Сестры Воробей

ТРИ ДНЯ БЕЗ ВЕРЫ

(Романы для девочек — 6)

1

— Познакомимся? — Очки в круглой оправе были похожи на дуло двустволки.

Потому что она была влюблена. Потому что стоял ноябрь, а снега не было. Потому что астма снова дала о себе знать, и ей было трудно дышать. Потому что озябшее небо жалось к голым тротуарам, и казалось, лето уже никогда не наступит. Ей было страшно.

Во дворе играли дети — как будто не было этих сумерек и ледяного ветра, как будто ничего вокруг не происходило.

У подъезда ее догнал Нил.

— Эй!

— Ты меня напугал.

Нил виновато развел руками.

— Как дела?

Вера только пожала плечами, а Нил в ответ кивнул, как будто что-то в этом понимал: ноябрь — ясное дело.

Краснея, как первоклассник, он занял у Веры десять рублей.

— Спасибо, — сказал Нил, когда они вошли в лифт, и снова смутился. — Я отдам. — Он сунул деньги в карман. — Завтра.

Вера знала: он не отдаст. Худой и долговязый, с крупными чертами лица и большим носом, Нил был похож на усталого верблюда, и, наверное, никто, кроме мамы, его не любил. Родители ни в чем ему не отказывали, но денег ему почему-то всегда не хватало.

— Не грусти, — сказал Нил и улыбнулся. — Выше нос.

На третьем этаже он вышел. Двери закрылись, и Вера снова осталась одна. В брюках и с короткой стрижкой, она была похожа на мальчика. В мае ей исполнилось шестнадцать, но, не зная ее, трудно было сказать, сколько ей лет: двадцать или четырнадцать. Вера выглядела, как тысячи других мальчиков и девочек, которые ходят в клубы и модные магазины: широкие брюки с накладными карманами, ботинки «Доктор Мартинз», короткая стрижка, а в ушах сережки: в правом ухе — одна, в левом две. Но Вера была не такой, как все, — и она это знала. Просто она была не как все.

Она долго не могла найти в сумке ключи, и это еще больше ее расстраивало.

— Наконец-то.

Вера села за английский, но заниматься не хотелось. Язык всегда давался ей легко, и домашнее задание она привыкла делать в метро. Летом она была с классом в Англии, и многие ей завидовали: никто не говорил так хорошо, как она, хотя школа была английская.

Рассеянная и немного неловкая, Вера не была похожа на своих сверстников. Таких слов, как «кино» и «дискотека», просто не было в ее словаре. Но непривычные для слуха «хакер», «сервер» и «провайдер» были для Веры такими же обыденными и понятными, как для других — «хлеб» и «вода». Компьютер заменял ей собаку и старшую сестру. Интернет стал для Веры вторым домом, тут было все: друзья, музыка, книги. Но человек не может долго оставаться один.

Было четыре часа, но уже начало смеркаться. ранние сумерки и унылый ноябрьский пейзаж навивали тоску, и, чтобы не смотреть на голые крыши и плоское серое небо, она задернула шторы.

— Глупая погода, — сказала Вера, обращаясь к невидимому собеседнику. — Правда?

Но никто не ответил.

— А в Лондоне на Рождество на газонах зеленая трава.

Правда, в Лондоне Вера была летом. Между прочим, именно летом происходит все самое хорошее. И Англия. И Джим. Но все это в прошлом. А теперь ноябрь, и, наверное, она больше не увидит Джима. На рождественские каникулы он обещал приехать в Москву, но Вера знала: этого не будет — потому что это слишком хорошо. Потому что все хорошее бывает только летом, а никак не в ноябре.

Вера поставила чайник: она с утра ничего не ела — забыла. Потому что был ноябрь. Потому что она была влюблена.

Побродив немного по пустым комнатам, она вернулась к себе и включила компьютер. Теперь электронная почта была той единственной нитью, которая связывала ее с Джимом. Вера немного волновалась: нет ничего хуже ожидания. Она вспомнила, как ждала писем от Миши, и теперь это показалось ей странным.

С Мишей Вера переписывалась полтора года, прежде чем однажды они встретились на углу у метро. Был май: они пили кока-колу в парке, а потом Миша сказал: «Извини. Я представлял тебя иначе». Прошло два года, прежде чем она смогла его забыть. Ей казалось, это было в другой жизни — и это было не лучшее время.

Но теперь был Джим. И это — навсегда. Потому что он умный и добрый. Потому что он другой. Он жил так далеко, что иногда Вере казалось, она его выдумала, но сам факт его существования наполнял ее жизнь смыслом. Джим исправно отвечал на письма, и этого было достаточно, чтобы найти в себе силы жить, чтобы просыпаться утром и как праздника ждать наступления следующего дня, потому что могло прийти письмо, потому что каждый день дарил ей надежду.

По-русски и по-английски Вера печатала так быстро, что могла бы работать машинисткой — еще бы: сколько писем она написала, сколько сообщений отправила.

Сейчас Вера писала по-английски.

Привет, Джим…

«Я тебя люблю» — почему бы не начать так?

«Иногда лучше жевать, чем говорить, — вспомнила Вера. — Смешная реклама. Иногда лучше жевать».

Привет, Джим.

Спасибо за твое сообщение от восьмого ноября.

Я рада, что у тебя все хорошо и тебе удалось оставить за собой место в университете. Как твои студенты и их английский? Что касается меня, три недели в Англии пошли мне на пользу, но теперь я все забыла, и мой английский оставляет желать лучшего. Занятия в школе не дают результатов: мы много читаем, но говорим мало, а впереди — выпускные экзамены. Но думаю, все будет хорошо. А как твой русский?

Ты говорил, что зимой собираешься приехать в Россию. Твои планы не изменились? Думаю, если ты приедешь, ты сделаешь большие успехи в русском языке, потому что для языка главное — практика.

Надеюсь скоро получить от тебя ответ. Пока.

Вера

Вера вошла в Интернет и, открыв адресную книгу, выбрала нужный адрес. Она несколько раз перечитала письмо и только после этого нажала на кнопку «Отправить». Ваше сообщение отправлено — всякий раз, когда на экране появлялась эта надпись, ей становилось не по себе: нажимаешь на кнопку — и конец. В ее письмах не было ничего, за что могло быть стыдно: история с Мишей многому ее научила. И все-таки ей было не по себе. Не то — все не то.

«А если я ему нравлюсь, — иногда думала она, и он просто не решается сказать об этом первым? Ерунда. Ему тридцать два года, и у него, наверное, есть женщина». А Вера? Кто она для него? Маленькая девочка из России. Просто маленькая девочка, каких много.

В дверь позвонили. «Лиза», — сообразила Вера.

— Иду!

Кроме Лизы, которая была на два года младше, друзей у Веры не было — у Лизы было много друзей и не было компьютера. Она переписывалась с Кириллом из Сан-Франциско — он русский, но вырос в Америке. С помощью Веры Лиза быстро освоила Интернет, и теперь у нее был свой почтовый ящик.

Рыжая, с большими серыми глазами и круглым детским лицом, Лиза была похожа на ребенка. Она всегда улыбалась, но иногда выражение ее лица менялось, и, едва сдерживая слезы, она говорила: «Почему бывают бездомные собаки? А дети? Это несправедливо». Умная, как сто мудрецов, и доверчивая, как ребенок, Лиза открывала Вере новый мир: мир, где едят пирожные и ходят друг к другу в гости. Мир, где плачут, когда грустно, и смеются, когда весело. Они понимали друг друга с полуслова, и только ей Вера доверила свою тайну. А Лиза все понимала и всегда знала, как помочь. Она умела быть внимательной, и люди к ней тянулись. Вера гордилась этой дружбой, но она училась в другой школе, и радость этой дружбы омрачала мучительная ревность: у Лизы была Туся, подружка с первого класса, — она всегда стояла между ними, но Лиза была ее единственным другом, и Вера умела это ценить.

— Привет, — сказала Лиза. — Ну и вид у тебя.

Наверное, у Веры действительно был не слишком веселый вид.

— А у меня наконец пропали веснушки, — сказала Лиза.

Еще бы — солнца не было уже два месяца. Ей всегда не давали покоя ее веснушки. «Рыжая, как морковка, — говорила Лиза, разглядывая себя в зеркале. — И как рождаются на свет такие рыжие люди?»

Но веснушки бывают летом.

— Вера, они пропали!

На Лизе был голубой джинсовый комбинезон с широкими штанинами и накладным карманом на груди.

— Как у тебя, — с гордостью сказала Лиза. Когда они познакомились, на Вере был такой же комбинезон — с накладным карманом на груди и железными пуговицами, — и Лиза тогда подумала: «Хорошо иметь такой комбинезон». Почему-то она запомнила, как тогда это подумала. А это было полгода назад. И столько воды с тех пор утекло.

— Подарок Сони, — Лиза похлопала себя по карманам.

— Тебе идет.

В сочетании с рыжими волосами голубой цвет напоминал о море.

— А Соня ждет ребенка, — грустно сказала Лиза.

Лиза немного ревновала сестру к ее мужу и их будущему ребенку. И Вера ее понимала.

— Это хорошо?

— Это хорошо.

Лиза сняла ботинки — такие же, как у Веры.

— Если бы я не была такой рыжей, — сказала она, — нас бы, наверное, путали.

— Ты — красивая.

— А ты?

Лиза посмотрела на нее так, как смотрят на детей, когда они капризничают. Вера ничего не ответила — только сказала:

— Проходи.

Лиза любила бывать у Веры. Ей так нравилась ее комната — уютно и ничего лишнего: белые обои, стеллаж с книгами, выкрашенный в белый цвет, тахта, накрытая шерстяным клетчатым пледом, и компьютерный стол с выдвижной полкой. Над столом висела цветная гравюра с изображением Трафальгарской площади. «Город под стеклом» — так Вера называла эту гравюру. Она привезла ее из Англии. Лиза подолгу смотрела на эту гравюру, пытаясь представить, как на самом деле выглядит Трафальгарская площадь, — и город под стеклом оживал: туристы кормили на площади голубей и смеялись, а мимо ехал красный омнибус с открытым верхом.

— Я хочу подстричься, — сказала Лиза. — Как ты. И покраситься.

— Покраситься? — Вера просто не верила своим ушам. — Ты сошла с ума? Я бы мечтала иметь такие волосы.

— Рыжие?

— Рыжие.

Лиза пожала плечами и спросила:

— Я посмотрю почту?

Лиза проверила почту. Но сообщений не было.

— А как Джим? — спросила она осторожно. — Он тебе написал?.

— Вчера.

— И что?

— Как всегда, ничего, — грустно сказала Вера. — Университет, работа — просто письмо. — А ты?

— Лиза, он взрослый человек. Я думаю, он даже не догадывается — ему все равно.

— Откуда ты знаешь? Думаешь, ты одна боишься оказаться в глупом положении? И потом он старше.

— И что?

— Ты его ученица — ему неловко. Подожди он скоро приедет. И все будет хорошо.

— Я жду.

Вера не хотела об этом говорить: она устала. Устала ждать. Устала об этом думать.

— Вчера, — сказала она, — была тетя из Самары — испекла клубничный пирог. Хочешь чаю?

— У тебя есть тетя?

— И двоюродная сестра. Тетя иногда приезжает ее навестить: она учится на писателя.

— Разве этому учат?

Вера пожала плечами.

— Выходит, каждый желающий может стать писателем? Здорово.

— В этом доме не часто угощают пирогами, — сказала Вера, — тебе повезло.

— Это правда, — улыбнулась Лиза. — Мама тоже редко печет.

Вера налила чай в пузатые керамические кружки и достала из холодильника пирог.

На кухне было чисто, как в операционной.

И опять ничего лишнего: деревянный стол, три табуретки и удивительный двухэтажный холодильник, в котором без труда мог бы поместиться взрослый мужчина. Если его разрезать пополам.

— А как Максим? — Вера отпила чаю и обожглась. — Ай!

— Мы дружим.

Лиза сидела, подперев голову руками, и улыбалась. Но она видела: Вера ее осуждает.

— Я тебя предупреждала.

— Вера, я не знала, что это Максим. Я представляла его другим.

— Интересно каким. Двухметровым блондином на красном «феррари»?

— Нет. Просто я знаю Максима с детства. Так не бывает: играешь с человеком в одной песочнице, Учишься в одном классе, а потом — бах…

— Не бывает? — перебила ее Вера. — А Максим? Он тебя любит.

Продолжать этот разговор было бессмысленно.

— Жалко, — сказала Вера. — Он хороший.

— Хороший, — согласилась Лиза. — Очень хороший. Просто это не то, что мне нужно. А что нужно — я не знаю.

— Ешь пирог, — Вера подвинула к ней тарелку. А как тот, из Сан-Франциско?

— Какой вкусный пирог, — сказала Лиза.

— Не заговаривай мне зубы; Ты в него не влюбилась? Лиза, ты обещала.

— Я стараюсь.

— Он живет в Америке, а ты — тут. Ты об этом не забыла?

— Я понимаю, — грустно сказала Лиза. — А Джим?

— По крайней мере, я его знаю.

— Это правда, — согласилась Лиза. — Ты молодец, а я ничего не соображаю.

Лиза быстро справилась с пирогом и стала собираться.

— Пойду: я обещала зайти к Тусе.

Вера проводила Лизу до двери.

— Завтра идем в бассейн — ты не забыла?

— Завтра не могу, — сказала Вера. — Помнишь, я рассказывала тебе про Джулию?

— Из Англии?

— Из Англии. Это двоюродная сестра Джима.

— Помню.

— У нее завтра день рождения. В шесть. Пойдем?

— Неудобно как-то, — сказала Лиза. — Меня не приглашали.

— Приглашали. Я сказала, что не могу, потому что мы идем в бассейн, и Джулия пригласил а нас вместе.

— Тогда можно, — обрадовалась Лиза. — Если мама отпустит.

Вера проводила Лизу до лифта и вернулась домой.

Она снова была одна.

«Письмо!» — вспомнила Вера.

Она так его ждала, но письма не было. Ничего не было: только тишина и голые стены, и шаги на лестнице — это мама вернулась с работы.

2

Никогда раньше Лиза не была в баре. А это был бар.

Вера объяснила охраннику, что они идут на день рождения, а Лиза сделала сердитое лицо — ей казалось, это ее взрослит. Их пропустили.

Лиза чувствовала себя странно в толпе взрослых людей, которые пили вино и, перекрикивая музыку, громко разговаривали по-английски; некоторые сидели у стойки, другие, двигаясь в такт музыке, перемещались по залу.

Никто не обратил на них внимания и им было немного неловко. Наконец Вера отыскала в толпе Джулию и представила ей Лизу, которая не говорила по-английски, а Джулия не говорила по-русски.

Крупная, с красным лицом и короткой стрижкой, Джулия была похожа на заправского английского моряка, и ей только трубки не хватало. В то же время она была обаятельной.

Джулия много пила — Лиза сразу это заметила.

— Ирландцы любят выпить, — объяснила Вера.

— Она из Ирландии?

Лиза забыла, как связаны между собой Англия и Ирландия, но какая-то связь была — это она помнила.

— Она из Лондона, — сказала Вера, — но ее отец — ирландец.

В баре по специальным купонам, которые раздала гостям Джулия, давали спиртное, но для них она раздобыла сок и пирожные. Вера спросила ее, как она себя чувствует, — это Лиза поняла, и Джулия сказала:

— Ай эм коллапст!

И засмеялась. Она что-то долго говорила, а потом снова сказала: «Ай эм коллапст!» И снова засмеялась.

— Что она говорит? — не поняла Лиза.

— Она чувствует себя разбитой, — объяснила Вера. — Много выпила. У нее никогда не было такого шумного дня рождения.

— Еще бы, — согласилась Лиза. — Столько народа.

— Я хочу познакомить вас с Алексом, — сказала Джулия.

Она отыскала в толпе Алекса.

— Алекс — сын Наташи, — объяснила Джулия. Это моя подруга, у которой я снимаю квартиру.

Вера вежливо улыбнулась, и Лиза взяла это на заметку: когда нечего сказать, нужно улыбаться.

— Не скучайте, — сказала Джулия и оставила их втроем.

Алекс отпил пива из бутылки и, чтобы начать разговор, спросил, откуда они знают Джулию. Вера сказала, что в Англии училась у ее двоюродного брата. — Ты была в Англии?

— Да, этим летом.

Оказалось, Алекс в этом году закончил школу, выходит, ему было семнадцать. Некоторая неопрятность в одежде придавала ему мужественный вид. Внешне он был похож на корейца и напоминал Виктора Цоя: высокий брюнет с широкими скулами и непроницаемым взглядом — настоящий Мужчина.

Вера спросила Алекса, чем он занимается, — завязался разговор. Алекс редко улыбался, но с ним было интересно. Он рассказывал про клубы, в которые ходит, и про музыку, которую слушает.

Вера кое-что знала про клубы — в Интернете было о клубах все: там, куда ходил Алекс, собиралась модная молодежь. Там были модные тусовки. И модная музыка. И наркотики.

— Все танцуют! — крикнул кто-то по-английски.

Джулия отплясывала так, как будто танцевала последний раз в жизни. Кто-то на спор поднял ее на руки, и они вдвоем повалились на пол.

— Вот дают! — сказала Лиза.

В половине девятого Вера, Лиза и Алекс простились с Джулией и вышли на улицу.

— Голова раскалывается, — сказала Лиза.

В спину дул ледяной ветер. Шел мелкий дождь.

В темноте Вера наступила в лужу и промочила ноги.

Наконец, повернув за угол, они спустились в метро и, проехав одну остановку, вышли на «Пушкинской». На улице было темно.

— Ну и погода, — Алекс надел капюшон и стал похож на инопланетянина.

— Только недолго, — попросила Лиза. — Нам надо домой.

— Это рядом, — объяснил Алекс.

— А, — сказала Лиза.

Алекс пригласил их в чайный клуб. Что такое чайный клуб, Лиза не знала, но по его рассказам выходило, что это хорошо. Алекс работал там по выходным — готовил чай и рассказывал новым посетителям про китайский чай, про инь и янь. Лиза никогда не слышала про инь и янь, а из объяснений Алекса ничего не поняла.

— Я сейчас, — сказал Алекс, — куплю сигарет.

— Странный он, правда? — осторожно спросила Лиза, когда он ушел.

— Странный, — согласилась Вера. — Думаю, он колется.

— Колется?! Почему?

— Там, куда он ходит, это делают все.

— Не может быть. Вера…

— Может. Чтобы помочь человеку освободиться от наркотической зависимости, врачи иногда прибегают к помощи восточной медицины — я читала об этом в Интернете. Медитация, восточные благовония, музыка и все такое. Но главное — чай. Это успокаивает нервную систему.

— Может, уйдем? — предложила Лиза. — Пока он не вернулся.

— Зачем? — не поняла Вера. — Он же не предлагает нам колоться. Я думаю, он бросил, и ему просто скучно.

— А это не опасно? — спросила Лиза.

— Опасно? Почему? Выпьем чаю и пойдем. По-моему, он симпатичный.

— Мне тоже кажется, — Лиза немного успокоилась. — В смысле как человек.

— И только в этом смысле, — сказала Вера и улыбнулась. — Смотри, — она погрозила ей пальцем.

Но Лиза сказала правду: с ним было интересно, но влюбиться в Алекса она бы не могла. Это казалось странным, потому что именно сейчас Лиза так хотела влюбиться.

Алекс скоро вернулся. у кинотеатра они свернули налево. Огни казино, белая церковь, темнота и они — ночью, одни, на улице — все это было странно. Странно и удивительно. Алекс рассказывал про инь и янь.

— Это сад Эрмитаж, — прокомментировал он. — Вы тут были?

— Я была тут в театре, — сказала Лиза, — с папой.

Все трое вошли в полуподвальное помещение, прошли мимо охранника и оказались в узком коридоре. Они сняли верхнюю одежду и обувь. Навстречу вышла босая женщина и спросила, заказано ли у них место, но увидела Алекса и поняла, что девочки с ним.

— Проходите.

Тут было мало света и пахло благовониями. На стенах висели красные китайские фонари, а у входа была стойка, но на полках вместо бутылок стояли банки с разными сортами чая и ароматическими добавками. Люди сидели на полу вокруг низких столиков, у каждого из которых стоял большой железный термос или горелка. Алекс выбрал место в углу у стеллажа с книгами. Он ушел и через минуту вернулся с термосом и пузатой стеклянной банкой.

— Это — кипяток, — сказал Алекс и поставил термос на пол. — А это чай.

Он открыл банку и дал им понюхать. — Ну как?

— Какой хороший запах, — сказала Вера. — Вкусно.

— Очень, — подтвердила Лиза.

«А зачем ты снял носки?» — хотела спросить она.

Но не решилась.

Алекс принес три чашки, каждая размером не больше наперстка, и такой же маленький чайник. Он взял деревянной лопаткой немного заварки и, положив ее в чайник, залил кипятком.

— Это зеленый чай, — сказал Алекс. — Он называется «Си Ху». Вы когда-нибудь пили китайский чай?

— Нет, — честно сказала Лиза. — Только индийский.

Вера поставила на место книгу, которую взяла с полки, и заметила, что наверху стоят шахматы.

— А зачем шахматы? — спросила она.

— Просто, — пожал плечами Алекс. — Можно пить чай и играть в шахматы. Тут каждый делает то, что ему нравится, — некоторым нравится играть в шахматы.

Тихие голоса и китайская музыка убаюкивали.

Вере казалось, что она никогда не чувствовала себя так уютно. Ей хотелось вечно сидеть вот так, поджав под себя ноги, иногда подливая кипяток в чайник, как это делали другие, и вести неторопливый разговор или просто разглядывать гобелены на стенах.

От крепкого зеленого чая Вера почувствовала бодрость и в то же время успокоилась. Алекс сказал, что рисует картины. И снова завязался разговор — где-то далеко играла музыка, плавно текла неторопливая беседа. Вера слушала его с интересом — кивала в ответ и задавала вопросы. Алекс рассказывал о своих картинах, а девочки хвалили чай, рассказывали о себе и слушали.

— Который час? — наконец спросила Лиза. Алекс посмотрел на часы:

— Без двадцати. В одиннадцать чайная закрывается.

— Тогда пошли?

За это время на улице не стало теплее — скорее наоборот, но после горячего чая и душного помещения, где слишком сильно пахло благовониями, на свежем воздухе было хорошо.

Лиза позвонила родителям, и ей здорово влетело. Но возвращаться домой не хотелось, и они решили пройтись пешком до «Белорусской». Они шли переулками. На улице было темно, и, заметив странную троицу, редкие прохожие на всякий случай переходили на другую сторону.

— Это мой телефон, — сказал Алекс, когда они вошли в метро, и протянул Вере мятый листок.

— А это мой. — Вера взяла у него огрызок карандаша и написала свой номер.

— И мой, — Лиза на всякий случай записала и свой.

Внизу они простились, И Алекс перешел на другую ветку, а Вера и Лиза остались ждать поезда. Часы показывали двенадцать.

3

Утро началось со скандала.

— Где ты была?

Вера молчала.

— Мать чуть с ума не сошла.

Игорь Андреевич встал и, сложив руки за спиной, стал ходить из угла в угол.

— Вера, где ты была?

Он мерил кухню шагами, а Вера сидела над яичницей, уставившись в тарелку, и молчала.

— Кажется, я задал тебе вопрос.

— Джулия пригласила нас с Лизой на день рождения — я уже говорила.

— И поэтому ты пришла в час ночи?

— Мы гуляли.

— Всю ночь?

— Папа, мне шестнадцать лет!

— Вот именно, — сказал Игорь Андреевич и сел.

Потом снова встал. И опять стал ходить от двери к окну и обратно.

Когда Вера пошла в первый класс, Игорь Андреевич отпустил бороду — с тех пор он ни разу не улыбнулся, во всяком случае, так ей казалось. А может, сначала у него испортился характер, а уже потом он отпустил бороду, потому что хотел спрятаться, потому что не хотел быть собой? Тогда у него были трудные времена: его сократили, и он часто ссорился с мамой. С тех пор прошло десять лет, и Вера уже не помнила, как он выглядит без бороды. Теперь у Игоря Андреевича была своя фирма, которая производила средства гигиены, он хорошо зарабатывал, но, казалось, кроме шампуня от перхоти, его ничего не интересует: это был его мир — и там ему было уютно. Бедность и унижения — все это не прошло для него даром. У него было все: хорошая квартира, которую в трудный момент он не продал, жена и взрослая дочь, машина, деньги — все, но он не забыл старых обид. Он уже не мог быть счастливым.

Ольга Сергеевна работала переводчицей и иногда возвращалась домой поздно. Если она задерживалась, отец целый вечер брюзжал и не давал Вере прохода. Он слишком многого требовал от нее и всегда был ей недоволен. Он хотел, чтобы его слушались, чтобы ему подчинялись. Когда отец делал подарки, это было неприятно, потому что за них он всегда требовал благодарности, особенного отношения, чего-то, о чем он мечтал с детства и чего у него, наверное, никогда не было. Наверное, он просто хотел, чтобы его любили.

— И потом, я не понимаю, — наконец сказал он, — что означает эта дружба? Джим — взрослый человек.

— Джим? — не поняла Вера. — А при чем тут он?

— При чем?

Игорь Андреевич вышел из кухни и вернулся, потрясая в воздухе пачкой бумаги.

Вера почувствовала, как холодеют ноги.

— Это мои письма? — сказала она тихо.

— Да. И его. Это лежало на столе.

— Ты читаешь чужие письма?

— Читаю. Потому что я — отец.

— Мне тебя жалко, — тихо сказала Вера.

Но он ее не слышал.

— Хорошо, он твой преподаватель. И он учит русский язык я понимаю. Вы дружите — пускай. Но я же вижу, что происходит. Он взрослый человек, и н~ должен понимать. Сколько ему лет? Двадцать пять.

— Тридцать два.

— Прекрасно!

— Папа, многие люди переписываются. Что тут такого?

— Что такого? Ничего, кроме того, что ты влюбилась. Влюбилась, как последняя дура! Вера, ему тридцать лет!

— Игорь, — на пороге стояла Ольга Сергеевна, — ты опоздаешь на работу.

— Я пью кофе! Разве ты не видишь?!

Вера взяла со стола письма, которые вчера распечатала (как глупо!), быстро одел ась и, уже стоя в дверях, сказала, размазывая по лицу слезы:

— Я тебя ненавижу!

— Вера! — успела крикнуть Ольга Сергеевна. — Подожди!

Но Вера уже была на лестнице.

4

— Я бы никогда не решилась прийти, — сказала Вера. — Я понимаю, это неудобно.

— Ерунда. Садись. — Нина подвинула к ней стул.

Немного полная и в то же время необыкновенно изящная, она была полна скрытой энергии, но избегала лишних движений. Ее огромные серые глаза, крупный нос и широкие скулы — все это мало напоминало лица, которые смотрят на нас с обложек модных журналов, но в ее лице было особенное изящество, точность линий, законченность. Нина была необыкновенно хороша.

У них никогда не было близких отношений, просто Вера не знала, куда пойти. В конце концов, Нина ее двоюродная сестра.

— Понимаешь, — сказала Вера. — Я не могу туда вернуться. Просто не могу.

Нина небрежным движением поправила прическу.

— Это из-за отца?

— Нина, он читает мои письма. Понимаешь, без спроса!

— Понимаю.

Нине было девятнадцать, но выглядела она старше — может, потому, что с детских лет чувствовала себя женщиной, настоящей женщиной, светской львицей, а может, просто потому, что многое повидала на своем веку: и бедность, и пьяные скандалы.

— Понимаю, — задумчиво повторила Нина. — Но ты не можешь уйти из дома.

— Почему не могу? — удивилась Вера. — А ты?

Ты же живешь одна.

— Я учусь. И потом…

Год назад умер ее отчим. Он пил, и с ним было трудно. Но чтобы уйти из дома? Он бы ее убил. А может, в Самаре просто некуда было идти. Когда ей исполнилось семнадцать, она уехала в Москву, а родителям сказала: «Закончу Литературный институт — буду писать книги, а тут можно от скуки умереть. Если не пустите, буду пить — тогда узнаете. Вы этого хотите?» Отчим страшно ругался, а мать плакала, но отпустили — потому что в Москве все-таки перспективы. А что Самара? Правда, профессию Нина выбрала бестолковую, но это ничего — будет, как Александра Маринина, писать книги. В школе Нина вела в стенгазете рубрику «Забавные истории», и, надо же, так ловко у нее выходило. И откуда это у нее?

— Вера, подумай.

— Я уже подумала. Можно, я у тебя останусь? Хотя бы на одну ночь — я сейчас не могу его видеть.

— Остаться ты можешь, — сказала Нина. — Пожалуйста, оставайся — живи сколько нужно: соседку отчислили — койка свободна, а комендант — мой друг. Но ты должна подумать. Иди домой — вы помиритесь, и завтра ты даже об этом не вспомнишь. А жить на что будешь? — сообразила Нина. — У тебя деньги есть?

— Нина, — сказала Вера решительно, — если ты не разрешишь мне остаться, я буду ночевать на улице. Я его ненавижу. А деньги у меня есть: я иногда беру у мамы переводы.

— Вера, ты должна подумать.

— Я уже подумала.

— Тогда я иду ставить чайник, — сказала Нина. — Вдвоем все-таки веселее. Я сейчас.

Нина взяла чайник и вышла, а Вера осталась одна в пустой комнате с обшарпанными обоями и люстрой, засиженной мухами. Занавесок на окнах не было, а на кроватях — их тут было две — лежали тусклые зеленые покрывала. У кровати стоял письменный стол, заваленный книгами и тетрадями и заставленный банками и разной снедью. У окна — другой письменный стол, но на нем, кроме настольной лампы, ничего не было — наверное, соседка уехала недавно.

Нельзя сказать, чтобы комната выглядела уютно, но тут было хорошо, потому что в спертом воздухе витал дух свободы, потому что у каждого предмета имелась своя история — будь то зачитанный до дыр учебник или старый стул, на котором кто-то нацарапал: «Хамы! Это мой стул!»

Нины долго не было. Наконец она вошла с дымящимся чайником в руках.

— Ждала, пока закипит, — объяснила Нина, а то свистнут.

— Свистнут? — удивилась Вера. — Чайник?

— Чайник, — передразнила ее Нина. — У меня однажды сковородку украли — вместе с яичницей. Тут надо держать ухо востро.

— Смешно, — улыбнулась Вера. — Кому могло прийти в голову украсть яичницу?

— Когда есть хочется, еще не такое придет в голову. У моей соседки украли кастрюлю супа — целую кастрюлю, представляешь?

— Нет, не представляю.

— Завтра, — сказала Нина, — поговорю с комендантом, чтобы выписал тебе пропуск. — Значит, я остаюсь?

— А мама? Ты позвонишь домой?

У Нины был опыт. И Вера решила во всем полагаться на нее. Ей было не у кого спросить совета. Ей было некуда идти. А Нина старше и всегда знает, что делать.

— А что сказать? — спросила Вера.

— Скажи, что ты жива. Их нужно предупредить, пока они не подняли на ноги милицию. Телефон на лестнице, у лифта.

— А ты не сходишь со мной? — попросила Вера.

Трубку сняла мама.

— Вера! Вера, это ты?!

Вера заслонила трубку ладонью.

— Это мама, — сказала она шепотом. — Что говорить?

— Главное — не говори, что ты у меня.

— Мама, это я.

— Скажи что ты у друзей, — объяснила Нина.

— Мама, со мной все в порядке. Я у друзей.

— Какие друзья? Вера, десять часов!

— Я не приду, — сказала Вера. — Я останусь тут.

— Вера!

— Извини.

И она положила трубку.

Все кончено. У нее больше нет дома. У нее никого нет. И пускай. Только маму жалко. Мама невиновата. Но она туда не вернется — никогда.

— Я его ненавижу, — тихо сказала Вера. — Ненавижу.

5

Ночью Вера видела сон: она бродила по незнакомомутороду, заглядывала в пустые окна, звала кого-то. Она заблудилась. Узкая улица петляла среди домов. Нет, это были не дома, это была глухая стена из красного кирпича — по одну сторону улицы и по другую: ни окон, ни дверей, ни арки, куда можно свернуть. Впереди, насколько хватало взгляда, не было ни души. Ей показалось, что кто-то идет за ней следом, — Вера обернулась: трое в красных трико стояли поодаль. Однажды она ходила с классом в театр: там был человек в красном трико — он изображал духа огня. Но их было трое. Стоит сделать шаг, и они бросятся в погоню. Она побежала что было сил но ноги не слушались. Сейчас они ее схватят, сейчас…

Она обернулась: их было уже не трое, а десять, пятнадцать, двадцать…

— Эй!

Вера открыла глаза. Она обвела взглядом чужую комнату, пытаясь понять, как она тут оказалась.

— Эй! — Нина стояла у кровати с будильником. — Восемь часов. Ты в школу идешь?

— Ага. — Вера потерла кулаками сонные глаза.

— Вот полотенце — умывайся, а я порежу сыр.

Нина отвела Веру в ванную — нельзя сказать, чтобы тут было чисто. Вера долго стояла над раковиной, не зная, куда повесить полотенце и куда поставить мыльницу — всюду было так грязно, что она с трудом подавила в себе приступ тошноты. Но люди жили тут годами — и ничего. Выходит, можно привыкнуть.

В душевых шумела вода. Дверь одной из кабинок открылась, и Вера увидела бледную девочку с заспанным лицом В застиранном голубом халате — она не обратила на Веру внимания. Вера заглянула в кабинку: ничего, жить можно — главное, чтобы была вода.

— Пьем чай, — сказала Нина, когда Вера вернулась, — и бежим. Я опаздываю. Ты когда придешь?

— В четыре.

— Я постараюсь к этому времени вернуться. Если меня не будет, подожди внизу, а потом я достану второй ключ и попробую оформить пропуск. Комендант — мой друг, мы в одном дворе жили. В Самаре.

Вера съела бутерброд с сыром и допила чай.

— Наверное, нужно помыть? — Она взяла со стола чашки.

— Потом. Пошли.

В школе не было ничего интересного — все как обычно: анатомия, физика, два английских и алгебра. Вера хотела рассказать кому-то о том, что случилось, но кому? Одноклассники относились к ней хорошо, она к ним тоже — просто она не знала, о чем с ними говорить, поэтому ни с кем не дружила: привет, пока — и все отношения.

Чтобы долго не ждать Нину, после школы Вера зашла домой взять кое-что из вещей. Из дома она позвонила Лизе, но сначала проверила почту. Она долго не могла войти в Интернет, а надо было торопиться, потому что отец мог прийти с работы раньше.

Входящие — Вера нажала на кнопку.

— Письмо, — сказала она вслух. — Письмо! По-английски Вера читала также быстро, как по-русски, но слова казались какими-то ненастоящими, как будто это был текст из учебника.

Привет, Вера. Спасибо за твое сообщение от девятого ноября.

Как у тебя дела? Я не верю, что за такой короткий срок ты могла забыть английский. Однако нужно заниматься: ты — моя лучшая ученица и не должна меня подводить.

Я, как и говорил, возможно, приеду в Москву на рождественские каникулы, но пока это только планы. Какая в Москве погода? Наверное, холодно. В любом случае в Англии погода хуже: уже неделю идут дожди, я думаю, не купить ли резиновую лодку. На днях мой пес Барни поранил лапу, и я возил его к ветеринару, но теперь он поправился и передает тебе привет.

Что касается моего русского, я пока не сделал успехов: не хватает времени.

Надеюсь скоро получить от тебя ответ. Пока.

Джим Бриджес

— Джим Бриджес, — вслух повторила Вера.

Она несколько раз перечитала письмо, пытаясь вникнуть в смысл каждого слова, пытаясь найти что-то, что могло дать ей надежду: какой-нибудь намек — что-нибудь.

— «Мой пес Барни поранил лапу», — вслух прочитала Вера.

Это уже восьмое письмо — и снова ничего. Никакого намека. И с чего отец решил, что у них роман?

Вера услышала, как кто-то пытается открыть входную дверь, но дверь была заперта изнутри и не поддавалась. «Воры, — пронеслось у нее в голове. А если отец?» Она на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок.

— Вера, открой, — сказала мама и на всякий случай позвонила. — Это я.

Глупо было держать маму на лестнице, и Вера открыла.

Вид у Ольги Сергеевны был усталый. Она запыхалась от быстрой ходьбы: волосы были всклокочены, а под глазами появились темные круги.

— Вера, что ты делаешь?! Я ушла с работы, бегу к тебе в школу — тебя нет. Я уже в морги хотела звонить, но Сергей Иванович сказал, ты была. Ты забыла дома ингалятор… Вера…

— Я им не пользуюсь.

— Вера…

— Мама, не плачь, не надо.

— Ве-е-ра… Как ты могл-а-а-а…

— Не надо, пожалуйста.

— А-а-а…

— Мама, прости. И разденься — что ты как на вокзале.

Ольга Сергеевна сняла пальто.

— Ты ела? А как твоя астма?

Она говорила без остановки, сама себя перебивала и перескакивала с одной мысли на другую. На минуту Вере даже показалось, что она сошла с ума.

— Надо позвонить отцу, — сказала Ольга Сергеевна, когда немного успокоилась. — Он там с ума сходит.

— Не надо.

— Вера, это твой отец!

— Мам, давай что-нибудь съедим, я так проголодалась.

— Ты ничего не ела? Вера, где ты была?

— У друзей. Я ела, но это было утром.

— У меня еще суп остался. Грибной. Хочешь? — Ольга Сергеевна достала из холодильника кастрюлю с супом, зажгла газ и в изнеможении опустилась на стул.

— Порежь хлеб, ладно?

Вера достала из пакета батон. Она молчала.

— Вера, нам надо поговорить. Я понимаю, с ним трудно. Мне тоже трудно. Но он твой отец. Родителей не выбирают.

— Я понимаю.

— Уйти из дома — это не выход. Ты должна извиниться.

— Я? — не выдержала Вера. — За что? За то, что он роется в моих вещах? За то, что он всех ненавидит? За что?

— Вера, пожалуйста, извинись. Для меня. Его уже не переделать.

— Суп кипит.

Ольга Сергеевна разлила суп в тарелки. Ели молча. Иногда Вера исподлобья поглядывала на мать, и ее сердце сжималось от жалости — такой несчастный у нее был вид.

Когда они поели, Вера собрала тарелки.

— Оставь, — сказала Ольга Сергеевна, — я помою: садись за уроки — у тебя завтра английский. — Мама, я ухожу.

— Что? — тихо сказала Ольга Сергеевна. — Уходишь?

Если она не сошла с ума раньше, то это должно было произойти сейчас. Взгляд у Ольги Сергеевны был такой, как будто у себя на кухне она увидела расчлененное тело. Она мотала головой и бормотала что-то невнятное.

— Нет, — наконец сказала она. — Вера, пожалуйста…

— Ингалятор, — Вера потрясла им в воздухе, чтобы мама убедилась, что она его не забыла, и сунула ингалятор в карман. — На всякий случай. Я буду звонить.

— Вера, пожалуйста. Я больше так не могу… Вера…

6

Вера приехала в общежитие около шести.

— Зайди в триста двадцать пятую, — сказал охранник молодому человеку, который шел мимо. К ней пришли.

Нина скоро спустилась. Она протянула охраннику какую-то бумажку.

— Это что?

— Временный пропуск.

Охранник повертел в руках бумажку, которую дала ему Нина, недоверчиво посмотрел на Веру, снова стал читать, немного подумал и сказал:

— Идите.

В знак благодарности за те мелкие, но многочисленные одолжения, которых он пока не сделал, не мог бы сделать, Нина улыбнулась охраннику одной из тех улыбок, которые призваны очаровывать, улыбка, как бабочка, спорхнула с ее пухлых губ и опустилась на его плечо. Нина молчала. Охранник погрозил ей пальцем и тоже улыбнулся в ответ, но его улыбка, как клякса, упала на пол и застыла на желтом кафеле.

Вера наблюдала за этой сценой с недоумением: она не умела быть привлекательной.

— А у нас сегодня вечеринка, — сказала Нина, когда они вошли в лифт. — Будет Ира со своим молодым человеком — это моя подруга. Потом, один странный тип с первого курса. И Малхаз.

— Малхаз? Это твой молодой человек?

— Вроде того.

— Он из Азербайджана?

— Он грузин, но живет в Москве. Сегодня я, наверное, останусь у него.

— На ночь?

— На ночь.

— Хорошо, — сказала Вера, потому что не знала, что еще можно сказать.

— Ты была дома? — спросила Нина. — Ты переоделась.

— Да, после школы. Видела маму.

— И как?

— Плачет, — сказала Вера, и снова не нашлось, что к этому добавить.

На ней был голубой джинсовый комбинезон, о котором когда-то мечтала Лиза. Куртку она держала под мышкой.

Они вышли из лифта, и она достала из кармана ключи.

Вера стала замечать, что не знает, о чем с Ниной говорить. Она редко ее видела: они друг друга не знали, и даже общих знакомых у них не было. У Веры вообще было мало знакомых.

Первым пришел Малхаз с розой и бутылкой шампанского.

— Можно? — спросил он.

— Проходи, — сказала Нина. — Это Вера, моя двоюродная сестра.

— Очень приятно. — Малхаз говорил с легким кавказским акцентом.

Он потоптался у двери и сел на стул в углу. Он чувствовал себя неловко, потому что это, как догадалась Вера, было их первое свидание.

Нина взяла у него розу и шампанское.

— Тут можно курить?

— Конечно — вот пепельница.

Сегодня Нина выглядела особенно привлекательно, хотя одета была по-домашнему: на ней были прямые джинсы цвета индиго и облегающая серая кофта с капюшоном. Странно, что она не надела что-то более элегантное, все-таки первое свидание. Но Нина все продумала: во-первых, она не хотела, чтобы Малхаз знал, что к его приходу она готовилась, а во-вторых, в такой обстановке она бы выглядела глупо в нарядном платье. Однако Нина не забыла подвести глаза и накрасить ресницы. А в джинсах элегантная женщина выглядит особенно сексуально.

— Тебе идут джинсы, — сказал Малхаз деловито — так, как будто Нина была его собственностью. — Женщина-амфора, — улыбнулся он.

Его манеры, лицо и улыбка — все это говорило о том, что он человек интеллигентный, но многое повидавший на своем веку. Вера подумала, что не каждый знает, что такое амфора, а потому решила, что, кроме бурной молодости, у него за плечами, по крайней мере, одно высшее образование. Вряд ли он учился усердно, но с возрастом, а на вид ему было лет сорок, он овладел некоторыми навыками общения, а точнее, обольщения, и всегда знал, когда нужно вставить умное слово. Высокий и хорошо сложенный, Малхаз немного сутулился, но это ему даже шло. В свои неполные сорок лет он начал лысеть, но это тоже не бросал ось в глаза — просто у него был какой-то усталый, измученный вид. Вера подумала, что он, наверное, любит выпить, нравится женщинам, а кроме того, много работает. Было похоже, что он занимается бизнесом. Малхаз был одет просто и со вкусом: черные брюки со стрелками, синий шерстяной джемпер и начищенные ботинки с квадратными носами.

— Значит, Вы сестра Нины? — сказал Малхаз. Вера то ли кивнула, то ли пожала плечами — она чувствовала себя глупо. Что она тут делает?

— Поставишь сардельки? — попросила Нина.

Все это время она суетилась вокруг импровизированного стола, сооруженного из старого планшета и двух ящиков. Салат из помидоров, хлеб и кабачковая икра — для студенческого стола это не так уж плохо. Это нехитрое угощение должны были дополнить горячие сардельки и вареная картошка.

Нина выдала Вере связку сарделек и старую кастрюлю.

На кухне никого не было. Налив в кастрюлю воды, Вера поставила ее на плиту, которая всегда была включена, потому что конфорки не работали. Картошка, которую поставила вариться Нина, уже закипела: двадцать минут — и будет готова. От запаха газа у Веры заболела голова, но вернуться в комнату она не решилась: боялась, что украдут сардельки, и потом, не хотела мешать Нине.

— Вот и я, — сказала Нина. — Как поживает картошка? — Она ткнула вилкой в одну из картофелин. — Готова. — Нина слила воду. — Мы тебя ждем.

И Вера снова осталась одна. Запах газа, грязный линолеум и запотевшие окна — все это было таким чужим, ненужным, а жизнь казалась необязательной, бесполезной, но Веру это даже приободрило: если нет ничего настоящего, ничего родного, тогда можно жить с легким сердцем и ни о чем не думать, ничего не бояться — просто жить. Теперь ее любовь почему-то казалась ей ошибкой. Она решила не думать о Джиме. В конце концов, ее ждут новые знакомства, вечеринка и салат из помидоров. А Джим тут ни при чем — она не будет о нем даже вспоминать. Не будет — и все, назло ему не будет, в отместку.

— Эй! — Вера остановилась перед закрытой дверью с дымящейся кастрюлей в руках. — Нина, открой!

Нина открыла дверь.

«Сардельки», — хотела сказать Вера, но то, что она увидела, ее потрясло — она молчала, в изумлении глядя перед собой.

— Алекс?! — наконец сказала она.

Алекс как ни в чем не бывало резал «Докторскую» колбасу, которую Нина купила по дороге из института. Вера заметила, что у него забинтован палец, но не было похоже, что он порезался только что, потому что повязка была наложена профессионально, со знанием дела.

— Ты? — сказал Алекс не то чтобы равнодушно, но спокойно. — Привет.

7

— Выпьем за хозяйку, — сказал Малхаз и разлил шампанское в одноразовые пластиковые стаканчики. — Нина…

Но тут в дверь постучали.

— Да!

Дверь открылась, и в комнату вошли двое: маленькая брюнетка с каре, которую утром Вера видела в душевой, и молодой человек без особых примет, бледный и застенчивый.

— Это Ира, — объяснила Нина, — а это Коля.

— А мы пьем за хозяйку, — сказал Малхаз, — присоединяйтесь.

Нина поставила на стол еще два стакана. Они чокнулись и выпили, после чего Коля молча достал из оттопыренного кармана бутылку водки и поставил ее на стол. Вера насторожилась.

— О! — сказал Малхаз.

— Напиток настоящих мужчин, — согласился Алекс.

Видимо, Колю это вдохновило, и из другого кармана он достал еще одну бутылку, точно такую же.

Поначалу разговор не клеился, но, когда закончилось шампанское, наконец появилась тема для обсуждения: Вера не пила водку.

— Ты не пьешь водку? — удивился Коля, и это были его первые слова. — Чистый продукт, — объяснил он и откупорил бутылку. — Ты много теряешь.

— Одну рюмку, — поддержала его Ира.

— Нет. Спасибо.

— Много не надо, — сказала Нина, — это правда. Но чуть-чуть можно.

Вера уже поняла, что они будут настаивать, и боялась, что не сможет отказаться. Она с детства слышала рассказы про дядю-алкоголика — это был отчим Нины. Если другим детям рассказывали про серого волка и злую Криксу, Веру всегда пугали дядей-алкоголиком, «который начинает день со стакана водки и бьет жену», — это так прочно врезалось в ее сознание, что при одном упоминании об этом напитке ей становилось жутко.

— Я не пью водку, — сказала Вера.

— А ты пробовала? — спросил Коля.

— Да. Один раз.

Однажды к ней зашел Миша — просто ему было нечего делать. «Давай выпьем? — предложил он. — У тебя есть водка?» Наверное, Миша думал, что, если выпьет, Вера наконец вызовет у него ответное чувство потому что как человек она ему нравилась.

Вера нашла в холодильнике начатую бутылку, которая осталась от какого-то праздника, и они выпили. Им было четырнадцать, и они никогда раньше не пили водку. Но это так глупо: пить водку в четырнадцать лет только потому, что больше нечем заняться. Кроме того, водка оказалась горькой. Скоро им стало скучно — и Миша ушел.

— Хватит, — наконец сказал Алекс.

Вера заметила, что он пьет мало и без охоты.

— Не хочет — не надо, — сказал он Коле.

Алекса не то чтобы боялись, но уважали: он говорил мало, но в отличие от Коли всегда — по делу. Никто не стал спорить.

Постепенно завязался разговор — говорили о Литературном институте. Из этого разговора Вера поняла следующее: Ира учится на переводчика и знает французский, Коля — поэт, а Алекс пишет прозу. Нина тоже писала прозу — Вера это знала. Малхаз меньше всего был похож на писателя но, как выяснилось, он учился на заочном отделении и сейчас работал над новым романом.

Вера никогда не видела столько писателей одновременно, и вообще писателей она никогда не видела. Кроме прочего, говорили о каком-то «Хазарском словаре» — Вера так и не поняла, что это: словарь или роман с таким названием, но, видимо, говорить об этой книге в Литературном институте считалось хорошим тоном. Алекс тоже бросил пару умных фраз, но скоро заскучал.

Когда эта тема была исчерпана, Коля с каким-то пьяным, тупым выражением на лице стал читать свои стихи, вялые и скучные — такие же, как он сам. Остальные с таким же тупым выражением слушали.

— «В углу стола скучает карандаш», — сказала Нина, когда Коля закончил. — Понимаешь… — Нина много выпила, и ей было трудно удержать мысль, но она собралась с силами и закончила: — Может, «на углу»?

— А размер? — возмутился Коля.

— Тогда не знаю, но это плохо. Правильно — «на углу».

— Правильно? — не выдержал Коля. — Что вы в этом понимаете!

Завязался спор, который грозил перерасти в ссору. Алекс взял с тумбочки книгу и стал читать.

— Что это? — спросила Вера, имея в виду книгу, которую он держал в руках.

Алекс закрыл книгу, прочитал название на обложке и сказал:

— «Историческая грамматика».

— А, — сказала Вера.

Ей тоже было скучно.

— Хочешь, покажу тебе свои картины? — предложил Алекс.

Вера неуверенно пожала плечами.

— Если можно.

8

— Это моя комната, — Алекс достал из кармана ключи и открыл дверь. — Проходи.

— Я думала, в общежитии живут только приезжие, — сказала Вера. — Но ты из Москвы, так?

— Из Химок.

— Разве Химки это не Москва?

— Химки — это город.

На окне стояли две бутылки пива — Алекс открыл одну для себя, а другую, подумав, оставил на подоконнике.

В комнате было много странных предметов: обрезки проводов, вырезки из журналов, футбольный мяч и богатая коллекция черепов — от брелка до человеческого черепа в натуральную величину.

— Настоящий? — осторожно спросила Вера.

— Да. Друг привез из экспедиции.

Странно было думать, что этот череп с пустыми глазницами и беззубым ртом когда-то принадлежал живому существу.

Над окном висел красный флаг, на котором черным цветом был нарисован портрет мужчины в военном берете: внизу большими буквами было написано: HASTA VICTORIA SIEMPRE.

— Что это значит? — спросила Вера. — Это по-испански?

— «До победы — всегда», — объяснил Алекс. — Это подарок.

На полу стоял старый двухкассетник, покрытый толстым слоем пыли. Алекс нажал на кнопку. «It is time, time, time то love…» — запел хриплый голос.

— Том Уэйтс? — удивил ась Вера. — Я думала, ты слушаешь техно.

— Это мои картины, — сказал Алекс, оставив ее вопрос без ответа.

Стены были увешаны картинами, написанными главным образом маслом. Вера плохо понимала в живописи, но одно могла сказать с уверенностью: это была абстрактная живопись. На картинах были изображены какие-то конусы и спирали, причудливые животные и разноцветные пятна, которые, видимо, были призваны передать настроение автора. Понять смысл изображенного было трудно, но картины Вере понравились, потому что по цвету выходило хорошо: оранжевый и синий, зеленый и красный — странные сочетания, но красивые. В комнате пахло масляными красками.

— Красивые картины, — сказала Вера. — А откуда этот флаг?

— Сестра привезла с Кубы.

— У тебя есть сестра?

— Была, — сказал Алекс. — Она умерла.

— Умерла?

Вера не знала, что говорят в таких случаях, а расспрашивать что и как было неудобно. Они обсудили Тома Уэйтса, техно, литературный институт и заодно сегодняшнюю вечеринку. Институт и участников вечеринки Алекс описал в самых мрачныхтонах, но про Нину сказал: «Она — хороший человек, просто несчастная». Вера не совсем поняла, что он имел в виду. «Разве несчастный человек не может быть хорошим?» — подумала она, но спорить не стала, в конце концов, Алекс знал Нину лучше. Наступила пауза.

— А твоя сестра, — наконец спросила Вера, — почему она умерла? Это был несчастный случай?

— Почти, — сказал Алекс. — Она кололась.

— А ты? — осторожно спросила Вера.

— Я бросил. В понедельник.

И снова наступила тягостная тишина.

— А что у тебя с пальцем? — спросила Вера. Ответ ее ошеломил:

— Я его отрезал.

— Кого? — не поняла Вера.

— Палец.

— Ты отрезал себе палец?

Вера с ужасом представила, как в состоянии тяжелого наркотического опьянения Алекс кухонным ножом отрезает себе палец.

— Зачем?

— Так вышло.

Его девушка дала слово бросить наркотики. «Если уколешься, — сказал Алекс, — я отрежу себе палец».

Вера так и не поняла, почему нужно было отрезать именно палец и вообще зачем нужно было себя увечить.

— Алекс это больно. Как ты это сделал?

— Встал утром, сунул палец под холодную воду и держал, пока рука не онемела. А потом взял топор и отрубил. Перевязал и поехал в медпункт — на всякий случай.

Вера никогда не слышала ничего подобного. — А. твоя девушка, она после этого бросила?

— Бросила. Вчера.

— Я бы не могла отрезать себе палец. Наверное, ты очень ее любишь.

— Люблю, — сказал Алекс серьезно.

Вера спросила — он ответил. Просто и честно.

Вера заметила, что немного ревнует, но объяснить себе это чувство она не могла. Просто когда хороший человек любит не тебя, это всегда немного обидно. «Хороший, — подумала Вера, — а наркоман. Еще неизвестно, бросит он или нет». Уж она-то знает, как это бывает, — читала.

— Я пойду, — сказала Вера. — Неудобно: Нина, наверное, волнуется.

— Смотри, — улыбнулся Алекс, — много не пей.

9

В комнате было так накурено, что у Веры выступили на глазах слезы. Кто-то перевернул пепельницу — и на столе лежала юра окурков. По полу были разбросаны бутылки. На кровати развалясь сидел Коля: он с отсутствующим видом смотрел на открытую бутылку портвейна, которая неизвестно откуда появилась. Напротив Коли сидел высокий брюнет, стройный с правильными чертами лица, просто красавец. Когда Вера вошла, он хотел поздороваться, но вместо этого громко икнул. Кроме них, в комнате никого не было.

— Этсша, — сказал Коля.

— Что? — не поняла Вера.

— Станиша. Наш гость из дружественной Сербии. Ты из Сербии?

Станиша кивнул.

— Выпьем?

— Я не пью, — сказала Вера.

— Как хочешь.

Коля налил себе и гостю из дружественной Сербии. Они выпили.

— А где Нина?

— Нина? — спросил Коля. — А, Нина… Там, на столе… Забыл. Записка, что ли?

На столе у окна лежали ключи, пропуск и записка.

Вера!

Я у Малхаза. Оставляю ключи и твой пропуск. До завтра.

Нина

Дружественный серб встал и, не сказав ни слова, вышел — наверное, ему было плохо. Вера хотела спать но Коля продолжал сидеть. Вера собрала, в целлофановый пакет пустые бутылки, использованные одноразовые стаканы и другой мусор. Она вышла и скоро вернулась с горой перемытой посуды. Коля не уходил. Вера нашла на батарее тряпку и хотела протереть стол, но Коля схватил ее за руку.

— Ты что? — не поняла Вера.

— Попалась! — сказал Коля и повалил ее на кровать.

Вера размахнулась и неловко ударила его по голове:

— Ах так?

Коля прижал ее к кровати и, навалившись на нее всем телом, ударил Веру по лицу — завязалась борьба.

Освободив руку, Вера замахнулась, чтобы дать сдачи, но Коля крепко схватил ее за запястье и ударил еще раз.

— А-а-а! — закричала Вера.

Он ударил ее в живот, но она уже не чувствовала боли. В горле стоял ком. Вера успела подумать, что можно было не брать из дома ингалятор, потому что она все равно не может им воспользоваться. Нельзя было терять ни минуты — Вера набрала в легкие воздуха и крикнула что было сил:

— А-а-а!!!

Где-то далеко хлопнула дверь. Вера услышала звук удара, но, к своему удивлению, снова не почувствовала боли.

Коля упал на пол и теперь лежал в нелепой позе, широко раскинув руки, и смотрел прямо перед собой.

Его лицо приняло какое-то детское, плаксивое выражение. Он молчал. У Веры потемнело в глазах. Собрав последние силы, она достала из кармана ингалятор.

— Тебе плохо?

Она уже где-то видела это лицо, но сейчас, искаженное злобой, оно не вызвало у нее никаких ассоциаций. Вера не сразу его узнала — это был Алекс. Он схватил Колю за грудки и, подняв в воздух, с размаха бросил на пол — Коля застонал. Он попытался встать, но, получив удар в живот, снова упал и, обхватив живот двумя руками, едва слышно сказал:

— Хватит.

Но Алекса это только разозлило. Он ударил Колю еще раз.

— Не надо, — тихо сказала Вера.

Коля беспомощно вытянул руки, пытаясь заслониться от удара. Его лицо было залито кровью.

— Хватит…

Но Алекс один за другим наносил удары. Казалось, это доставляет ему удовольствие. Коля лежал на полу, размазывая по лицу кровь. Пять минут назад Вера ненавидела этого человека, но теперь она не испытывала к нему ничего, кроме жалости, и, если бы у нее были силы, она бы бросилась на помощь. Но вместо этого Вера встала с кровати, взяла со стула свою сумку и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. «Я ничего не могу сделать, — думала она. — Ничего». Ей было все равно. Она ненавидела Алекса. Она ненавидела себя. И Колю. Всех. Она не могла оставаться тут ни минуты.

Лифта долго не было, и Вера пошла пешком. Она старалась не думать о том, что происходит там, в комнате, но перед глазами стояло окровавленное лицо Коли. Она хотела позвать на помощь охранника, но передумала. «Я не могу им помочь. Им никто не может помочь. Никто».

Охранник ее не узнал…

— До свидания, — сказала Вера и вышла на улицу.

Она снова была одна. Она всегда была одна.

10

Москва — большой город. Тут есть широкие проспекты и тихие переулки, рестораны и кинотеатры, музеи и супермаркеты, небоскребы и старинные особняки. И чтобы добраться из одного конца города в другой, нужно целый час ехать на метро. Москва — большой город. Но куда пойти холодным ноябрьским вечером, когда в кино уже закончился последний сеанс и ледяной ветер рыщет по темным переулкам в поисках добычи, когда, подняв воротники, поздние прохожие спешат по домам и желтые окна безразлично глядят на тебя из темноты? Стрелка часов показывает одиннадцать — и в окнах гаснет свет. Город засыпает… Но на старом Арбате в это время еще кипит жизнь.

Вера вышла из метро и повернула налево.

В подземном переходе, подражая Земфире, девушка с бледным лицом пела под гитару. Вокруг нее собрались люди, всего человек десять: одни танцевали, другие просто слушали, некоторые подпевали, покачиваясь в такт музыке:

— Но у нас СПИД, и значит…

Один из молодых людей стоял в стороне и разговаривал со старухой, которая сидела на ступеньках в каком-то невероятном, пестром, как цыганская юбка, тюрбане. Этот экзотический головной убор самым неожиданным образом сочетался с тусклым, изъеденным молью полушубком, из-под которого выглядывало демисезонное клетчатое пальто. Этот, необычный гарнитур дополняла цигейковая безрукавка, надетая поверх полушубка.

Когда молодой человек ушел, Вера, не зная, что делать, подошла к старухе и, достав из кармана десять рублей, молча протянула ей деньги. Старуха поблагодарила и, сунув деньги в карман, стала разглядывать Веру, как разглядывают манекен в витрине магазина: широкие трубы штанин, ботинки «Доктор Мартинз», черная пуховая куртка, вязаная шапка «Naf — Naf», тоже черная, и такие же перчатки.

— «Naf — Naf»? — сказала старуха деловито.

Доктор наук, который просит милостыню, в наше время не редкость. Бездомная старуха, которая читает на иностранных языках, тоже. Но это модное слово, которое так естественно выглядит на страницах дорогих журналов, в ее устах звучало, по крайней мере, странно.

Вера молчала.

— Что ты тут делаешь? — строго спросила старуха.

Вера замялась.

— Понимаете… дело в том… я как раз иду домой… Старуха достала из кармана выглаженный, белый как снег носовой платок.

— Это ты в отделении будешь рассказывать, сухо сказала она и высморкалась. — Следователю.

Вера не нашла что ответить.

— Ну что, — старуха аккуратно сложила платок и сунула его в карман, — ушла из дома?

— Ушла, — честно сказала Вера.

— Замерзла? — спросила старуха.

— Гагачий пух, — Вера похлопала себя по карманам куртки, — очень теплая вещь.

— А ночевать где будешь?

Вера пожала плечами.

— Вот именно, — старуха чихнула и снова до стала из кармана платок. — Сначала надо думать, а потом делать.

— Я хотела остаться у моей двоюродной сестры, — объясняла Вера. — Она живет в общежитии. Но там было много народа, и я…

— Ага, — сказала старуха, давая понять, что этот рассказ не внушает ей доверия, — там было много народа, и ты решила переночевать на улице.

Она высморкалась.

— Нет, понимаете…

Вера с удивлением заметила, что готова рассказать ей всю свою жизнь. Так иногда бывает, если видишь человека в первый и последний раз: что бы ты ни говорил, это ни к чему тебя не обязывает и ты говоришь все, что приходит в голову, потому что уверен, что об этом никто не узнает, а если и узнает, то тебе нет до этого никакого дела. И все-таки рассказывать незнакомому человеку о своих похождениях было неудобно, и Вера решила не вдаваться в подробности.

— Есть хочешь?

— Нет. Не очень.

— Ладно, — сказала старуха, — можешь остаться у меня.

— Разве у вас есть дом?

— Дома нет, а квартира есть. Двухкомнатная.

— Правда? — удивилась Вера.

— А ты думала, я живу на вокзале?

Вера немного смутилась. Действительно, с чего она взяла, что у этой симпатичной во всех отношениях женщины нет дома.

От толпы отделилась блондинка с длинными распущенными волосами в такой же, как у Веры, дутой куртке и голубых джинсах. Хорошо сложенная, с крупными серыми глазами и правильными чертами лица, она была похожа на модель из дорогого журнала — просто красавица. Девушка нетвердой походкой подошла к старухе и, расплывшись в ослепительной улыбке, которая ничего не выражала, сказала, с трудом выговаривая слова:

— Баб Зин, дай жетон.

— Нет у меня жетона. — Старуха явно была недовольна.

— Жалко.

— Эх, Шурка, — сказала старуха, — опять надралась. Отца бы пожалела. Иди домой.

— Не могу, — сказала Шурка, продолжая улыбаться. — От меня разит за километр. Но я, — она подняла вверх указательный палец, — как раз собираюсь ему позвонить.

Ее глаза блестели, а на щеках выступил румянец.

— Дура ты, дура, — сказала старуха, качая толовой. — Так и пробегаешь всю жизнь. Замуж тебе надо.

— Замуж рано. Баб Зин, пусти переночевать. А я с гавриками погуляю.

— С гавриками я сама могу погулять, — строго сказала баба Зина. — А спать будешь на попу.

— Ура, — обрадовалась Шурка, — хочу спать на полу! А почему?

— Вон, — старуха ткнула в Веру указательным пальцем, — из дома ушла. Тоже умная, вроде тебя.

— О! — сказала Шурка и снова расплылась в улыбке. — Привет!

Казалось, она только теперь заметила Веру.

— Александра.

— Вера.

— Это правильно, — сказала Шурка, — родителей нужно держать в строгости. У тебя нет жетона?

— Карта, — Вера достала из сумки телефонную карту. — Вот.

— Я быстро, — сказала Шурка. — Скажу, что у подруги осталась. Два слова — и все.

— Конечно, — улыбнулась Вера. — Говори, сколько нужно.

— Эх, головушка моя горькая, — сказала баба Зина, когда Шурка ушла. — Жалко мне ее. Два года тут ошивается. А пьет хуже любого мужика. Это потому что она без матери росла.

— Без матери?

— Мать — это одно название. Родила — и до свиданья. Вот тебе и мать.

— А сколько ей лет?

— Шурке? Шестнадцать.

— Мне тоже шестнадцать, — сказала Вера.

Баба Зина насторожилась.

— Ты на нее не смотри. У тебя своя жизнь, у нее своя. Переночуешь у меня — и домой. Нечего тебе одной по городу шататься.

— А кто такие гаврики? — вспомнила Вера.

— Гаврики? Тяпа, Полкан и Тишка — этого я недавно взяла, когда Рыжий пропал. Хороший пес, но глупый.

— Целых три собаки? — удивилась Вера. — Вот это да.

— Ладно, — сказала баба Зина, тяжело поднимаясь со ступенек. — Собираться надо. Пора.

11

— Тише ты, — сказала баба Зина, когда они выходили из лифта, и толкнула Шурку в бок, — люди спят.

Шурка всю дорогу рассказывала что-то и смеялась, а баба Зина ее воспитывала. Из их разговора Вера поняла, что баба Зина знает ее давно и имеет на Шурку большое влияние. Когда на «Речном вокзале» они вышли из метро, Шурка хотела купить пива, но баба Зина сказала:

— Я тебе куплю пива — на улице будешь ночевать.

И Шурка сразу отступилась, хотя знала, что на улице баба Зина ее не оставит — не такой она человек.

Баба Зина достала из кармана ключи — за дверью залаяли собаки. Когда дверь открылась и собаки с радостным лаем бросились ей навстречу, баба Зина на них прикрикнула, и они, замолчав, вернулись в квартиру, но там, отталкивая друг друга, снова бросились ее облизывать. Две из них, стоя на задних лапах, несколько раз лизнули ее в щеку, а третья, рыжая гладкошерстая такса, вертелась у ее ног и жалобно скулила, требуя справедливости.

— Что, сосиска, — сказала баба Зина, — соскучился?

— Какой смешной.

— Это Тишка, — объяснила баба Зина.

Тишка радостно залаял.

— А это Тяпа.

Тяпа, большая лохматая собака, серая с рыжими подпалинами, была самой старой. Полкан, самый молодой, несмотря на свой юный возраст, был выше Тяпы. Черный, как сажа, он был похож на овчарку, которая наступила в белую краску, потому что лапы у него были белые.

— Привет, гаврики, — сказала Шурка.

— Полкан встал на задние лапы и лизнул ее в нос, а Тишка по своему обыкновению стал скулить. После этого собаки обнюхали Веру и, судя по всему, остались довольны — Вера им понравилась.

— Они любят гостей, — сказала баба Зина, — но не всех. Кольку-сантехника, на дух не переносят — Полкана даже запирать приходится. Это потому что Колька пьет — собаки этого не любят.

— Ерунда, — сказала Шурка.

Она вдруг как-то погрустнела, обмякла, и Вера поняла, что Шурка наконец протрезвела.

— Я тоже могу выпить.

— Нашла чем гордиться, — недовольно сказала баба Зина.

Вера огляделась. Эту квартиру она представляла иначе. Вера рассуждала так: если дома у человека живут три собаки («Мр-мяу», — сказал толстый полосатый кот и потерся о ее ноги)… и кот. Если дома у человека живет такая свора, глупо ждать, что ты придешь в гости и увидишь идеальный порядок, надраенные полы и белоснежную раковину, сверкающую, как в рекламе чистящего порошка «Комет». Кроме того, баба Зина была человеком пожилым и, судя по всему, одиноким. В таком возрасте вести хозяйство трудно, а помочь некому. Вера готовилась к самому худшему, правда, после ночи, проведенной в общежитии, ее было трудно испугать — главное, чтобы не на улице. Каково же было ее удивление, когда, оглядевшись, она увидела уютный, сияющий чистотой дом. Тут не было пыльного тряпья и разного хлама, который годами копят старые люди, потому что, с одной стороны, жалко, сердце прикипело, а с другой стороны, выбросить некому. Никаких кружевных салфеток, пожелтевших от времени, и изъеденных молью половиков, никаких дырявых кастрюль и ветхих стульев, на которых нельзя сидеть, потому что они сломаны. Роскошной мебели тут, конечно, тоже не было, потому что на пенсию, даже если просить милостыню, особенно не разживешься.

Дверь в гостиную была открыта, и, когда баба Зина зажгла свет, Вера увидела уютную комнату с надраенным паркетом и белым тюлем на окне, старинный резной буфет, раскладной диван, покрытый пестрым ковром, высокий торшер с желтым абажуром и телевизор на ножках. Паркет сиял, а в вымытых стеклах буфета отражалась люстра с тремя прозрачными плафонами, на дне которых не оказалось, как это обычно бывает, толстого слоя пыли. Судя по всему, уборка проводилась тут ежедневно — иначе непонятно, как, имея трех собак и кота, можно поддерживать в доме такую чистоту. В остальном это была обыкновенная квартира, где живет одинокая пожилая женщина, но старая мебель выглядела нарядно, и во всем был порядок. Баба Зина, которая стояла посреди прихожей в своем экзотическом наряде, выглядела в этой обстановке странно — в лучшем случае ее можно было принять за домработницу. Однако если просишь милостыню, то и выглядеть нужно соответственно.

Зная, какой зверинец содержит баба Зина, было нетрудно догадаться, как она оказалась на паперти. Трех собак на одну пенсию не прокормишь, а они вон какие огромные, если, конечно, не считать Тишку, но он породистый, так что его тоже чем попало кормить нельзя. Кот, три собаки, баба Зина, которая днем просит милостыню, а вечером возвращается в свою уютную, чистую квартиру, Шурка, которая, по словам бабы Зины, «пьет хуже любого мужика», но при этом выглядит как супермодель и пользуется дорогой косметикой, — все это было странно и на время могло примирить с действительностью. Выходит, все не так плохо и можно жить как живешь, а кривая всегда вывезет. Но, подумав так, Вера вспомнила слова бабы Зины: «Ты на нее не смотри: у нее своя жизнь, у тебя — своя». Недолго Шурка будет такой, если вовремя не остановится, а остановиться она не может, потому что, когда протрезвеет, ей тошно и жить не хочется.

— Надо с гавриками выйти, — сказала Шурка. — Пойду.

— Одна не ходи, — остановила ее баба Зина. Вера всегда мечтала иметь собаку и часто представляла, как будет гулять с ней во дворе, — теперь судьба наконец предоставила ей эту возможность, и она, — разумеется, была страшно рада. Ведь родители, если она к ним вернется, никогда не разрешат ей иметь собаку и другого такого случая не представится.

— Вдвоем идите, — закончила баба Зина, — поздно.

— Ура! — Шурка попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, беспомощная. — Идем вдвоем.

— Голова раскалывается, — сказала Шурка, когда в сопровождении Тяпы, Полкана и Тишки они вышли из подъезда. — Давай сядем.

Они сели на лавку у подъезда.

— Ты куришь? — Шурка достала из кармана пачку сигарет.

— Нет, — честно сказала Вера. — У меня астма. Шурка закурила, наугад чиркнув спичкой, — пламя на мгновение выхватило из темноты ее худое лицо и тут же погасло, уступив холодной ноябрьской ночи усталую Шурку, трех собак, Веру и всех на свете.

— А собаки не потеряются? — спросила Вера, выглядывая в темноте Тяпу, Полкана и Тишку, которые, как стадо, разбрелись по двору.

— Они умные — погуляют и придут. Выходит, ты не куришь?

— Нет.

— А пить можно?

— Можно, но, если честно, Я не пью.

— Это хорошо, — сказала Шурка. — Правильно делаешь. А я пью. Но я брошу. Хочешь, поспорим?

— Зачем? — удивилась Вера. — Если ты решила, значит, бросишь. А когда даешь обещания, это только тебя связывает — И тогда из принципа делаешь наоборот, просто так, назло, чтобы ни от кого не зависеть. Ты должна сама бросить.

— Это правда, — согласилась Шурка. — У меня брат есть сводный, по отцу, от первого брака. Он меня заставил к наркологу пойти в платную клинику — целую кучу денег отвалил. Просто взял за руку и отвел — насильно.

— И как? Помогло?

Шурка пожала плечами.

— Пока не знаю. Там один Дядька был, психолог, толстый такой. Я ему рассказала что и как, он говорит, если утром пива хочется — это алкоголизм, но главное, говорит, психологическая зависимость.

— И что?

— Советы разные давал: мол, нужно себя занять, двигаться надо больше и все в этом духе. Он сказал, что я могу сама бросить, без его помощи, — просто нужно захотеть.

Шурка бросила в урну сигарету; но промахнулась — искры, как бусины, рассыпались по земле и погасли.

— Если пива хочется — это ерунда, — сказала Шурка. — Просто наступает момент, когда без этого становится скучно — и тогда конец. Но я брошу. Выберу момент — и брошу. Надоело.

— А твой брат, — спросила Вера, — он старше?

Она всегда мечтала иметь старшего брата. Или сестру.

— На год. Мы в прошлом году познакомились, а до этого я о нем только понаслышке знала. У него, вообще-то, с деньгами тоже не очень, так что с доктором неудобно вышло.

— Он же сам предложил.

— Это правда. Он в институте учится, а по выходным подрабатывает, но, когда надо, выручает.

Они помолчали.

— А ты что делаешь? — спросила Шурка.

— Пока ничего — школу заканчиваю.

— А потом?

— Не знаю, в институт, наверное, в иняз — я в английской школе учусь. А ты?

— Я тоже думала в институт. И отец хочет. Баба Зина говорит, я не поступлю. Вообще-то она права: надо готовиться, иначе я экзамены не сдам. Особенно английский — у меня с этим плохо. А ты молодец.

— Если хочешь, — предложила Вера, — я могу с тобой позаниматься — у меня опыт есть: я с одной девочкой занималась, соседкой, к выпускному экзамену ее готовила.

— И как?

— Сдала. На пять.

— А это дорого?

— Что «дорого»? — не поняла Вера.

— Ты, наверное, с ней за деньги занималась?

— Я тебе просто предлагаю — в смысле помощи, если хочешь, конечно, потому, что мне все равно нечего делать.

— Может, правда? Я бы с этим делом завязала, а ты бы со мной позанималась. С другими предметами у меня проблем нет — меня даже на золотую медаль хотят вытянуть, но по химии больше четверки мне не светит. По английскому; конечно, могут пять поставить, но так, за красивые глаза, чтобы общую картину не портить.

— А ты в какой институт хочешь поступать?

— В Строгановское училище, на дизайнера.

Я даже на подготовительные курсы пошла. Правда, я пока всего на одном занятии была — отчислят, наверное.

— Все равно здорово. Дизайнер — это интересно.

— А знаешь что? — сказала Шурка и засмеялась.

— Что?

— А ты не обидишься?

— Нет, конечно.

— Я забыла, как тебя зовут.

— Вера.

— Точно, Вера — я еще подумала: какое хорошее имя. Вера. Теперь не забуду.

Они помолчали.

— Вер.

— А?

— У тебя парень есть?

— Есть один человек, но он старше. И потом, он живет в Англии. А так нет. А у тебя?

— Был, но я его бросила.

— Почему?

— А ты никому не расскажешь?

— Даже если бы я хотела, как ты думаешь, кому я могу рассказать? — А бабе Зине?

— Нет, конечно. Но если не хочешь, не говори.

— Понимаешь, я ему сказала, что я беременная, а он стал орать, чтобы я аборт сделала. И главное, о деньгах ни слова, как будто он тут ни при чем.

Шурка задумалась и после паузы сказала:

— Деньги — ладно, но я не убийца. Это, конечно, не фонтан — в шестнадцать лет стать матерью одиночкой, я понимаю, но это лучше, чем убить своего ребенка. Как ты думаешь?

— Наверное. Я не знаю.

— А я знаю. Это все равно что человека убить. Нет, ребенок — это хорошо. Я бы его любила, а деньги — это ерунда. И отец бы помог. Он бы, конечно, сцену устроил и орал бы как сумасшедший, но это ничего. Он так всегда: накричит, а потом сам переживает. И вообще, он хороший человек — просто ему не повезло. Он добрый.

Вера подумала, что то же самое, наверное, можно сказать и о ее отце, но с другой стороны, откуда она знает, добрый он или нет, если он двух слов сказать не может, чтобы не кричать. А может, правда злых людей нет — просто у него такой характер.

— Я бы своего ребенка никогда не бросила, — сказала Шурка. — Дети — это хорошо. Если подумать, кроме этого, ничего в жизни нет. Все равно однажды умрешь, а так у тебя ребенок будет.

Шурка замолчала.

— Выходит, ты беременная?

— Нет. Оказалось, просто задержка.

— А твой парень — он что?

— Ничего. Я его бросила. Сволочь он.

Собаки стояли у скамейки и, ожидая команды, смотрели на Шурку, как бы говоря: «Ну что? Пойдем, что ли? Пора».

— А раз сволочь, — закончила Шурка, — то и говорить о нем не стоит. Пошли? А то баба Зина там волнуется.

— Ну-ка, дыхни, — сказала баба Зина, закрыв за ними дверь.

— Ладно тебе, — оправдывалась Шурка. — Мы на лавочке сидели, разговаривали.

Вера пожала плечами: мол, правда, на лавочке сидели.

— Я тут с ума схожу, — сказала баба Зина, всплеснув руками, — а они, видите ли, на лавочке сидят, разговаривают. Поздно уже. Идите поешьте — там голубцы на плите — и спать.

Она еще долго ворчала, пока раскладывала диван и стелила белье — Вере на диване, как гостю, а Шурке — рядом, на полу.

За стеной ворчала баба Зина, а они ели голубцы и молчали, потому что рот был занят.

— Ну и вкуснятина, эти ее голубцы, — наконец сказала Шурка, положив из кастрюли добавку сначала Вере, а уже потом себе.

Кот Васька все это время терся о ноги и мурлыкал, потому что тоже, наверное, был не прочь полакомиться бабзиниными голубцами.

— Просто вкуснятина, честное слово.

— Это правда, — согласилась Вера. — Очень вкусно.

12

— Ты что? — спросила Вера, открыв один глаз.

Над ней стоял Полкан и, наклонив голову набок, внимательно смотрел на Веру, ожидая, когда она проснется.

— Ты что? — спросила Вера и снова заснула.

Когда она открыла глаза, Полкан радостно взвизгнул и, виляя хвостом, засунул голову ей под мышку.

— Эй, щекотно, — сказала Вера, одной рукой обняв Полкана, но продолжая лежать.

Полкан поставил на кровать одну лапу, потом другую и вильнул хвостом. Но Вера не вставала. Тогда Полкан попытался просунуть голову между ее спиной и кроватью, но это опять не помогло, и он стал с громким лаем прыгать по комнате.

На его голос прибежал Тишка и тоже радостно залаял:

— Встав-ав-ав!

На шум пришла Тяпа. Она с презрением посмотрела на Полкана и Тишку и легла у двери, положив голову на лапы.

Начало светать. За окном висело серое, неподвижное небо. Вера встала.

— Встав-ав-ав!

Полкан и Тишка, отталкивая друг друга, с радостным лаем бросились на кухню, чтобы известить бабу Зину о том, что Вера уже встала и можно готовить завтрак. Тяпа неторопливо поднялась и тоже ушла.

Вера нашла в коридоре свой рюкзак и, достав полотенце и зубную щетку, которые она предусмотрительно взяла с собой, вышла на кухню.

— Доброе утро.

— Доброе, — сказала баба Зина, которая уже хлопотала у плиты. — Умывайся — и завтракать.

— Можно я приму душ? — спросила Вера. — У меня полотенце есть.

— Я тебе полотенце уже приготовила. На двери висит — полосатое.

— Спасибо, — сказала Вера и потерла кулаками заспанные глаза.

Глупо таскать с собой в рюкзаке мокрое полотенце. Вера приняла душ и села завтракать, потому что баба Зина уже позавтракала с Шуркой, которая, как выяснилось, ушла раньше, чтобы перед школой зайти домой за учебниками.

Баба Зина сварила для Веры два яйца всмятку и приготовила сырники.

— Вот это да, — удивилась Вера, увидев такое изобилие. — А мы утром овсяную кашу едим из пакетика — такая гадость.

Баба Зина оставила ее замечание без ответа.

— Баба Зин, — сказала Вера, прожевав сырник, — а у тебя родные есть?

Вера знала, что это бестактно, но уж очень ей было интересно, откуда у бабы Зины эта привычка — сырники по утрам готовить, и какие сырники. — Муж был, — сказала баба Зина.

— А он где?

— Умер. В сорок шесть лет. Встал утром, вышел из дома и умер — инсульт. Он авиаконструктором был. Высокий пост занимал.

— А дети?

Любопытной Варваре, как известно, на базаре оторвали нос — и Вера не раз об этом слышала. Вообще, любопытство не было ей свойственно. Родители воспитывали ее в строгости, и, будучи человеком замкнутым, она редко задавала вопросы. Но с бабой Зиной Вера не чувствовала привычной скованности. И потом, уж очень она хотела понять, почему у бабы Зины муж был, а детей нет.

— Хотели детей. Но не выходило. Врачи сказали, бесплодие. Но мы до последнего надеялись. А когда стало ясно, что уже не выйдет, потому что возраст пришел, хотели из детского дома взять.

— А почему не взяли?

— На это время нужно — это не так просто. А тут как раз муж умер. А одной куда мне ребенка — его накормить надо, обуть, одеть, а я не работала.

Вере было неловко, что она об этом заговорила, и, чтобы как-то загладить свою вину, она сказала: — Зато у тебя собаки — они тебя любят. Собаки — как дети.

— Вроде как дети, — согласилась баба Зина. А все таки человеку без семьи нельзя. Одному быть — хуже нет.

«Странно, — подумала Вера, — как бывает: одному, казалось бы, и детей заводить не стоит, как ее отцу, например, а вот тебе, пожалуйста. А другому сам Бог велел детей иметь — а он один. Разве баба Зина была бы плохой мамой? А бабушкой? О такой бабушке только мечтать. Она и накормит, и постирает. И поговорить с ней можно — не то что некоторые. Разве это справедливо?»

— Ешь, — сказала баба Зина, — а то в школу опоздаешь.

— Ага, — согласилась Вера и, чтобы не продолжать этот разговор, сунула в рот сырник.

В школу идти нельзя — она это знала. Ее отец не был бы ее отцом, если бы первым делом не побежал в милицию. А что он им сказал? Пропала — и все, наверняка. Вряд ли он сказал, что она сама ушла из дома. Значит, ее уже ищут. Вера слышала, что розыск объявляют на третьи сутки, не раньше. И если ее еще никто не ищет, то в любом случае в школе о ее исчезновении уже знают. А если отец, чтобы не запятнать, как он выражается, свое доброе имя, решил не сообщать в милицию и вообще никому не говорить, он просто придет в школу и там будет ее ждать. Вера понимала, что рано или поздно ей все равно придется вернуться домой, но сейчас она старалась об этом не думать.

В школу-то идешь? — спросила баба Зина, как бы угадав ее мысли.

— Не знаю. — Вера пожала плечами.

— Я тебе дам «не знаю», — рассердилась баба Зина. — Хочешь, чтобы выгнали? А потом что будешь делать? Дворы подметать?

— Можно и дворы, — сказала Вера, просто чтобы что-то ответить.

— Ты метлу-то в руках держала?

Вера молчала.

— Вот и я нет. Это тоже уметь надо. Дворы она собралась подметать. Ешь — и в школу. Ясно?

— Ясно, — сказала Вера.

Спорить было бесполезно. Но учиться она сегодня не пойдет — это понятно. Чтобы отец на глазах у всей школы устроил ей сцену? Ну уж нет.

— После школы домой иди, — сказала баба Зина, — послушай старуху. Родителей не выбирают они у тебя одни. Когда плохо будет, все равно к ним придешь. Домой иди, поняла?

— Поняла.

Вера оделась и, сунув в рюкзак бумажный сверток, который дала ей баба Зина (бутерброды), вышла на лестницу.

— Ну, иди, — сказала баба Зина и, перекрестив Веру, закрыла за ней дверь.

«Набожная», — подумала Вера, уже когда выходила из подъезда.

И поеживаясь от холода, погрузилась в размышления о Боге. Она часто об этом думала, потому что хотела понять, есть Бог или нет. С одной стороны, выходит, что есть, потому что не может не быть. Но с другой стороны, как это проверить?

«Нет, Бог есть, — думала Вера. — И когда человеку плохо, Бог посылает ему бабу Зину, Шурку и Полкана — чтобы человек не чувствовал себя так одиноко на этом свете. Чтобы он не умер от голода и холода — ночью, один, на улице».

Вера вышла из автобуса и направилась к метро, хотя ехать ей, в сущности, было некуда, потому что в школе — она это понимала — ее ждал отец.

«А между тем, — думала Вера, — сколько людей умирает от голода и холода. И никому нет до этого дела. А Шурка? Как быть с ней? А бездомные дети? Вон их сколько на улице — грязные, никому не нужные. Мы уже привыкли и давно внимания на них не обращаем, потому что всем помочь нельзя, и мы, если разобраться, тут ни при чем. Но если Бог есть, разве он не должен помогать людям? Куда он смотрит? Нет, Бог есть, — думала Вера. — Не может не быть».

13

От «Речного вокзала» Вера по прямой доехала до «Маяковской» И вышла на улицу. От американского посольства к площади Маяковского один за другим, непрерывным потоком неслись автомобили, но большинство из них в последний момент ныряло в тоннель, чтобы потом выбраться наверх с другой стороны Тверской улицы и поехать дальше, вверх по Садовому кольцу. В метро Вера не раз видела, как на одной из станций Кольцевой линии, распространяя неприятный запах, в вагон заходит немытый человек в ботинках, у которых подметки подвязаны бечевкой, и, если есть свободная скамейка, ложится, закрывает глаза и засыпает — поезд несколько часов будет кружить по кольцу, и можно спокойно спать, не опасаясь, что на конечной станции тебя высадят. Так же можно гулять по Садовому кольцу: если пойти направо, то к вечеру снова придешь на площадь Маяковского — наверное, это забавно, но вряд ли кому-то придет в голову гулять по Садовому кольцу холодным ноябрьским утром. Вера пошла вниз мимо театра Сатиры и дома Булгакова, а потом повернула налево и, миновав сквер, вышла на Патриаршие пруды. Она любила это место, но в такую погоду и тут делать было нечего. В темной воде отражались голые деревья. Дул ветер, и пруд, покрытый рябью, был — похож на пейзаж, написанный неровными мазками, как это делали импрессионисты, работы которых Вера видела в Третьяковской галерее. Но оранжевый дом, который, отражаясь в мутной воде, казался болотного цвета, и серое, в грязных разводах небо — все это имело мало общего с их картинами, где преобладали радужные краски и было много света.

Вера села на лавочку, но уже через минуту почувствовала, как коченеют ноги. Посидев немного, она обошла вокруг пруда и повернула в переулок. Если идти прямо, там будет перекресток, где раньше была столовая — Вера иногда обедала там после школы, а оттуда рукой подать до кафе, где она когда-то была с Лизой. — Вера с удивлением заметила, что, как она ни сопротивляется, ноги сами несут ее в школу отсюда до ее школы десять минут ходьбы. Но дудки — в школу она не пойдет. Вера вспомнила, как была с Лизой в кафе. «И ты каждый день ездишь в такую даль? — удивилась Лиза. — У нас тоже есть английская школа». И она права. Вот именно, права. Только ее ненормальным родителям могла прийти в голову эта идиотская мысль — отдать ее в школу, которая находится так далеко от дома, потому что там, видите ли, училась мама, потому что они, видите ли, считают, что эта школа лучше. А ее кто-нибудь спросил? Нет, никто. И она каждый день должна ездить к черту на кулички. Нет, ее никто не спросил, потому что ее вообще никто никогда ни о чем не спрашивает. Но это не может продолжаться вечно. Хватит. Она взрослый человек и сама способна решать, как ей жить.

Погода стояла самая что ни на есть осенняя. Хотелось, чтобы наконец наступила зима и выпал снег, но вместо снега начался мелкий моросящий дождь. Гулять под дождем — это слишком, особенно если у тебя нет зонтика. Вера подумала, что в кафе, где она была с Лизой, ее отец вряд ли может появиться, и решила переждать дождь там.

Вера потянула на себя тяжелую стеклянную дверь — в кафе никого не было, кроме пожилого мужчины, который отошел от стойки со стаканом и бутылкой пива и в нерешительности остановился, чтобы выбрать столик. Наконец он сел и, налив себе пива, закурил.

— Путешествие во времени на волнах радио «Семь», — сказал вкрадчивый мужской голос. Оставайтесь с нами.

От этих слов на душе у Веры сразу стало спокойно. Таинственный незнакомец предлагал ей отправиться в путешествие, он требовал ее внимания, он обращался к ней одной, и это было приятно.

Девушка, которая стояла за стойкой, сразу узнала Веру и поздоровалась. Повариха в засаленном фартуке поставила на стойку тарелку с куском мяса и тушеной капустой и крикнула, обращаясь к мужчине:

— Отбивная!

Мужчина неохотно встал.

— Как дела? — спросила она, на этот раз обращаясь к Вере. — Школу прогуливаем?

— Прогуливаем, — честно сказала Вера.

Она заказала горячий шоколад и рулет с джемом.

Сев за угловой столик, Вера достала из рюкзака старый номер «Colors», который купила в метро (новых номеров не было), и, не раздеваясь, потому что замерзла, стала листать журнал.

Стеклянная дверь открылась, и в кафе, отряхнув от капель пестрый зонтик, вошла маленькая испуганная женщина в сером матерчатом плаще. Она заказала чай с лимоном и села, выбрав место у окна. Повесив плащ на спинку стула, она опасливо огляделась по сторонам и задумалась, подперев кулаками некрасивое, мокрое лицо.

Вера долго не могла отвести от нее взгляд: что-то особенное было в ее внешности, какая-то щемящая тоска. Разглядывая ее мокрое от дождя, а может, заплаканное лицо, она испытывала жалость к этой несчастной женщине, но вместе с тем Вера чувствовала непреодолимое отвращение. Ей вдруг захотелось ее ударить.

«Ударить?! Почему?» Но у этой женщины был такой жалкий вид. «И потом, — подумала Вера, — если это неразделенная любовь, то все эти любовные истории гроша ломаного не стоят. К чему этот спектакль? Найдет себе другого любовника».

«Ты хочешь ударить эту бедную женщину?» спросил внутренний голос. «Хочу», — ответила Вера.

Она не могла сказать с уверенностью, почему испытывает к этой женщине такое отвращение. «Предположим, тебя не любят, — думала Вера. Но кто в этом виноват?» Глупо стучаться в закрытую дверь. Глупо сидеть в кафе с заплаканным лицом и, подперев голову руками, пить пустой чай с таким видом, как будто нет на свете никого несчастнее тебя. Глупо. «А я? — подумала Вера. — Чем я лучше? Почему Джим должен меня любить? С какой стати?» Но, подумав так, она с удивлением обнаружила, что за эти два дня ни разу о нем не вспомнила. Мало того, теперь, думая о нем, Вера не испытывала ничего, кроме раздражения. Нет, действительно, она всегда мечтала о мужественном человеке, с которым не страшно идти ночью по улице. О таком человеке, на которого можно положиться. А Джим? Что он видел в своей Англии?

Неженка. Очкарик.

Вера посмотрела на часы — половина двенадцатого. Ей хотелось встретиться с Лизой, но раньше трех она из школы не придет. В кафе, конечно, хорошо, но нельзя же сидеть тут до бесконечности. А если после школы Лиза пойдет к Тусе?

Вера никогда не чувствовала себя так одиноко.

Она давно выпила шоколад и съела пирожное. Оставаться тут дольше было неудобно. Вера решила проведать бабу Зину — в конце концов, не убьет же та ее, если узнает, что она не была в школе. И потом, в кафе было холодно, а баба Зина позовет к себе или в крайнем случае даст ключи. Не сидеть же тут до вечера.

…Вера вышла из метро и почти сразу увидела в толпе бабу Зину, которая шла ей навстречу. Она заметила ее издалека, но сразу не узнала. Баба Зина шла, натыкаясь на прохожих, и, как показалось Вере, плакала, потому что она то и дело вытирала рукавом лицо. Иногда она останавливалась, сиротливо озиралась по сторонам и, всплеснув руками, как будто услышала что-то обидное, снова пускалась в путь.

— Баба Зина! — окликнула ее Вера.

Баба Зина остановилась, посмотрела на Веру и заплакала.

— Баб Зин, ты что?

— Шурка, — сказала баба Зина, продолжая плакать.

— Что-то случилось?

— Шурка, — снова сказала баба Зина и опять не нашла в себе сил закончить.

— Что?!

— Шурка с балкона прыгнула, — наконец выговорила она и зарьщала. — С ба-алко-о-она! Шу-урка!..

Вера стояла, уставившись на бабу Зину, которая рыдала, размазывая по лицу слезы. Прохожие оглядывались, с недоумением наблюдая за этой сценой. «С балкона?» — спросила себя Вера. Наверное, ей послышалось. «Как с балкона? Нет, это какая-то ошибка».

«Это какая-то ошибка», — хотела сказать Вера, но вместо этого спросила — и это было первое, что пришло ей в голову:

— Она жива?

Баба Зина хотела что-то сказать, но не смогла и снова зарыдала.

— Жива?!

Теперь это слово поделило мир пополам: по одну сторону жизнь, по другую — смерть. И прежде чем баба Зина ответила, столько всего пронеслось у Веры в голове: как Шурка курила, сидя на лавке, и как они ели голубцы.

— Ой, жи-и-ва… — наконец сказала баба Зина.

Теперь Вера должна была задать еще один вопрос, но она не знала, как это сделать. Пока она подбирала слова, баба Зина немного успокоилась и, собравшись с силами, сказала:

— Машка пришла, соседка ее, они в одном классе учатся, и говорит: Шурка с балкона прыгнула. Видно, как от меня пришла, так пры-ыгнула… о-о-й…

— И что? Она дома?

— В больнице. Я сейчас туда звонила — карту купила и позв-о-онила…

— Ну?

— Ей операцию сде-е-лали…

— А больница какая?

— Подожди, — сказала баба Зина и на этот раз вытерла лицо платком, который достала из кармана. — Сейчас ко мне поедем. Я приготовлю, что надо, а ты отвезешь. Отвезешь? — спросила она и с недоверием посмотрела на Веру, как будто сомневаясь, можно ли ей поручить такое важное дело.

— Отвезу. А ты?

— Я не могу, — сказала баба Зина. — Там спрашивать станут: кто такая, откуда. Что я скажу? А тебе можно — скажешь: подруга. Поняла?

— Поняла.

— Тогда пойдем. А то пока приедем, пока соберем что надо…

Всю дорогу баба Зина говорила без умолку, рассуждая, что можно есть человеку, который прикован к больничной койке.

— После операции, наверное, нельзя есть? — спросила баба Зина.

— А какая операция?

— Не знаю. Они не объяснили. Сказали: сделали операцию.

— А еще что сказали?

— Сказали: состояние стабильное.

— А еще?

— Больше ничего. Ты мне оттуда позвони — я тебе телефон напишу. Поняла?

— Поняла.

У метро, вытряхнув из кармана гору мелочи, баба Зина купила два лимона, связку бананов и пакет грейпфрутового сока. Вера уговаривала ее взять денег, но баба Зина наотрез отказалась. Пока ехали в автобусе, она всю дорогу бормотала что-то себе под нос про какую-то новую ночную рубашку, которая у нее есть, и про разные необходимые в больнице предметы.

— Чашку надо не забыть, — сказала баба Зина, когда они вышли из автобуса. — Отец, наверное, с работы поедет — ему не до того будет. Как ты думаешь?

— Думаю, да.

— И я говорю: не до того.

Так, рассуждая о том, что может потребоваться человеку в больнице, они добрались до дома, и уже через час Вера снова стояла на автобусной остановке с полиэтиленовым пакетом, набитым провизией, и адресом больницы, который баба Зина аккуратным почерком переписала на отдельный лист бумаги и, сложив вчетверо, вручила Вере.

14

Вера сдала куртку гардеробщице и направилась к лифту, но в дверях ее остановил охранник.

— Куда идем?

— В первую хирургию.

— А сменная обувь?

— Извините, я не знала.

— А пропуск?

— Понимаете, там лежит моя подруга, ее только сегодня привезли. Мне надо ей кое-что передать. И потом, я просто узнать хочу, как она там. Я только вещи ей отдам — и назад. Я на одну минуту. Пожалуйста.

— Паспорт есть?

— Есть.

Вера достала из рюкзака паспорт с золотым двуглавым орлом на обложке и протянула охраннику.

Он записал ее данные в толстую амбарную книгу, которая лежала на столе, и, кивнув в сторону лифта, сказал:

— Третий этаж.

Вера битые полчаса дожидалась на посту дежурную сестру — наконец она появилась.

— Извините, — обратилась к ней Вера, изо всех сил стараясь быть вежливой, — в какой палате лежит Кузнецова? Ее привезли сегодня утром.

— К ней только по уходу можно, если пропуск есть.

— Пожалуйста, я на одну минуту.

— Она в послеоперационной палате — туда посторонним нельзя.

— Я не посторонняя.

— У нее уже отец был. И брат. Это не дом отдыха, а больница.

— Скажите, — спросила Вера, оставив ее замечание без ответа, — а есть ей можно?

— Вечером будет можно — когда от наркоза отойдет.

— Ну вот, — обрадовалась Вера, — я как раз принесла ей поесть: лимон в сахаре, грейпфрутовый сок и оладьи — это можно?

— Можно. А мать ее где?

— Понимаете, матери нет.

— Вообще?

— Вообще.

— Ладно, иди. Только недолго. Четвертая палата.

Медсестра показала на дверь рядом с постом. Табличка на двери гласила: «Вход воспрещен!» От этого восклицательного знака Вере стало не по себе, но она вошла. Шурка, бледная, как полотно, лежала на спине с закрытыми глазами, и тут Вера окончательно потеряла присутствие духа, потому что решила, что Шурка без сознания. Ее левая рука была забинтована. Одна нога, до колена закатанная в гипс, была подвязана к перекладине над кроватью, а другая, тоже в гипсе, беспомощно торчала из-под одеяла. На голове тоже была повязка, но Вера сразу поняла, что это просто ссадина, потому что повязка была легкая. Все это в считанные секунды пронеслось у нее в голове, но, еще раз остановив взгляд на этой повязке, Вера вспомнила, что для того, чтобы остаться на всю жизнь инвалидом или, того хуже, отправиться на тот свет, достаточно сломать позвоночник, а голова сама по себе.

— Привет, — тихо сказала Шурка и открыла глаза. — А я слышала, что это ты, но хотела еще поспать, пока ты будешь с ней препираться.

— Не хотела пускать — уперлась и ни в какую.

И охранник тоже.

— У них работа такая, — сказала Шурка. — А у меня уже отец был — он на работу побежал. И брат он за лимоном пошел, сейчас вернется. Ужасно вдруг захотелось лимона.

— Надо же, — обрадовалась Вера. — Я как раз принесла тебе лимон, — она достала из пакета банку. — Баба Зина сделала — лимон в сахаре. И оладьи. Вот, — Вера поставила на тумбочку запотевшую двухлитровую банку, в которой, один к одному, лежали аккуратные, круглые оладьи.

Выглядели они ужасно аппетитно, по-домашнему.

— А сама баба Зина где?

— Баба Зина дома ждет.

— Ты скажи ей спасибо, — попросила Шурка. — И привет передай, ладно?

— Передам.

— Садись, — Шурка показала глазами на стул, который стоял у изголовья. — Только эту штуку убери.

Вера взяла судно, накрытое уродливой желтой клеенкой, и, поставив его под кровать, села.

— Ну как?

— Ничего. Ноги, два ребра и сотрясение мозга — мне повезло. А рука — это ерунда, просто царапина. — А резали что?

— Если честно, не знаю. Может, ногу зашивали?

— Больно?

— Пока нет. Я вообще себя хорошо чувствую.

Врач сказал, если внутреннее кровотечение не откроется, могу считать, что отделалась легким испугом. Но оно не откроется. Просто мне так кажется. Как ты думаешь?

— Нет, конечно.

— Они говорят, через месяц, если все будет в порядке, поставят меня на ноги. Главное, чтобы не хромать. Представляешь, хороша я буду, хромая.

Вера молчала — ей снова стало страшно.

— Вер.

— А?

— Знаешь что?

— Что?

— Я, тогда прыгнула, смотрю: внизу Машка стоит, соседка моя, — голову задрала, глаза вытаращила и смотрит. Я падаю, а сама думаю: вот, Машка смотрит. Потом открываю глаза и понимаю, что жива. А надо мной Машка стоит и ревет. И главное, совершенно не было больно, а в голове такая ясность — просто удивительно. Но я лежу. И тут меня как будто осенило: раз жива, думаю, надо выкручиваться. И говорю: «Машка…» А она ревет. «Машка, — говорю, — я на балкон вышла, чтобы покурить. Села на перила и упала, слышишь?» «Слышу», — говорит, а сама ревет. «На перилах сидела и упала, понимаешь?» — «Понимаю». — «И „скорой“ скажешь?» — «Скажу». Если бы не она, меня бы в дурку упекли: привели бы в чувство — и в дурку. А так вроде ничего — несчастный случай вроде, потому что, кроме Машки, никто не видел. Я специально сказала, что курила, чтобы отец ничего не заподозрил: раз я с потрохами себя закладываю, выходит, не вру. Просто не знаю, как мне это в голову пришло — как будто озарение какое-то. «На перилах, — говорю, — сидела и упала». Представляешь? А Машка ревет. И вдруг я чувствую, такая слабость навалилась, как будто я десять километров бегом бежала, ужасная какая-то усталость. Я подумала, что умираю, — странное чувство: не то чтобы страшно, а наоборот, спокойно так, хорошо. Все, думаю, умираю, конец. И вижу: детская кроватка, а там мой ребенок — мальчик, красивый такой, и улыбается. А рядом Полкан стоит и лает — не зло, а наоборот, радуется. А ребенок смеется. Ну вот, думаю, это рай. И так мне стало хорошо. Но тут чувствую: кто-то меня по щекам лупит. Просыпаюсь правда, кто-то лупит по щекам. А я ужасно спать хочу, просто кошмар. Но они кричат: «Не спать». И снова стали бить — и больно так, прямо по лицу. Ужасно обидно. А потом открываю глаза — я уже в палате, и отец рядом сидит. И тут я окончательно поняла, что жива. «Господи, — думаю, — я жива!» Жива! Это такое счастье — жить. Счастье, понимаешь? И все будет хорошо… Я поправлюсь, и мы английским будем заниматься… Будем, правда?

— Конечно, будем.

— А потом я в институт поступлю. И ты. А потом…

Шурка закрыла глаза — она спала. Вера сидела неподвижно, не зная, что делать, но уходить не хотелось. Так прошло пятнадцать минут. Шурка лежала на спине с закрытыми глазами — и Вере вдруг показалось, что она умерла. Но когда послышался звук открывающейся двери, Шурка снова открыла глаза и сказала:

— Привет.

Вера обернулась.

— Это мой брат, — объяснила Шурка.

Вера молчала. Такое уже было с ней когда-то, и сначала она подумала, что это, наверное, ей приснилось. Так иногда бывает: увидишь что-то — и тебе кажется, что это уже было с тобой раньше, а на самом деле ты видел это во сне. Открыв рот, Вера уставилась на молодого человека в вытертых серых джинсах и красной клетчатой рубашке. Он держал в руке лимон и смотрел на Веру.

Это уже было с ней раньше. И это был не сон.

— Алекс?

— Ты?

15

Было шесть часов, когда медсестра наконец выставила Веру и Алекса из палаты. Попрощавшись с Шуркой, они вышли в коридор и, не дождавшись лифта, пошли вниз пешком. По лестнице спускались молча, и Вера с тоской думала о том, что не знает, куда ей идти и что делать. Она вспомнила, что не позвонила бабе Зине. «Из метро позвоню, подумала Вера, — а там посмотрю». Ей вдруг ужасно захотелось домой, но, чтобы осуществить это смелое решение, нужно было собраться с силами, потому что скандал ей гарантирован, а сил у Веры не было. Она вспомнила разъяренное лицо отца и пыталась представить, что он может ей сказать. А баба Зина? Баба Зина будет ворчать, но пустит. Баба Зина накормит и спать уложит, а утром приготовит завтрак. У нее уютно. У нее три собаки и кот. А дома что? По всему выходило, что провести вечер с бабой Зиной и собаками гораздо приятнее чем выяснять отношения с отцом. Но, во-первых, это было неудобно — не может же она жить у бабы Зины вечно. А во-вторых… а во-вторых, Вера ужасно хотела домой. Но с другой стороны, она слишком устала, чтобы выслушивать нравоучения — и снова оправдываться, и снова плакать. А бабе Зине тоже, наверное, одной скучно. Если так, почему бы еще раз не воспользоваться ее гостеприимством? А там видно будет.

Они оделись и вышли на улицу.

— Ну вот, — сказала Вера, стукнув себя по лбу. — Как я могла забыть?

— Что? — не понял Алекс.

— Подожди, я сейчас. Нет, это глупо. Лучше иди.

— А что случилось?

— Я кое-что забыла, — объяснила Вера. — Мне надо вернуться.

— Ладно. — Алекс пожал плечами.

— Ну, я пошла?

— Увидимся, — сказал Алекс.

А может, он сказал так: «Увидимся?»

— Я тебе позвоню, — крикнул он, когда Вера, сняв на ходу куртку, уже вошла в здание.

Она сунула куртку под мышку и, еще раз объяснившись С охранником, бегом поднялась на третий этаж.

— Шура, — сказала Вера, открыв дверь.

На стуле рядом с Кроватью сидел высокий мужчина в строгом костюме. На вид ему было лет тридцаТь пять — сорок. Судя по его внешности, он хорошо зарабатывал, покупал еду в супермаркете и по утрам не толкался, как другие граждане, в общественном транспорте. Кроме того, была суббота, и Вера подумала, что он, наверное, человек занятой, если работает, когда нормальные люди отдыхают.

— Это Вера, — сказала Шурка, — моя подруга.

Он встал, и теперь Вера заметила, какой усталый у него вид, а глаза, как у побитой собаки. Вера не могла сказать наверняка, кем приходится Шурке этот человек, потому что для отца он выглядел слишком молодо, а для любовника — наоборот, но, с другой стороны, чего только не бывает. «Может, это ее мужчина?» — с завистью подумала Вера. Вот именно, с, завистью, потому что выглядел он, как Патрик Суэйзи и даже лучше. Его возраст Веру не смутил, потому что Джиму тоже было тридцать два. Он улыбнулся, и эта измученная улыбка показалась ей ужасно знакомой.

— Виктор Николаевич.

Вера пожала его большую мужественную руку.

— Это мой папа, — объяснила Шурка.

Только теперь Вера заметила, как они похожи Шурка и ее отец. Этого нельзя было сказать про Алекса, черноволосого, с раскосыми корейскими глазами, хотя улыбка и у него была такая же.

— Знаешь, — сказала Вера и замялась, — я просто подумала, вдруг тебе что-то понадобится. Вот мой телефон.

Вера достала из рюкзака тетрадь и, вырвав страницу, записала свой номер.

— Спасибо. Положи сюда.

Вера положила листок на тумбочку рядом с кроватью, где уже стояла банка с оладьями и лимон в сахаре.

— Выходит, ты будешь дома? — спросила Шурка.

Виктор Николаевич с интересом посмотрел на Веру. Странный вопрос. Почему бы человеку не быть дома, если он у него есть?

— Пап, — сказала Шурка, как будто угадав его мысли, — выйди на минутку, ладно?

— Ладно, — улыбнулся Виктор Николаевич.

Вера еще раз остановила взгляд на его усталом лице и только теперь поняла, сколько он пережил за этот день. Он смотрел на Шурку и улыбался и столько любви было в этой улыбке, нежной, преданной, мучительной любви. Скажи ему кто-то, что Шурка пыталась покончить с собой, — он бы сошел с ума. Но он этого не знал и теперь, наверное, думал о том, как много значит в нашей судьбе случай и какая это хрупкая вещь — человеческая жизнь. А правды он никогда не узнает — таков удел родителей. Но разве это их вина? Так устроена жизнь. Просто они видят мир иначе. Вера пыталась представить, что бы стал делать ее отец, если бы на месте Шурки оказалась она. Разве он не сходил бы с ума? Разве не дежурил бы ночами у ее постели?

— Значит, ты решила вернуться домой? — спросила Шурка, когда Виктор Николаевич вышел.

«Домой?» Вера об этом не подумала. Если она оставила свой телефон, выходит, она решила вернуться к родителям.

— Мне это как-то не пришло в голову, — честно сказала Вера. — Я сначала телефон написала, а уже потом вспомнила, что из дома ушла.

— Вер, иди домой, а.

— Не знаю, — пожала плечами Вера. — Отец такой скандал устроит.

Если бы тут была баба Зина, она бы сейчас сказала: «Я тебе дам „не знаю“. Домой иди». Шурка, наверное, тоже об этом подумала, потому что сказала:

— Баба Зина правильно говорит: человек не может один. Знаешь, я иногда думаю о тех, у кого нет дома — вообще нет, представляешь? Вер, иди домой, ладно? Люди часто ссорятся — ну и что? Это твои родители. Думаешь, они тебя не любят?

— Любят, конечно.

— Вот видишь.

— Знаешь, — сказала Вера, — я, наверное, правда домой пойду.

— Это правильно, — обрадовалась Шурка. — А я отца выпровожу — и спать. Ужасно спать хочется.

— Ну я пойду?

— Ага.

— Если что-то понадобится, — сказала Вера, — мало ли что, скажи сестре, чтобы мне позвонила, ладно? — Ладно, — улыбнулась Шурка. — Спасибо.

— Но я завтра все равно приду. Можно?

— Конечно, можно. Тут одной ужасно скучно.

— Значит, до завтра?

— Ага.

Вера вышла в коридор и увидела Виктора Николаевича, который сидел на кушетке перед выключенным телевизором и нервно теребил в руках связку ключей. Сестры на посту, как всегда, не оказалось — и это было хорошо, потому что Вере могло здорово влететь.

— До свидания.

— Пока, — Виктор Николаевич встал и, шагнув ей навстречу, крепко пожал ее руку.

«Везет Шурке», — подумала Вера. У Шурки отец просто красавец — и такой внимательный. А у нее? Когда приходит Лиза, отец даже из комнаты не выходит.

«А все-таки это мой отец, — подумала Вера. И он меня любит. Разве нет?»

«Вот и я говорю, — сказал внутренний голос, подражая бабе Зине, — сначала надо думать, а потом делать».

16

— Мам, у нас соль есть? — спросила Вера. Ольга Сергеевна стояла в дверях с телефонной трубкой в руке.

— Отец уже выехал, — сказала она и поставила на стол солонку. — Он скоро будет.

— Хорошо.

— Ешь.

— Я ем.

Вера положила из миски салат и принялась за котлету — она ужасно проголодалась.

— Трое суток, — сказала Ольга Сергеевна. Она села напротив и, подперев голову руками, смотрела на Веру. — Трое суток! Вера, почему ты не позвонила?

— Я позвонила.

Ольга Сергеевна махнула рукой, как бы говоря: «Когда это было? С тех пор целая вечность прошла».

— Мам.

— А?

— А отец очень злой?

— Вера, при чем тут это? Он места себе не находил. Он тебя больше всего на свете любит, как ты не понимаешь?

— Я понимаю. Я так спрашиваю — чтобы знать, к чему готовиться.

В дверь позвонили.

— Это отец, — сказала Ольга Сергеевна.

Вера уронила на пол вилку, но сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. В тусклом свете фонаря качались голые ветки. Вера сидела спиной к двери — надо было что-то сказать, надо было хотя бы голову повернуть, но не могла. Ей казалось, она сейчас умрет от нервного напряжения.

— Привет, — сказала она, не оборачиваясь. «Чего я боюсь? — уговаривала себя Вера. — Одним скандалом больше, одним меньше. Просто нужно это пережить».

Отец, не раздеваясь, вошел на кухню и остановился у двери.

— Вера, — сказал он тихо, — я… ты…

— А? — Вера повернулась к нему лицом. — Что?

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Я? Я — хорошо.

Игорь Андреевич вошел, сняв на ходу пальто, и, положив его на колени, сел напротив.

— А как твоя астма?

— Ничего.

— А мы тебя ждем, — сказал Игорь Андреевич и покраснел, как первоклассник. — Мама очень волновалась. У тебя все хорошо?

— Все хорошо.

— Ну да. — Игорь Андреевич схватил солонку и стал вертеть ее в руках, иногда постукивая ей по столу. — Ты бы позвонила, а то мы волновались.

Вера молчала. Ольга Сергеевна стояла в дверях, и по тому, как посмотрел на нее отец, Вера поняла, что у нее за спиной Ольга Сергеевна делает ему какие-то знаки.

— Вера, — сказал он. — Понимаешь… Как это сказать? Я твой отец, и я за тебя переживаю. «Началось», — подумала Вера.

— Иногда я могу вспылить, это правда. И вообще, у меня характер не сахар — я знаю. Но и ты меня пойми.

Он снова посмотрел на Ольгу Сергеевну, как будто просил у нее помощи, а может, спрашивал: «Ну как? Получилось?»

Видимо, Ольга Сергеевна решила, что этого недостаточно, потому что Игорь Андреевич сказал:

— Вера, я был не прав. Извини.

Вера обернулась.

Ольга Сергеевна развела руками: мол, я тут ни при чем — это он сам.

Вера посмотрела на отца, он виновато улыбнулся:

— Извини.

Вера не выдержала и засмеялась.

— Ну что ты смеешься? — сказал Игорь Андреевич и тоже засмеялся.

— Ха-ха-ха, — подхватила Ольга Сергеевна.

— Ой, не могу, — кричала Вера, схватившись за живот. — Ха-ха-ха.

17

В половине девятого Вера позвонила Лизе.

— Ты сошла с ума? — спросила Лиза. — Где ты была?

— Долго рассказывать. У одной знакомой.

— Можно я зайду?

— Конечно, приходи, — обрадовалась Вера.

— Сейчас — я спрошу у мамы.

Лизы долго не было. Наконец она взяла трубку.

— Не пускает, — сказала Лиза. — Говорит, поздно. Страшно возвращаться.

— Подожди.

— Пап, — крикнула Вера.

Игорь Андреевич вышел из комнаты с чашкой чая.

— Что?

— Можно, мы проводим Лизу?

— Куда проводим? — не понял Игорь Андреевич.

— Она придет, а потом мы ее проводим. Можно?

— Даже нужно, — сказал Игорь Андреевич. — Разве можно ходить одной ночью.

Вера не ожидала, что он согласится, но вида не подала. С другой стороны, если она не ожидала, зачем было спрашивать?

— Мы тебя проводим, — сказала Вера, на этот раз обращаясь к Лизе. — Кто «мы»?

— С папой.

— Подожди.

И Лиза снова исчезла.

— Нет, — сказала она. — Все равно не пускает говорит, это неудобно.

Они долго обсуждали, кто к кому и когда должен прийти. Наконец Вера посмотрела на часы: было уже девять.

— Ладно, — сказала она. — Правда поздно.

В двенадцать родители легли — Вера слышала, как за стеной щелкнул выключатель. Она тоже легла. Вера выключила свет, но заснуть не могла. Она лежала на спине, заложив руки за голову, и представляла, как будет рассказывать Лизе о том, что произошло с ней за эти три дня, и как Лиза будет удивляться: «Три собаки? Вот это да. И кот? Просто невероятно. Алекс? Не может быть!»

Засыпая, Вера не без удовольствия подумала, что у Алекса есть ее телефон и он, наверное, ей позвонит. Утром, когда в коридоре раздался телефонный звонок, это было первое, что пришло ей в голову. «А может, из больницы?» — затем подумала Вера.

— Это Лиза, — сказала Ольга Сергеевна. — Ты подойдешь?

Вера поговорила с Лизой, приняла душ и отправилась в булочную, чтобы купить что-нибудь к чаю. Было воскресенье, людей на улице почти не было: еще бы — такой холод. Возвращаясь, Вера снова встретила во дворе Нила — создавалось впечатление, что он никогда не ходит в институт, а шатается целыми днями по улице, высматривая знакомых, у которых можно занять денег. Вера никогда не могла понять, что он с ними делает, но, с другой стороны, если человек курит, у него на одни сигареты в месяц уходит пятьсот рублей, а если он при этом пьет пиво — тогда больше.

— Вер, — сказал Нил, — я тебе пятьдесят рублей должен. Я завтра отдам, ладно?

— Ладно, — сказала Вера.

«Боже мой, — подумала она, — какая скука. Живет человек, и ничего в его жизни не происходит. Каждый день одно и то же. Просто тоска. Напился бы, что ли, с горя. Или работать пошел. Все-таки не так скучно».

— Вер, — Нил почесал в затылке, — понимаешь, тут такое дело…

— Извини, — сказала Вера. — Мне нужно идти. Нил не то чтобы обиделся, но погрустнел.

— А, ну иди. Я завтра отдам. Ладно?

18

— Вот это да, — сказала Лиза.

Они сидели у Веры на кухне и пили чай. То ли потому, что вместо дежурного кекса Вера купила в булочной торт, то ли потому, что она соскучилась по дому, настроение было праздничное.

— А почему она хотела покончить с собой?

— Не знаю, наверное, все вместе: она со своим парнем поссорилась, и потом, ее хотят отчислить с курсов. Но, главное, она пить не могла бросить.

— Знаешь, — сказала Лиза, — в «Скорой помощи» была такая серия, где доктор Росс спас грудного ребенка от наркотической зависимости с помощью обыкновенного наркоза. Ты не смотрела?

— Ребенка? Нет, не помню.

— Неважно. Доктор Росс вкатил ребенку наркоз — и он выздоровел. А Юлин папа, он врач, говорит, что у медиков, правда, есть такая теория. Он говорит, после общего наркоза многие люди бросают курить, а некоторые пить. Сами по себе, понимаешь? Может, она тоже бросит?

— Я думаю, Шурка и так бросит, — сказала Вера. — Главное — захотеть.

— Это правда, — согласилась Лиза. — Вер, а как Джим? Пишет?

— Знаешь, — Вера загадочно улыбнулась, — по-моему, я его больше не люблю.

— Это как? — удивилась Лиза. — Любила, любила и вдруг — на тебе.

— Не знаю как. В среду я его еще любила, а в четверг уже нет.

— Может, это тебе только кажется?

— Нет. — Вера замотала головой. — Я его не люблю.

— Жалко.

— Почему жалко? — удивилась Вера. — Наоборот хорошо. Если бы он меня любил — тогда другое дело.

— Нет, — сказала Лиза, — без любви нельзя. Я вот ужасно хочу влюбиться, но не в кого. Я даже согласна безответно любить. Пускай я даже видеть его не буду — все равно.

Вера насторожилась.

— Нет, — объяснила Лиза, — Кирилл тут ни при чем. Я так говорю, вообще. Просто ужасно хочется влюбиться. Только случай не подворачивается. Но я обязательно влюблюсь. Вот увидишь. Хочешь, поспорим?

— Как это поспорим? — не поняла Вера. — Разве можно влюбиться вот так, на спор?

— Не то чтобы на спор, но, если чувствуешь такую потребность, значит, скоро обязательно влюбишься.

— Разве это можно знать заранее? — удивилась Вера. — А если ты никого не встретишь? Не бросаться же на первого встречного.

— Зачем на первого встречного? Хороших людей много. Вон их сколько.

— Наверное, — согласилась Вера.

Если подумать, влюбиться правда дело нехитрое — было бы желание.

— Я тебе точно говорю, — сказала Лиза. — Главное — захотеть.

Лиза была права. Не пройдет недели, как она влюбится — ужасно, по уши, просто кошмар.

Но это уже другая история.

Content

Сестры Воробей
ТРИ ДНЯ БЕЗ ВЕРЫ
(Романы для девочек — 6)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18