. Я не могу задыхаться под тобой, когда Лоцман нас видит. А он видит, я чувствую. И не хочу, чтобы нас видели из библиотеки, из центра синтеза, из лабораторных отсеков Главного купола. Я не знала, что на Марсе всё будет так.

— Но я же говорил, что на Марсе всё открыто! — возмутился Севр.— Здесь все должны видеть друг друга. Чтобы вовремя помочь, если это понадобится. Так легче придти на помощь.

— В любви?

Воспрянет оружие ужаса,

всё хорошее улетит, живое погибнет,

разрушится настоящее, полевые плоды исчезнут,

солнце будет светить один час

и никто не заметит наступление полдня.

Нижнее сделается верхним,

явятся гости с Зеленой планеты.

Они хотят знать, что идет на смену их чувствам.

Они скажут: «Ты умер».

И я засмеюсь, потому что ответ один.

«Держитесь в стороне от тайн».

— Что будет с нами, когда мы вернемся? — Лейя зажала руками уши, будто это могло заглушить шелестящий в её сознании голос.

— Мы вернёмся и всё снова будет как прежде.

— Так не бывает,— она чуть не заплакала.— Мы уже никогда не будем как прежде.

— Не пугай меня,— Севр злился.— Я слишком много заплатил за эту прогулку.

— Не повторяй! — закричала она.— Я больше не хочу слышать об этом!

«Держитесь в стороне от тайн».

Тёмный канал.

Розоватое нежное небо.

Розоватое от тончайшей ледяной пыли, никогда не оседающей на камни планеты.

Гигантская голая вершина вулкана Олимп казалась отсюда пепельной. На огромной высоте давления не хватает для того, чтобы, как иней, осадить углекислоту на чёрные базальтовые откосы. Я спустился к морю на барке в сто пятьдесят локтей в длину. На ней было сто пятьдесят матросов, самых отборных в области Олимпа. Они видели небо, они видели землю, и сердце их было холодней горных метелей. Они предсказывали бурю раньше, чем она наступала, и непогоду прежде, чем она появлялась. Настоящая буря разразилась на подходе к маяку Кран. Поднялся ветер и взгромоздил тяжёлые волны. Я схватился за пучок дерева, а все бывшие на барке погибли. Три дня я имел спутником только собственное сердце и, выброшенный на берег, сразу уснул под защитой каменных стен. Потом я искал желтые луковицы и красную траву и слышал звук грома. Открыв лицо я увидел морского змея длиной в сто тридцать локтей. Члены его были покрыты золотом, брови покрыты ляпис-лазурью, хвост выгнут вперёд. Он открыл уста: «Кто звал тебя? Не надо ли держаться в стороне от тайн?» И я сказал: «Принесён волнами.»

Ты готова?

5

Лейя молча смотрела на Лоцмана.

Старик медленно повернул голову и она, наконец, разглядела его лицо, искаженное подобием улыбки. Вечный Лоцман действительно казался стариком, но никто не сказал бы, сколько ему лет. Огромные глаза мерцали. Они казались бездонными. Галактики бесконечных взрывов, бесконечность развития, сияющее облако, бесконечно расширяющееся. Может, он читает меня как музыкальную книгу?

От этой мысли Лейе стало неловко.

Она хотела выйти на берег и увидеть настоящую воду. Она хотела услышать настоящую скрипку. Неужели ничего этого нельзя? Неужели жизнь на Марсе обошлась без скрипок?

Тень Олимпа — мыс Бентен…

Склоны тёмного мыса, поросшие зимним лесом…

Ажурные четырёхгранные башни Наблюдателей Сета…

Башни серебристого цвета, над ними заградительные огни…

Ты готова?…

Почему мёртвые моря выглядят так ужасно?

Лейя смотрела, как нос гравитационной барки медленно проходит над оплавленными сварившимися пластинами песка и кварца. Они сверкали внизу, как битое зелёное стекло. Наверное, когда-то тут садилась ракета, ничем другим Лейя не могла объяснить увиденного.

Река Юбену…

Перед устьем песчаный бар, опасный для барок…

Высокий утёс тёмно-красного цвета. Он закрывает вход в бухту Сет, удобную для якорной стоянки…

Пылевые бури обходят бухту Сет. Но входить в неё надо при южном ветре…

Ты готова?

Почему он оглядывается на меня?

Почему я вижу сквозь его грудь, сквозь его огромные глаза? Почему я вижу сквозь него ледяной Олимп и холодные песчаные дюны, наметённые в плоских боковых кратерах? И вижу ледяную пустыню, похожую на голос Севра, когда он говорит, что всё будет так, как прежде? Лучше тонуть в любом земном море, чем блуждать в безжизненном марсианском океане. Не хочу слышать мёртвых стонов, хочу стонать в мужских руках.

И нет лучшей музыки.

Она смотрела на календарь.

Она отмечала на нём каждый проведённый ею на Марсе день.

Если Вечный Лоцман не подаст ей знак, значит, она побывала на Марсе зря. И зря отмечала текущее время на календаре, не соответствующем марсианским сезонам. Мы, кажется, уже невдалеке от бухты Сет. Там кончается маршрут, предоставляемый тем, кто хотел бы увидеть знак. Говорят, счастливее всех те, кто всё-таки не увидел знака, или не опознал его. «Держитесь в стороне от тайн.» Им приходится выбирают самим. Но разве я хочу выбирать? Я хочу знать! Я хочу увидеть! Как это должно выразиться? Она не знала. Кивнет мне Лоцман в ответ на скрытую мысль, в которой я сама не хочу признаваться? Или укажет на что-то, что откроет мне глаза?

Она ждала, но ничего не происходило.

Она чувствовала себя обманутой.

Наверное, Севр прав. Нельзя ждать знака от того, что не существует.

Вечного Лоцмана нельзя коснуться, значит, он не существует. Его нельзя поцеловать. До него нельзя дотронуться. Ему нельзя подарить календарик, как нельзя в наши дни подарить золотое кольцо Наполеону или подковать Буцефала.

Запретный район…

Не вставать на якорь, не ловить рыбы придонными сетями…

Ты готова?

Радужная акварельная бабочка вспорхнула с хризантемы.

Распахнув крылья, бабочка, как отсвет радуги, скользнула к полупрозрачному полу барки, метнулась в сторону и вдруг заработала крыльями так быстро, так радостно, что испугала Лейю. Несколько белых лепестков упали с хризантемы в подставленную ладонь и Лейя с изумлением почувствовала их нежный вес.

Выпрямившись, Лоцман медленно кивнул.

Барка шла прямо на каменный страшный мыс, до блеска вылизанный пылевыми бурями.

Наверное, это был мыс Бентен.

Севр тоже подумал так и с облегчением захлопал в ладоши.

— Видишь, мы успели!

Голос Севра и громкое хлопанье испугали бабочку.

Она заметалась над полом, слепя глаза Лейи неистовым трепыханьем развёрнутых оранжевых крыльев.

— Подумаешь, ничего не увидели! Ни о чём не жалей.— Голос Севра звучал обрадовано. Он, правда, хотел утешить Лейю, потому что видел слёзы в её глазах.— Не жалей о том, что мы потеряли.— Он думал о своём.— Да, мы потеряли не мало, зато старик сумел обогнать пылевую бурю.

Она хотела спросить: «Разве ты не видишь?» И не смогла.

«Обними меня, мне холодно,— хотела сказать она.— Люби меня, Севр, мне холодно». Но не смогла произнести вслух ни слова.

— Конечно, мы потеряли большие деньги,— утешал Севр, смеясь.— Зато теперь мы вернёмся и всё будет, как прежде.

Лейя не ответила.

Севр не видел радужную бабочку.

Она сорвалась с календаря не для него. И танцевала не для него. И белые лепестки хризантемы упали на её пальцы не для него. Севр не видел.

И она сказала упавшим голосом:

— Как прежде…

Алексей Калугин

Свой Марс

— Оставалось ещё почти семьдесят лет, но что можно сделать за столь ничтожный срок? Человечество оказалось на краю гибели. Лучшие сыны Земли, первыми принявшие бой с инопланетными захватчиками, пали смертью героев…

Махрюта недовольно поморщился.

— Слушай, кончай, а?

Паренёк тщедушного телосложения, сидевший по другую сторону костерка, умолк на полуслове, сжался в комок и испуганно посмотрел на Махрюту.

— Кончай,— повторил Махрюта, на этот раз почти ласково. Приподняв голову, он всей пятерней почесал шею под торчащей во все стороны сивой бородой.— Надоело.

Парень втянул голову в плечи и спрятал руки в рукава чёрного драпового полупальто. Вид у одёжки был такой, точно служила она уже не первому хозяину, но всё равно пальтишко оставалось добротным и, должно быть, тёплым. С завистью глядя на пальто своего случайного компаньона, Махрюта поёжился от пробиравшего ночного холода и плотнее запахнул старый армейский бушлат с оторванным воротником и прожжённой на локте дырой. Без бушлата хана бы ему была. А ведь на прошлой неделе чуть не проиграл его в карты Рябому.

— Ты чего всё бубнишь-то? — беззлобно поинтересовался Махрюта у парня.— Всё войны у тебя какие-то, да чудовища. Ты, часом, не спятил, а?

— Я писатель,— тихо ответил парень.

— А, ну тады понятно,— Махрюта степенно огладил ладонью бороду.— Не иначе как фантаст?

Парень уставился на Махрюту удивлённо.

— Как вы догадались?

— Тю! — усмехнулся Махрюта.— Да вашего брату знаешь скока туточки побывало? И не сосчитать! Только те, другие, дородные все были. А ты субтильный какой-то. И одёжка у тебя потасканная.

Махрюта подозрительно прищурился.

— Я — начинающий,— смущённо признался парень.

— А, ну тады другой разговор,— кивнул Махрюта.— Начинающему завсегда нелегко.

Парень испуганно посмотрел по сторонам, как будто только сейчас понял, что оказался в совершенно незнакомом месте.

— Где мы?

Вокруг только тьма одна, лишь крошечная площадка, освещённая огнём чахлого костерка.

— На Марсе,— произнёс Махрюта так, словно не было в этом ничего необычного.

— На Марсе? — растерянно повторил следом за ним парень.

— Ну да, на Марсе.

Махрюта взял лежавшую на камне палку и поворошил ею костёр. К тёмному небу взлетел сноп рыжих искр.

— Нет,— нервно дёрнул подбородком парень.— Этого не может быть.

— А ты туда глянь,— Махрюта обугленным концом палки указал на небо.— Вишь, две луны. Одна Фобос зовётся, другая — Деймос. Ты на Земле когда-нибудь такое видал, а?

Парень запрокинул голову и удивлённо разинул рот.

— Но этого не может быть,— произнёс, точно заклинание, которое могло вернуть его домой.

Махрюта усмехнулся и поправил на голове вылинявший заячий треух.

— Марс — безжизненная планета,— с надеждой посмотрел на Махрюту парень.

Прежде, чем что-то сказать в ответ, Махрюта вытянул из кармана носовой платок в крупную синюю клетку и, подхватив за ручку закопчённый котелок, снял его с огня.

— Ты Брэдбери читал? — спросил он у парня.

— Кого? — переспросил тот.

— Рэя Брэдбери,— повторил Махрюта, доставая из-за пояса алюминиевую ложку.— «Марсианские хроники».

Парень отрицательно покачал головой.

— Да ну? — Махрюта озадаченно почесал ложкой затылок.— Выходит, ты чукча?

— В каком смысле? — не понял парень.

— В том смысле, что чукча не читатель, чукча — писатель,— сказал Махрюта и рассмеялся.

Парень обиженно засопел.

Откуда-то из-за спины Махрюта достал две алюминиевые миски.

— Кашу будешь?

Парень с сомнением посмотрел на котелок, заполненный серой комковатой массой.

— Какая каша? — поинтересовался он.

— Вестимо какая,— усмехнулся Махрюта.— Марсианская! Другой у нас не бывает.

Парень ещё раз заглянул в котелок и отрицательно качнул головой.

— Ну, как знаешь.

Махрюта отставил одну миску в сторону, а в другую перелил половину содержимого котелка. Поставив миску на колени, он принялся с аппетитом уписывать марсианскую кашу.

— Это действительно Марс? — осторожно спросил парень.

— Ясный перец,— кивнул Махрюта.

Парень глянул на небо. Две луны — факт, от которого просто так не отмахнёшься.

— И здесь живут люди?

— А то кто ж ещё? — усмехнулся Махрюта.

— Марс,— парень повозил руками в пыли вокруг себя.— Почему же об этом никто не знает?

— Кому надо, тот знает,— веско заметил Махрюта. Но парень, похоже, ничего не понял, поэтому Махрюта счёл нужным добавить.— Всё дело в том, что у каждого свой Марс. Брэдбери почитай.

— Откуда на Марсе люди? — недоумевающе развёл руками писатель.— Как они сюда попали?

— Кто как.

— А вы сами как здесь оказались?

Махрюта хмыкнул как-то совсем уж неопределённо, качнул головой: «Ну, дурак! Кто же ему скажет, как на Марсе оказался!» — и снова принялся за кашу.

— А как вас зовут?

Махрюта недовольно сдвинул брови.

— Я же у тебя имени не спрашиваю.

— А я и не скрываю.

— Помалкивай лучше,— Махрюта облизал ложку и сунул её за пояс.— Сам-то помнишь, как сюда попал, а?

Парень озадаченно прикусил губу.

— Вот то-то и оно. Сперва подумай, а опосля уж спрашивай.

— И что же, мы здесь навсегда? — осторожно поинтересовался парень.

— Ты — нет,— уверенно заявил Махрюта.

— Почему вы так думаете?

— Не твой это Марс,— Махрюта снова поворошил палкой костёр.— По ошибке ты здесь оказался. Видать, одёжка тебя подвела.

Парень непонимающе посмотрел на своё пальтецо, но ничего не сказал. Он снова ничего не понял, а Махрюта не стал объяснять.

— Скоро домой вернёшься,— только и сказал он.

— Когда? — тут же спросил парень.

— Почём я знаю? — пожал плечами Махрюта.— Как время твоё выйдет, так и вернёшься.

Парень быстро глянул по сторонам.

— Потерял чего, а? — насторожился Махрюта.

— Мне ведь никто не поверит, что я был на Марсе.

— Вестимо дело — не поверят,— согласился Махрюта.

— Но как же так? — растерянно посмотрел на него парень.— Я ведь ещё здесь. Значит, могу захватить с собой доказательства! Дайте мне что-нибудь! — умоляюще протянул он руку.

— Каши хочешь? — спросил Махрюта.— Марсианская.

Парень с сомнением посмотрел на котелок с кашей.

В чёрном небе вспыхнула яркая зелёная звезда.

— Смотри,— указал палкой на звезду Махрюта.— Это за тобой.

Парень затравленно огляделся по сторонам. Не найдя ничего лучшего, он схватил с земли первый попавшийся камень и сунул его в карман пальто.

Махрюта неодобрительно цокнул языком. Не спеша поднявшись на ноги, он отошёл во тьму, чтобы набрать веток для костра, который уже почти прогорел. Когда он вернулся, парня возле костра не было. Только чёрное поношенное полупальто лежало в двух шагах от костра.

Махрюта кинул ветки в костёр. Отодвинув ногой в сторону котелок с недоеденной кашей, он снял бушлат, аккуратно свернул его и положил на землю. Подобрав пальто, оставленное фантастом, Махрюта пару раз встряхнул его, чтобы выгнать чужой дух, придирчиво оглядел со всех сторон и только после этого надел. Обнова сидела на нем как влитая. Одобрительно хмыкнув, Махрюта застегнул пальто на все пуговицы. Пошарив в карманах, он нашёл горстку мелочи, грязный носовой платок, спички, мятую полупустую пачку «Золотой Явы» и бурый ноздреватый камень — кусок марсианского грунта. Сигареты и спички Махрюта сунул обратно в карман. А деньги кинул в темноту — кому они нужны на Марсе!

1

Дистанционно Управляемый Разумный Дом.

2

Рея Сильвия — в римской мифологии возлюбленная Марса, мать Ромула и Рема.

3

Psychosoftware.

4

Радиоэлектронная борьба.

5

Юката — японское лёгкое мужское кимоно для дома.

Content

Коллектив авторов Новые марсианские хроники

Владимир Васильев Омега‑12

Алексей Корепанов Идёт ветер и возвращается…

Николай Романецкий Мужская привилегия

Кирилл Савельев Превращатель

Из отчёта Третьей международной экспедиции на Марс (секретный раздел)

Сергей Синякин Марсианские сказки

Легенда о марсианских ангелах

Марсианский сирин

Варвар

Пёс и его тоска

Алексей Калугин Колдун

Андрей Саломатов Император

Владимир Ильин Последний гвоздь

Юлий Буркин Есть ли жизнь на Марсе

1

2

3

Андрей Щербак-Жуков Самый важный контакт

Владимир Михайлов Джокеры Марса

Индрек Харгла Перевод Николая Речкина Сёстры

Андрей Саломатов Клубника со сливками

Николай Басов И дождь смывает…

1

2

3

Борис Зеленский Белое пятно

Александр Тюрин Возвращение Красной Шапочки

1

2

3

4

5

6

7

8

Игорь Шарапов Дело было на Марсе

Сейчас погаснет весь мир

Инцидент

Комната на двоих

Сладкий яд

Французский ниндзя

В больнице

Фирма «Жиллетт» предлагает

«Обожание»

Безжалостные люди

Старая марсианская сказка

Приближение дня урожая

Отравленное яблочко

Нашествие

Сийм Вескимеэс Перевод Ирины Никитиной Берег Штормов

Геннадий Прашкевич Вечный Лоцман

1

2

3

4

5

Алексей Калугин Свой Марс