Геннадий Сорокин

Письмо ни от кого

Глава 1

«Белая стрела»

С Петром Курочкиным я учился на одном курсе Омской высшей школы милиции. После окончания школы мы не виделись почти шесть лет. Осенью этого года Петр приехал к нам в город в командировку. Закончив с делами, он нашел меня, мы встретились, посидели, поговорили, вспомнили курсантские годы. Разговор о «Белой стреле» завел я. Курочкин не хотел говорить на эту тему, но я был настойчив.

– Петя! – наседал я. – Ты что думаешь, что я разучился язык за зубами держать? Я друзей не предаю. Если ты состоишь в «Белой стреле», то от меня об этом ни одна живая душа не узнает.

– Нигде я не состою! – возмутился приятель.

– Если ты не при делах, то давай, рассказывай! У нас «Белой стрелы» нет. А у вас, в Новосибирске, она, говорят, третий год действует, город от бандитов очищает.

– Нет у нас никакой «Белой стрелы»! – упорствовал Курочкин. – Вспомни 1986 год, сколько тогда слухов было про «Черный эскадрон»? Ну и где он? Болтовня одна.

– Петя, что ты равняешь «Черный эскадрон» и «Белую стрелу»! – неподдельно возмутился я. – «Черный эскадрон» – это изначально полулегальная полицейская организация для расправы над неугодными лидерами профсоюзного и общественного движения. Убийство уголовников для «Черного эскадрона» – это побочная задача. У нас в стране такую организацию не создашь. В Бразилии можно, в Аргентине можно, у нас – нет. Скажу тебе мое личное мнение: когда в 1986 году в журнале «Советская милиция» напечатали повесть «Черный эскадрон», я подумал, что эта публикация – предупреждение для зарвавшихся либералов. Мол, ребята, у нас, конечно, не Латинская Америка, но если понадобится, управу мы на вас быстро найдем, и никакая гласность вам не поможет. «Белая стрела» – это совсем другое дело! Это кустарщина, самодеятельность. В любом райотделе можно такую шайку сколотить.

Он еще немного поупрямился и сдался.

– У нас разговоры о «Белой стреле» пошли с прошлого года, – начал Курочкин. – Поговаривали, что есть подпольная милицейская организация – она уничтожает преступников, которым удалось уйти от возмездия. Никаких конкретных примеров не было, так, болтовня одна, слухи, кухонные разговоры. Сам посуди, кто поверит, что ради восстановления справедливости какие-то менты под расстрельную статью пойдут? Убивать бандитов без суда и следствия – дело благородное, только никто лично не захочет руки кровью марать. Одно дело в горячке сказать: «Я бы убил его!» и совсем другое – нажать на курок.

– Согласен! Слово и дело – разные вещи.

– Слушай дальше! Работал у нас в отделе один опер, я буду называть его Василий, а как его на самом деле звали – неважно. Был Василий парень так себе, ничем не приметный, но исполнительный, трудолюбивый. Звание у него – капитан, возраст – тридцать лет. В этом году, в январе, поздним вечером жена Василия с малолетней дочкой возвращались домой. Время суток – темное, дорога скользкая, идет легкий снежок. На переходе через Красный проспект жену и дочку насмерть сбивает автомобиль «Волга». За рулем «Волги» пацан, студент третьего курса университета. Машина принадлежит его папаше, которого я буду называть Яковом. Этот папаша – очень влиятельный в Новосибирске человек. Когда-то он работал в обкоме партии, потом перешел на профсоюзную работу. Словом, папа Яков знал в городе всех нужных людей.

Началось следствие. Установили: автомобиль летел по проспекту с максимальной скоростью, у потерпевших не было никаких шансов успеть отскочить с проезжей части. Вина водителя – стопроцентная. Свидетели происшествия есть, заключение автотехнической экспертизы есть.

Вася наш после гибели семьи впал в депрессию и стал подумывать о самоубийстве. Представь: была семья, по вечерам дочка смеялась, рассказывала, как у нее в детском саду дела, и ни осталось ничего – два гроба, два могильных креста. Мы его всем райотделом выхаживали, антидепрессанты по блату доставали, неделями разрешали на работе не появляться. К лету он кое-как очухался, стал на человека похож.

В первых числах июня Васю вызывает прокурор и говорит, что уголовное дело по факту гибели его семьи прекращено за отсутствием в действиях водителя состава преступления. Вася на дыбы: «Как это прекращено? А экспертиза? А свидетели?» Прокурор показывает ему заключение экспертизы, а оно уже переписано и циферки в нем стоят совсем другие. Не виноват водитель! Не имел технической возможности остановить транспортное средство. Вася: «А свидетели?» Прокурор усмехается: «Какие свидетели? Это те прохожие, что у обочины стояли? Они как скорость автомобиля определили, на глазок? Или у каждого специальный прибор с собой был?» Вася понял, что ему никогда правды не добиться, и запил по-черному. Папа Яков после прекращения дела отправил сына в Москву, в другом вузе учиться. На этом первая часть действия закончена. Все, больше в этой драме никаких событий нет.

Часть вторая. В конце августа папа Яков, Алиса Попова и жена Якова поехали к друзьям на дачу. Пару слов об Алисе. Волосы у нее черные густые – настоящая львиная грива до плеч. Ростом она примерно метр восемьдесят, не баскетболистка, но дылда – будь здоров! Грудь у Алисы – как у голливудской звезды – два футбольных мяча из-под декольте наружу просятся. Попа дельная, округлая, бедра покатые, живот плоский, ноги длинные. Представил, какая она? Все в Алисе хорошо, но черты лица грубоватые: нос крупный, рот большой, как у Красной Шапочки. Словом, девица – на любителя. Я бы с такой кобылой даже связываться не стал. У меня ни сил, ни денег, ни желания нет такую лошадь объезжать, а кому-то она очень даже нравится. Поговаривают, в постели Алиса такие штучки вытворяет – ни в одной Камасутре не прочитаешь. Чем по жизни она занимается, никто толком не знает, но в лучших новосибирских кабаках для нее всегда местечко зарезервировано.

Что-то я немного отвлекся, но это – в тему. Так вот, поехали они на пикник. Потом, когда следствие началось, мы стали интересоваться: «Алиса Попова с вами в качестве кого поехала?» Жена Якова отвечает: «Она знакомая моего мужа». Ей, значит, Алиса не знакомая и не подруга, а если с мужем – то ничего, все нормально. Новый тип семейных отношений – временный легальный треугольник. Перестройка! Новое мышление. Долой разборки с любовницами! Если муж с Алисой развлекается, так хоть перед знакомыми стыдно не будет. Алиса – девушка яркая, с первым встречным в постель не ляжет.

Опять я не туда! Все, теперь – к делу. На даче собралось гостей человек десять. Пожарили шашлычок, выпили коньячку, сплясали под магнитофон, устали, прилегли в доме отдохнуть. Яков не устал. Они с Алисой пошли в лесок прогуляться. Лес на даче начинается прямо за забором. Открыл калитку с заднего двора – вот тебе – сосенки стоят. Прошло минут десять, и на всю округу раздается истошный вопль Поповой. Гости – ноги в руки и за ними. Прибегают на полянку в лесу возле дачи и видят такую картину: по траве в истерике катается Алиса, а Яков лежит на спине, раскинув руки. Из глаза у него торчит… длинная стрела с белым оперением.

Началось следствие. Попова рассказывает, что они шли по тропинке в лес – она впереди, а Яков немного сзади. Вышли на полянку, и – чпок! Она обернулась – у Якова из глаза стрела торчит. Кто стрелял и откуда, она не видела. Следов стрелка в кустах нет. Орудия преступления нет, других стрел нет. Провели экспертизу. И баллистики, и судебные медики в один голос говорят: могли стрелу из спортивного лука выпустить, а могли руками в глаз воткнуть. Прокурор, дружок Якова, хотел сгоряча закрыть Алису, но это же порожняк! Приехала она на дачу без стрелы, как уходили они в лес, все видели. Слов нет, такая здоровенная кобыла могла, конечно, мужику внезапно в глаз стрелу воткнуть, но зачем? Мотива нет. На этом все. Вторая часть окончена.

– Стрела была заводская или самодельная? – полюбопытствовал я.

– Стрелу изготовил, по всей видимости, лучник-профессионал. Наконечник у нее заточен так, что если стрела войдет в тело, то вытащить ее обратно можно только вместе с мясом. Оперение самодельное, но это ни о чем не говорит. С близкой дистанции стрела будет лететь уверенно, без отклонений.

– Ерунда! – усомнился я. – Ты в детстве из лука стрелял? Помнится, играли мы в индейцев: дротики метали, из самодельных луков стреляли… Попасть человеку стрелой в глаз? Да на всю страну таких стрелков – не больше сотни найдется. Наверняка все спортсмены на виду. Скорее всего, дело было так: вышел Яков на полянку, к нему подошли убийцы и воткнули стрелу в глаз, а любовнице его сказали: «Слово лишнее ляпнешь – мы и тебе глазки такой же стрелой выколем, будешь до самой смерти вспоминать, как в зеркало смотрелась».

– Алису Попову «кололи» и так, и эдак, даже трое суток в ИВС продержали – все без толку. Она твердо стояла на своем: никого не видела, ничего не знаю!

– Значит, серьезные ребята им на поляне повстречались. Поповой сколько лет? Двадцать пять? Я бы на ее месте тоже зрение поберег.

– Третью часть рассказывать? – с коварной усмешкой спросил приятель.

– Еще и третья часть есть?! – воскликнул я. – Давай, конечно! Как я понимаю, после стрелы с белым оперением слухи об организации мстителей только укрепились?

– Слухи остались слухами, но в самом начале сентября у нас произошло еще одно убийство. Потом, с интервалом через день, еще два. В первом случае орудием убийства была самодельная стрела с белым оперением. Во втором – стрела. В третьем – человеку голову гантелью проломили. Стали разбираться и выяснили, что все убитые когда-то ушли от ответственности перед законом. Ну, как, круто?

– Давай дальше, не отвлекайся!

– В первом случае мы быстро разобрались с механизмом убийства: потерпевшего сзади схватили за руки, обездвижили и воткнули стрелу в глаз. Стрела изготовлена из оконного штапика, перышки птичьи. Такой стрелой только в щит во дворе дома стрелять: летит она, куда бог пошлет, убойной силы – никакой. Второго потерпевшего прихлопнули стрелой из арматуры.

– Это как? – удивился я, представив летящий в цель рифленый металлический прут.

– Очень просто. Потерпевшего уложили на землю и вогнали ему длинную заточенную арматурину прямо в сердце. Как вампира колом пришпилили. Чтобы провести параллель со стрелой, на конец арматуры примотали изолентой белые перышки.

– А с третьим? Его же гантелью убили?

– В третьем случае никаких стрел не было. На трупе нашли записку, написанную печатными буквами: «Белая стрела». Вот тут-то слухи о тайной организации мстителей и обрели силу достоверной правды! Если со стрелами все как-то мутно, натянуто, то против записки не попрешь! Убили подонка и подписались: «Белая стрела».

– В чем последнего потерпевшего обвиняли?

– Надругался над третьеклассницей. В лифте подкараулил, нажал кнопку «стоп»… Свидетелей нет, девчонка в шоке, толком ничего рассказать не может. Папаня у нее наш, мент. На момент убийства имеет крепкое алиби.

– А что с Василием? Его проверяли? – в задумчивости спросил я.

– Вася на момент убийства Якова был в глубоком запое. От греха подальше его из органов уволили, но не в этом суть! Понятно, что за свою семью убить обидчика – святое дело! Но зачем Василию убивать остальных троих, о которых он даже никогда раньше не слышал? Откуда бы он о них узнал? Одному человеку это не под силу.

– Веселые дела у вас творятся, ничего не скажешь!

– Не то слово! Второй месяц на казарменном положении живем, ждем, кого следующего прихлопнут. Никто не сомневается, что список в «Белой стреле» на последнем насильнике не заканчивается.

– Что народ говорит?

– Народ ликует! Всем бандитский беспредел надоел. Все понимают, что надо что-то делать, а что именно – никто не знает. Вы как после усиления прокурорского надзора себя чувствуете?

– Лишний раз боимся преступникам слово грубое сказать.

– Как прокуроры?

– Охотятся на нас. Чем им еще заниматься, не с преступностью же бороться.

– У нас – то же самое. Пассивность правоохранительной системы всегда порождает народное негодование. Вспомни, как появилась советская милиция? Рабочие Петрограда взяли в руки винтовки, примкнули трехгранные штыки и пошли патрулировать улицы города. Кого-то из бандитов они пристрелили, кого-то штыками закололи, и все – навели порядок! Очистили колыбель революции от преступного элемента. Сейчас бы вернуться в то славное время и отменить гуманизм, да только кто это делать будет? Вот и ликует народ, узнав об очередном убийстве. Даю тебе гарантию – ни один порядочный человек о «Белой стреле» не донесет. Соседи линчуют.

– У вас про военный переворот говорят?

– Все его ждут! Порядок же когда-то надо наводить. Как захватят вояки власть, так мы всех отморозков по городу отловим и на мосту через Обь вздернем.

Ночевал Петр у меня. Наутро, собираясь домой, он, как бы между делом, спросил:

– Андрюха, если бы тебе предложили вступить в «Белую стрелу», ты бы согласился?

– Нет. Если жизнь прижмет, я буду действовать один. Никаким организациям я не верю.

Глава 2

Взрыв в кафе

С первых дней Советской власти локомотивом развития Советского Союза был оборонно-промышленный комплекс, выпускавший самые современные виды вооружения. Население СССР снабжалось по остаточному принципу: все, что не шло на нужды армии и ВПК, трансформировалось в товары народного потребления. До перестройки такая модель экономического развития работала, но с наступлением эпохи гласности все пошло не так, как задумывали архитекторы нового мышления. Прозревший от разоблачительных газетно-журнальных публикаций народ возроптал: «Зачем нам тысячи танков и ракет, если в магазинах шаром покати? Мы хотим жить как в странах Запада. Хватит над нами экспериментировать, пора подумать о повышении уровня благосостояния трудящихся».

В правительстве решили, что доводить народ до отчаяния не стоит, и в ноябре 1986 года разрешили каждому советскому гражданину в свободное от основной работы время заниматься индивидуальной трудовой деятельностью. На практике это означало легализацию частного извоза и репетиторства, другие виды экономической деятельности просто не вписывались в установленные правительством рамки. Экономического эффекта предложенные новшества не принесли, и тогда правительство пошло дальше: в стране разрешили создание кооперативов по производству товаров народного потребления. Закон «О кооперации» был изначально мертворожденным, в нем запрещалось использование наемного труда и свободный сбыт произведенных товаров. Все, что ремесленник-кооператор сделал своими руками, он должен был реализовывать не на рынке, а через сеть государственных комиссионных магазинов. В мае 1988 года руководство СССР пришло к выводу, что с социализмом пора кончать, и населению разрешили создавать кооперативы для осуществления любой экономической деятельности, не запрещенной законом.

Для большинства советских граждан «кооперативное движение» было пустым звуком. Чтобы создать кооператив, требовался первоначальный капитал, а его-то у обычных тружеников не было. Как можно открыть авторемонтную мастерскую, если у тебя в карманах ветер гуляет? На какие шиши закупать запчасти и оборудование, если всех сбережений в семье едва хватит на покупку импортного домкрата?

Но были в стране люди, которые нашли необходимые средства и разумно распорядились ими. Одним из пионеров кооперативного движения в нашем городе был Евгений Викторович Ковалик, бывший инструктор Заводского райкома партии. Не выходя из КПСС, Ковалик уволился из райкома и организовал кооператив «Встреча». Первым его приобретением было пустующее здание областной конторы «Заготзерно», занимавшейся закупкой сельскохозяйственной продукции в совхозах и колхозах. С наступлением новых рыночных отношений селяне стали сами реализовывать свою продукцию, и необходимость в посреднической организации отпала. К сентябрю 1988 года сотрудников «Заготзерна» перевели в аппарат еще держащегося на плаву «Облпотребсоюза», а помещение конторы сдали в аренду кооператорам.

За месяц Ковалик изменил бывшую пыльную контору до неузнаваемости. На первом этаже он открыл небольшое уютное кафе, второй этаж отвел под видеосалон и кабинеты членов правления кооператива.

Кафе, названное «Встреча», было рассчитано на сорок четыре посадочных места. Условно его внутреннюю планировку можно было разделить на четыре зоны: холл с гардеробной, обеденный зал, бар и кухня с подсобными помещениями. В холле в течение рабочего дня дежурил гардеробщик, он же выполнял обязанности швейцара и при необходимости вышибалы. Обеденный зал в горизонтальной проекции был похож на плоскую электрическую батарейку «Планета» с отогнутыми усиками. Торцом «батарейка» примыкала к гардеробной, между ее усиками располагался бар. Всю центральную часть обеденного зала занимали поставленные в два ряда восемь четырехместных столов. В нишах-усиках, именуемых «кабинками», было по одному шестиместному столу. Места в них считались самыми престижными, и занять их можно было только с личного разрешения Ковалика. Как правило, состоятельные гости заранее согласовывали с Евгением Викторовичем свой визит, и он резервировал для них левую нишу, а правую, часов до девяти вечера, занимал сам. В самый разгар веселья, когда до закрытия заведения оставалась пара часов, в кафе появлялись особо уважаемые посетители: бандиты, спекулянты или преуспевающие кооператоры. При их появлении Ковалик освобождал свою кабинку, перемещался в бар и уже оттуда контролировал обстановку в зале.

За крохотным баром располагалась кухня. Слева от барной стойки – спуск в полуподвальное помещение с туалетами, справа – лестница на второй этаж и вход на кухню.

Обслуживающий персонал кафе состоял из восемнадцати человек, работающих через день. Одна смена – девять человек: администратор, швейцар-гардеробщик, две официантки, бармен, два повара и двое кухонных рабочих. Директор по собственной инициативе работал каждый день, а бухгалтер – только в будни.

Цены в кафе были заоблачными, а меню однообразным: три вида салатов, мясная закуска и горячее – эскалоп в панировочных сухарях с жареным картофелем, украшенный тремя маслинками. Выбор спиртных напитков был ограничен коньяком и шампанским. С собой приносить спиртное было категорически запрещено. Ужин на двоих человек обходился в среднем рублей в двадцать. На эту сумму можно было заказать по овощному салату, мясной нарезке из трех сортов тонко порезанной колбасы, горячее и двухсотграммовый графинчик коньяка на двоих. Шампанское, маслины в крохотной мисочке, кофе и мороженое для дамы могли взвинтить цену до полтинника. Естественно, при таких расценках ужин в кафе был доступен не каждому. Обычными посетителями здесь были торговцы всех мастей, базарные спекулянты, кооператоры, воры-карманники, рэкетиры, девицы легкого поведения и, как ни странно, работники советских и партийных органов. Заходили в кафе и случайные гости, решившие с шиком отметить семейное торжество или знаменательное событие.

В середине декабря 1988 года Ковалик распорядился празднично украсить кафе. В центре обеденного зала была установлена настоящая пушистая елка, на стенах развесили снежинки из фольги, елочные игрушки и блестящие нитки мишуры. Переодевать персонал в сказочных героев не стали – проведение во «Встрече» детских утренников не планировалось.

В пятницу 30 декабря, в самый канун наступающего Нового года, в левой кабинке за шестиместным столом встретились четверо мужчин. Каждого из них на входе в зал встречал лично директор заведения. После дружеского приветствия он провожал гостя к столу, интимно-заговорщицким тоном предлагая сделать заказ на напитки и блюда, которых не было в меню. По указанию Евгения Викторовича администратор кафе весь вечер не сводила с левой кабинки глаз и по первому требованию посетителей посылала к ним самую расторопную официантку. Встретившимися в кафе гостями были: заместитель председателя городского совета воинов-интернационалистов Демушкин Леонид Васильевич, самый известный в нашей области предприниматель-кооператор Шафиков Игорь Владимирович и мужчина по кличке Тихон, неформальный заместитель вора в законе Лучика. Всем им было около пятидесяти лет, дома их, за исключением Тихона, ждали жены и дети. Тихон, большую часть жизни проведший за решеткой, обзавестись семьей не мог по определению: летом следующего года его должны были короновать в воры в законе, а им иметь семью запрещено. Четвертым участником встречи был тридцатидвухлетний второй секретарь горкома ВЛКСМ Яковлев Артур Тарасович.

На входе в обеденный зал, за первым столиком с левой стороны, сели приехавшие с Демушкиным двое крепких парней с военной выправкой, место напротив них заняли два златозубых уголовника в спортивных костюмах «Адидас» – личная охрана Тихона. Подсаживать к ним посетителей администратор кафе не стала.

К восьми вечера в кафе уже не было свободных мест, незанятым оставался только стол в директорской кабинке. Публика в предпраздничный день собралась разношерстная. Вместе с привычным торгово-бандитским контингентом в зале сидели случайные посетители: две семейные пары предпенсионного возраста и группка пугливых девушек-студенток. Семейные пары, расположившиеся напротив левой кабинки, отмечали юбилей совместной жизни супругов Моханько, а студентки пришли в кафе, движимые любопытством. Им было интересно посмотреть на людей, без дрожи в руках заказывающих свежезаваренный кофе по два рубля за миниатюрную чашечку.

К девяти вечера приглушенный гул голосов и стук вилок по тарелкам сменились взрывами хохота и веселыми выкриками подвыпивших посетителей. В пять минут десятого один из охранников Тихона закурил, и тут же, как по команде, задымили за всеми столами. Небольшое помещение кафе быстро наполнилось слоями сизого дыма – вентиляция во «Встрече» работала отвратительно.

Примерно в половине десятого в зал вошел неизвестно как миновавший швейцара паренек лет тринадцати с тортиком в руках. Парнишка был без верхней одежды и головного убора. Весь наряд его составляли старенькие брюки и тонкий поношенный свитер. На некрасивом прыщавом лице подростка была прописана легкая степень дебильности – не совсем дурак, но в обычной школе учиться не сможет.

Посмотрев по сторонам, мальчишка беспрепятственно обошел елку и приблизился к левой кабинке.

– Это вам! – сказал он, протягивая торт мрачным мужчинам.

– Что за хрень ты приволок? – прорычал из дальнего угла Тихон.

Ответа будущий вор в законе не услышал. Коробка в руках паренька с оглушительным грохотом взорвалась. Взрыв был такой силы, что ударной волной голову пацана сорвало с плеч и отбросило на стол к Моханько. Увидев перед собой окровавленное человеческое лицо с выбитыми глазами, Лилия Моханько дико завизжала и забилась в истерике. Муж Лилии Алексеевны, мужчина крепкий, бывалый, брезгливо смахнул голову со стола и посмотрел на выход из обеденного зала, но никого там не увидел.

Супругам Моханько повезло: стоявший к ним спиной слабоумный паренек, как живой щит, принял на себя весь поток осколков, летящих в обеденный зал. У мужчин в левой кабинке такого щита не было. Осколками самодельной бомбы их изрешетило так, что хлещущая из продырявленных тел кровь объединилась в одну огромную лужу под столом и поползла в зал.

Оперативным дежурным по городскому УВД 30 декабря заступил опытный и хладнокровный майор Потапчук. Узнав о взрыве в кафе, он направил к «Встрече» наряд вневедомственной охраны.

– До прибытия нашей следственно-оперативной группы никого из кафе не выпускать! – приказал по рации Потапчук. – Приедет «Скорая помощь», пускай в зале раненых перевязывает. Никто – ни живой, ни мертвый – покинуть кафе не должен!

Вслед за группой вневедомственной охраны дежурный направил к кафе экипаж ГАИ и два автомобиля ППС. Буквально через десять минут после взрыва вход в кафе был блокирован. Я, Геннадий Клементьев и начальник городского уголовного розыска Малышев – мы прибыли на место происшествия около половины одиннадцатого. Меня сопровождал Далайханов Айдар, Клементьев приехал с Сергеем Матвеевым.

Выйдя из служебных «Жигулей», мы с Айдаром остановились на крыльце «Встречи», закурили.

– Сколько народу полегло? – для проформы поинтересовались мы у милиционера, охранявшего вход в кафе.

– Четверых мужиков в кабинке насмерть осколками посекло, а пацана с бомбой на куски разорвало. Мой напарник сходил посмотреть, до сих пор отойти не может. Вон он, на углу, скрюченный стоит. Я ему говорил: «На кой черт тебе эти мертвяки сдались?» Нет, поперся! Сейчас до кровавой желчи блевать будет.

– Ну что, пошли? – спросил я у Далайханова.

Он отбросил сигарету в сугроб и первым вошел в здание.

Глава 3

По осколкам битого стекла

В гардеробной кафе толпился возмущенный народ. Посетители, отошедшие от шока, рвались домой, но на улицу их не выпускали. Я бегло осмотрел толпу – никого знакомых не заметил и пошел вперед.

В обеденном зале, у левой кабинки, спиной к нам стояли Малышев, Клементьев и двое судебных медиков. Посередине зала лежала поваленная новогодняя елка.

– Прикинь, Андрей, – негромко сказал за моей спиной Далайханов, – сидишь так с девушкой, шампанское пьешь, анекдоты ей рассказываешь, а тут как бабахнет – и на тебя елка падает. Вот развлечение, так развлечение! На всю жизнь запомнится.

– Красивые игрушки на елке были, – отметил я, показывая на парочку уцелевших при падении шаров.

Малышев, услышав мой голос, обернулся:

– Андрей Николаевич, иди сюда! Узнаешь клиента?

Хрустя битым стеклом, я подошел к начальнику, заглянул в глубь кабинки. В дальнем углу, откинувшись на стену, сидел мужчина в модном кожаном пиджаке. Лицо у него было залито запекшейся кровью, но руки, раскинутые в стороны, остались целыми. Я присмотрелся к его татуировкам. На кисти левой руки было выколото восходящее солнце, под ним – надпись корявыми печатными буквами «Сибирь». На среднем пальце, прямо под буквой «б», вытатуирован перстень «Дорога через зону».

– Тихон, что ли? – с сомнением спросил я.

– Он, родимый, – покровительственно усмехнувшись, ответил Клементьев.

Геннадий Александрович уже почти год как не употреблял спиртного – закодировался. Лишенный возможности сделать хоть глоток водки, Клементьев озлобился на весь мир. В мрачном взгляде его прочно прописались ненависть к окружающим водкохлебам и жалость к самому себе, лишенному любимого напитка. Он стал похож на волка, переведенного директором зоопарка на вегетарианскую диету: минуту назад серый хищник сосредоточенно ходил по клетке из угла в угол, обдумывал свое житье-бытье и вдруг, ни с того ни с сего, оскалился и зарычал на зрителей.

– Я Тихона сразу узнал, – бравируя своей догадливостью, сказал Клементьев. – По роже-то не понять, кого завалили, а по рукам все видно. Руки у Тихона как паспорт: и прописка на них, и число ходок. Я, когда опером был, спрашивал его: «Тихон, «Восходящее солнце» – это символ отбытия наказания в сталинских лагерях. Ты же, говорю, в ГУЛАГе не был, БАМ не строил, на кой черт тебе такая допотопная наколка?» Он отвечает: «С детства «солнце» наколоть хотел. У всех знакомых отца такие наколки есть, вот и я решил: как только за решетку попаду, сразу же «солнце» выколю». Прикинули, мужики? Он в двадцать лет уже планировал воровским авторитетом стать.

– Тихон в последнее время нигде не появлялся без охраны, – заметил я.

– Вон его быки лежат, – ответил Малышев, показывая на двух мужчин, распластанных лицом вниз у перевернутого стола.

– Они не ранены? – мне показалось, что охранники преступного авторитета лежат слишком уж неподвижно, словно две рыбины, оглушенные ударом о бортик лодки.

– Целехонькие! – ответил Малышев. – Я велел их в сторонку убрать, чтобы под ногами не путались.

– Николай Алексеевич, а чего здесь все битым стеклом усеяно? Взрывная волна, как я понимаю, дальше этих двух столиков в зал не прошла. Окна вроде бы целые, стекла на месте стоят.

– После взрыва паника началась. Народ со своих мест рванул, кто куда, посуда вся на пол полетела. Ты присмотрись, здесь не витражи валяются, а фужеры да тарелки.

– Личности потерпевших установили? – спросил я, кивая на покойников.

– Этого знаешь? – Малышев ткнул в ближайшего ко мне мертвеца.

– Конечно, знаю! – ответил я. – Это господин Шафиков, первый богач в городе. На прошлой неделе заходил к нам, просил помочь с раскрытием кражи в его кооперативе. Портативную печатную машинку обещал подарить. Теперь от руки придется справки писать.

– Напротив Шафикова – Леня Демушкин, бывший афганец-десантник. Кто этот мужик возле Тихона, пока не знаем.

– Хорошую компанию себе выбрал Демушкин! – усмехнулся я. – Пойду, с быками поговорю.

В обеденный зал, хрустя осколками стекла, вошел прокурор области с двумя помощниками. За ними следом – наш генерал в сопровождении свиты. Начальник областного УВД был в гражданской одежде, на лице его замерло холодно-безразличное выражение. Мысленно он был далеко-далеко, прокручивал текст шифровки в Москву. Еще бы! Взрыв в кафе, пятеро убитых. На носу Новый год – кто раскрывать преступление будет? Нигде в Сибири бомбы не рвутся, а у нас такой гнусный почин! «Клубок» с четырьмя неизвестными – хуже не придумать.

Сочувствую я генералу Удальцову. Намылят ему холку московские боссы, так «поздравят» с наступающим Новым годом, что всю зиму икать будет. Я даже представил, как неведомый мне заместитель министра внутренних дел орет по телефону правительственной связи: «Что ты мне горбатого лепишь, генерал? Одного кого-то завалить хотели, а не всех четверых! Жертва убийцы – это один человек, а остальных троих прицепом зацепили. Ищи жертву, распутывай «клубок», а то отправим тебя в город Магадан директором рыболовецкого колхоза».

Встретившись глазами с прокурором области, я сухо кивнул ему в знак приветствия. Он не счел нужным ответить.

Обойдя стороной следователя прокуратуры, я подошел к мужикам в спортивных костюмах, легонько ткнул ногой одного из них.

– Вставай, поговорим, – сказал я.

Мужик, немногим старше меня, проворно вскочил. Мы сели за столик напротив директорской кабинки. К нам подошла бледная, еще не пришедшая в себя официантка.

– Кофе не желаете? – спросила она.

– По два рубля за чашку? – с вызовом спросил я.

– Молотый кофе по два рубля варить надо, – объяснила официантка. – Я вам могу по чашечке растворимого из кухни принести.

– Кофе – за счет заведения! – крикнул из своей кабинки Ковалик.

– Уважаемая, плесни в кофе коньяку, – вполголоса попросил уголовник. – Я потом зайду, расплачусь.

Официантка скрылась на кухне, мы с охранником покойного Тихона закурили.

– Кто такие? – спросил он, кивая на прокурора с помощниками.

– Друзья твои. Разве не узнал?

Мужик оскалил частокол золотых зубов.

– С такими друзьями – врагов не надо! Ты чего от меня хочешь? Я ничего не видел. Мы с Коляном сидели у входа, за жизнь базар вели. Пришел пацан недоразвитый и – шмыг мимо нас, а потом как рванет! До сих пор звон в ушах стоит.

– С чего ты решил, что пацан был недоразвитый? – ответил я вопросом на вопрос.

– Худой, как спичка, недокормленный. Я его только со спины видел. Плюнь в позвоночник – пополам перешибет. Походка у него семенящая, как у шестерки в спецшколе[1].

– Зачем Тихон сюда приехал?

– Спроси у него, – усмехнулся уголовник. – Он меня в свои дела не посвящал.

– Скрытный господин, этот Тихон. Такого славного парня в неведении держал! Кстати, мы так и не познакомились. Как тебя зовут?

– Медвежонок, а как по паспорту, я уже не помню.

– Скажи мне, маленький медведь, если я тебя на пятнадцать суток закрою, ты не сильно осерчаешь?

– За что на пятнашку-то? – задал он риторический вопрос. – Я себя спокойно вел, никому не хамил, не грубил.

– С каким культурным и воспитанным человеком меня свела судьба! Подумать только, весь вечер пил спиртное и никому слова грубого не сказал. А кто пьяный буйствовал, кто стол перевернул? Кто матом всех подряд посылал, я, что ли? Завтра утром к нам в управление приедут студенты юрфака, они за мою подпись на отчете по практике что угодно напишут.

– Эти могут, – согласился уголовник.

– Если у человека есть язык, то местечко в ИВС ему всегда найдется. А бывает труднее – тут по старинке не сработаешь. Расскажу тебе забавный случай. Нам как-то надо было одного клиента за мелкое хулиганство упечь, а он, представь себе, глухонемой! Ничего, нашли выход из положения: указали в рапорте, что он демонстративно плевался на пол в райотделе.

– Меня на суд повезут или заочно окрестят?

– Заочно, чего зря бензин жечь. Сегодня у нас в клетке переночуешь, а завтра – на нары! Не хочешь на вопросы отвечать, так посиди, молодость вспомни.

Из кухни вышла официантка, поставила перед нами две чашки дымящегося кофе. В свите прокурора области ее заметили, стали перешептываться, указывая на нас.

– Не отберут? – пошутил уголовник.

– Если успеешь отпить, оставят, – совершенно серьезным тоном ответил я.

Мой собеседник, обжигаясь, сделал два больших глотка, отер рот рукой.

– За столом, у которого Колян лежит, – тихо сказал он, – сидели две местные шмары. Сегодня у них был не рыбный день, никто не снял. От нечего делать они зал пасли. Поговори с ними, у девок язык не пришпилен, они в базарах свободны, а я, сам понимаешь, весь в путах, как в кандалах. На пятнашку загонишь – не в обиде буду: у вас – своя работа, у нас – своя.

Я жестом подозвал Айдара, наблюдавшего за нами от дальней стены.

– Расскажи моему напарнику, как шмары выглядят, – велел я.

Уголовник, отхлебывая кофе, объяснил.

– Иди в холл, – вполголоса сказал я Далайханову, – вычислишь девок, отдели их от толпы и приведи сюда.

Он кивнул и пошел в гардеробную. Я попробовал свой кофе. Коньяка в нем не ощущалось, а вот у уголовника лицо порозовело. Горячий напиток пошел ему на пользу.

– Иди, ложись на место, – распорядился я. – Коляна ко мне пошли.

Второй уголовник внешне был похож на первого, как две капли воды. На вопросы он отвечал так же неохотно, обдумывая каждое слово.

– Вас за Тихона круто взгреют? – проявляя отеческую заботу, спросил я.

– Если живы останемся, я в церкви свечку поставлю, – мрачно пробурчал он.

– Как вы пацана проворонили? Ничего не пойму. Видно же, что он приблудный, да еще с тортиком в руках. Я бы на вашем месте тормознул его на входе.

– Он с виду – фигура не опасная. Я когда ему вслед посмотрел, подумал: чей-то сын с улицы вернулся.

– Пацан сразу же к Тихону пошел, ничего не высматривал?

– Как по просеке пронесся. Елку обогнул слева – и к ним. Тут бабахнуло так, что пыль с потолка посыпалась. Дай кофе хлебнуть, – по-приятельски попросил он.

– Скучен рассказ твой, – я пододвинул полупустую чашку к уголовнику. – Пей, будет что вспомнить в Новый год.

– На пятнашку подписать хочешь? – насторожился Колян.

Я ничего не стал ему объяснять и отправил назад, к опрокинутому столу, а к себе позвал одного из мужчин с военной выправкой. Сев напротив меня, мужик процедил сквозь зубы:

– Гниды они, давить их надо, а ты с ними кофе пьешь, сигареты куришь.

– Не только они гниды в этом зале, – философски возразил я.

Айдар ввел в зал двух одетых в пуховики девушек. Я кивнул на хозяйский закуток. Больше сажать их было негде. Народ у кабинки с покойниками дружно повернулся в нашу сторону, проследил, как девушки идут по залу, и вернулся к осмотру трупов.

– Вы кого охраняли? – напрямую спросил я бывшего афганца.

– Никого. Мы с товарищем зашли в кафе перекусить, выпить по рюмке, а тут такие дела!

Я подозвал официантку.

– Что они заказывали? – спросил я, показав на собеседника.

– Два кофе и по стакану минеральной воды, – сверившись с записями в блокнотике, ответила девушка.

Заметив мой неприметный знак, к нам подошел Далайханов.

– Айдар, узнай: опознали четвертого покойника?

Хрустя битым стеклом, он сходил к Малышеву, переговорил с ним и вернулся назад.

– Четвертый погибший – из горкома ВЛКСМ.

– Вы комсомольца охраняли или своего, афганца? – спросил я у помрачневшего собеседника.

– Мы покушать зашли, – по непонятной пока причине он решил стоять до конца.

Я пожал плечами: «Дело ваше!» и велел ему ждать своей дальнейшей участи.

– Прошу вас! – позвал я девушку из директорского кабинета.

Ко мне подошла долговязая, худая, вся какая-то угловатая, нескладная девица лет двадцати. К ее небольшому округлому личику и вытянутой фигуре гармонично подошли бы длинные распущенные волосы ниже плеч, но девушка шла по жизни своим путем. Из множества женских причесок она выбрала укороченное каре, что оптически отделяло ее голову от остального туловища.

«Богомол какой-то сушеный, а не чувиха», – подумал я, рассматривая свидетельницу.

Свитер болтается на ней, как на вешалке, джинсы сзади висят. Пародия какая-то на девицу легкого поведения. С нее можно агитационный плакат писать: «Девушки, не ходите в проститутки – такими же станете!» Я бы на нее никогда не позарился, а ведь кто-то за ее «любовь» деньги платит.

Девушка села ко мне боком. Левый рукав ее свитера был не проглажен. Как в таком виде можно на работу ходить? Куда директор этого балагана смотрит?

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Маша.

– А вторую как зовут?

– Даша.

– Маша и Даша, очень хорошо! – похвалил я. – Маша, ты видишь толпу возле трупов? Много людей, правда? Сейчас им надоест мертвецов рассматривать, и они разъедутся по домам, а здесь останемся только мы, менты. Тогда, Машенька, мы с тобой прогуляемся в подвал, к туалетам. Жизненный опыт подсказывает мне, что там должна быть каморка, где техничка хранит свои ведра и тряпки. Там же должен быть резиновый шланг, которым она воду из умывальника в ведра наливает. Ты видела, как технички воду набирают? Молодец! Так вот, Маша, ответь мне: если я этим шлангом тебе по мягкому месту пару раз от души врежу, у тебя имя поменяется?

– Меня правда Маша зовут, – испуганно ответила она.

– А напарницу?

– Люба, – девушка виновато посмотрела в сторону директорской кабинки. В ее взгляде читалось: «Извини, подруга! Так получилось».

– Маша, признайся, почему у тебя рукав такой помятый? Ты что, не следишь за собой?

– Не успела погладить, – тихо соврала она.

Хозяйской походкой человека, привыкшего повелевать, к нам подошел прокурор Центрального района Владимир Окопов. Из-за болезни почек лицо у него было нездорового желтоватого оттенка. За глаза Окопова звали «Живой Труп».

– Кто это? – хамским тоном спросил прокурор.

– Свидетельница, – ответил я, не вставая с места. – Она сидела в дальнем углу и ничего не видела.

– Если она ничего не видела, зачем зря на нее время теряешь? Я за тобой уже минут пять наблюдаю. Сидишь, улыбочки ей даришь. Договариваешься, что ли?

– Хорошо, – не вступая в пререкания, согласился я. – Сейчас переключусь на других свидетелей.

– С самого начала бы так! – с нескрываемым презрением бросил прокурор. – Расселся, бездельник. Пока носом не ткнешь, никто работать не хочет.

Он развернулся на каблуках и пошел докладывать прокурору области, что провел мероприятия по активизации раскрытия преступления.

– Кто этот говнюк? – не поднимая головы, спросила Маша.

– Прокурор Центрального района. Кафе «Встреча» находится на его территории.

С шумом и руганью в обеденный зал ввалилась толпа оперативников из областного УВД. Первым делом они прошлись вокруг поваленной елки, посмеялись над чем-то и рассосались по залу.

Я подозвал Айдара:

– Забирай девчонок и вези к нам в управление, здесь нам поговорить не дадут. Машину за мной не присылай, я назад с Малышевым вернусь.

– Андрей, Клементьев тоже уехал, швейцара с собой забрал. Если я отчалю, тут из городского управления никого не останется.

– Областники пускай работают. «Клубки» – это их специализация, а мы так, на подхвате.

– Вы надолго хотите нас забрать? – испугалась Маша. – У нас в общежитии в половине двенадцатого двери закроют, и мы домой не попадем.

– Ты в студенческом общежитии живешь? – догадался я. – Где учишься?

– В институте культуры, на третьем курсе.

Мы с Айдаром засмеялись.

– Что я смешного сказала? – обиделась девушка.

– Абсолютно ничего, – ответил я. – Мы, Маша, развеселились по другому поводу. Могли бы сами догадаться, в каком институте девушек учат состоятельным дяденькам досуг скрашивать. Айдар, уезжайте прямо сейчас, а то Живой Труп опять в нашу сторону смотрит.

Отправив Далайханова с девушками в управление, я подсел к хозяину кафе. Удивительно, но за полтора часа моего пребывания во «Встрече» к нему не подошел ни один человек. Следователи, прокуроры, оперативные работники – все, словно сговорившись, игнорировали его.

– Нам надо поговорить, – сказал я Ковалику. – Здесь, пока прокурорская пена не схлынет, разговор не получится. У вас есть отдельный кабинет, где мы могли бы потолковать с глазу на глаз?

– Конечно, есть, – оживился заскучавший Евгений Викторович. – Пойдемте наверх.

– Ключи у вас с собой? – уточнил я.

Ковалик с готовностью похлопал себя по карману.

– Тогда пошли.

Глава 4

Елку – на место!

На втором этаже, из-за дверей напротив директорского кабинета, гнусавый голос переводчика предупредил неведомого врага: «Когда мы встретимся еще раз, я убью тебя, мерзавец!»

– Видеосалон, – прокомментировал Ковалик. – Последний фильм досматривают.

– Внизу взрыв, а здесь, как ни в чем не бывало, иностранные боевики крутят? – подивился я.

– Вход в видеосалон отдельный, звукоизоляция между этажами хорошая, так почему народ должен страдать? Зрители приобрели билеты заранее, они имеют полное право воспользоваться услугами, которые оплатили.

Я пожал плечам: «Цинично, конечно, смотреть киношные убийства, когда у тебя под ногами пять настоящих трупов. С другой стороны: пришел я с девушкой фильм посмотреть, и что, мне из-за чужих разборок пять рублей терять?»

Кабинет Ковалика был небольшой, обставленный в аскетичном стиле – ничего лишнего. Единственным предметом, выбивавшимся из общего канцелярского интерьера, был массивный сейф в углу комнаты. Над верхней дверцей сейфа поблескивала табличка завода-изготовителя «Красный металлист». Такого добротного хранилища для документов я в милиции не встречал даже у руководителей областного УВД.

«От прежних хозяев остался, – решил я. – Интересно, что в нем заготовители зерна хранили? Договоры с крестьянами?»

– С чего начнем? – спросил Евгений Викторович, усаживаясь в директорское кресло.

Я сел напротив, достал сигареты, пододвинул к себе массивную стеклянную пепельницу, закурил. Ковалик последовал моему примеру.

На вид хозяину «Встречи» я бы дал лет пятьдесят. Внешне он был похож на отца американской психоделической музыки Ли Хезлвуда, автора популярнейшего шлягера «Летнее вино». Как и Хезлвуд, Ковалик носил усы, опускающиеся за уголки губ, и так же хитро прищуривался. Но у американца в глазах навечно застыла вселенская тоска по ушедшей молодости, а Евгений Викторович был на позитиве. Даже погром, устроенный в кафе после взрыва, не поверг его в уныние. Приятно иметь дело с оптимистом. Но к оптимистам нужен особый подход.

– Выложите на стол все предметы, которые у вас есть в карманах, – приказал я.

– Вы это серьезно? – от удивления густые брови хозяина выгнулись дугой, сомкнулись над переносицей, образовав силуэт летящей над морем чайки.

– Вполне. Я расследую особо опасное преступление и должен знать, с кем имею дело.

– Неужели вы думаете, что я настолько тупой человек, что не успел бы за целый вечер избавиться от кнопки управления бомбой?

Продолжая возмущаться, Ковалик выложил передо мной блокнот, металлическую авторучку, носовой платок, портмоне и сигареты «Космос» в твердой пачке. Кошелек у преуспевающего кооператора был тощим. Больших сумм с собой Евгений Викторович не носил.

– Авторучку разобрать? – ехидно спросил он.

– Почему вы решили, что я буду искать пульт от бомбы?

– Я же не в лесу живу: детективы читаю, фильмы американские смотрю. Бомба, которая взорвалась у пацана в руках, была радиоуправляемой. Я даже теоретически не могу представить, что в ней был часовой механизм. С точностью до секунды рассчитать момент взрыва просто нереально.

– Согласен. Бомбу привел в действие человек, который находился в обеденном зале или в фойе. Скажу больше: этот человек должен был видеть, что пацан подошел к жертвам, а не остановился на полдороге. В момент взрыва вы были в баре, и я хотел убедиться, что это не вы привели в действие взрывное устройство.

– Спасибо за доверие, – Ковалик разложил предметы со стола по карманам. – Вы не пробовали поискать пульт от бомбы на полу в зале?

– Пускай его следователь прокуратуры ищет.

– Странная у вас методика расследования преступлений. Я всегда думал, что расследование уголовного дела начинается с осмотра места происшествия, а вы мне личный обыск учиняете. Скажите, это законно – проводить личный обыск без понятых?

– Какой личный обыск, вы о чем? – делано изумился я. – Я не прикасался к вашей одежде. История с участковым Зверевым всех научила, что можно делать, а что – нет.

– Не интригуйте меня, – попросил Ковалик, – рассказывайте про Зверева. Люблю послушать поучительные истории.

– Участковый Зверев занимался розыском алиментщика. Он пришел на квартиру, где предположительно скрывался преступник, услышал шорох в одежном шкафу и раскрыл дверцу. Шкаф был пустой, никто в нем не прятался. Хозяева квартиры написали на Зверева заявление, прокурор возбудил уголовное дело. Полгода назад Звереву за производство незаконного обыска дали три года лишения свободы. Три года зоны строгого режима только за то, что он выполнял свой служебный долг.

– Неужели за это могут осудить? – смутился кооператор. По моему тону он понял, что я целиком и полностью на стороне участкового, а вот он, Ковалик, не к месту заикнулся о законности моих действий.

– По нынешним временам все могут. Еще пару лет назад с хозяевами квартиры никто бы разговаривать не стал, а сейчас их на пороге прокуратуры с хлебом-солью встречали.

– Вы никак не отомстили за своего товарища?

Вопрос был явно провокационный. В другой обстановке я бы уловил в нем намек на «Белую стрелу», но сейчас Ковалик задал его автоматически, не подумав.

– Хозяева квартиры – конченые алкаши, сопьются – сами сдохнут. Алиментщик к этой истории отношения не имеет, он прятался совсем в другом месте, заявления никого писать не подбивал. Если кому-то мстить за Зверева, то прокурору. Он, кстати, сегодня был в вашем кафе, указания мне давал. Вы с ним не знакомы?

– С Окоповым? Знаком. Я с кем только не знаком, – усмехнулся в усы Ковалик. – Как только мы открыли кафе, так число моих знакомых тут же увеличилось в геометрической прогрессии. Халява! Каждый норовит прийти, выпить-закусить за мой счет. Если пообедать задарма не удастся, так рюмку коньяка или чашку кофе обязательно выклянчат.

– Поговорим о друзьях. Кто сегодня вечером ужинал в вашей кабинке?

– Мой старинный приятель. Он к взрыву никакого отношения не имеет.

– Откуда у вас такая уверенность? Нажать на кнопку мог любой из гостей.

– Так уж и любой, – поморщился хозяин.

– Отчего бы нет? Сегодня вечером вы очень внимательно наблюдали, как я беседую с долговязой девицей по имени Маша. Как вам она на роль убийцы?

Обдумывая ответ, Ковалик достал из кармана пиджака сигареты, закурил. Я внимательно наблюдал за его действиями.

«Чего он медлит? Не хочет вдаваться в сущность своих отношений с девушкой-богомолом или прикидывает, как ему отвести подозрения от своих гостей в правой кабинке?»

– Для убийства надо иметь мотив, – как бы раздумывая над моим вопросом, ответил Ковалик.

– Мотив? Нет ничего проще. Предположим, девушку по имени Маша в детстве изнасиловал Демушкин. Она выросла, нашла на улице бомбу и решила поквитаться с обидчиком. Логично? Или вас не устраивает личность насильника?

– Каких размеров должен быть пульт от бомбы? – Судя по изменившемуся тону, Евгений Викторович решил, что лучший способ обороны – это нападение.

– Я думаю, что радиоустройство с кнопкой от бомбы должно быть с пачку сигарет.

– Ивлева Маша, которую вы записали в мои знакомые, сегодня была одета в джинсы и облегающий свитер. Ей негде спрятать пульт от бомбы.

– А дамская сумочка? – контратаковал я.

– Один-один! – засмеялся директор кафе. – Про сумочку я не подумал.

– Поговорим о ваших друзьях в правой кабинке, – вновь предложил я.

– Сегодня у меня в гостях был Штанов Александр, директор пятой овощной базы. Я знаком с ним с институтских времен. Штанов отмечал удачное окончание года: его овощная база перевыполнила план по поставкам плодоовощной продукции населению. С ним за одним столом сидели его жена, подруга жены и несовершеннолетняя дочь Штанова.

– Компания с виду безобидная, – согласился я. – Штанов по роду своей деятельности не пересекался с Шафиковым?

– Шафиков – частник, а мой приятель – работник государственной организации. Но не это главное. Шафиков занимается выпуском металлопродукции, а Александр – пищевик. У них разные сферы хозяйственной деятельности.

– Если не секрет, а чем вы занимались в райкоме партии?

Евгений Викторович широко, по-дружески улыбнулся.

– В райкоме КПСС я курировал вопросы общественного питания.

Негромко постучавшись, в кабинет вошел длинноволосый парень лет двадцати пяти. Осторожно и нежно, как любимое дитя, он прижимал к груди японский видеомагнитофон «Сони».

– Мы закончили, Евгений Викторович, – извиняющимся тоном доложил он.

Ковалик встал с места, прошел к сейфу.

– Я оставлю себе двадцатку до завтра? – тихо попросил парень.

– Оставляй, – недовольно прошипел Ковалик.

Спрятав видеомагнитофон в сейф, директор кафе вернулся на место. Длинноволосый администратор видеосалона, не попрощавшись, вышел из кабинета, неслышно прикрыв за собой дверь.

– Самое ценное оборудование в моем заведении – этот видеомагнитофон, – пояснил Ковалик. – Каждый вечер приходится его в сейф запирать, на ночь в видеозале оставлять боимся. Если воры полезут в кафе, то только за ним.

– Время позднее, – сказал я, посмотрев на часы. – Давайте больше не будем отвлекаться на гостей в обеденном зале и от правой кабинки перейдем к левой.

– Левый шестиместный стол еще в понедельник заказал Шафиков. Я спросил его: «Ты как, с бабами приедешь или с друзьями?» Он ответил, что планирует провести деловую встречу. У меня частенько встречаются серьезные люди. В отличие от любого ресторана, публика в нашем кафе на порядок спокойнее и воспитаннее, случайные люди у нас редкость, персонал не любопытный. Первым сегодня приехал Шафиков. На мой взгляд, он был чем-то встревожен, но я не стал расспрашивать его, что к чему, усадил за стол, велел официантке принять заказ. Минут через десять после него появился Тихон с охранниками, за ними следом – Демушкин и Яковлев.

– Афганцы кого из них охраняли? – сразу же уточнил я.

– Демушкина, конечно. Кто будет Яковлева охранять? Кому он нужен? Я его еще по работе в райкоме знаю: так себе человечишка, сам по себе ничего не представляет.

– Как гости сидели за столом?

– Шафиков справа, напротив него – Демушкин и Яковлев. Тихон сел у торцевой стенки, как бы отдельно от них. Еду и напитки на всех заказывал Шафиков. О чем они говорили, я не слышал. Как только я приближался к их столику, они переводили разговор на общие темы, но по Шафикову было понятно, что он вынужден оправдываться перед Демушкиным и Яковлевым. Тихон сидел с отрешенным лицом, словно его разговор за столом вообще не касался. Как в зал вошел пацан с бомбой, я не заметил. Я обратил на него внимание уже возле бара, когда до кабинки ему оставался один шаг.

– Как парень мог войти в кафе? – задал я самый главный вопрос.

Ковалик тяжело вздохнул:

– Не знаю. Швейцару категорически запрещено без моего личного разрешения открывать двери после девяти вечера. Ни за деньги, ни по блату, ни пописать, ни позвонить – никому и никак. Я весь вечер голову ломаю, что могло такого произойти, что Самошкин впустил пацана, и не могу найти никакого объяснения. Как бы ни сложились обстоятельства, завтра я его уволю. Мне такие работники не нужны.

– Я видел вашего швейцара только мельком. Кто он, откуда?

– Самошкин Сергей, тридцать лет, кандидат в мастера спорта по боксу, бывший десантник, служил прапорщиком в Афганистане. До меня работал тренером в спортобществе «Локомотив», детишек тренировал. Холост, живет с матерью. Больше я о нем ничего не знаю.

– Если он служил в Афганистане, то должен был знать Демушкина.

– Ничего подобного! «Союз ветеранов Афганистана» – это не комсомол, членство в нем не обязательно: хочешь – регистрируйся, хочешь – нет. Вы моих официанток видели? Красавицы-спортсменки-комсомолки, но это же не значит, что они должны лично знать Яковлева или любого из секретарей райкомов ВЛКСМ. И Яковлев всех комсомольцев в городе знать не обязан. Активистов, кто возле него крутится, он знает, остальных – нет.

– Кстати, забавный вопрос, – повеселел я. – Ваши официантки кому комсомольские взносы платят?

– Никому. Они же не дурочки – деньгами разбрасываться. Это раньше в каждой забегаловке своя комсомольская ячейка была, а сейчас бардак наступил. Если называть вещи своими именами, то комсомол за последний год так опустился, что проще новую организацию создать, чем пытаться его реанимировать.

От директора кафе я вернулся в обеденный зал, а Ковалик остался подсчитывать полученные с видеосалона барыши. Учет и контроль! Еще дедушка Ленин говорил: «В деньгах братьев нет! Никому не доверяй. Получил выручку – не поленись, пересчитай, проверь, не прикарманил ли твой кровный рублик администратор видеосалона».

За время моей отлучки народу на первом этаже убавилось на порядок – милицейское начальство, прокуроры и судебные медики уехали, оставив трудиться на месте происшествия дежурных следователей и оперативных работников.

Я поискал Малышева, но не нашел. Он уехал, бросив меня на произвол судьбы! Так всегда бывает: заработаешься, углубишься в расследование дела – глядь по сторонам, а все уже умчались, справки о проделанной работе писать.

«Оно, наверное, к лучшему, – подумал я. – Займусь-ка я проверкой одной интересной версии».

У входа в обеденный зал, за столиком, за которым до взрыва сидели уголовники, сейчас расположились трое мужчин с красными повязками на рукавах. Дружинники. Их специально привезли в кафе поучаствовать в осмотре места происшествия в качестве понятых. Дружинники – люди подневольные. Прикажут – будут до утра сидеть, ждать своей очереди, чтобы поставить подпись под протоколом осмотра.

– Товарищи дружинники, – громко, на весь зал сказал я, – подойдите ко мне!

Следователь прокуратуры отвлекся от писанины, с недоумением посмотрел на меня, но возражать не стал.

– Товарищи, ставим елку на место! – распорядился я.

– Новый год справлять будем? – хохотнул один из мужиков.

Я отошел к бару, по осколкам стекла на полу прикинул, встала елка на прежнее место или нет.

– Может быть, под елочку по сто грамм пропустим? – предложил один из понятых.

– Я тебе выпью! – пресек на корню дурные намерения следователь. – Андрей Николаевич, ты с елкой закончил? Товарищи понятые, идите на место и ждите, когда вы мне понадобитесь.

Довольный проделанной работой, я обошел вокруг елки, остановился напротив бара и, привлекая к себе внимание, громко хлопнул в ладоши:

– Так-с! Кто у нас есть живой из работников кафе?

Из-за барной стойки поднялся дремавший на стуле бармен, из кухни выглянула официантка, подававшая нам кофе.

– Андрей Анатольевич, мы немного поработаем? – спросил я у следователя.

Он махнул рукой: «Делай, что хочешь, только не мешай мне».

Я подозвал официантку:

– Постарайся вспомнить, как пацан с бомбой шел по залу?

– Я не видела его, – устало ответила официантка. – Я у компании девушек стояла, когда за спиной грохнуло. Показать, где я была?

Она отошла в угол зала, встала у перевернутого стола.

– А где Маша Ивлева сидела?

Официантка, не сходя с места, показала на столик рядом. Я шагнул к нему, осмотрел зал с новой точки. Вход в левую кабинку девушке-богомолу был не виден, его загораживала елка.

Я вернулся к официантке:

– Что-то ты бледно выглядишь, красавица. Выпей рюмку коньяка, расслабься, а то тебя весь вечер потряхивает, как будто нового взрыва ждешь.

– Знаете, как страшно было, – срывающимся голосом ответила она. – Особенно когда все в зале завизжали и стали метаться. Паника, ничего не понять, из левой кабинки дым пошел. Потом за тем столиком, на который голова упала, стала истошно вопить женщина. Она кричала, не переставая, словно ее живую на куски резали. Жуть! Вы не знаете, когда нас отпустят?

– К утру, не раньше.

Я вновь обошел елку и вернулся к бару.

– Как шел пацан? – спросил я у бармена.

– Клянусь, – он приложил руку к груди, – я его увидел уже вот тут, в двух метрах от меня. Я был вот здесь, с левой стороны, а Евгений Викторович сидел справа. На пацана я обратил внимание, когда он уже подошел к кабинке. Секунда-другая – и взрыв!

Я встал на место, которое указал бармен. С его позиции просматривался весь зал, кроме пары столиков, скрытых елкой.

– Если бы стена между баром и кабинкой была декоративной, тебя бы насмерть посекло осколками. Стена приняла на себя удар. Тебя не оглушило?

– До сих пор в ушах звенит, – признался бармен.

– Как официантку зовут? – спросил я у бармена. – Таня? Таня, иди сюда! Дружище, налей-ка нам с Таней по рюмочке коньяка! Ей надо стресс снять, а мне взбодриться.

– Оплачивать кто будет? – вежливо осведомился бармен.

– Евгений Викторович, кто же еще. Ты наливай, об оплате не беспокойся, я с ним уже обо всем договорился.

Заметив суету у бара, в дело вмешался следователь.

– Андрей Николаевич, не вздумай спаивать свидетелей! – предостерег он.

Как специально, в момент разлива коньяка в зал спустился Ковалик. Он подошел к нам, жестом велел налить и ему. Следователь против рюмки коньяка для директора кафе возражать не стал.

– Я думал, вы уже ушли, – выпив коньяк, сказал Ковалик.

– Коллеги бросили меня, теперь придется до управления на своих двоих добираться.

Директор не поверил ни единому моему слову. Он понял, что я остался для реконструкции событий. Иначе для чего елку ставить назад?

Оставив директора возле бара, я вышел в гардеробную. Входные двери в кафе были заперты на швабру, просунутую сквозь дверные ручки. Просто и надежно, не надо с замком возиться и никакой пьяный с улицы двери не взломает.

В гардеробной над зеркалами напротив стойки с вешалками, словно издевательство над испорченным вечером, висел плакат: «Счастья и удачи в новом, 1989 году!». Хорошенький Новый год у кого-то получился. Мне-то что, я на работе, а вот тем, кто пришел в кафе выпить и повеселиться, вот им не позавидуешь.

Я осмотрел в гардеробной стойки с вешалками, закуток у стены, где в свободные минуты отдыхал швейцар, перевернул на пол корзину с мусором, но никаких признаков того, что пацан весь вечер просидел, спрятавшись за пальто и шубами, не нашел.

«Не мог мальчишка несколько часов неподвижно просидеть в этом закутке, – решил я. – Он бы к вечеру в туалет захотел, а единственный выход, чтобы не вести его через весь зал, – дать ему помочиться в бутылочку. Ни бутылочки, ни баночки в гардеробной нет. Верхней одежды пацана тоже нет. Наверное, швейцар действительно впустил его с улицы».

– Я домой поехал, – заглянул в гардеробную Ковалик. – Вас подвезти?

– Конечно! – обрадовался я. – Вам мимо городского управления будет удобно проехать?

Глава 5

Ночные гостьи

Городской отдел уголовного розыска занимает половину четвертого этажа здания на улице Трудовая, 44. На другой половине располагаются вспомогательные службы городского УВД. На территории уголовного розыска десять кабинетов: один, начальника, одноместный, два двухместных и пять кабинетов, рассчитанных на четыре человека. По традиции заместители начальника ОУР сидели в одном кабинете, второй двухместный кабинет занимали самые опытные оперативники, как правило, заслуженные ветераны сыска предпенсионного возраста. Выполняя во многом сходные функции, следователи и оперуполномоченные уголовного розыска всегда находились в неравных условиях: всем следователям полагались двухместные кабинеты, а операм – только четырехместные. Такое вопиющее неравенство объяснялось просто: милицейское руководство считало, что оперу незачем целыми днями сидеть в душном помещении, опер должен работать на свежем воздухе: отрабатывать сигналы о происшествиях, встречаться с агентурой, сидеть в засаде. Следователь, как ни крути, кабинетный работник, а опер – уличный. Его, как волка, ноги должны кормить. По мнению руководства, опер должен появляться в своем кабинете только изредка: утром присутствовать на разводе, вечером – писать справки о проделанной работе. А если человека целый день нет на рабочем месте, то зачем ему просторный кабинет?

Заняв кресло начальника городского уголовного розыска, Малышев стал формировать свою команду. Мне он предложил занять место своего заместителя. Перебравшись в городское управление, я в первый месяц соседствовал с другим заместителем Малышева – подполковником Арбузовым, грузным меланхоличным мужчиной, ежедневно подсчитывающим дни до пенсии. На место Арбузова приказом начальника областного УВД был назначен Геннадий Клементьев. Ни Клементьев, ни я в одном кабинете сидеть категорически не желали, и Малышеву пришлось нарушить годами сложившуюся традицию и рассадить своих заместителей по разным углам.

Немного освоившись на новом месте работы, я перетянул к себе на должность старшего опера Далайханова Айдара, с которым почти пять лет бок о бок отработал в Кировском РОВД. Далайханов, которому я привык доверять, как самому себе, стал моим соседом по кабинету.

В последний день уходящего года я добрался до управления только в четвертом часу утра. В моем кабинете царила идиллия: Айдар, откинувшись в кресле, дремал за моим столом, а за его столом, уткнув головы в столешницу, кемарили две девицы из кафе.

– С добрым утром! – поприветствовал я сонное царство. – Девчонки, подъем, работать будем!

Девушки очнулись, стали растирать ладошками заспанные лица. Я согнал Айдара с моего кресла, достал сигареты, закурил.

– Гражданки Маша и Люба! – строгим официальным тоном сказал я. – Содержимое дамских сумочек и карманов – на стол! И еще: не делайте так, чтобы у меня появился соблазн поискать запрещенные предметы в запрещенном месте.

Ночные гостьи безропотно вывалили содержимое сумочек на стол, вывернули карманы. Ничего интересного они при себе не имели.

– Я схожу, наберу воды, – Айдар взял чайник, в дверях заговорщицки подмигнул мне.

Я чуть не остановил его гневным окриком. Хитрое подмигивание означало, что он с девицами весь вечер баклуши бил, разговоры за жизнь вел, а мне, своему начальнику, предоставил почетное право вправлять ночным гостьям мозги. Все стараются в конце года переложить свою работу на других: мой начальник оставляет меня одного на месте происшествия, а мой ближайший соратник сваливает на меня самую неблагодарную работу. Ладно, не привыкать.

– Слушайте меня внимательно, – обратился я к свидетельницам. – Сегодня предпраздничный день. Наверняка вы уже приготовились хорошо и весело встретить Новый год, и я бы не советовал вам менять бокал пузырящегося шампанского на жесткие нары изолятора временного содержания.

Маша-богомол открыла рот, чтобы выразить свой протест, но я жестом велел ей молчать.

– Маша и Люба! Я предлагаю вам в оставшееся до утра время поработать в продуктивном режиме: я задаю вопросы, вы отвечаете. Если я сочту, что вы мне врете или что-то утаиваете, то вы обе из моего кабинета поедете в ИВС отбывать пятнадцать суток административного ареста. Важное дополнение: любое вранье будет наказано через коллектив – врет один, наказываются все.

– За что нас в ИВС? – обиженно надув губки, спросила Люба.

Я улыбнулся девушке. Судя по ее реакции, в связке Маша – Люба она была слабым звеном и должна была первой пойти на контакт. Внешне Люба выглядела полной противоположностью долговязой подруге. Крашеная блондинка, невысокого роста, широкобедрая, с внушительным бюстом. На таких полногрудых сочных девиц очень падки мужчины южных национальностей.

– За что в ИВС? – переспросил я. – Вы обе матерились в кафе, и тому есть свидетели.

– Мы? Матерились?! – в негодовании девушки привстали с мест.

– Сидеть! – рявкнул я. – Сегодня утром к нам в управление придет с десяток дружинников. Под мою диктовку они напишут заявления, что лично слышали, как вы матом посылали пытавшихся облагоразумить вас сотрудников милиции. Этими сотрудниками будем я и Айдар Кайратович.

Я прислушался. В коридоре раздавались шаги возвращающегося с чайником Айдара.

– Сейчас вернется мой напарник, спросите у него, реально вам сегодня заехать в ИВС или нет?

– Ничего мы спрашивать не будем, – за двоих ответила Маша. – Задавайте вопросы.

– Ну что же, начнем! Что вы делали в кафе: покушать зашли или познакомиться с интересными мужчинами?

– Познакомиться, – тоном уличенной грешницы выдохнула Маша.

Люба в знак согласия молча покивала головой.

– Нет, нет, красавицы, так дело не пойдет! – поморщился я. – Что это за односложные ответы? Вы что, решили мне одолжение сделать? Напоминаю: если у нас не состоится продуктивный диалог, вы обе поедете на нары бельевых вшей кормить. Там, в ИВС, как ни борются, сколько ни дезинфицируют, никак не могут их вывести. Блоха, знаете, как кусается? Как цапнет, так кровавый прыщ вскочит.

Вздрогнув от слова «прыщ», Люба руками поправила прическу, проверила, не успела ли какая блоха запрыгнуть на нее в коридорах городского УВД.

– Девушки, – я постарался сменить жесткий официальный тон на покровительственно-отеческий, – я ведь разговариваю с вами только по доброте душевной, а не в силу служебной необходимости. Вы что думаете, я не представляю, с какой целью вы сидели в кафе? Я прекрасно обо всем осведомлен, но я хочу послушать ваши ответы и сделать вывод, врете вы мне или нет.

– Ничего мы не врем, – пробурчала разобравшаяся с прической Люба.

– Тогда я повторю вопрос: сколько стоит «знакомство» с вами, как и где оно происходит, у кого какая доля от любовных утех.

Девушки переглянулись, определяясь, кому из них первой начинать. Я решил им немного помочь.

– Маша Ивлева, начнем с тебя. Ты подруга директора кафе, тебе и карты в руки.

– Почему это я – его подруга? – запротестовала девушка-богомол.

– Евгений Викторович сам мне об этом сказал.

– Он не мог так сказать, – твердо возразила она. – Евгений Викторович – мой родной дядя.

– Разве дядя не может быть другом? – сказал я первое, что пришло на ум.

– Может, – усмехнулась Маша, – только не в этом смысле.

– Андрей Николаевич, – пришел мне на выручку вернувшийся на рабочее место Далайханов, – время идет. Давайте не будем дискутировать на избитую тему «дядя и племянница». Маша, отвечай про знакомства.

Маша глубоко вздохнула, посмотрела мне в глаза и начала:

– С первых дней открытия «Встречи» дядя предложил мне подобрать девчонок для оказания интимных услуг некоторым его гостям. Расценок никаких нет, но нам с каждого «знакомства» достается рублей десять-пятнадцать, остальное Ковалик забирает себе. Чтобы «познакомиться» с девушкой, гость подходит к бармену, спрашивает, кто сегодня свободен. Выбрав девушку, клиент оплачивает бармену услуги и либо увозит девушку с собой, либо уединяется с ней в специальной комнате на втором этаже. Сам Евгений Викторович денег никогда не берет и в разговорах о девушках участия не принимает.

– В кафе есть комнаты для свиданий? – уточнил я.

– Одна комната, – оживилась не участвовавшая в разговоре Люба, – самая последняя по коридору. Только не подумайте, что там целая спальня оборудована. На самом деле, там ничего нет: только топчан, вешалка, зеркало и один стул. Даже умывальника нет. Прикроватной тумбочки нет. Колготки приходится на спинку стула вешать.

– Я уже заметил, что Евгений Викторович любит аскетичный стиль. Сколько человек работает во «Встрече»?

– Обычно выходят две девушки: одна постоянная, одна временная, – пояснила Маша. – Мы с Любой – постоянные. У нас получается один выход в десять дней. Мы же не проститутки, чтобы каждый день сниматься.

– Что значит «временная» девушка? – не понял Далайханов.

– Наши, институтские девчонки, иногда просят дать им возможность подработать, вот мы и берем их с собой.

Айдар полгода назад женился на выпускнице политехнического института. Нисколько не сомневаюсь, что его жена, будучи студенткой, никакого участия в «подработках» не принимала, но как-то странно, что он, оперативный работник, не знал о нравах, царящих в студенческих общежитиях. Обычное нынче явление: снялась девушка разок, срубила деньги и дальше ведет добропорядочную жизнь.

С другой стороны, зачем советскому милиционеру что-то знать о проституции, если в нашей стране никакой проституции нет? На загнивающем Западе она есть, а у нас – нет. У них есть надзирающая за проститутками полиция нравов, а у нас ее нет и в принципе быть не может – нет явления, следовательно, нет и противодействия ему. Возведенное в ранг официальной политики лицемерие давало обратный эффект. Буквально неделю назад известный социолог Погудин тайно познакомил меня с результатами анонимного анкетирования школьников старших классов. Тридцать пять процентов опрошенных девочек указали, что считают занятие проституцией престижным и хорошо оплачиваемым видом деятельности. Один из аргументов такого решения – «знакомство с интересными людьми», то есть наши десятиклассницы вполне серьезно считали, что клиенты у проституток сплошь эстеты и интеллектуалы.

И ведь не только школьницы считали проституцию нормальной, хорошо оплачиваемой работой! С каждым днем в глазах советских обывателей занятие проституцией становилось все менее зазорным и все более престижным. А как иначе, если в газетах и журналах все чаще и чаще воспевалась романтическая жизнь девиц полусвета? Прочтешь статейку в журнале «Огонек» – клеймит журналист проституцию; вчитаешься – хвалит!

– Короче, – подвел я итог, – все вы там в теме!

Маша и Люба неохотно кивнули.

– Так, девушки, от дел любовных перейдем к интересующим нас лицам. Займемся делом, так сказать. Кто вчера вечером сидел в левой кабинке, в какой очередности они приехали?

Отвечать взялась племянница директора.

– Первым приехал кооператор Шафиков. Я сразу же заметила, что он чем-то встревожен. Мы с ним немного знакомы, и он, когда замечает меня в кафе, всегда здоровается, а в этот раз он посмотрел на меня, как на пустое место, и прошел в кабинку. Следом за Шафиковым приехал уголовник с охраной. Его парни сели за столик у входа, осмотрели зал и стали подмигивать нам, подразнивать. Где-то минут через пятнадцать одновременно пришли афганец и Яковлев.

– Ты всех четверых знаешь лично? – спросил я.

– Я знаю только Игоря Владимировича Шафикова, нас познакомил Ковалик. С уголовником я никогда не сталкивалась, а Демушкина и Яковлева я встречала на «субботнике».

– Вместе бревна, что ли, таскали? – Далайханов опять не понял, о чем идет речь.

– Айдар, – пояснил я, – это дедушка Ленин на субботнике надувное бревно носил, а для девчонок «субботник» означает бесплатное обслуживание клиентов.

– В прошлом октябре, – не дав мне развить мысль, продолжила Маша, – нас, трех девчонок из общежития института культуры, афганцы вывезли в дом отдыха «Металлист». Яковлев, как я поняла, был там гостем. Афганцы демонстративно уважительно относились к нему, но как только он отворачивался, брезгливо морщились. Я спросила: «Кто это?» Один из парней сквозь зубы ответил: «Козел один, в горкоме комсомола работает». Зачем афганцы приглашали Яковлева в дом отдыха, я не знаю.

– Я из всех четверых знаю только Демушкина и Тихона, – дождавшись своей очереди, доложила Люба. – С Демушкиным я спала на «субботнике», а Тихона видела на другом «субботнике», у спортсменов. Видела его только мельком, со стороны. Он женщинами не интересуется.

– Да ну! – усомнился я. – Кто бы его короновать стал, если он «голубой»?

– Я не так выразилась, – без тени смущения пояснила Люба. – Тихон, конечно, не чурается женского пола, но такие, как я, его не интересуют. Он спит только с девчонками тринадцати-четырнадцати лет, плоскогрудыми, обязательно с очень короткой стрижкой. Я видела двух сикарашек, которых он привез с собой. Обе маленькие, худенькие, в брючках. Я вначале подумала, что это пацаны, а потом смотрю, они в женский туалет ходят. Наверное, Тихон забыл, как должна выглядеть настоящая женщина. Мне спортсмены сказали, что он, как сел в первый раз, так больше года на свободе никогда не был. Привык, наверное, к плоскодонкам.

– Как они вас на «субботник» собирают? – между делом поинтересовался я.

Ответила разговорившаяся Люба:

– Заходит какой-нибудь спортсмен или афганец из демушкинской бригады в комнату в общежитии и говорит: «Завтра от вас два человека на «субботник». Попробуй только откажись – так изобьют, без зубов останешься.

– Они что, во все женские комнаты заходят? – с искренним недоверием спросил я.

– Да нет, не во все, – потупив глаза, ответила за подругу Маша. – Знают, куда заходить.

– Слава богу! – с облегчением воскликнул Айдар. – Хоть какая-то ясность появилась. Оказывается, не всех на «субботники» «приглашают», а только избранных.

– Уголовники к вам не заглядывают? – спросил я.

– К нам – нет, – вновь ответила Маша. – У них свои общежития. У нас только афганцы и спортсмены. Афганцы еще ничего, а спортсмены, те совсем на голову отмороженные. Как напьются, то отжиматься заставляют, то кросс вокруг дома отдыха бегать.

– От характеристики клиентов перейдем к покойникам, – предложил я. – Как в зале появился пацан? Как он шел?

Еще не задав вопрос, я решил: «Если девки скажут, что увидели мальчишку только у барной стойки, значит, все о чем-то умалчивают».

– Пацан уверенно вышел из фойе, обогнул елку… слева, подошел к кабинке с Демушкиным и взорвался, – не задумываясь, ответила Люба. – Когда он вышел из гардеробной, за его спиной никого не было. Где в этот момент находился швейцар, я не видела.

– Как гости в зале отреагировали на его появление?

– Никак. Он шел по залу меньше минуты, никто ничего понять не успел, как грохнул взрыв.

– Маша?

– Все так и было, – задумчиво ответила Ивлева, – но он вначале стал обходить елку с другой стороны.

– Да ты что! – возмутилась совсем уже освоившаяся Люба. – Он сразу налево пошел.

– Нет, – упорствовала Маша. – Он сделал шаг в нашу сторону, но увидел, что навстречу ему идет официантка с подносом, и только потом пошел налево.

– Стоп! – прервал я начинающийся спор. – За елкой пацан не делал попыток пройти вдоль бара в сторону директорской кабинки?

– За елкой он взорвался, – за обеих ответила Люба.

Я задал девушкам еще несколько вопросов, но больше ничего интересного они не рассказали. Я уже собирался отпустить их домой, как пышногрудая Люба, от усталости и стресса потерявшая чувство реальности, сказала:

– Время еще есть. Как будем: разойдемся пара на пару или все в одном месте?

– Чего-чего? – Под утро Айдар стал тормозить, зато я сразу понял, что нам предлагают.

– Пошли-ка, Любочка, выйдем, поговорим, – я за руку вывел ничего не понимающую студентку в коридор. – Ты уже здесь была, красавица? В каком кабинете тебя на ночь оставляли?

Тут-то до простодушной Любы дошло, что она не тем людям сделала предложение и в итоге вляпалась в некрасивую историю. Но отступать было уже поздно. Сказала «А», придется говорить «Б». Перспектива встретить Новый год в ИВС оставалась реальной.

– В таком же, как у вас, с двумя столами. Вон в том, – она уверенно указала на кабинет Клементьева.

– Кто с тобой был? Как он выглядел?

– А что я такого-то сказала? – вместо ответа она стала оправдываться. – Всю ночь с вами просидели вместе, считай, что породниться успели. У нас все равно вся работа накрылась, так хоть для души оттянуться можно. Или вы такими, как мы, брезгуете? Вы не подумайте о нас плохо, мы не заразные, мы с кем попало не спим.

– Люба, ты что, научилась по лицу определять, кто болен гонореей, а кто – нет? Вы резинками пользуетесь?

– Нет, конечно.

– Желаю тебе в Новом году избежать знакомства с бицеллином и препаратами от лечения сифилиса. А сейчас колись, как выглядел мужик, с которым ты у нас оставалась на ночь?

– Чего колоться, его Сергеем Васильевичем зовут, я познакомилась с ним, когда он еще на такси работал. Он несколько раз меня со спортсменами подвозил на «субботник». Потом, вот в этом году, летом, меня допрашивали здесь, как свидетеля драки в ресторане. Я сидела в коридоре, ждала своей очереди, смотрю, он идет в милицейской форме. Я как увидела его, так и обалдела – я-то думала, что он таксист, а он, оказывается, капитан милиции! Словом, то, се, он говорит: «Как с тобой закончат, зайди ко мне в кабинет».

– В августе дело было?

– Нет, в самом начале лета, мы еще учебу не закончили.

«Все лето Клементьев и Матвеев сидели в одном кабинете. В июне Геннадий Александрович был в отпуске, так что девочка не врет, мог ее Серега в двухместном кабинете на ночь оставить. Если Матвеев был в форме, значит, дежурил. А если вызов? С собой бы на происшествие проститутку взял или одну в кабинете оставил?»

– Пожалуйста, не рассказывайте Сергею Васильевичу, что я вам во всем призналась, – попросила Люба. – Он меня убьет, если узнает.

– Этот разговор останется между нами, – заверил я. – Сейчас иди и позови Машу.

Племянница директора кафе появилась тут же, словно ожидала у дверей. По ее недовольному виду было понятно, что она считает свою подружку законченной дурой. Это надо же догадаться, предложить повеселиться мужикам, которых совсем не знаешь! Да еще где – в милиции, в городском отделе, в пять утра, после бессонной ночи!

– Маша, на сегодня мы закончим, а вот в следующую субботу, шестого января, я буду ждать тебя к двенадцати часам. Повестку выписать или не надо?

– Вы извините меня за Любу, – попросила Ивлева. – Она сегодня – как с катушек слетела.

– Да ладно, проехали! Про субботу не забудешь?

– Давайте лучше в воскресенье встретимся, в субботу днем у нас еще лекции будут.

– Вот черт! – спохватился я. – Совсем упустил из виду, что вы не только по кафе ходите, а еще и учитесь. Давай сделаем так: я оставлю тебе свой рабочий телефон, ты позвонишь мне в пятницу и уточнишь время встречи.

– Андрей Николаевич, вы не подумайте, что мы какие-то проститутки. Так получилось, что иногда встречаемся с мужчинами.

– Маша, каяться будешь в церкви. А пока постарайся вспомнить разговоры, которые при тебе были на «субботниках». Меня интересует все, что связано с Шафиковым, Демушкиным и Яковлевым. Аккуратно расспроси других девчонок: что, где, как? Не высказывал ли кто угроз, не собирались ли они сами кому-нибудь голову свернуть. Тематику поняла?

Она с готовностью кивнула.

– До общежития сами доедете?

– Здесь недалеко наша однокурсница живет, у нее до открытия посидим.

После их ухода мы с Айдаром решили вздремнуть до начала рабочего дня. Я бросил шапку на стол, уткнулся в нее лицом и замер. Далайханов повозился, повозился и спросил:

– Андрюха, если бы мы пара на пару делились, ты бы какую из них выбрал?

– СПИД не спит! – не поднимая головы, ответил я.

– Андрей, я же тебя как братана спрашиваю, а не как врача-венеролога. Я бы с Машей завис.

– Аналогично. Осталась бы Любочка у разбитого корыта. Сама предложила, и сама же не при делах осталась бы. А вот Серега Матвеев ее бы выбрал.

– С чего ты так решил? Он что, знает ее?

– Знает, и очень даже плотно.

– То-то я смотрю, она от него в фойе лицо прятала. Вначале думал, что показалось, а оно так и есть. Он где с ней познакомился? Когда таксистом был?

– Похоже на то. На кой черт его Клементьев в городское управление приволок?

Айдар не ответил, он уже спал. До наступления Нового года оставалось совсем ничего, считаные часы.

Глава 6

Тени прошлого

Весной 1983 года начальником Заводского РОВД был Вьюгин, его заместителем по оперативной работе – Клементьев, начальником уголовного розыска – Зыбин, Сергей Матвеев и я были оперуполномоченными. Вьюгин с первых дней моей работы в отделе поддерживал меня во всем, Клементьев меня не замечал, а Зыбин нагружал работой сверх меры и при каждом удобном случае придирался по мелочам. Не знаю почему, но меня он не любил.

Матвеев, заслуженно считавшийся лучшим сыщиком в районе, некоторое время был моим наставником, потом влетел по пьяному делу и от работы с молодежью был отстранен. Мои отношения с Сергеем Матвеевым были ровными, товарищескими. Близкими друзьями мы не были, но я всегда мог рассчитывать на него в трудную минуту: Матвеев чтил неписаные законы милицейского братства.

В мае сонная размеренная жизнь в нашем райотделе вскипела от событий неожиданных и кровавых. Все началось с убийства любовницы Вьюгина, продолжилось его самоубийством и, как эпилог, закончилось моей ссылкой в Верх-Иланск[2].

Пока шло расследование убийства любовницы Вьюгина, я умудрился нажить себе могущественного врага – полковника Николаенко. Из-за его интриг я был задержан сотрудниками КГБ, но вскоре освобожден без предъявления обвинений. На крыльце областного управления КГБ меня встречал Матвеев: «Как ты, брат? Выдержал натиск упырей? Мы в тебе не сомневались». Я прекрасно помню тот день и ту ночь, когда по опустевшему городу мы мчались на вьюгинской «Волге» в райотдел. Тогда я впервые почувствовал, как это классно – иметь за спиной товарищей, которые в лепешку разобьются, но вытащат тебя из любой передряги.

После освобождения из КГБ мой авторитет в райотделе вырос, но только не для Зыбина. Он продолжал насмехаться надо мной: «Какой же ты опер, если не можешь раскрыть кражу детской коляски в общежитии?» Разозленный его придирками, я поднял на уши всю свою агентуру, и мой лучший агент по кличке Итальянец дал наводку, у кого хранилась эта похищенная коляска. На обыск со мной по собственной инициативе поехал Матвеев. В квартире, на которую указал Итальянец, был воровской притон. Хозяйничала в нем несовершеннолетняя беременная гражданка Соколова. При обыске у Соколовой мы изъяли и мою коляску, и еще много-много вещей с доброго десятка квартирных краж.

На наши вопросы Соколова отвечать отказывалась, и Матвеев для установления продуктивного диалога дал ей пару пощечин да один раз поднял за волосы над диваном. По меркам 1983 года он обошелся с ней в высшей степени гуманно. Что такое пара пощечин? Да ничего – обычное приглашение к разговору, вполне укладывающееся в приказ министра внутренних дел «О вежливом и предупредительном обращении с гражданами».

Это по нынешним временам за пощечину вору или убийце могут посадить лет на пять-шесть, а в застойные времена бандиты и грабители воспринимали затрещины как неизбежные издержки воровской профессии. Никому бы до этой беременной Соколовой не было дела, но вмешался полковник Николаенко, ставший после самоубийства Вьюгина начальником нашего РОВД. Николаенко заставил Соколову написать на нас заявление и передал собранные материалы в областное УВД. Он бы с удовольствием передал состряпанное им дельце в прокуратуру, но вот перепрыгнуть через голову начальника областного УВД генерала Безрукова он никак не мог. На кадровой комиссии решили: материалы на меня и Матвеева в прокуратуру не передавать, в качестве наказания обоих уволить. Тут выяснилось, что если уволить меня, молодого специалиста, то рухнут проценты по воспитательной работе с милицейской молодежью, а этого допустить было никак нельзя. За падение процентов не поздоровилось бы всем, включая генерала. В Москве за процентами бдили и бдят, чуть что не так, мигом холку намылят. Генерал Безруков взвесил все «за» и «против» и принял соломоново решение: меня перевели на новое место работы в далекий провинциальный райцентр Верх-Иланск, Матвееву дали возможность уволиться по собственному желанию.

После кадровой комиссии мои отношения с Матвеевым охладели. Он стал считать меня виновником всех своих бед. Некая доля правды в этом была. Действительно, если бы не мое и полковника Николаенко противостояние, то плевали бы все на беременную воровку. С другой стороны, я не подстрекал Серегу Матвеева бить Соколову по щекам и таскать за волосы. Тут он как-то без моих советов обошелся.

После увольнения Матвеев переменил несколько мест работы и году этак в 1986-м устроился работать в такси. Работа в такси всегда была сопряжена с риском переступить закон. Кого только не возят таксисты: и воров, и барыг, и спортсменов, и цыган, и проституток. Добропорядочные граждане – самые редкие пассажиры такси. Откуда у простого работяги деньги на тачку? А у воров и торгашей они всегда есть.

Таксисты всегда спекулировали водкой. После окончания работы винно-водочных магазинов спиртное можно было купить только в такси. В 1983 году бутылка водки в магазине стоила 5 рублей 30 копеек, у таксистов – 10 рублей. С введением горбачевского «сухого закона» цена водки в магазине подскочила до 10 рублей, а у таксистов, соответственно, до 20–25 рублей. Какой доход с каждой бутылки имели таксисты, подсчитать нетрудно: за смену в среднем каждый таксист продавал по пять бутылок – чистая прибыль от 50 до 75 рублей. В 1983 году я жил в общежитии хлебокомбината. Средняя зарплата хлебопеков была в районе 145 рублей. Во времена правления Горбачева она, в отличие от цен на спиртное, осталась прежней.

Но милицейская романтика не давала покоя Сереге Матвееву, и он решил восстановиться в органах. К началу 1988 года сменилось все руководство областного УВД. Об истинных обстоятельствах увольнения Матвеева уже никто не помнил, и его с легкостью взяли на прежнюю должность старшего оперуполномоченного Заводского РОВД. Так в возрасте тридцати восьми лет Сергей Васильевич вновь стал капитаном милиции. В марте 1988 года Клементьев занял должность заместителя Малышева, через два месяца он перетащил к нам, в городское УВД, Матвеева. До августа они сидели в одном кабинете, потом Клементьев выпер его и посадил с собой оперуполномоченного Игнатенко, молодого паренька, попавшего в городское управление исключительно по протекции его мамаши, работавшей бухгалтером в областном спортивном обществе «Динамо».

Когда решался вопрос о переводе к нам Матвеева, я откровенно высказал Малышеву свое мнение: после работы в такси Сереге Матвееву не место в милиции, тем более на оперативной работе, и тем более в городском УВД. Любой таксист сотнями и тысячами незримых нитей, прямо или косвенно, связан с криминальным миром. Дать гарантию, как поведет себя Матвеев, когда ему предстоит арестовывать какого-нибудь своего бывшего щедрого клиента, невозможно. Шепнет ему пару слов перед задержанием, и чеши потом репу, гадай, каким образом преступник узнал о готовящейся на него облаве.

Судьбу Матвеева решали простым голосованием. Я был «против», Клементьев и Малышев – «за». Большинство перевесило. Не знаю, рассказал Клементьев Сереге о нашем голосовании или нет, но в городском управлении Матвеев, мой бывший наставник, относился ко мне подчеркнуто вежливо, как я в свое время к Николаенко.

Если к неприятностям в жизни Матвеева я имел хоть какое-то отношение, то падение Клементьева произошло без моего участия. Я ему водку в рот не заливал и с собой выпить не приглашал. Тут Геннадий Александрович сам во всем виноват.

К концу 1983 года, после самоубийства Вьюгина и ареста Николаенко, Заводской РОВД вновь остался без начальника. Единственным претендентом на эту должность был Клементьев. Ему повезло, когда разворачивались события вокруг убийства любовницы Вьюгина, Геннадий Александрович был в отпуске. Формально он отношения ни к чему не имел. Управление кадров подготовило представление на его назначение, но тут взбунтовался партийно-политический аппарат областного УВД: «Клементьева ни в коем случае нельзя назначать начальником РОВД! Лаптев и Матвеев – это его подчиненные, и лично он повинен, что они в своей работе прибегали к незаконным методам дознания. Били они по щекам гражданку Соколову или нет – дело третье, главное – у Клементьева в работе с подчиненным личным составом полный бардак». Решение о назначении Геннадия Александровича на главную должность в РОВД отсрочили на полгода, потом еще на такой же срок. По итогам 1984 года Заводской РОВД не вытянул план по общей раскрываемости преступлений. Клементьеву дали строгий выговор, и он впервые ударился в запой.

Год за годом Геннадий Александрович оставался в подвешенном состоянии. Формально он числился исполняющим обязанности начальника РОВД, фактически – руководил районной милицией. Работа в органах внутренних дел – это ежедневный стресс. Каждый с ним борется по-своему. Традиционно стресс снимают спиртным, другое дело – сколько и как часто пить. Геннадий Александрович, борясь со стрессом и жизненными невзгодами, водкой увлекся и сам погубил свою карьеру.

Осенью 1983 года Клементьев еще не пил, и я с ним находился более чем в дружеских отношениях: был вхож в его дом, не раз, приезжая в город из Верх-Иланска, оставался у него ночевать, был знаком с членами его семьи. Дочь Клементьева Светлана как-то призналась, что мои дружеские похлопывания ее по попе она воспринимала как заигрывания. Ага, делать мне нечего, как флиртовать с пятнадцатилетней девчонкой! Но было дело, похлопывал ее ладошкой по мягкому месту[3].

Кстати, я и Геннадий Клементьев долгое время находились почти в родственных отношениях. Я собирался жениться на Антоновой Марине, а она, через своего отца, через дальних родственников, приходилась родней Клементьевым. Потом сестры Антоновы поменялись местами, и я подал заявление в ЗАГС с младшей сестрой, Натальей. С женитьбой на Наталье ничего не получилось, зато в конце июля 1986 года у нас родилась дочь Арина. Теперь я и Клементьевы стали настоящими родственниками, только неизвестно, какой степени родства.

В мае 1986 года Светлана Клементьева, студентка второго курса мединститута, попала в неприятную историю, и ей стало грозить отчисление из института[4]. Отец Светланы бросился улаживать ситуацию и потребовал от меня сфальсифицировать материалы об участии его дочери в сокрытии трупа однокурсника. Я категорически отказался. В итоге Светлана сама забрала документы из института и устроилась работать секретарем к социологу Погудину. На карьере Геннадия Александровича участие дочери в неприглядной истории напрямую не отразилось, но где-то в кадровом аппарате ему поставили очередной минус. А потом он откровенно запил и был вызван на ковер к новому начальнику областного УВД генералу Удальцову. Был декабрь 1987 года. Удальцов поставил перед Клементьевым ультиматум: или он кодируется от пьянства, или его уволят за дискредитацию звания сотрудника милиции. Клементьев закодировался, но буквально через пару месяцев опять чуть не запил. И было от чего! На сей раз всю карьеру ему сломал грузин Гоги.

Гоги работал следователем в Заводском РОВД много лет. Ни в чем предосудительном замечен не был, но, оказывается, мы его плохо знали. 8 марта 1988 года две девицы пригласили к себе в гости двух грузин. Наутро женщины обнаружили, что у них пропали золотые украшения. Они написали заявление в милицию, материал попал к Гоги. Мужчин быстро установили, и они помчались к «обворованным» женщинам. Разборки были короткими – золото нашлось. Заявительницы пришли к Гоги и дали показания, что по пьяному делу забыли, куда положили побрякушки, а когда с мужиками восстановили весь вечер шаг за шагом, тогда золото и нашлось.

Гоги вызвал к себе грузин и предложил им за прекращение дела заплатить по тысяче рублей. Заплатить фактически ни за что – пропажа-то нашлась! Грузины возмутились: «Ты наш земляк, как ты смеешь нас на ровном месте разводить?» Гоги рассмеялся им в лицо: «Хотите, я перешлю материал по вашему месту жительства в Грузию? Там с вас сдерут в пять раз больше!» Грузины обиделись и обратились в прокуратуру. В тот же день Гоги арестовали при получении взятки. Взбешенный Удальцов отстранил Клементьева от руководства отделом и предложил ему либо уволиться, либо найти новое место работы. Клементьев бросился к Малышеву: «Выручай, брат, не дай погибнуть! Мы с тобой столько лет оба были начальниками РОВД, пуд соли вместе съели, сто пар сапог износили, нас на одних и тех же совещаниях песочили, за одни и те же проценты выговоры давали!» Малышев вошел в положение Геннадия Александровича и взял его к себе заместителем. Для Клементьева новая должность была серьезным понижением, но другого выбора у него не было.

Такие вот метаморфозы преподносит порой судьба. Был для меня Геннадий Александрович Клементьев большим начальником, стал равнозначным по должности коллегой. Был Серега Матвеев моим наставником – стал подчиненным. Что примечательно, оба они в своих бедах винили меня.

Глава 7

Совещание

В девять утра Малышев провел последнее в этом году оперативное совещание.

– Краткая информация о событиях вчерашнего вечера. Для расследования взрыва в кафе «Встреча» прокуратурой области создана следственно-оперативная бригада, которую возглавит заместитель прокурора области по следствию Алексей Ильич Шальнев. Оперативное сопровождение возложено на управление уголовного розыска областного УВД. Что это означает, объяснять не надо?

– Сколько человек они запросят? – недовольно пробурчал Клементьев.

– Двоих. Одного дашь ты, другого – Лаптев.

У дверей, где во время совещаний сидели молодые лейтенанты, раздался грустный вздох. Так наша молодежь выражала свое недовольство отправкой на чужбину. Идти на побегушки к ожиревшим от сидячего образа жизни областникам – это традиционный удел начинающего опера. Помнится, когда я был молодым, Зыбин любил погонять меня по всяким усилениям: «Иди туда, иди сюда, поработай с областниками, помоги прокурорскому следователю, а в конце недели придешь с докладом о раскрытии преступлений на своем участке». Попробуй только возразить ему – вскипит, как чайник, забытый на раскаленной плите: «Что значит: «На свой участок времени не хватает?» Ночью ты чем занимаешься? Спишь? А в воскресенье? Что ты в выходной день делаешь? Водку пьешь да за бабами волочишься? Ты мне про отсутствие времени сказки не рассказывай. Кто хочет поработать – тот всегда время найдет!»

Матвеева на усиление Зыбин никогда не посылал. Шесть лет назад Серега Матвеев был лучшим опером Заводского РОВД. Кроме участия в охране общественного порядка во время проведения майской и ноябрьской демонстраций, его больше нигде не задействовали.

– Третьего января, – продолжил Малышев, – из Москвы с проверкой организации раскрытия взрыва в кафе приезжают сотрудники Главного управления уголовного розыска. День-другой они покрутятся в областном УВД и спустятся к нам. Приведите в порядок все оперативные дела, всю служебную документацию. Московские гости пробудут у нас целую неделю. Пару дней они потратят на взрыв, потом начнут проверять все подряд, что под руку подвернется.

– Пьющие приедут или нет? – в шутку спросил Клементьев.

– Конечно, пьющие. Где ты видел проверяющего, который трезвым спать ложится? Скажи спасибо, если баб не запросят. Мне мужики из Новосибирска звонили, говорят, им проверяющие сразу же сказали: «Девок не будет – столько недостатков в организации работы найдем, что мало не покажется».

– С девками – это не ко мне, – Клементьев многозначительно посмотрел в мою сторону. Спрашивается, откуда человек узнал, что я всю ночь с проститутками работал? Никого же на этаже не было, а он уже все знает.

– Формально нас не привлекают к расследованию убийств во «Встрече», но это ничего не значит. Преступление совершено на территории областного центра, значит, нам его и раскрывать. Сейчас поступим так: руководящий состав и старшие опера останутся, остальные до полудня свободны. Ровно в двенадцать часов всех жду в моем кабинете.

После ухода молодежи мы расселись посвободнее, закурили. Кабинет Малышева мгновенно утонул в клубах табачного дыма, пришлось приоткрыть окно.

– Александр Лукич, прошу вас! – обратился Малышев к оперуполномоченному Ключникову. – Начнем с Лучика и его окружения.

Александр Ключников был худощавым сорокалетним мужчиной с тонкими чертами лица. Увидев его в первый раз, Айдар сказал: «Он похож на канцелярскую крысу». Я присмотрелся к Александру и понял: с крысой его роднит длинный нос, украшенный очками в тонкой оправе. Оперативником Ключников был очень посредственным. Для успешного раскрытия преступлений ему не хватало проворности, физической силы и наглости. Зато он обладал цепкой памятью, был усидчивым, мог часами возиться в картотеке или адресном бюро. Следуя веяниям времени, Малышев освободил его от повседневной работы и поручил заниматься учетом преступных группировок в нашем городе.

– Лучик, – не вставая с места, начал Ключников, – наш единственный в области вор в законе, доживает свои последние дни. По сообщениям агентуры, у Лучика прогрессирует кровохарканье, методы терапевтического купажа кровотечения из легких ему уже не помогают. Лучик находится в полном сознании, но физически слаб и в последние месяцы за пределы своей квартиры не выходит. По настоянию Тихона одна из комнат квартиры, где живет Лучик, превращена в лазарет, там день и ночь дежурит медсестра из тубдиспансера. Лучика лечат лучшими импортными препаратами, но никакого положительного эффекта они не оказывают. Негласно Тихон велел собрать с преступного мира нашей области тридцать тысяч рублей. Как полагают знающие люди, это взнос на организацию будущих похорон.

О преемнике Лучика. На проведенном в 1987 году в Москве всесоюзном совещании воров в законе было определено количество воров на каждую область и каждый город с населением свыше миллиона человек. По воровской разнарядке у нас в области должен быть один вор в законе, которому доверена координация действий всего преступного мира. По требованию сибирских воров в решение московского совещания внесено уточнение: вместо выбывшего вора в законе на его место коронуются претенденты из местных воров. Делегирование на управление сибирскими регионами воров из других местностей признано недопустимым. В том случае, если на вакантное место вора нет достойных претендентов, на управление областью приглашаются авторитеты из соседних регионов, но никак не из Москвы или с Кавказа.

После смерти Лучика короновать должны были Тихона, этот вопрос решенный, он согласован со всеми заинтересованными сторонами. Кого сейчас выдвинут в преемники Лучика, я предсказать не берусь, но реальных кандидатов двое: Почемучка и Муха-Цокотуха. У Почемучки отличный послужной список, он хорошо знаком с новосибирскими и томскими ворами, поговаривают, что о нем похвально отзывался сам Дед Хасан. По возрасту Почемучка еще не старый, ему всего пятьдесят восемь лет. Как недостаток, я бы отметил его заскорузлость мышления. Почемучка никак не может избавиться от штампов и стереотипов, присущих преступному миру шестидесятых-семидесятых годов. Так, он никак не может понять, что кооператоров выгоднее постепенно доить, а не отбирать у них все сразу. С Тихоном у Почемучки были отличные отношения. Смерть Тихона для него – скорее минус, чем плюс. Почемучка не управленец, он еще не готов руководить всем преступным миром области. Корону он надеть согласится, а вот что из этого получится, никто не знает.

Теперь о Мухе. В отличие от Почемучки, он – прогрессивный вор, но на нем лежит несмываемое пятно – он по молодости лет судим за половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости. Все знают, что эта судимость у него туфтовая, но она есть.

– Сейчас перестройка, – заметил Клементьев, – воры закроют глаза на половую статью. Тем более все знают, как Муха на нее раскрутился.

Операцию по нейтрализации преступного авторитета по кличке Муха-Цокотуха проводил Вьюгин. Когда он узнал, что Муха, ни от кого не скрываясь, живет с пятнадцатилетней девчонкой, то добился возбуждения в отношении гражданина Мухина уголовного дела по 119-й статье УК РСФСР. Врачи, осматривавшие «потерпевшую», были категорически против признания ее лицом, не достигшим половой зрелости. У этой девочки в пятнадцать лет фигура была, как у физически развитой двадцатилетней женщины. Но на врачей надавили, и они вынесли заключение – не готова рожать девчонка! Маленькая она еще, а что у нее грудь не помещается в бюстгальтер третьего размера, так это видимость одна, фикция, обман зрения! Муха за сожительство с малолеткой получил два года, но на зоне в обиду себя не дал, а после отсидки круто поднялся.

«По старым законам корона Мухе не светит, – подумал я, – но кто нынче чтит старые законы? Пообещает Муха вовремя выплачивать дань московским ворам, и они его коронуют. В эпоху перестройки экономика важнее воровских традиций».

– Смерть Тихона отчасти выгодна Мухе, – продолжал Ключников. – Тихон при жизни был ярым противником конфронтации с группировками спортсменов и афганцами. Муха же, наоборот, считает, что чем раньше воры нанесут разгром конкурентам, там безопаснее будет в будущем.

– Муха никогда бы не решился на убийство такого влиятельного авторитета, как Тихон, – высказал свое мнение Малышев. – Ворон ворону глаз не выклюет, вор на вора нож не поднимет. Ни один авторитет не решится перешагнуть через воровские законы, напрямую запрещающие смертоубийственные разборки.

Мы с Клементьевым согласились с доводами начальника. Скорее всего, наш преступный мир к взрыву не причастен. Сам метод расправы не характерен для воров. Зарезать, застрелить – это бандиты могут, а вот ликвидировать врагов с помощью живой бомбы – это вряд ли. С другой стороны, «новое мышление» – оно ведь для всех. Это раньше никого не взрывали, а почему бы сейчас не попробовать? «Клубок» (групповое убийство на милицейском жаргоне) распутывать всегда труднее, чем единичное убийство. В «клубке» все перепутано. Поди-ка, догадайся, кого при массовом убийстве хотели ликвидировать.

– Перейдем к остальным жертвам взрыва, – предложил Малышев. – Кто выступит?

Слово попросил я.

– Судя по показаниям свидетелей, в кафе шел неприятный разговор. С одной стороны в нем участвовал кооператор Шафиков, с другой – афганец Демушкин. Комсомольский работник Яковлев был приглашен Демушкиным для солидности, чтобы показать, что горком ВЛКСМ на его стороне. Тихон выступал в споре в роли арбитра. Если они делили собственность, то за посредничество Тихону положены десять процентов от суммы спора. Картина последних минут жизни взорванных спорщиков вырисовывается такая: Демушкин давил на Шафикова, тот оборонялся. Некая третья сила покончила со всеми разом.

– Что они могли делить? – спросил Малышев. – Шафиков не планировал продать свой кооператив?

Мы дружно пожали плечами: хозяйственная деятельность кооператоров нас не касалась, мы же не БХСС, у нас своих дел полно.

– Геннадий Александрович, прошу вас! – Малышев предоставил слово Клементьеву.

– Нами задержан швейцар-гардеробщик кафе, некий Самошкин, бывший спортсмен, участник боевых действий в Афганистане. По словам Самошкина, он в девять вечера запер кафе. Примерно в половине десятого или немного позже в двери настойчиво постучались. Он открыл и увидел двух сотрудников милиции в шинелях. Один из милиционеров был в звании старшего лейтенанта, второй – сержант. С милиционерами был подросток лет тринадцати, по приметам полностью совпадающий с «живой бомбой». На подростке была осенняя куртка. По внешнему виду гостей швейцар сделал вывод, что они только что вышли из автомобиля: снега на шапках у милиционеров не было, а вчера вечером шел легкий снежок. Пацан был без головного убора, на голове и одежде у него снега также не было.

Милиционеры прошли с подростком в фойе и заявили швейцару, что сейчас паренек сделает подарок их знакомому, и они тут же уедут. Самошкин ничего не мог им возразить. Подросток скинул с плеч куртку, взял у сержанта торт и пошел в зал. Старший лейтенант наблюдал за ним от входа в гостевой зал. Когда грянул взрыв, сержант закричал Самошкину: «Беги в зал, спасай людей!» Швейцар растерялся и не нашел ничего лучшего, как побежать за инструкциями к директору кафе. Милиционеры, воспользовавшись суматохой, скрылись. Кроме швейцара, никто милиционеров в кафе не видел. Возможно, Самошкин врет и выдумал всю эту историю от начала и до конца, а может быть, говорит правду.

– Где он сейчас? – спросил Малышев.

– Ждет суда за мелкое хулиганство.

– Так, – оживился Николай Алексеевич, – кого еще задержали?

– Я закрыл охранников Тихона и двух афганцев, – ответил я.

– Мы задержали швейцара и еще пять человек, – доложил Клементьев.

– Кто эти пятеро? – подозрительно прищурился Малышев.

– Двое барыг, скупщики краденого. Один – вор. Он у нас проходит по серии квартирных краж. Вор ужинал с приятелями в кафе, так что теперь пускай посидит в ИВС, мы пощупаем его по последним делам. Один задержанный – кооператор. Он был у нас свидетелем по делу, вел себя хамски, прокурором стращал. Я думаю, встреча Нового года на нарах пойдет ему на пользу. Еще задержана некая Голубцова, проститутка и спекулянтка.

«Врет, – автоматически отметил я. – «Встреча» – не публичный дом, чтобы в нем за каждым столиком проститутки сидели. Проституток было всего две. Третьей там делать нечего, кормовой базы не хватит».

– Это не та ли Голубцова, что засветилась в истории с финскими сапогами? – начал догадываться Малышев. – Колись, это она твоей жене сапоги продала?

– Совпадение, – пробурчал Клементьев. – Так получилось, я ее туда не приглашал.

– Голубцову освободить! – приказал начальник уголовного розыска.

Клементьев нехотя сделал пометку в ежедневнике.

Тут я вспомнил, о каких сапогах они толкуют: некая спекулянтка Голубцова за полуторную цену продала жене Геннадия Александровича модные финские сапоги. Через неделю у сапог отлетели каблуки. Парни из БХСС осмотрели покалеченную обувь и заявили, что это вовсе не импортные сапоги, а обычнейшие советские, на которые изнутри приклеены финские этикетки. Клементьев выловил спекулянтку, пару раз врезал ей сапогами по спине и забрал деньги назад. Теперь он решил воспользоваться случаем и отправить обидчицу встречать новогодние праздники в ИВС.

– Я в последний раз вас всех предупреждаю, – угрожающим тоном заявил Малышев, – не путайте личные интересы и государственные! Отомстить спекулянтке – дело нужное, но палку перегибать не стоит. Голубцова, как освободится, к прокурору побежит. Что мы ему отвечать будем? Что она видела неких милиционеров? Не надо ерундой заниматься, а то мы так в злоупотреблениях увязнем, что сами на нары угодим. Посидела Голубцова ночь в клетке – и хватит с нее. Пускай идет домой, костюм снежинки примеряет.

– С ее фигурой только в костюм снеговика наряжаться, – мрачно пошутил Клементьев.

– Вернемся к нашему «клубку», – Малышев пропустил уточнения своего заместителя мимо ушей. – Какие версии вы можете предложить? Доводы, факты, опровержения? Прошу, Андрей Николаевич, начнем с тебя.

– Я предлагаю не спешить и вернуться к обзору преступности. Давайте поговорим о спортсменах и об афганцах. Ключевой свидетель по делу Самошкин – и афганец, и спортсмен. Давайте пройдемся по ним.

Малышев подумал секунду-другую и согласился с моим предложением.

– Александр Лукич, вам слово!

– Спортсмены представлены в нашем городе одной влиятельной группировкой под названием «Борцы», – Ключников сверился со своими записями. – «Борцы» – это неформальное объединение спортсменов, занимавшихся на профессиональной и полупрофессиональной основе силовыми видами спорта – борьбой, боксом, дзюдо. Руководит группировкой чемпион РСФСР по вольной борьбе Задорожный. Организационно группировка состоит из десяти секций по пять-шесть человек в каждой, то есть в случае конфликта Задорожный сможет выставить не менее пятидесяти бойцов – физически крепких, подготовленных к рукопашным схваткам. В настоящее время Задорожный работает тренером в спортивном обществе «Урожай». Местом базирования группировки является спорткомплекс на улице Сакко. Членам группировки «Борцы» запрещено курить, употреблять спиртные напитки и наркотики. Жениться и переезжать на новое место жительства можно только с личного разрешения Задорожного. О криминале. Задорожный встречался с Тихоном и потребовал раздела города на сферы влияния: Заводской и Машиностроительный районы отходят к «Борцам», остальной город остается под контролем Лучика. Естественно, криминальные авторитеты не согласились с такой постановкой вопроса и предложили Задорожному взаимовыгодное сотрудничество: «Борцы» участвуют вместе с криминалом в вымогательствах, за что будут иметь свой процент. На сегодняшний день стороны к соглашению не пришли и обдумывают условия для новых переговоров. Наш прогноз: или криминалитет поставит «Борцов» под свой контроль, или нас ждет первая мафиозная война.

Об афганцах. Наш областной Союз ветеранов Афганистана фактически разделен на две части. Первая – официальный союз ветеранов, руководимый Закиром Хайбуллиным. Ничего о нем говорить не будем, так как это обычная общественно-политическая организация. Все их мероприятия согласовываются с партийными органами и не выходят за рамки допустимой фронды. Вторая часть, руководимая покойным Демушкиным, называется «Сибирское объединение ветеранов Афганистана». По факту – это организованная преступная группа, которая только начинает свою деятельность. В личном плане Демушкин и Хайбуллин являются, вернее, являлись скрытыми врагами. На людях они демонстрировали единение в руководстве Союза ветеранов Афганистана, а на деле – активно собирали друг на друга компрометирующий материал. Так, про Хайбуллина поговаривают, что свою медаль «За отвагу» он получил не за боевые действия, а за хорошие отношения с начальством. Так это или нет, никто не знает. У меня вроде бы все.

– Нет, не все! – возразил я. – Давайте посмотрим на возникшую ситуацию шире. В сентябре этого года в городе был образован первый комсомольско-молодежный кооператив по пошиву модной одежды. Кто из вас обратил внимание на это событие? Никто. А ведь это знаковое событие! В аббревиатуре «комсомол» первый слог означает «коммунистический» (союз молодежи). Коммунизм, как научно-философское учение, отвергает частную собственность, а любой кооператив – это капитализм, это мир чистогана и наживы. Словосочетание «комсомольско-молодежный кооператив» – это лингвистический и логический бред! Это аналог лозунгам «Проститутки против внебрачных половых связей» или «Хищники – за вегетарианство». Если райкомы и горкомы комсомола пошли по пути создания кооперативов, то им неизбежно потребуется физическая защита от рэкета. Они просто вынуждены будут вступать во взаимодействие или с боевиками Задорожного, или с афганцами Демушкина. На совещании в кафе «Встреча» как раз и был Демушкин, который уже давно присматривался, какой бы кусок кооперативного пирога ему отхватить. За Демушкиным нет ничего и никого, кроме лично ему преданных боевиков. Те, кто поддерживает его, считают себя обделенными: они проливали кровь в Афганистане, а после приезда на Родину получили шиш: ни почета, ни славы, ни денег, ни квартир. Они хотят социальной справедливости, а официальные власти ничем им помочь не могут и не хотят. Одним словоблудием сыт не будешь. Далее, в кафе сидит прибывший с Демушкиным комсомольский функционер Яковлев. Давайте не будем считать его пустобрехом и никчемным холуем. С какой-то же целью он был в кафе! Что могли потребовать Демушкин и Яковлев у Шафикова? Могли потребовать долю прибыли с его кооператива, а могли предложить Шафикову объединиться с каким-нибудь вновь образованным комсомольско-молодежным кооперативом. Я совершенно уверен, что «клубок» в кафе «Встреча» – это не бандитская разборка или личное сведение счетов, а некая акция экономического или политического характера.

– А вот тут ты не прав, Андрей Николаевич! – возразил Малышев. – Ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов личный мотив совершения преступления. Вспомним самый известный «клубок» в Советском Союзе. В конце шестидесятых годов в городе Норильске некий мужик решил жениться на своей любовнице. Его планам мешал муж любовницы. «Жених» решил мужа убить, но так, чтобы на него не пало и тени подозрения. Его «клубок» – это классический пример.

Малышев не стал дальше рассказывать о норильской истории, а дело там было так: «жених» на руднике украл взрывчатку и адскую машинку. Когда с рудника в город поехал автобус с рабочими, он его взорвал. Вся сложность в раскрытии этого массового убийства была в том, что муж на взорванный автобус опоздал. Первоначально версию о личном мотиве в подрыве автобуса никто не рассматривал. Следователи и контрразведчики искали в «клубке» след иностранных спецслужб, а оказалось, что самое кровавое преступление в истории СССР – это по большому счету обыкновенная бытовуха.

– Давайте разбросаем версии между нами, – предложил Клементьев. – Я возьмусь отработать уголовников и личностные мотивы совершения преступления, а Андрей Николаевич потрудится на ниве спортивных и общественных объединений.

Коварен Геннадий Александрович Клементьев: себе взял что полегче, а на меня задумал весь тяжкий груз свалить! У нас никакой агентуры среди спортсменов и афганцев нет, как же работать прикажете?

– Поступим по-другому, – решил Малышев. – Мы пойдем не от явлений, а от покойников. Андрей Николаевич возьмет себе пацана и Шафикова, а ты, Геннадий Александрович, займешься Тихоном и Демушкиным. Яковлева пока трогать не будем. В горком комсомола нам никто соваться не даст.

– Николай Алексеевич, – попросил я слово, – а наши «коллеги» из КГБ не желают поучаствовать в этом деле? Яковлев ведь не дворник и не слесарь, а комсомольский деятель.

– Из КГБ нам уже ответили, что Яковлев погиб на частной вечеринке, а не на работе и не в связи с исполнением своего общественного долга. Сами знаете, чекисты сейчас стараются лишний раз головы не высовывать, их в прессе травят не меньше нашего.

– А кого сейчас не травят? Всем достается, – заметил Клементьев.

– Уточним две позиции, – предложил Малышев. – Это Яковлев и «Борцы». Сам по себе Яковлев – не фигура, за ним кто-то стоит. Этот «кто-то» наверняка состоит в обойме сильных мира сего, так что в направлении горкома комсомола продвигаться не стоит, а то последние зубы обломаем. Появится информация – возьмем на карандаш, нет – и не надо. А вот со спортсменами надо поработать. «Борцы» – это группировка, которая готовится вступить в бой за передел сфер собственности. Могут они провести показательную акцию устрашения? Могут! Чем более жестоким будет их дебют, тем больше их будут уважать и бояться.

– У меня нет выхода на спортсменов, – сказал я.

– У меня тоже, – доложил Клементьев.

– Ищите, работайте. – Малышев посмотрел на часы. – Совещание окончено. Перекурите, возьмите посуду, и ровно в полдень жду всех на «рюмку чая».

Мы разошлись по кабинетам. До итогового сбора у начальника оставалось минут двадцать.

Глава 8

Случайности и репрессии как путь наверх

Начальник Кировского РОВД Николай Алексеевич Малышев стал стремительно лысеть в 1986 году в возрасте сорока восьми лет. Буквально за год его некогда густая шевелюра поредела, появились глубокие залысины, на макушке образовалась приметная плешь. Как ни боролся Малышев с облысением, природа взяла свое: залысины и плешь соединились в единую лысину.

Клянусь, если бы я был женат и вдруг стал лысым, я бы плюнул на это дело и даже не задумывался, как я выгляжу со стороны. Рассуждал бы примерно так: «Жена не стесняется со мной на улицу выходить? А что еще надо для семейного счастья? У нас в стране полно лысых, у нас на каждой денежной купюре лукаво улыбается полысевший чуть ли не в детстве Владимир Ильич. Да что там говорить, нынешний глава государства – лысый, а не стесняется ведь с народом общаться! И Хрущев не стеснялся, и Котовский».

Одному Малышеву лысина покоя не давала. Маскируя обнажившийся череп, Николай Алексеевич стал зачесывать волосы поперек головы, с виска на висок, как популярный актер Николай Парфенов в фильме «Афоня». Получалось не очень, лысина все равно просвечивала. Но сколько времени уходило на укладку волос! Приехали мы как-то на торжественное совещание в ДК машиностроителей, сдали одежду в гардероб и пошли в буфет посмотреть, какой дефицит выбросили на продажу. Минут через двадцать огляделись – ба! – начальника нет. Я спустился на первый этаж, а там Малышев, как красна девица, у зеркала крутится, марафет наводит, волосок к волоску подгоняет.

Без сомнения, знаковым событием в Кировском РОВД была поездка Малышева к народному целителю в деревню Дураково. Целитель-травник, некий Порфирий Никандрович, посетителей с улицы не принимал, но для Николая Алексеевича сделал исключение – начальник милиции все-таки, не скотник какой-нибудь и не слесарь. К тому же дочь целителя работала у нас в отделе техничкой.

Лечение раннего облысения проходило в один сеанс. Вначале народный кудесник намазал лысину Малышева зеленой мазью, изготовленной на основе клевера, пророщенного овса, березовых листьев и крапивы. Через час мазь сняли тряпочкой и пошли в хлев, где лысину Николая Алексеевича тщательно облизала корова по кличке Зорька. Смех смехом, но после лечения у народного целителя Малышев лысеть перестал.

В райотделе по этому поводу разгорелся яростный спор о том, что было более действенным в народной терапии: мазь или коровий язык? А если бы Малышева бык облизал, облысение бы прекратилось или нет? Воочию увидев результаты общения Малышева с коровой, несколько лысых с нашего отдела поехали в Дураково, но отец технички всем отказал. К слову, сеанс терапии у Порфирия Никандровича стоил недешево. Малышев за него отдал сто рублей деньгами, две бутылки водки «Столичная», батон чайной колбасы с жиром и старую электробритву «Харьков». Способствовавшая лечению техничка получила премию за успехи в работе и почетную грамоту на День милиции.

Но мнительным был наш начальник! Все искал в себе недостатки, все в чем-то сомневался, о чем-то грустном думал. Немалую роль тут сыграли женщины. Обычно у Малышева была одна постоянная любовница, случайных связей Николай Алексеевич избегал. О смене очередной пассии на новую мы, руководящий состав РОВД, догадывались по телефонным разговорам Малышева. Если начальник говорил по телефону с женщиной сурово и лаконично, то это была его жена, а если он расплывался в улыбке и шутил с какой-нибудь Ниночкой, то это была любовница.

Лысина внесла свои коррективы в любовные похождения Николая Алексеевича. Он стал сомневаться в себе и начал менять женщин, как перчатки, и с каждой из них старался понять, потерял он мужскую силу и привлекательность или нет. Он даже со студентками стал знакомиться, что в его возрасте совершенно излишне. Молодую ветреную студенточку в пятидесятилетнем мужчине может заинтересовать или его кошелек, или богатый любовный опыт, но уж никак не количество волос на голове.

Поменяв качество женщин на их количество, Малышев потерял осторожность, стал встречаться с любовницами в гостиницах. Простому смертному с местной пропиской номер в гостинице никогда не дадут, другое дело начальник милиции – он по телефону и номер заказывал, и любовнице давал указания, куда и когда подойти.

Катастрофа не заставила себя ждать. В начале марта 1987 года Николая Алексеевича с очередной студенткой застукала в гостинице «Кристалл» родная сестра его жены. Сестра, на мой взгляд, была неумной женщиной. Она могла бы промолчать об увиденном и не лезть в чужие дела. Но нет же, донесла на родственничка и сделала это не когда-нибудь, а именно Восьмого марта, в самый женский день в году!

Жена Николая Алексеевича обиделась, но не на него, а на сестру. Оно и понятно, после двух десятков лет в браке на мужа обижаться уже поздно, раньше надо было его воспитывать. Прямо во время праздничного застолья жена Малышева во всеуслышание заявила сестре: «Чем моего мужа в грязи полоскать, расскажи лучше своему Боре, сколько раз ты ему рога наставляла в доме отдыха «Энергетик»! Он у тебя весь в делах, с тобой на выходные не выезжает, вот и поведай ему, от кого ты аборт год назад делала!»

Следом за женами в перепалку вступили мужья, каждый из них безоговорочно встал на сторону своей супруги. Родственники рассорились. Началась месть. Рогоносец-муж Боря работал в горкоме партии. С его подачи к нам в райотдел зачастили проверка за проверкой. По служебной линии Борис не мог ужалить начальника РОВД, зато недостатков в партийно-политической работе нашел столько, что Малышева можно было на Колыму ссылать. Шел 1987 год, партия была еще сильна, кариес перестройки только начал подтачивать ее зубы. Выговор-другой по партийной линии означал закат карьеры в МВД.

К чести нашего начальника, под натиском партийного функционера он не сломался и продолжал добросовестно тянуть свою лямку.

Добил Николая Алексеевича автор статьи «Бронированные мундиры». Именно с момента опубликования этого пасквиля начался разгром советской милиции, затронувший всех, кто присягал на верность народу.

Статья «Бронированные мундиры» была опубликована в марте 1987 года в журнале «Огонек». Эту статью я ни разу не читал, зато трижды прослушал ее. Три раза эту статью мне читали вслух! В первый раз перед оперативным составом уголовного розыска Кировского РОВД «Бронированных мундиров» зачитал начальник ОУР Васильев. Через два дня всему личному составу РОВД эту же статью читал замполит. Еще через день со знакомым журнальчиком на трибуну вышел представитель политотдела областного УВД.

О чем же эта статья?

Вот ее краткое содержание. Осенью 1985 года по инициативе прокурора республики Карелия Богданова было возбуждено уголовное дело в отношении двух сотрудников уголовного розыска Октябрьского РОВД города Петрозаводска. Арестованные по приказу прокурора области опера обвинялись в избиении задержанного по подозрению в краже автозапчастей. Коллеги арестованных не поверили в их вину. Каждый вечер под стены следственного изолятора приезжали сотрудники Октябрьского РОВД и кричали в мегафон: «Братья, не отчаивайтесь, мы вас в беде не бросим!» По мнению автора статьи, поддерживать товарища, попавшего в беду, – это подло и в высшей степени предосудительно.

Если бы эта статейка не была написана по заказу властей, ее бы никто не заметил. Но кому-то в Кремле было выгодно начать «перестройку» милиции. Немедленно после публикации «Бронированных мундиров» Генеральный прокурор СССР Рекунков собрал совещание прокуроров союзных республик, краев и областей РСФСР. На этом совещании Генеральный прокурор потребовал усилить надзор за работой милиции и в качестве примера привел решительные действия прокурора Карелии.

Прокуроры союзных республик были не дураки и на указания своего босса наплевали, зато в РСФСР за милицию взялись с беспримерной беспощадностью. Негласно началось соревнование прокуратур: кто больше возбудит на сотрудников милиции уголовных дел и кто больше арестует ментов. В 1988 году в нашей области у прокуратуры был самый настоящий план по возбуждению уголовных дел в отношении сотрудников МВД. Планы у нас, как известно, принято перевыполнять.

Участковый Зверев, про которого я рассказывал Ковалику, был одной из первых жертв статьи «Бронированные мундиры». За ним последовали другие. Порой доходило до абсурда – заходит прокурор в клетку к задержанным преступникам и спрашивает: «Вас не били?» Воры и грабители чистосердечно отвечают: «Нет!» А прокурор им: «А если получше подумать?» Бандиты и насильники быстро поняли, на чьей стороне власть, и стали наглеть – чуть что, сразу прокурорами стращать.

Менты, выйдя из ступора, повсеместно решили: мы – за неукоснительное соблюдение социалистической законности! Зря, что ли, нам трижды эту статейку читали? Мы урок поняли. Пальцем больше ни одного бандюгу не тронем, пускай творят, что хотят! Пусть прокуроры преступления раскрывают, а нам в расцвете лет ни за что ни про что за решетку неохота. Реальная раскрываемость преступлений в РСФСР в 1987–1988 годах упала до уровня очень сложного послевоенного 1946 года, но в цифрах все обстояло вполне благополучно. Мухлевать с процентом раскрываемости преступлений умеет каждый уважающий себя начальник районной милиции.

После выхода мартовского журнала «Огонек» кресло под Малышевым зашаталось. У нас за полгода двух сотрудников арестовали. Дальше – больше, совсем беспредел пошел.

Летом 1987 года два балбеса-студента напялили шорты и решили прогуляться по центральной улице района. Естественно, за неподобающий вид в общественном месте их задержали и доставили в РОВД. Всегда так у нас делали. Шорты – это одежда для пляжного отдыха, а не для прогулки по многолюдной улице. Студентам выписали штраф за нарушение общественного порядка и отпустили по домам. Родители студентов бросились за помощью в прокуратуру.

Заместителем прокурора Кировского района был Окопов. Он возбудил сразу три уголовных дела: на милиционеров, которые задержали полуголых нарушителей порядка, на дежурного по РОВД и на Малышева, который выписал штраф. Выводя Николая Алексеевича из-под удара, начальник областного УВД генерал Удальцов освободил его от должности начальника Кировского РОВД и перевел, с явным понижением, в городское управление начальником ОУР. Прокурор области счел такое наказание достаточным и велел Окопову прекратить уголовное дело в отношении Малышева, а всех остальных виновных направить в суд. Вот так, одним щелчком, четверо моих коллег были изгнаны из милиции и осуждены к различным срокам наказания.

Могу предположить, что если бы организация «Белая стрела» появилась во время беспрецедентного террора, развернутого прокуратурой против милиции, то первыми жертвами тайных мстителей стали бы не преступники. Они к истреблению милицейских кадров отношения не имели.

Итак, Малышев пал под натиском горкома КПСС и статейки в популярном журнале. На новом месте он осмотрелся и стал формировать свою команду. Заместителем к себе Николай Алексеевич позвал начальника ОУР Кировского РОВД Васильева. Тот, подумав, отказался. С уходом Малышева у него открывались перспективы роста в родном райотделе, а в городском управлении, кто его знает, как там сложится? Тогда Николай Алексеевич предложил должность заместителя начальника городского уголовного розыска мне. Я, естественно, согласился. Став заместителем Малышева, я за один раз перепрыгнул сразу через три ступени карьерной лестницы.

Вот так, благодаря лысине Малышева и гнусному пасквилю в журнальчике «Огонек», я получил невиданное в «мирной» жизни повышение. Став правой рукой Малышева, я позвал к себе в городское управление Айдара. Иван Горбунов, с которым мы побывали не в одной передряге, разобиделся на меня: «Андрей, нас с тобой шаровой молнией чуть на атомы не разнесло, а ты не меня, а Далайханова с собой тащишь?»[5] Я не стал объяснять ему, что Айдар в экстремальной ситуации способен принять самостоятельное решение, а он, Иван, хоть и славный парень, но всего лишь исполнитель. Быть мастером оперативных комбинаций – это не каждому дано.

P.S. В 1993 году в Москве на курсах повышения квалификации я познакомился и подружился с бывшим сотрудником Октябрьского РОВД города Петрозаводска. Естественно, первый мой вопрос был об арестованных прокурором Богдановым операх. Мой новый знакомый, сколько ни чесал затылок, так и не смог припомнить, чем у них дело закончилось. «Год они отсидели, это точно, – сказал он. – Никаких доказательств их вины не было, но отпустить их прокурор никак не мог. Сам понимаешь, если Богданов их арестовал, значит, они в чем-то виноваты. Помнится, парням предлагали признаться в какой-нибудь мелочи и, без передачи в суд, прекратить уголовное дело, но они сказали: «Хрен вам, ублюдки! Сдохнем за решеткой, но оговаривать себя не будем».

Глава 9

Декабрь за декабрем

В полдень весь личный состав уголовного розыска городского УВД собрался в кабинете Малышева. Кроме меня и Клементьева, каждый пришел со своей посудой: кто с кружкой, кто со стаканом. Для руководства были приготовлены универсальные фужеры: из них мы пили все подряд, не аристократы же, чтобы под каждый напиток свой бокал иметь.

Пока начальство и матерые опера делились планами на Новый год, обменивались шутками и курили, наши лейтенанты открыли шампанское, наполнили кружки и пригласили всех к столу. По обычаю, с поздравительной речью выступил начальник ОУР.

– Коллеги! Я не хочу вспоминать все трудности, которые выпали на нашу долю в уходящем году. Скажу только, что мы с честью выдержали все испытания и не встали на колени под прессом обстоятельств и врагов. За вас, друзья! За то, чтобы в Новом году я по-прежнему мог положиться на любого из вас! За ваши семьи и ваших родителей!

Опера протянули наполненные кружки. Малышев, соблюдая обычай, чокнулся с каждым из них. Еще раз провозгласив: «За вас!», Николай Алексеевич залпом выпил пузырящийся напиток, за ним последовали все остальные. По второму кругу фужеры и кружки не наполняли. Нечем было. Шампанское в городе исчезло еще в ноябре, даже выменять его на водку было невозможно.

– Еще раз с Новым годом всех! – провозгласил начальник ОУР. – Пойдете домой, толкучку не создавайте. По одному из управления шмыг-шмыг, и чтобы через полчаса на этаже никого не было!

После ухода оперов у Малышева остались мы с Клементьевым. Начальник достал из шкафа початую бутылку коньяка, наполнил две рюмки. Закодированный Клементьев сам плеснул себе в фужер лимонад «Буратино».

– С дежурствами определились, все проверили? – спросил Малышев.

Мы с Клементьевым закивали головами. График дежурств на праздники был утвержден в начале месяца, за прошедшее время замен или изменений в нем не произошло.

– По обычаю я должен подарить вам по бутылке шампанского, но нынче не обессудьте! Это-то с великим трудом достали. Вместо шампанского примите от меня более скромные подарочки, – начальник ОУР выложил на стол по коробке шоколадных конфет и по пачке сигарет «Мальборо».

Мы с Клементьевым подарили начальнику шикарный финский нож зековской работы. Малышев обрадовался подарку, как мальчишка, – он обожал холодное оружие.

Выпив за наступающие праздники и выкурив по сигарете, мы разъехались по домам. 31 декабря был единственным днем в году, когда с работы уходили не после семи вечера, а непосредственно после поздравлений.

Дома я еще раз проверил подарок дочери, съел холодный обед и лег спать. Не сказать, что я сильно вымотался за ночь, но бродить по квартире в ожидании вечера – не самое лучшее занятие. Гораздо продуктивнее провести последние часы уходящего года во сне.

Засыпая, я невольно перенесся в лето 1986 года.

После выписки из роддома Наталья предложила мне пожить вместе месяц-другой, пока она не окрепнет[6]. В первый же день мы заключили устный договор, который должен был определить наши отношения на годы вперед. Вот его основные положения:

1. Без всяческих юридических проволочек и каверз я признаю отцовство родившейся девочки (а как не признать-то, если у нее глаза голубые, а у Натальи и ее покойного мужа карие).

2. В свидетельстве о рождении ребенка отцом буду вписан я.

3. Имя девочке выбирает Наталья по своему усмотрению.

4. Рождение ребенка ничего не меняет в наших отношениях: мы живем раздельно, не вмешиваясь в личную жизнь друг друга.

5. Наталья не подает на меня на алименты, и я не обязан помогать ей материально.

6. Пока Наталья не выйдет замуж, ребенок будет нашим общим.

7. Если Наталья официально выходит замуж, то она вправе изменить дочери отчество, а в свидетельство о рождении ребенка вместо меня вписать нового отца.

8. В случае замужества Натальи я навсегда исчезаю из ее жизни и жизни дочери и не плету никаких интриг.

Наталья назвала дочь Ариной. Имя редкое и, что там говорить, вычурное, но я, соблюдая условия договора, не протестовал. Арина, так Арина. «Эй, старушка, дай-ка кружку, нынче вьюга замела!» Кроме няни Пушкина, в русской истории, по-моему, Арин больше не было.

Первый месяц совместной жизни мы с Натальей уживались довольно мирно. Даже более чем мирно. Совместный ребенок на время сблизил нас. Незабываемым был день возвращения Натальи из роддома. Уложив дочь в кроватку, я, наверное, больше часа рассматривал ее личико, а когда она проснулась, то восхитился небесной голубизной ее глаз.

Арина действительно была похожа на меня. До рождения дочери я был твердо уверен, что красный кричащий младенец не может быть ни на кого похож, но тут, у детской кроватки, сам для себя признал свою неправоту. Дочка была красива: ровный носик, пухленькие розовые щечки, ясные осмысленные глазки. Могу поклясться, что Арина смотрела на меня не как на постороннего человека, а как на своего отца. В ее взгляде читалось: «Ты, кажется, сомневался, от кого маманя родит?» Потом было первое купание дочери. Что сказать, это испытание не для слабонервных! Пока я держал на руках маленькое кукольное тельце, Наталья раз за разом пробовала воду локтем. Градусник в ванночке уже давно показывал нужную температуру, но мы все никак не решались начать.

– Все, – скомандовала Наташа, – давай купать.

– Что делать-то? – растерялся я.

– Опускай ребенка в воду. Придерживай за голову и опускай.

Дрожащими руками я опустил Арину в ванночку, Наталья быстро обмыла ее водой. Дочка восприняла первое в своей жизни купание спокойно. Она забавно шевелила крохотными ручками и ножками, улыбалась.

Ребенок достался нам спокойный. Напившись молока из бутылочки, дочь безмятежно уснула. Я стал искать, на чем бы лечь спать на полу. Наталья, понаблюдав, как я ищу в ее шкафах какое-нибудь подобие матраса, сказала:

– Не майся дурью, ложись со мной.

С неделю мы спали целомудренно, как брат с сестрой, потом вспомнили, что у нас есть совместный ребенок, и внесли в наши отношения должное разнообразие.

Как-то Наталья спросила меня:

– Если бы ты остался, как ты думаешь, что бы у нас получилось?

– Я не останусь, – твердо заверил я. – Наташа, дочка будет подрастать и видеть, что мы с тобой не любим друг друга. Я не хочу, чтобы она считала нормальными такие отношения между родителями. Жить вместе ради ребенка – это условность. Семья или есть, или ее нет.

– Ты забыл сказать, что ты – враг условностей, – съехидничала она.

– Я – враг условностей, и только поэтому я здесь. Сейчас я твой временный муж. Согласись, это не совсем обычно по обывательским меркам: жить под одной крышей и знать, что в определенный день мы расстанемся. Наташа, я думаю, что лучше жить раздельно и быть друзьями, чем спать вместе, а в душе ненавидеть друг друга.

– Я тоже думаю, что нам надо идти каждому своей дорогой, – согласилась она.

В другой раз она поинтересовалась:

– Кто та девушка, с которой ты приходил в роддом?

– Моя знакомая, – неохотно ответил я.

– Андрей, не юли! Я видела вас в окно. Ты пылко поцеловал ее на крыльце, так со знакомыми не прощаются. Она твоя любовница или между вами есть что-то большее?

– Она моя знакомая, и у нее есть муж.

– А ее муж знает, что она твоя знакомая?

– Наташа, мы договаривались не лезть в личные дела друг друга, – сухо ответил я.

– Так-так, муженек-то ее не в курсе, что у его жены есть такие темпераментные знакомые. Теперь признайся, ты еще не соблазнил Свету Клементьеву?[7] Она просто млеет, когда разговор заходит о тебе. Андрюша, женись на ней, будешь зятем Геннадию Александровичу, он тебе в карьерном росте поможет.

Мне не хотелось ни ссориться, ни объяснять Наталье, что клементьевская дочка откровенно напрашивалась ко мне жить, но я ей отказал. Для меня Света Клементьева была двуликой женщиной. Со спины, со стороны попы, по которой я при каждом удобном случае хлопал ладошкой, Света была для меня милой девушкой из далекого прошлого. Когда она поворачивалась ко мне лицом, я тут же вспоминал, что Света еще с институтских времен была неразборчива в мужчинах, а перейдя работать к социологу Погудину, с легкостью согласилась спать и с ним, и с его друзьями. Внешне Светлана выглядела хорошенькой безобидной доверчивой девушкой, но когда она забывалась и на миг становилась самой собой, в ее глазах появлялся жесткий блеск – явное свидетельство богатого жизненного опыта. К своим девятнадцати годам Света столько грязи повидала и перепробовала, что доведись ей каяться на исповеди – за день бы обо всем не рассказала.

Как-то, уже не помню по какому поводу, к нам зашла сестра Натальи Марина со своим женихом. Распили бутылку водки, поболтали о том о сем. Ночью Наталья постаралась выжать из меня все, что только можно. Это было что-то фантастическое – сплав кипящей страсти, темперамента и ненасытного желания. Наташа, наверное, решила этой ночью воплотить в реальность все свои самые дерзкие сексуальные фантазии. Она перестала терзать меня уже под утро, когда я стал похож на выжатый великаном лимон. В сладкой прострации я откинулся на подушки, Наталья встала к дочери.

– Андрей, – неожиданно ровным спокойным голосом спросила она, – для кого ты цветы покупал в прошлую пятницу? Неужели ты изменил своим принципам и стал прокладывать путь к сердцу женщины через кремовые розы?

– У секретарши начальника райотдела был день рождения, и Васильев послал меня за букетом. Так получилось, что все опера разъехались, и за цветами больше некого было посылать.

– Той «знакомой», с которой ты приходил в роддом, ты цветочки дарил? Или ты сразу уложил ее в кровать?

– Наташа, – меня этот разговор стал напрягать, – мы же договаривались не лезть в личную жизнь друг друга. Или ты стала меня ревновать?

– Я сама не знаю, чего от тебя хочу. Я умом понимаю, что такой муж, как ты, мне не нужен, но когда я узнаю, что ты миловался с какой-то лахудрой, то у меня на душе начинают кошки скрести. Временами мне кажется, что я снова люблю тебя, но как только вспомню, какой у тебя ветер в голове гуляет, так от этой любви не остается и следа.

– Мой ветер в голове – это мое преимущество над миром условностей. Пусть гуляет, пусть свистит в проводах, пока я не встречу женщину, для которой мой ветер будет приятным легким бризом с ласкового моря.

– Дурак. Ты никогда не встретишь такую женщину, – твердо заявила она.

– Посмотрим, – мягко и миролюбиво возразил я.

В конце сентября Наталья заявила, что в моей помощи больше не нуждается, и я вернулся к себе в общежитие. Дальнейшие мои отношения с Натальей были в рамках заключенного нами договора: я сидел с дочерью, когда Наталье надо было отлучиться по делам, гулял с Ариной, показал ее моим родителям. Отец с матерью отнеслись к внучке с демонстративной прохладцей. Они понимали, что моя дочь им будет внучкой ровно до тех пор, пока Наташка не выйдет замуж, и решили понапрасну не растрачивать свою энергию и ласку на ребенка, статус которого может измениться в любую минуту.

С сыном и дочерью моего брата родители сюсюкали и одаривали их конфетами и игрушками, а с моей дочерью они решили понапрасну не тратиться. Подарили какую-то дешевенькую погремушку – я ее выбросил, как только вышел из подъезда.

Зато моя дважды несостоявшаяся теща была от внучки без ума. Наталья родила первая, и вся нежность и ласка, накопившиеся у Клавдии Алексеевны в ожидании внуков, досталась Арине. Мать Натальи, будучи у нас в гостях, как-то выбрала момент и корректно, по-родственному спросила:

– Андрюша, вы с Наташей снова сходиться не думаете? Прости, что у меня дочка такая дура, но и ты тоже хорош, ведешь себя как гусак!

– Клавдия Алексеевна, – я обнял тещу за плечи, – мало я пожил в Верх-Иланске, не запомнил, как гусаки себя ведут. Я бы рад жить с Наташей, она самая лучшая женщина на свете, но у нас ничего не получится. Мы пробовали – не вышло. Слава богу, что мы расстались друзьями, без скандалов, без истерик. Не стоит дважды наступать на одни и те же грабли.

Теща с пониманием тяжко вздохнула. Я склонился над ней и прошептал в ухо:

– Она ничего не говорила: мужика себе еще не присмотрела?

– Вроде нет, – так же шепотом ответила Клавдия Алексеевна. – А если найдет, ты что думаешь, она со мной советоваться будет? Про тебя ни Наташа, ни Марина у нас с отцом не спрашивали.

Я засмеялся, теща поддержала меня. Славная женщина! Второй такой тещи я не найду.

Наступила осень, потянулись серые нудные будни. Если что-то в моей жизни и происходило примечательного, то только на работе. В декабре Марина расписалась со своим давним женихом Сергунчиком. Свадьбу справляли в столовой машиностроительного завода, где Сергунчик работал мастером. Я присутствовал на торжествах вполне официально, как отец Арины. Сергунчик, конечно, знал, что я и его суженая прожили вместе целый год, но никогда о прошлом Марины со мной разговоров не заводил. Оно и правильно – хочешь создать свою семью, не вороши опавшие листья, не копайся в том, что было до тебя.

Листву разворошила пьяная Маринка. Ну, как разворошила – так, слегка.

Есть такой первобытный обычай – воровать на свадьбе невесту. Маринку, изрядно перебравшую за столом, украли, завели на второй этаж, а меня оставили ее охранять. Пока гости с женихом метались по первому этажу, у Марины что-то переключилось в голове, и она полезла ко мне целоваться. Я ничего против не имел. Не мог же я отказать невесте в настойчивом желании слиться со мной в долгом затяжном поцелуе. Первым нас нашел жених. За ним по лестнице раздавался топот поднимающихся гостей. Увидев свою законную супругу в моих объятиях, Сергунчик яростно зашипел:

– Вы что, рехнулись, другого места не нашли?

Марина, услышав голос мужа, отлипла от меня, бросилась к супругу в объятия и стала пылко целовать его. Поднявшиеся к нам гости были в умилении: какая любовь, даже десять минут в разлуке побыть не могут!

На свадьбе набрались все: и я, и невеста, а под конец – и жених. Всей толпой мы поехали спать к Наташке. Новобрачные, как самые пьяные, немедленно оккупировали кровать, мне с хозяйкой квартиры досталось ложе на полу.

Проснулся я поздним утром. На кровати, вспоминая вчерашний день, сидел жених. Невеста спала, одетая в чужую ночную рубашку. Если бы Сергунчик перегнулся через жену, то увидел бы, что груди ее бессовестно вывалились наружу и белеют, притягивая мой взгляд.

Наташка еще спала. Я щелкнул пальцами, привлекая внимание погруженного в свои думы жениха. Сергунчик посмотрел на меня. Я показал ему жестом: «Поменяемся?» Жених шутки не понял, обреченно простонал: «О, боже!», рухнул на кровать и до самого пробуждения Маринки признаков жизни не подавал.

Ровно через год после свадьбы Марина родила девочку. Назвали Ириной. Клавдия Алексеевна недоумевала:

– Вы что, сговорились, что ли? Арина, Марина, Ирина – других имен не знаете?

Сергунчик в ответ расплывался в добродушной улыбке:

– Мама, Ирина – самое красивое имя на свете. А как звучит: Ирина Сергеевна! Это музыка, мама, это – прекрасно!

В том же декабре, когда Марина осчастливила Клавдию Алексеевну второй внучкой, в дверь моей комнаты в общежитии робко постучали. Я, как всегда, не спрашивая «Кто там?», открыл. На пороге была бледная, как мел, Клементьева Светлана.

– Заходи, – разрешил я.

– Андрей, – голосом умирающей невинности прошептала она, – я попала в беду. Если ты мне не поможешь, я обречена.

– Рассказывай, – жестко ответил я.

– Я сделала от Погудина аборт. Во время операции мне повредили какой-то сосуд, и из меня вытекло столько крови, что я чудом не умерла. Врачи перепугались, напичкали меня лекарствами, продержали под наблюдением сутки и выгнали вон. Андрей, я не могу в таком виде появиться дома. Отец убьет меня, если узнает, что я сделала аборт. Он в последние дни вообще не адекватный: как напьется, всю семью гоняет, а тут я подвернусь со своими проблемами.

– От меня-то ты что хочешь?

– Дай мне отлежаться у тебя дома пару дней. Как только я немного оклемаюсь, тут же уйду. Андрей, хочешь, я на колени перед тобой встану? Пожалей меня, мне не к кому больше идти.

Света прислонилась к стене, плечи ее затряслись в беззвучном плаче, и она плавно, вдоль стены, съехала на пол.

Если бы я не благоденствовал после стремительного карьерного взлета, если бы я на какие-то секунды не потерял бдительность… Да что там говорить! После драки кулаками не машут. Вместо того, чтобы выгнать ее, я разрешил ей остаться.

У Светы не было с собой никаких вещей, она была не ухожена и голодна. Мне пришлось накормить ее, вместо засаленной футболки дать свою чистую рубашку. Вечером она попросила постелить ей на полу.

– Брось ломать комедию! – прикрикнул я на нее. – Ложись на кровать. Если ты больна по женской части, то чего тебе опасаться?

– Я никогда не боялась тебя, – тихо, но очень спокойно и уверенно ответила она. – Я просто не хотела тебя стеснять.

В этот момент двуликая Светлана стояла ко мне спиной и была для меня милой девушкой-подростком из далекого прошлого. Никакого скрытого смысла в ее словах я не уловил. А должен был уловить.

Утром, уходя на работу, я закрыл ее на ключ. Гостья не возражала.

На вторую ночь, обнимая Светлану, я почувствовал к ней физическое влечение, но взял себя в руки, отвернулся и уснул.

«Ну ее к черту, эту Светочку! – решил я. – Она, конечно же, может всяко разно удовлетворить меня, но что-то тут не то, какой-то подвох кроется в этом спектакле».

На третий день, вечером, Светлана вышла позвонить по телефону-автомату в соседнем дворе и пропала. Из чувства самосохранения я проверил сводки о состоянии преступности по городу. Фамилия Клементьева нигде не фигурировала, неопознанных трупов молодых девушек в морг не доставляли.

«Если Светлана не засветилась в сводках, значит, у нее все хорошо», – решил я.

Прошла неделя, и я решил пополнить запасы наличных денег в кошельке. Тайник в шкафу был пуст. Она обокрала меня! Сто двадцать моих кровных рубликов испарились, дематериализовались, улетели неизвестно куда. Она, эта умирающая Светочка, обвела меня вокруг пальца, облапошила, как деревенского дурачка. Пока я был на работе, она методично, пошагово обыскала всю комнату и нашла деньги, спрятанные за подкладкой старого кителя. Так мерзко себя я еще не чувствовал.

В бессильной ярости я метался по комнате, проклиная свою доверчивость. Надо же было так купиться на ее слезы, на ее дрожащие губы! Опер, называется! Не смог понять с первого взгляда, ломает она комедию или по-настоящему нуждается в помощи.

«Встречу эту тварь, все зубы ей вышибу! – решил я. – Плевать на прокуроров, пускай хоть сто дел на меня возбудят, я как-нибудь выкручусь, а вот ей в старости жевать нечем будет. Куда она от меня пошла? О-па! Надо Наталью предупредить, пока не поздно».

Я рванул на улицу к телефону-автомату, переминаясь от холода с ноги на ногу, набрал номер Натальи. Она ответила тут же, словно давно ожидала моего звонка.

– Наташа, прости, что беспокою. Тут такое дело, к тебе Клементьева Светка не заходила?

– Была позавчера. Рассказывала, что сделала неудачный аборт от тебя. Я даже дослушивать ее не стала и выгнала вон. Андрюша, я знаю тебя много лет. Ты, конечно, мужик со странностями, но, однозначно, ты не подонок и не предатель. Она рассказывала мне про другого человека, поступками на тебя совсем не похожего.

– Наташа, представь, я купился на ее нюни и разрешил пожить у себя. Сегодня сунулся – заначка пустая. Ползарплаты свистнула.

– Господи, когда ты научишься разбираться в женщинах! Тебе дать денег?

– Спасибо, не надо. Она не все у меня нашла, кое-что осталось.

– Твои планы на Новый год не меняются? Приходи обязательно, пожалишься, как тебя юная наркоманка на весь свет опозорила.

– С чего ты решила, что она наркоманка? – озадаченно спросил я.

– В глаза надо девушкам чаще смотреть и поменьше внимания обращать на слезы. Придешь, объясню.

Новый, 1988 год я встречал у Натальи. Из гостей были ее брат с городской девушкой и две семейные пары с прежнего места работы. Что за девицу с собой приволок Антонов Петр, я так и не понял. В городе он появлялся редко, жениться вроде бы не собирался, уединяться в квартире у Натальи просто негде.

В три часа ночи, устав от Наташкиных гостей, я поехал домой. Такси, естественно, не работало. Пришлось злоупотребить служебным положением и добираться домой на автомобиле вневедомственной охраны.

В январе 1988 года я собрался с духом и приехал к Клементьеву. Начальник Заводского РОВД встретил меня с кривой ухмылкой:

– Какое начальство в гости пожаловало! Мне встать или можно на своем месте остаться?

– Я хочу о Светлане поговорить, – я сел напротив Геннадия Александровича, посмотрел ему в глаза. – Она обокрала меня. Попросилась пожить пару дней и украла сто двадцать рублей.

– Ну и что? – пожал он плечами. – Впредь умнее будешь.

– Геннадий Александрович, вы не желаете компенсировать мне убыток, нанесенный вашей дочерью? Для меня сто двадцать рублей – серьезные деньги.

– С чего это я должен за нее платить? – неприязненно ответил он. – Светка уже не первый месяц шляется где попало, а я за нее должен карманы выворачивать? А если она полгорода обворует, мне, что, всем подряд рубли раздаривать? Я тебя предоставлять ей кров не просил, так что оставь свои претензии при себе.

– Хорошо, я все понял, – я поднялся с места и пошел к двери.

– Андрей! – остановил меня Клементьев. – Ты ничего в ней необычного не заметил?

– Заметил, но сразу не понял, что к чему. Она переодевалась при мне, я видел ее руки – никаких следов от уколов. Но это ведь ничего не значит! Сейчас столько всякой дури развелось, что колоться совсем необязательно.

– Как ты думаешь, она уже конченый человек или можно попытаться ее вытащить?

– Не знаю, я не врач-нарколог. Одно могу сказать: Свете лучше мне на глаза не попадаться.

– В милицию о краже заявлять будешь?

Я ничего не ответил и ушел. Примерно через неделю Геннадий Александрович впал в запой и устроил в квартире погром. Спасаясь от его алкогольного психоза, Саша Клементьев на выходные перебрался ко мне.

– Какого черта ты ничего не рассказывал мне про сестру? – укорял я его. – Что за скрытность, мать твою? Что ты хочешь утаить? Шило в мешке? Саша, поверь, мне не столько денег жалко, сколько сама ситуация унизительная.

– Она и нас обворовала, – виновато вздохнул он. – Мы же не думали, что она всех знакомых по кругу обчистит. Дядя Андрей, она стала наркоманкой?

– Похоже на то. К сожалению… Черт с ней, каждый человек – сам творец своего счастья или несчастья! Как ты?

– Сжал зубы и креплюсь. До окончания школы как-нибудь выдержу, а там у меня вся надежда на вас.

– Крепись, – заверил я паренька, – я все сделаю, как обещал.

…Будильник у кровати зазвонил, оповещая, что до наступления Нового года осталось несколько часов.

Глава 10

Предновогодний изгиб синусоиды

«Ради бога, оденься на Новый год прилично, не как босяк», – попросила меня перед праздником Наталья. Она в последнее время полюбила слово «босяк» и при каждом удобном случае употребляла его: «Ты ведешь себя, как босяк», «Ты стал мрачный и злой, как босяк».

Я поинтересовался, кто же этот загадочный босяк, на которого я стал похож. Выяснилось: самый известный босяк в СССР – это Максим Горький, известный франт, подолгу живший в Италии на острове Капри, любитель марочных вин и дорогих папирос. О себе Горький любил рассказывать небылицы, мол, он по молодости лет, чтобы познать жизнь простого человека, путешествовал по Волге, водил дружбу с маргиналами и босяками. Даже сам был босяком, когда с бичами картошку в золе пек! Но волжская сырость быстро надоела Алексею Максимовичу, и он махнул в Италию, писать на берегу Тирренского моря правдивые рассказы об алкашах и идейных тунеядцах.

У Горького был богатый гардероб самой модной одежды. У меня все гораздо скромнее, я с бродягами под мостом не ночевал, пристрастием к барахольству заразиться не успел. Парадно-выходных рубашек у меня всего две: одна с погончиками в военном стиле, вторая из микровельвета. Для празднования Нового года я выбрал микровельветовую, рубашка с погончиками оказалась мятой, а гладить ее времени уже не оставалось.

Вместо почившей в бою с шаровой молнией «Монтаны» я надел джинсы «Вранглер». Мог бы надеть любые другие – в конце восьмидесятых заграничные джинсы перестали быть предметом роскоши. Это в 1983 году я чувствовал себя в «Монтане» принцем крови, а нынче, что «Супер Пэрис», что «Ливай Страусс» – все едино, все потеряло шик и блеск. Тренировочные штаны «Адидас» стали более статусной вещью, чем приятно потертые фирменные джинсы.

Порывшись в коробке с носками, я нашел вполне приличную пару, без дырочек и вытертостей. Все остальные носки для похода в гости не годились.

«Ввели бы талоны на носки, – подумал я, пряча коробку в шкаф. – Простейшее изделие, стоит копейки, а в магазине днем с огнем не найдешь. Кооперативных «вареных» джинсов завались, в каждом магазине гроздьями висят, а носков нигде нет. До перестройки были, а в разгар горбачевских реформ исчезли».

Спиртное из свободной продажи исчезло еще раньше. Без талонов в магазине можно было купить только шампанское и плодово-ягодное вино, в просторечии именуемое «бормотухой». В декабре я отоварил свои талоны бутылкой водки и бутылкой коньяка «Белый аист». Водкой пришлось пожертвовать на день рождения Айдара, а коньяк я заранее отнес к Наталье. По уговору мы делили расходы на праздничный стол пополам: с меня – конфеты и спиртное, с нее – все остальное. Что должны были принести с собой гости Натальи, я не знаю. Она до последнего момента еще не определилась, кто будет приглашен.

На Новый год принято дарить подарки. Обычно мужчины дарят женщинам какую-нибудь дребедень, лишь бы пыль в глаза пустить: духи «Красная Москва» – ах, как это мило, как романтично! Полгорода после праздников этой «Красной Москвой» благоухает. Садишься в автобус, и хочется нос зажать или подключиться к кислородному аппарату, лишь бы не вдыхать «тонкий, теплый, благородный аромат с оттенком флердоранжа».

Чем дарить красивую, но абсолютно ненужную вещь, лучше вообще прийти без подарка. В прошлом году я поддался на условности и подарил Наталье набор ножей к мясорубке. Она нахмурилась: «Ты на что это намекаешь?» Да ни на что не намекаю! Как на седьмое ноября, так: «Приди, помоги мясо перекрутить», а как к этой же древней мясорубке новые ножи подаришь, так переночевать напрашиваешься. Благо, дочка вопросов не задает и любому подарку рада! В этом году я порадую ее – мне по большому блату удалось купить гэдээровскую говорящую куклу. По моей просьбе куклу упаковали в красивую коробку, перевязали розовыми ленточками. Подарок – что надо!

Уходя на всю ночь, я проверил квартиру: выключены ли электроприборы, не капает ли из кранов вода. Никогда не был мнительным, но как получил свою квартиру, так стал перед уходом обходить ее по два раза. Пресловутый утюг, чтобы никогда не думать о нем, я хранил на видном месте в прихожей. Не эстетично, зато надежно.

Улица встретила меня порывом колючего ветра. Было не холодно – градусов пятнадцать мороза. Если бы не ветер, то погода была бы просто прекрасной.

До Натальи я доехал на удивление быстро – не успел прийти на остановку, как подошел нужный автобус.

Без двадцати девять, немного раньше оговоренного срока, я замер у ее двери. В квартире была тишина: не работал телевизор, не смеялись гости, не звенела посуда на кухне.

«Неужели я пришел самый первый? Придется помогать хозяйке собирать на стол».

Я переложил куклу в другую руку и позвонил. Наталья тут же открыла и вышла в подъезд, плотно прикрыв за собой дверь. Я уставился на нее, как баран на новые ворота: «Это что еще за новости?»

Моя несостоявшаяся супруга была при полном параде: волосы накручены, уложены, сбрызнуты лаком, губы отливают перламутровой помадой, ресницы накрашены, уголки глаз подведены черным карандашом. В ушах – лучшие золотые серьги, на шее – крупные красные бусы. Никогда не видел, чтобы Наталья носила бусы. Я даже не подозревал, что они у нее есть.

На Наталье было черное облегающее платье с глухим воротом. Для ее располневшей фигуры – не самый лучший наряд: она выглядела в нем, как гусеница, зато это платье рельефно подчеркивало красивую грудь и крутой изгиб бедер. На ногах у Наташки были модельные туфли на каблуках. Колготки и туфли на каблуках…

«Это облом, – понял я. – В собственной квартире женщина будет ходить на каблуках только в одном-единственном случае – если она по полной программе охмуряет понравившегося мужчину. Продавливать линолеум каблуками ради обычных гостей ни одна хозяйка не станет».

– Андрей, планы поменялись, – жестко сказала Наталья, – я буду встречать Новый год без тебя. Андрей, это вопрос решенный и обсуждению не подлежит. Извини, что так получилось, но я не могу впустить тебя в дом.

Я молча рассматривал ее ноги и думал: «Ну не сволочь ли? Могла бы позвонить на работу и предупредить. Если у нее в гостях мужик, то она же не пару часов назад с ним познакомилась. Волосенки-то уверенно кудри держат. Полдня надо в бигуди ходить, чтобы прямые, как солома, волосы колечками изогнулись. А платье? Оно же новое, хоть и облегающее, но кое-где топорщится – значит, еще не успело обноситься по фигуре. Она заранее к визиту этого мужика готовилась: платье прикупила, укладку сделала. А меня как запасной вариант держала».

– Я все понял. Поступим так, – ловя ее реакцию, я поднял голову и посмотрел Наталье в глаза.

Я ожидал увидеть в них растерянность или хоть каплю раскаяния, но наткнулся на холодную, злую решимость. Она была не настроена выслушивать меня. Я был лишним в ее жизни, в ее квартире и даже в ее подъезде.

– Наташа, сейчас ты выведешь Арину на кухню, я подарю ей куклу и уйду. Если у тебя гость, то пускай посидит пару минут в одиночестве, я много времени у вас не займу.

– Андрей, ты не войдешь в квартиру.

– Ты это серьезно? – угрожающе усмехнулся я.

– Если ты хоть пальцем прикоснешься к двери, то я подниму крик на весь подъезд, и соседи вызовут милицию. Я понимаю, что тебе ничего не будет, но Новый год ты испортишь и себе, и мне. Ты испортишь Новый год Арине. Подумай о ней. Арина не заслужила, чтобы ты лишал ее праздника.

– Куклу подаришь? – упавшим голосом спросил я.

– Нет. Потом договоримся, ты придешь и сам подаришь. Сегодня уходи.

Как два врага, мы стояли на площадке и смотрели в глаза друг другу. Она не выдержала первой и отвела взгляд.

– Иди, Андрей, не ломай мне жизнь, – тихо попросила она.

Я ничего не ответил и пошел вниз.

На улице ветер стих, стало умиротворенно тихо. Во дворе – ни одного человека, только свет в каждом окне, только тени за шторами и цветомузыка в доме напротив. Праздник! Главный праздник в году. Все добрые люди уже таскают бутерброды с накрытого стола, выпивают, заставляют детишек читать стишки с табуретки, и только я, как одинокий волк, должен брести неизвестно куда.

Я подошел к мусорному контейнеру, достал куклу из коробки, замахнулся, чтобы врезать ею по бортику, но передумал.

«От удара у куклы отлетит голова. Две оторванные головы за сутки – это перебор».

Я бросил куклу вниз головой в контейнер.

– Живи, куколка! На свалке себе нового хозяина найдешь.

В игрушке от встряски сработал говорящий механизм. Из контейнера донеслось «ма-ма, ма-ма».

«Да, да, и мама, и папа, – начиная злиться, подумал я. – Мама себе нового папу нашла, а старого послала, куда подальше. Все бы не так обидно было, если бы она предупредила меня заранее. Я бы успел все переиграть: либо сам к кому-нибудь в гости напросился, либо к себе гостей пригласил. Машу-богомола бы позвал. Рыкнул бы на нее, она бы безропотно прискакала, куда велят».

На проспекте еще теплилась жизнь: проезжали одинокие автомобили, спешили в уютные теплые квартиры последние прохожие. Какой-то чудак нес небольшую елочку.

– Сколько времени, не подскажете? – спросил он.

– Половина десятого. Если поднажмешь, то еще нарядить успеешь.

– Успею! – заверил мужик.

«Что же, придется встречать Новый год одному. Без елки, без гостей, без водки».

Я встал у перекрестка, еще раз про себя повторил слово «водка» и чуть не взвыл от обиды и отчаяния: дома у меня не было ни капли спиртного. И шампанское, и коньяк – все было у Наташки! Как Новый год встречать? Такси уже не ходят, а если попадется автомобиль с зеленым глазком, то таксист за бутылку вломит рублей пятьдесят, не меньше. У меня с собой только две десятки, на огнетушитель бормотухи – и то не хватит. Что делать-то, черт возьми? Вернуться к Наташке и потребовать свой коньяк назад? А если она дверь не откроет и вызовет милицию? Позвонит по «02» и скажет: «Приезжайте скорее! Ко мне ломится какой-то пьяница, помогите!» Примчатся ведь, объясняться с коллегами придется.

Еще ничего не решив, я стоял у пешеходного перехода и смотрел, как меняются огни на светофоре: красный-желтый-зеленый, красный…

– Андрей Николаевич, тебя не подвезти? – спросил знакомый голос.

Я повернулся. Рядом со мной стояла «Волга», в приоткрытое окно передней двери выглядывал Ковалик.

«Это судьба, – отчетливо осознал я. – Коварная синусоида кинула меня в самый низ, она дала мне прочувствовать обиду и отчаяние и тут же вытолкнула наверх. Не жмот же Ковалик, даст бутылку взаймы. У него-то лишний пузырь наверняка есть».

Я сел на заднее сиденье «Волги».

– Тебе куда? – перегнувшись через сиденье, спросил директор «Встречи».

– Тут такое дело, Евгений Викторович, в двух словах не опишешь. Мне, честно говоря, хоть куда. Так получилось, что я остался на Новый год без друзей, без спиртного и даже без закуски. Мамаша моего ребенка кинула меня, с хахалем сейчас сидит, мой коньячок пьет, а я…

– Поехали с нами, – Ковалик не стал меня дослушивать.

– Еще раз здравствуйте, – подала голос девушка, сидящая рядом.

– Машенька, – расчувствовался я. – Если бы ты знала, как рад тебя видеть! Минуту назад о тебе думал. Не веришь? Я по выходным дням никогда не вру. Я, правда, о тебе думал.

От избытка чувств я положил Ивлевой ладонь на колено. Она очень аккуратно сняла мою руку. Да ладно, я не в обиде! Это же прекрасно – выйти из темного леса к людям! Цивилизация, общество, коллектив! Это не маргиналы, с которыми любил встречать Новый год Максим Горький, это современные образованные и отзывчивые люди, буквально мои друзья. Плевать, что Новый год придется встречать с проституткой и ее сутенером. Всяко лучше поднимать бокал в веселой компании, чем одному в пустой квартире пялиться в телевизор.

«Наталья, тебе – амнистия! – ликовал внутри меня воспрянувший от уныния человек. – Не буду я мстить за твою подлянку. Пей мое шампанское, кушай мои конфеты, целуйся с мужиком-не-босяком, наслаждайся жизнью! Я все прощаю. Синусоида влечет меня черт знает куда, и мне не до мелочных обид».

Около кафе «Встреча» мы остановились.

– Приехали! – объявил Ковалик.

Глава 11

Новый год

У дверей кафе Евгений Викторович придержал меня:

– Андрей Николаевич, давай договоримся так: мы приехали отдыхать. Ты не ходишь по кафе, ничего не вынюхиваешь, не высматриваешь, персонал и моих гостей ни о чем не расспрашиваешь. Приедешь в будний день – ползай по залу с лупой, сколько захочешь, а сегодня – не надо. Договорились?

– Конечно, – не задумываясь, ответил я.

В знакомом фойе у зеркала прихорашивалась Маша Ивлева. На ней было импортное серое полушерстяное платье. Удивительное дело – платье преобразило фигуру Ивлевой, она стала похожа на стройную фигуристую девушку, а не на заморыша-худышку, напялившую на себя одежду на два размера больше.

Заметив в зеркальном отражении, что я рассматриваю ее, Маша улыбнулась.

– Специально для вас, Андрей Николаевич, я надела платье, которое не мнется.

Я не успел ничего ответить, как к нам из зала вышел Ковалик.

– О чем вы тут толкуете? – спросил он.

– Андрей Николаевич интересуется, как у меня успехи в учебе, – серьезно ответила Маша.

– Пойдемте к столу, – предложил Евгений Викторович. – Об учебе потом поговорите.

За прошедший день обеденный зал кафе преобразился: пол был чисто вымыт, разгромленная кабинка завешена куском брезента, все столы с центра сдвинуты к левой стене.

Для гостей Евгений Викторович приготовил два сдвоенных стола напротив своей кабинки. После перемещения мебели обеденный зал разделился на две зоны: правую, приготовленную для встречи Нового года, и левую, нерабочую. Разделяла зоны елка, густо увешанная мишурой.

У входа в директорскую кабинку нас поджидала худая нервная женщина лет пятидесяти. Одета она была в японский юбочный костюм кремового цвета, на шее повязан шелковый платочек, прикрывающий возрастные морщины. С нескрываемым скепсисом женщина осмотрела Машу с ног до головы. Вначале я подумал, что ее не устраивает внешний вид Ивлевой, потом догадался, что строгая женщина недовольна самим присутствием Маши на вечеринке.

– Моя супруга Анжелика Васильевна, – представил женщину Ковалик.

– Андрей Николаевич, – отрекомендовался я.

Жена кооператора мельком глянула на меня и переключилась на мужа.

– Женя, где тебя черти носят? Гости уже давно собрались, а тебя все нет и нет!

– Я за Андреем Николаевичем заезжал, – недовольным тоном ответил Ковалик. – Он в органах работает, был занят до девяти вечера, пришлось подождать.

– Мама, – из кабинки вышла темноволосая девушка лет двадцати пяти, – давайте рассаживаться, а то мы ждем неизвестно чего.

– Альбина, это мой друг – Андрей Николаевич. Андрей – это моя дочь Альбина, – познакомил нас Ковалик.

– Хмурый субъект в кабинке – мой муж, – не то предупредила, не то внесла ясность в расстановку сил Альбина.

– Я должен быть с ним осторожен? – с улыбкой поинтересовался я.

– Да нет, – пожала плечами Альбина, – я просто так сказала, без всяких намеков.

Дочь директора кафе разительно отличалась от своей двоюродной сестры: она была на голову ниже Ивлевой, более стройная и женственная. Чувственные губы ее блестели перламутром, на верхние веки наложен сложный макияж, щеки нарумянены. На Альбине было платье из плотной материи, по краям рукавов и подолу украшенное орнаментом в скандинавском стиле: олени, снежинки, фигурки людей на санях. Колготки дочери Евгения Викторовича привлекали внимание всей мужской половины зала. При каждом движении девушки на внешней стороне ее ноги появлялась молния, зигзагом уходящая под юбку. Я много слышал о таких колготках, но увидел в первый раз. Сколько стоит такая прелесть, я даже предположить не возьмусь.

– Друзья! – громко хлопнул в ладоши Ковалик. – Рассаживайтесь поудобнее, никого не стесняйтесь, сегодня в этом зале собрались все свои. На вторую половину зала внимания не обращайте, считайте, что у нас там идет не вовремя затеянный ремонт. Друзья! Я рад видеть, что за столами нет свободных мест, а значит, все приглашенные откликнулись на мое предложение вместе встретить наступление нового, 1989 года. Я предлагаю начать наш вечер и наполнить бокалы. Смелее, друзья, оставьте скованность в уходящем году!

За столами зашевелились, послышался звон посуды, раздались отдельные реплики: «Через руку не лей, счастья не будет», «Ой, мне больше не надо!», «Какого вина налить, красного или белого?»

– Я закрываюсь? – спросил у Ковалика новый швейцар, атлетически сложенный мужчина лет сорока.

– Закроешь центральный вход, погаси свет в фойе и проверь двери на кухне, – ответил Евгений Викторович.

В директорской кабинке во главе стола сел Евгений Викторович, справа от него – жена, слева – дочь. Рядом с тещей, напротив меня – муж Альбины Сергей. Маше досталось место рядом со мной. Еще одно место, справа от Сергея, оставалось незанятым.

«Нас три пары, – автоматически отметил я. – Судя по раскладу, на сегодняшний вечер Маша – моя девушка. Лучше бы они мне Альбину предложили».

Словно уловив мои мысли, дочь кооператора заерзала на месте, на секунду прижалась ко мне бедром и вновь отодвинулась.

«Сейчас взять и опустить руки под стол и неожиданно схватить обеих девчонок за коленки. Вот визгу-то будет! Всем гостям запомнится».

Я осмотрел стол. По центру стояли две бутылки «Советского» шампанского, бутылка армянского коньяка и бутылка молдавского марочного вина. Из холодных закусок была предложена копченая стерлядь, украшенная дольками тонко порезанного лимона и веточками укропа, мясная нарезка, два вида салатов без майонеза и маслины в отдельной вазочке. Прямо передо мной на круглом блюде, лапками кверху, лежали три зажаренные птички, обложенные по краям дольками ананасов.

– Рябчики, – шепнула мне на ухо дочь Ковалика.

– Их надо к Евгению Викторовичу пододвинуть, – в ответ прошептал я.

– Альбина, за столом неприлично шептаться, – сделала замечание жена кооператора.

– Перестань! – одернул ее Ковалик.

Пока гости накладывали салаты и закуски, я рассмотрел мать Альбины и ее зятя.

Анжелика Васильевна была худощава, из чего я сделал вывод, что Маша Ивлева приходится Коваликам родней с ее стороны. У супруги кооператора была короткая кудрявая прическа, волосы выкрашены в бледно-сиреневый цвет. Как многие пятидесятилетние женщины, стремясь удержать последние мгновения былой привлекательности, Анжелика Васильевна не соблюдала умеренности в косметике: на верхних веках ее узеньких глаз толстым слоем были положены тени, сморщенные губы накрашены помадой ярко-алого цвета.

Ее зять был плечистым мужчиной лет тридцати. Как и тесть, он носил усы, волосы зачесывал набок. Сергей был в ладно сидящем костюме, при галстуке. На лице его читалась деланая отрешенность человека, насильно загнанного на скучное мероприятие.

«К утру он наклюкается, – решил я. – Или найдет себе развлечение по душе, или уйдет в алкогольный аут».

Спиртное за нашим столом разливал Сергей. Мужчинам он налил коньяк, бокалы женщин наполнил вином. Проконтролировав его действия, Ковалик взял в руки рюмку, громко, на весь зал, провозгласил тост:

– За год уходящий! Пускай все беды и невзгоды останутся в нем, а в новый год перейдет все только самое лучшее! За удачу в новом году, друзья!

Гости в зале дружно сдвинули бокалы и рюмки, послышались шуточки, раздался первый женский смех. Следуя примеру Ковалика, я чокнулся со всеми по очереди, неспешно выпил. За первым тостом последовал второй, потом третий, и только после него и хозяева, и гости отставили спиртное в сторону и переключились на еду.

Для интереса я попробовал рябчиков. Костистые птички, мяса – минимум, что в них нашел поэт Маяковский? Сам, поди, никогда рябчиков не ел, вот и писал о них с чужих слов. Лучше бы о стерляди написал. Копченая стерлядь была просто великолепна! Пальчики оближешь. Пока хозяева стола вяло ковырялись вилками в салатах, мы с Машей оставили от рыбины только остроносую голову и хвост.

Выпив и закусив, я отошел покурить к сдвинутой за елку мебели. Следом за мной поднялся Ковалик. Зять его попытался закурить в кабинке, но был изгнан в зал Анжеликой Васильевной. Маша и Альбина, как я понял, не курили.

Из «курилки» за елкой обеденный зал был виден как на ладони. Гости в нем расположились, соблюдая классовое неравенство. За ближайшим к директорской кабинке столом оживленно переговаривались нарядно и дорого одетые представители высших слоев общества – советские аристократы. За вторым столом сидели работники кафе. Среди них я узнал вчерашнюю администраторшу, официантку Таню и длинноволосого паренька из видеосалона. Обслуживающий персонал, приглашенный хозяином кафе составить компанию в праздничный вечер, вел себя скромнее. Чувствовалось, что для раскрепощения время еще не подошло, и простолюдины вынуждены соблюдать неписаную субординацию. Третий стол поставили вплотную к бару. Он предназначался для работающих в праздник сотрудников: водителя, швейцара и официанток.

– Евгений Викторович, а чего телевизор в видеосалоне не взяли? – спросил я. – Как о наступлении нового года узнаем?

– По радио бой курантов послушаем. Ты никого из моих гостей не узнал? Председателя центрального райисполкома Вяткина не знаешь? И то хорошо, меньше вопросов будет.

Выкурив по сигарете, мы вернулись за стол. За пустопорожними разговорами время до полуночи пролетело незаметно. Минут за десять до наступления нового года Ковалик распорядился включить транзистор в баре. Зять Сергей сдвинул в кучу бокалы, снял фольгу с шампанского, скрутил проволочку, приготовился.

«Как встретишь Новый год, так его и проведешь, – промелькнула мысль. – Хорошенькая у меня компания! Чем только дело кончится, неизвестно. Слишком уж напряженная обстановка за нашим столом. Все чего-то недоговаривают, чего-то выжидают».

Наконец в баре раздался торжественный бой курантов. Сергей направил бутылку в потолок, большим пальцем надавил на пробку, и в этот момент Анжелика Васильевна зачем-то повернулась к залу и невольно подтолкнула зятя под руку. Хлопок! – и пенящаяся струя шампанского, перелетев через стол, водопадом обрушилась на голову Альбины.

– Идиот! – заверещала она.

Хозяин кафе засмеялся:

– Хорошо хоть не пробкой в глаз, с синяком бы домой вернулась!

– Что же ты такой неловкий, Сережа! – перевела на зятя стрелки Анжелика Васильевна.

С последним ударом курантов гости в зале дружно сдвинули бокалы. Под перезвон хрусталя и стекла я поднял рюмку, провозгласил: «С Новым годом!» и, никого не дожидаясь, выпил. Моему примеру тут же последовал хозяин кафе.

– Придурок, ты мне всю прическу испортил! – возмущалась Альбина. – Я что, зря на прошлой неделе химию сделала? Мама, у меня тушь не потекла? Все, приехали! Чудовище безрукое, ты посмотри, на кого я стала похожа!

Сергей, не задумываясь, парировал:

– Я что, специально, что ли? Ничего же не случилось. Не сахарная, не растаешь.

– Сейчас от моих кудрей ничего не останется, – не унималась дочь кооператора.

– Ничего, облезлая походишь! – со злостью ответил Сергей.

– Ах, так! – взъярилась оскорбленная Альбина Евгеньевна. – На, получи!

Она схватила первый попавшийся бокал и выплеснула его содержимое мужу на грудь. Он взревел, хотел схватить супругу за волосы, но я успел вскочить и перехватить его руку:

– Успокойся!

– Сережа, не шуми! – потянула зятя на место Анжелика Васильевна. – Ах, неловко как получилось, весь зал на нас смотрит!

– Альбина, – протянула сестре матерчатую салфетку Маша, – вытри глаза и пошли в туалет. У меня косметичка с собой, там накрасишься.

– Я тебе этого так не оставлю! – поднимаясь с места, пообещала мужу Альбина.

Девушки вышли. Гости, затихшие на время конфликта в нашей кабинке, облегченно зашумели, в кафе вновь вернулась праздничная атмосфера. Дежурные официантки быстро заменили испорченную скатерть, заново сервировали стол, из холодильника принесли новую бутылку шампанского. Открывать ее доверили мне. Перешептываясь между собой, вернулись Маша с Альбиной.

После их возвращения за нашим столом произошла небольшая перемена мест: я подсел к директору, за мной села Маша, с краю – Альбина. Провинившийся зять остался на прежнем месте.

– С Новым годом? – весело предложил я, поднимая бокал.

– С новым счастьем! – захохотал Ковалик.

– Чтобы в новом году никто не ссорился! – дополнила тост успокоившаяся Анжелика Васильевна.

Внимательно наблюдавший за нами длинноволосый парень встретился глазами с Коваликом, кивком головы спросил разрешения включить музыку. Евгений Викторович показал: «Давай!» Волосатик ушел к бару, пригасил верхний свет и врубил магнитофон. Колонки по краям барной стойки взвыли писклявым голосом: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы!» Народ в зале поднялся из-за столов и пошел танцевать. К моему удивлению, поразмяться у елочки вышел и Сергей. Немного покривлявшись с краю, он продвинулся в гущу молодежи и скрылся из вида.

– Оба! – крикнул от бара швейцар, и по залу заметались лучи «магического» шара.

Веселье в кафе набирало обороты. Анжелика Васильевна, пользуясь отсутствием зятя, попыталась что-то высказать дочери, но ничего не получилось: музыка заглушала ее слова. Ковалик, мечтательно улыбаясь, откинулся к стене, закурил. Альбина попросила меня налить ей и Маше шампанского. Взяв в левую руку бокал, она придвинулась грудью к столу:

– Мама, не оправдывай его! Он мог бы извиниться, а сам кричать начал.

Ненавязчиво и незаметно свободную руку коварная дочь кооператора опустила под стол и положила мне на колено. Я не мог ответить ей взаимностью: Анжелика Васильевна бдительно наблюдала за мной.

– Андрей Николаевич, Альбина, пойдемте потанцуем! – предложила заскучавшая Маша.

– Вы идите, – перекрикивая грохот колонок, отозвалась Альбина, – а я посижу. Я еще мокрая, высохну – присоединюсь к вам.

Исполнять современные танцы в ритме евро-диско очень просто: нужно представить себя обезьяной, наступившей на оголенные электрические провода, и попытаться смоделировать ее движения: раз, два, дернулся от разряда тока, повернулся, изогнулся – спрыгнул с проводов – и снова наступил на них. Очень демократичный танец. Никто не скажет, что ты неумеха. Все так же изгибаются, макак копируют.

Расшевелив гостей задорными ритмами, волосатый администратор видеозала поставил медленную композицию. Раздалась берущая за душу мелодия баллады группы «Скорпионс» «I`m still loved you». Вынырнув из ниоткуда, рядом со мной материализовалась Альбина. Она грациозно положила руки мне на плечи, прильнула к груди влажным платьем.

– Муж не обидится? – спросил я, обнимая ее за талию.

– Забудь про него, – прошептала Альбина и нежно поцеловала меня в щеку.

Забыть, так забыть! Я в медленном танце развернул партнершу спиной к залу, поискал глазами ее супруга. Кто его знает, приревнует, начнет скандалить, а устраивать драку под елкой мне ох как не хотелось!

Тревоги оказались напрасными. Зять Ковалика переместился за стол к официанткам и что-то азартно рассказывал им, раскачивая перед собой рюмкой с чужим коньяком.

Переместившись с Альбиной в самую затемненную часть зала, я чувственно поцеловал ее в губы. Она охотно и умело ответила. Музыка закончилась. Мы вернулись на место.

«Веселенький вечер у меня вырисовывается, – удовлетворенно подумал я. – А ведь всего несколько часов назад я, как последний босяк, брел по морозной улице и мечтал разжиться стаканом водки! Неисповедимы изгибы синусоиды, никогда не знаешь, что от нее ожидать – взлета или падения».

Во время больших торжественных застолий прием пищи делится на три этапа: холодные блюда и закуски, горячее, десерт. Мне довелось быть на нескольких банкетах, и везде я видел одну и ту же картину: к подаче основного блюда гости уже так наедались и напивались, что мясо в них никакое не лезло. Десерт всегда оставался невостребованным. Редко-редко какая-нибудь холеная манерная дама просила в конце вечера подать мороженое, задумчиво подцепляла ложечкой крохотный кусочек, пробовала, морщилась и отставляла в сторону: «Что-то не то. Вот в Москве я пробовала – там, да, там, конечно, – не сравнить».

Еще один обычай больших застолий: к подаче горячего все гости вновь собираются за столом. Будешь ты кушать лангеты и отбивные или нет – твое дело, но за столом находиться обязан.

Дожидаясь смены блюд, я разговорился с Сергеем, демонстративно занявшим место между мной и Коваликом.

– Ты где работаешь? – спросил я.

– В ДОСААФ. Я – мастер спорта по автомногоборью. Сейчас дела у нас идут не очень, так что меня перекинули инструктором по экстремальному вождению. Работа – не бей лежачего: два-три ученика в месяц.

– Кто учится?

– Водители из обкома партии да чекисты.

Пока мы вполголоса обсуждали проблемы умирающего на глазах ДОСААФ, между Коваликом и Анжеликой Васильевной возник спор. Хозяин кафе предложил супруге не портить гостям вечер и оставить неприятный разговор на потом. Супруга кооператора была категорически против.

– Хорошо, – согласился Евгений Викторович. – Пошли ко мне в кабинет, там поговорим.

После их ухода в нашей компании стало скучно. Сергей-автогонщик с женой демонстративно не общался, а со мной у него общих тем для разговора не было. Я решил обезопасить себя на оставшийся вечер и вывести Сергея из строя.

– А не выпить ли нам за знакомство? – предложил я.

Альбина, сидевшая напротив, с недоумением посмотрела на меня. Пить спиртное во время перемены блюд, да еще в отсутствие главных участников застолья – это нонсенс.

– А что, можно, – поддержал меня Сергей.

Маша повела плечами: «Мне-то что, пейте, если хотите».

Я взял початую бутылку коньяка и почти доверху налил два пузатых фужера.

– Осилишь? – с подначкой спросил я автогонщика.

Он хмыкнул, решительно взял фужер в руки.

– Я, пожалуй, запью, – пробормотал я, наливая в высокий стакан яблочный сок.

– А я так хлобыстну! – решительно заявил Сергей. Он решил покрасоваться перед женой, продемонстрировать ей бесшабашную гусарскую удаль: «Посмотри, курица мокрая, как настоящие мужики пьют!»

Мы подняли фужеры, чокнулись, выпили. Сергей отщипнул кусочек хлеба, зажевал. Больше съестного на столе не было, официантки еще не успели принести горячее.

Я, опустошив фужер до дна, неспешно запил соком. Никто ничего не заметил. Я проделывал этот номер уже не раз, в нем главное – не спешить. Старый мудрый опер, научивший меня как пить и не пьянеть, говорил: «Во рту человека без проблем помещается полстакана жидкости. Потихонечку выпей всё, но не глотай. Когда будешь запивать, то выпусти спиртное в стакан с соком».

Наконец-то подали горячее: запеченного целиком молодого поросенка с хреном. Соблюдая обычай, Сергей отрезал себе крохотный кусочек, наспех проглотил его и пошел общаться с длинноволосым диск-жокеем. Девушки к горячему не притронулись, я тоже был сыт.

Моя знакомая Инга, не понаслышке знающая оборотную сторону ресторанной жизни, как-то рассказывала: «Горячее почти всегда остается нетронутым. По окончании банкета делят его так: нетронутые блюда забирают себе повара и официантки, все остальное достается кухонным рабочим. После хорошего застолья даже посудомойки по неделе в магазин за продуктами не ходят».

Ковалик задерживался. Надо было как-то поддерживать беседу за столом и продержаться до начала танцев.

– Альбина, а ты где работаешь? – спросил я.

Она повеселела:

– В горпромторге товароведом, а мама на такой же должности – в горпродторге. Через меня «Встреча» закупает мебель и посуду, а мама поставляет продукты. Семейный подряд! Один Сереженька у нас не при делах. Зарплата – с гулькин нос, а строит из себя бог знает кого.

– А ты, Маша, после института кем будешь?

– Организатором культурно-массовых мероприятий, – неохотно ответила она.

Со второго этажа спустились супруги Ковалик. Анжелика Васильевна, не останавливаясь, прошла в гардеробную, а директор кафе вернулся к нам, велел волосатому включить музыку. Как только прозвучали первые такты вселенского шлягера «You`re my heart, you`re my soul» в исполнении группы «Модерн Токинг», я поднялся, приглашая девушек пойти потанцевать. Маша пошла со мной, а Альбину отец попросил остаться.

Ритмичное диско быстро сменили медленные композиции. Темп праздничного вечера стал замедляться. Наевшиеся и напившиеся гости уже не стремились весело и азартно поскакать под елкой. Медленный танец с понравившейся партнершей – самое приятное времяпровождение после второй смены блюд. Я танцевал с Машей. Как-то само собой получилось, что мы с ней переместились в тень и стали целоваться. Я понимал, что мне ни в коем случае нельзя поддерживать личные отношения со свидетельницей по делу, но Маша первая коснулась моих губ, и я не устоял.

Вернувшись в кабинку, мы застали интересную картину: в углу, откинувшись на стену, дремал подкошенный коньяком Сергей. Рядом с ним курила длинную тонкую сигарету задумчивая Альбина. Евгений Викторович настраивал шестиструнную гитару, украшенную переводными наклейками с заграничными красавицами.

– Как я понял, диспут с Анжеликой Васильевной был неприятным? – спросил я у Ковалика.

– Как всегда, – подкручивая колки, ответил он. – Начали с одного, перешли ко второму, закончили третьим. Ты, Андрей, не обращай на нас внимания, мы сами во всем разберемся.

– Пошли, поговорим, – взяла меня за руку Альбина.

Мы вышли из кабинки, проскользнули мимо бара и остановились в темноте, среди составленных в кучу столов.

– У тебя есть куда поехать? – спросила она.

– Квартира есть, только на чем мы туда доберемся?

– Я у отца машину попрошу.

– А как муж? Он же когда-нибудь проснется.

– Странно, что ты об этом спрашиваешь. Ты же его специально споил. Или у тебя поменялись планы на вечер? – нахмурилась она.

Я обнял ее, легонько поцеловал в щеку и прошептал в самое ушко:

– Альбина, у меня никаких планов не было и нет. Если ты позовешь меня, то я пойду или поеду с тобой хоть на край света. Не получится с машиной – пошли пешком, за час как-нибудь доберемся.

– Поехали сейчас.

– Альбина, придется немного подождать. Я вижу по твоему отцу, что у него есть ко мне разговор. Давай посидим, послушаем пару песен, потом я вызову его поговорить, и мы смоемся.

– Я боюсь, что мама вернется. Она всегда вначале психанет, уедет, а потом возвращается как ни в чем не бывало.

– Мама – не проблема! Было бы желание – придумать всегда что-то можно.

– Тогда пошли к отцу. Быстрее послушаем – быстрее уедем.

Настроив гитару, Евгений Викторович курил, сбрасывая пепел под стол. Маша со скучающим видом сидела напротив, Сергей похрапывал в углу. Сервировка стола изменилась. Мясная тема была заменена на морскую: на столе появилась нарезка из красной рыбы, паюсная икра в вазочке, мясо крабов, свежий белый хлеб и мягкое сливочное масло.

– Где вы бродите? – спросил нас директор кафе. – Мне давно пора для укрепления голосовых связок выпить коньячку, а не с кем! Маша компанию не поддерживает, зять спит, как сурок, вас нет.

– Мы здесь. – Я наполнил рюмки из новой бутылки, девушкам налил вина.

– Поехали! – Мы с Коваликом выпили, закусили кто чем.

– Когда-то, – Евгений Викторович кончиком пальца расправил усы, посмотрел на дочь. Та кивнула: «Все в порядке, выглядишь молодцом!» – Так вот, – продолжил он, – когда я жил в Омске, моим соседом по подъезду был Вовка Шандриков. Знаешь такого, он на два года младше меня?

– Нет, – честно признался я. – Я тоже жил в Омске, но о Шандрикове ничего не слышал.

– Парадокс нашей жизни! – воскликнул Евгений Викторович. – На слух все его песни знают, а кто их автор – история, покрытая мраком. Пока был жив Высоцкий, Шандриков оставался в его тени, и это понятно: Высоцкий не сходил с языка, о его красивой жизни не судачил только ленивый, а сейчас перестройка, гласность… Вова как был анонимным автором-исполнителем, так им и остался.

– Что он поет? – не представляя, о ком идет речь, спросил я.

Ковалик взял в руки гитару, ударил по струнам:

В понедельник, после Пасхи, мне тогда хоть удавись,

На работе, для отмазки, нужен был больничный лист.

– Все-все-все! – замахал я руками. – Знаю я его песни. Я жил в рабочем общежитии. Как только народ подопьет, так этот «Понедельник» на весь этаж гремит. Пойдешь в рейд шпану гонять, там эту же песню хулиганы на гитаре бренчат. Соберутся менты выпивать, в обязательном порядке на магнитофоне «блатных» ставят: «В понедельник, после пасхи», «Червончики», «Златые кольца и браслеты на руках».

– Две последние песни – не его, – проявил познания в блатной музыке Евгений Викторович. – У Вовки более душевные композиции. Если отбросить из его песен матерки, то получится жизненная поэзия есенинского типа. Послушай сам. Я спою его самую проникновенную песню. Называется она «Баллада о граненом стакане».

Пока Ковалик в песенном виде излагал философские размышления своего омского знакомого, я прикинул, чем для меня могут кончиться посиделки во «Встрече».

«Если кто-то застучит, что я здесь встречал Новый год, то я отвечу, что занимался в кафе оперативной работой. Нет лучшего источника информации, чем пьяненький свидетель. Ковалик сам подал мне эту идею, когда сказал, что про взрыв разговоры вести не стоит.

Не зря Евгений Викторович так похож на Хезлвуда: у него такой же приятный голос, и на гитаре играет он просто мастерски. Репертуар, правда, странноватый для бывшего партийного работника, но что еще можно петь во время пьяного застолья? Если бы сейчас Ковалик затянул «Свечу» из «Машины времени», это было бы не к месту…

Судя по Ковалику, в партийных органах работают умные, интересные и здравые ребята. Только почему-то их человеческие качества начинают проявляться, когда они покидают властные структуры, а пока сидят в райкомах, ничего, кроме «Партия – наш рулевой», слышать не желают… А куда рулит партия – не знает уже никто. Куда рулю я? К обиженной на мужа Альбине. Как говорил Вольтер: «Если бы бога не было, его надо было бы выдумать». Если бы автогонщик не облил жену под бой курантов, то у Альбины бы наверняка нашелся другой повод рассориться с ним и укатить на всю ночь с понравившимся мужиком… Приятно сознавать, что этот мужик – я».

По окончании песни гости дружно зааплодировали. Ковалик вернул гитару швейцару и увел меня в дальний угол поговорить.

– По нашему делу ничего не прояснилось? – кивнул он на взорванную кабинку.

– Пока нет. Времени-то прошло – чуть больше суток.

– Я тут думал-думал и пришел к выводу, что без Самошкина дело не обошлось. Кстати, меня-то ты больше не подозреваешь? Мне никто из покойников дорогу не переходил, а с Шафиковым мы и вовсе были в приятельских отношениях.

– А с Тихоном?

– До сей поры вполне мирно расходились. Ты Машу не подозреваешь? Она безобидная девчонка. Про «Белую стрелу» ты не думал?

Как ни крепился Ковалик, коньяк все-таки начал действовать – в разговоре Евгений Викторович стал перепрыгивать с одной темы на другую.

– «Белая стрела», если она есть, бьет выборочно, а здесь одним ударом четверых завалили. Это «клубок», в нем всегда есть невинные жертвы. Все акции возмездия, которые проводит «Белая стрела», всегда четко аргументированы, а тут-то кто негодяй? Тихон? Яковлев? Шафиков? Не может быть, чтобы все четверо были отъявленными мерзавцами, заслуживающими смерти.

– Андрей Николаевич, если что-то станет известно…

– Вы хотите предложить взаимовыгодный союз?

– Что-то в этом роде. Я не хочу блуждать в потемках. Жить в непонятках – это не по мне. Я даже готов пойти на разумные траты… Нет, нет, ты только не подумай, что я хочу купить тебя халявным коньяком и продуктовым набором к празднику. Тут дело в другом. Сегодня, когда я увидел тебя на дороге, что-то подсказало мне, что ты – тот человек, который способен прояснить ситуацию. Я чую, понимаешь, чую, что вокруг меня идет какая-то крысиная возня, и хочу знать: какова ее природа, кто мои враги и чего мне опасаться в ближайшем будущем.

– Я понял вашу мысль и вот что могу сказать: крысиная возня началась вокруг всех кооператоров. Мы ждем начала мафиозных войн, передела собственности. Взрыв в вашем кафе – это только первая ласточка, что будет дальше – никто не знает. Давайте договоримся так: если вам что-то станет известно, вы мне об этом тут же сообщаете, если что-то узнаю я, то – взаимно.

Мы скрепили наш договор рукопожатием и собрались вернуться к столу, но остановились: по залу уверенной походкой в сторону кабинки прошествовала Анжелика Васильевна.

– Вот черт! – с досады Ковалик сплюнул на пол. – Я думал, после сегодняшнего разговора она не приедет. Появилась, мать ее, все планы пообломала!

Настала пора воспользоваться плодами заключенного союза.

– Евгений Викторович, мы с Альбиной хотим уехать, – дерзко заявил я. – С машиной не поможете?

– Сдалась тебе эта Альбина! – раздраженно ответил он. – Она такая же стервозная, как ее мать: никогда не знаешь, что от нее ожидать. Куда вы ехать собрались?

– К какой-то подруге Альбины. Она хочет мужа проучить за хамство, а я так, за компанию прокачусь.

– Ага, «за компанию»! Звучит так же правдоподобно, как музыка Баха в сельском туалете. А то я свою дочь не знаю!

– Нет, так нет! Мы можем пешком пройтись. Сегодня не так холодно. За час не околеем.

– Чтобы насмерть замерзнуть в большом городе – это надо постараться. Подъезды на каждом шагу – грейся, сколько душа пожелает.

Ковалик, прищурившись, посмотрел в глубь зала и сделал преинтереснейшую гримасу: правая бровь у него выгнулась дугой, а левая осталась на месте. Я бы так не смог. У меня мимика лица не такая развитая.

– Поступим так, – заявил он тоном, не терпящим возражений. – Во всем надо соблюдать приличия. Вы заберете с собой Машу, покатаете ее по городу, а там утро наступит, и у нее общежитие откроется… Две девочки и мальчик – это не сбежавшая от мужа молодуха, это вполне прилично: ты провожаешь Машу, а Альбина за вами увязалась… Машину мне вернете через час. Андрей Николаевич, с транспортом я на тебя полагаюсь, не давай Альбине стрелять пробками в «Трех точках». Ни к чему хорошему это не приведет, поверь мне.

– Я не представляю, что такое «Три точки», – честно признался я.

– Вот и хорошо, что не представляешь! Иначе Серега свою жену до завтрашнего вечера не увидит. Альбину, как ей вожжа под хвост попадет, не остановишь. Андрей Николаевич, через час, от силы, через полтора машина должна быть на месте, иначе вы меня без колес оставите. Договорились?

Мы еще раз хлопнули по рукам и вернулись к столу. Евгений Викторович изобразил, что приятно удивлен возвращению жены, и предложил ей подняться в кабинет, уладить возникшие разногласия. Как только они скрылись наверху, я сказал:

– Девушки, мы уезжаем! Евгений Викторович нам свою машину на час одолжил.

Альбина и Маша переглянулись.

– Все вместе едем? – осторожно спросила Ивлева.

– Вместе, вместе, а там решим, кому куда, – ответил я.

– Я сейчас, – Альбина поднялась и вышла на кухню.

– Андрей Николаевич, вы уверены, что мне надо с вами ехать? – робко спросила Маша.

– А зачем тебе здесь одной оставаться? С нами веселее будет.

Альбина вернулась решительная и посвежевшая. Недолгая отлучка выветрила у нее весь хмель.

– Андрей, быстренько одевайся и иди на кухню, там тебе все скажут.

Охотно уступив инициативу дочери директора «Встречи», я накинул «аляску» и зашел куда велели. Официантки вручили мне три набитых полиэтиленовых пакета. В одном, самом тяжелом, торчали горлышки бутылок с шампанским, в другом позвякивали стаканы, третий пакет был набит всякой снедью.

– Вам туда! – официантки проводили меня к запасному выходу.

Не успел я выйти на крыльцо, как подъехала директорская «Волга». Задняя дверца открылась.

– Андрей, иди сюда! – позвала Альбина. – Ставь пакеты на пол. Сегодня поедем по «Трем точкам».

– С какой начнем? – равнодушно спросил водитель.

– «Оля, я тебя люблю!»

Глава 12

«Три точки»

Весной 1980 года неизвестный безумец совершил поступок, всколыхнувший весь город – на балконах подъезда шестнадцатиэтажного дома большими печатными буквами он написал: «Оля, я тебя люблю!» Слово «Оля» влюбленный смельчак разместил на четырнадцатом этаже, остальные слова – ниже, по одному на каждый этаж. Я осматривал эту надпись. Чтобы выполнить ее так аккуратно, надо было перелезть через ограждение балкона наружу и орудовать кистью, зацепившись свободной рукой за декоративную плиту. Вариант: сообщники автора надписи могли держать его за ноги, свесив «художника» с балкона вниз головой. Вся надпись была выполнена за одну ночь. Кому она посвящена и кто ее автор, осталось неизвестным.

По большому счету в течение нескольких лет «Оля, я тебя люблю!» была самой яркой достопримечательностью нашего города. Про нее упоминали даже на Сибирском кубке команд КВН: – «Что такое возвышенная любовь? – Это «Оля, я тебя люблю!» Выше просто некуда!»

К шестнадцатиэтажке, где некогда красовалась легендарная надпись, мы подъехали около четырех часов утра.

– Бери бутылку шампанского, стаканы и пошли наверх! – скомандовала дочь кооператора.

– Альбина, лифт наверняка не работает! – запротестовал я.

– Все работает, пошли.

Делать нечего. Я рассовал стаканы по карманам куртки, взял в руки бутылку и пошел вслед за девушками. Лифт, естественно, не работал. Ночь же! Где это видано, чтобы лифт жужжал после одиннадцати вечера.

– Пешком пойдем? – спросил я, пару раз нажав на безжизненную кнопку лифта.

– Не будь ребенком, поедем на лифте, – ответила Альбина.

Она подошла к закрытой на врезной замок комнате управления лифтом, вытащила из прически заколку, согнула ее пополам, вставила в замочную скважину, пошевелила туда-сюда и… открыла дверь! Щелчок рубильника – и лифт загудел, спускаясь на первый этаж.

– Я в детстве была шкодливой девочкой, – пояснила Альбина. – Мы с пацанами еще не такие номера проворачивали! Как-то раз, помню, в одной пятиэтажке мы сняли все навесные замочки на почтовых ящиках и перевесили их в соседний дом. Представьте, как здорово получилось! Приходишь после работы домой, хочешь забрать газету, а там – фигушки – чужой замок висит. Снимай его, как хочешь, ключа-то нет.

– Вас не ловили на таких забавах? – поинтересовался я, входя в лифт.

– Пацанов ловили, а мне всегда удавалось сбежать. Один раз, правда, мужик догнал меня, сорвал с головы шапочку. Пока соображал, что к чему, я успела улизнуть. Дома сказала, что шапочку на улице хулиганы отобрали.

На последнем этаже лифт остановился, мы вышли на балкон.

– Тут кто-то уже был, – сказал я, показывая на пустые бутылки в углу.

– Не поленился же этот «кто-то» пешком ползти на шестнадцатый этаж! – недовольно пробурчала Маша. Ей затея с поездкой по «Трем точкам» не нравилась.

– Ребята, какие вы неромантичные! – воскликнула Альбина. – Чем же еще заниматься в праздник, как не стрелять пробками с «Оля, я тебя люблю!». Вы только посмотрите вокруг, какая красота! Нет ничего прекраснее ночного города, а вы ноете, как будто я вас на комсомольское собрание привезла.

– Куда стрелять? – спросил я.

– Андрей, ты что, здесь в первый раз? – удивилась Альбина. – Стреляй в сторону проспекта. Если кому-то на голову пробка упадет, это к счастью. Шучу. Пробка до проспекта не долетает. Проверено. Ты готов? Маша, держи стаканы. Поехали! За Новый год!

Распив бутылку на высоте, мы пошли вниз пешком. Стены подъезда шестнадцатиэтажки были расписаны нецензурными стихами, изредка встречались мудрые изречения и едкие эпиграммы.

Между седьмым и восьмым этажами Альбина остановилась.

– Это мне посвящено, – она с гордостью показала на выцарапанную на известке надпись.

– Да ну! – усомнился я. – Откуда ты знаешь, что это про тебя?

– Пять лет назад один парень ухаживал за мной: цветочки дарил, до дому провожал. Я поиграла с ним в любовь, а потом отшила. Он обиделся и написал. Видели, как глубоко процарапано? Чтобы забелить не смогли.

– Я бы на твоем месте хоть имя стерла, – сказала Маша.

– Зачем? – пожала плечами Альбина. – Пускай остается на память.

Надпись на стене была лаконичной: «Альбина К. – тупая овца!»

После «Оля, я тебя люблю!» мы поехали стрелять пробками на набережную. На сей раз я решил схитрить и одну бутылку сэкономить. Пока Альбина отвлеклась, я открыл шампанское, оставив пробку в руке. Не успели мы выпить, как из переулка к нам тихо подкрался автомобиль ГАИ, из него вышли два инспектора.

– Так-так, – осуждающе сказал первый инспектор, – распиваем спиртные напитки в общественном месте? Что-то мне ваша машина знакома… О, так это Евгения Викторовича «Волга»! А где он сам?

– Я за него, – дерзко ответила дочь Ковалика.

– У вас водитель трезвый? – с подозрением спросил второй инспектор.

Мне до смерти не хотелось доставать служебное удостоверение и объяснять гаишникам, кто я такой. Вместо препирательств я взял в салоне «Волги» початую бутылку коньяка, щедро плеснул в два стакана.

– Это за Новый год, – сказал я инспекторам, протягивая коньяк. – Без закуски жахнете?

Они засмеялись, лихо опустошили посуду и уехали.

С набережной мы отправились на третью точку, именуемую в народе «Слава КПСС!». Воспевающий партию лозунг располагался на вершине холма, на другом берегу реки, прямо напротив городской набережной. Изготовлен он был из огромных металлических букв, хорошо видимых с противоположного берега. Точка «Слава КПСС!», как и «Оля, я тебя люблю!», была культовым местом, но популярностью пользовалась лишь у лиц, имеющих собственный транспорт. От ближайшей остановки до «Славы КПСС!» пешком идти было далековато, а зимой, в мороз, даже опасно – дорогу могло замести.

На «Славе КПСС!» мы остановились на краю укатанной площадки, рядом с последней буквой «С». Я выстрелил пробкой с уже открытой на набережной бутылки, девчонки подмены не заметили. Наступало утро, праздничная энергия у них таяла на глазах, особенно у деятельной дочки кооператора.

Допив шампанское, Альбина отвела меня в сторону.

– Андрей, ты чего так себя ведешь? – укоризненно сказала она. – Маша же обидится. Она же девушка. Красивая. Мы с тобой всю дорогу обнимаемся-целуемся, а она у нас одна сидит, как неродная. Иди, поцелуй ее. Маша замерзла, ее надо отогреть.

– Не сейчас, – ответил я. – Ко мне приедем, там отогрею.

С дороги, по которой мы приехали, появился свет фар, и на площадку выехали три легковых автомобиля. Из них высыпала толпа веселой молодежи. Послышались шуточки, задорный смех, раздались хлопки открываемых бутылок шампанского, звон стаканов.

– За «Славу КПСС!» – провозгласил пьяный голос.

Толпа ответила ему дружным хохотом:

– За перестройку, мать ее, за гласность! За Славу из КПСС!

Грохнул пистолет-ракетница, и над рекой взмыла ввысь красная сигнальная ракета.

– Горком ВЛКСМ гуляет, – пояснила подошедшая к нам Ивлева.

– У них послезавтра похороны, а сегодня веселье брызжет через край, – усмехнулся я.

– А что им, плакать, что ли? – возразила Альбина. – Жизнь продолжается. Когда они еще так повеселятся, как не в Новый год?

– Еще немного постоим, и афганцы приедут, – мрачно пошутил я. – У них тоже скоро похороны, самое время шампанское на вершине холма попить да из ракетницы пострелять.

– Так, все, наплюйте на горком! – распорядилась Альбина. – Давайте поцелуемся одновременно все втроем. Я давно хотела попробовать, да компании подходящей не было.

Мы попробовали. Получилась полная ерунда, зато стало весело, наступило то раскрепощение, когда каждый понимает, что условности отброшены, и можно воплотить в реальность самые дерзкие сексуальные фантазии. Я так увлекся девушками, что не сразу обратил внимание на слова Маши:

– Вон того парня в «аляске» и белых дутиках видите? – спросила она. – Он в одном кабинете с Яковлевым сидел, потом его выгнали за гомосексуализм.

– Да ну! – для приличия усомнился я.

Мне, честно говоря, было совершенно безразлично, кто гомосексуалист в горкоме ВЛКСМ, а кто – нет. Меня больше волновали другие вопросы: «Их двое, я – один. Теоретически я представляю, как все должно происходить, а вот на практике – с чего начать, чтобы не выглядеть дураком?» От одной мысли о предстоящей близости с двумя девушками у меня дух захватывало: «Какие, к черту, гомики! Пускай они друг друга перестреляют из ракетницы, а мне бы понять, с кого начать: с инициативной Альбины или с Маши, которая ни в чем не откажет?»

– Я вам точно говорю, – не унималась Ивлева. – Его фамилия Лаберт. Он стал к одному молоденькому комсомольцу-активисту приставать, тот секретарю горкома пожаловался, и Лаберта уволили по собственному желанию.

– Да хрен с ним, с гомиком! – рубанул я. – Это они раньше шифровались, а сейчас полезли, как грибы после дождя. Поехали домой, нам уже пора машину возвращать.

В автомобиле Альбина затихла и стала посапывать. Меня тоже тянуло в сон, но я крепился. Маша выглядела относительно бодро: то ли меньше нас пила, то ли была менее восприимчива к спиртному.

По ночному, пустынному после праздника городу мы быстро доехали до места. Едва переступили порог моей квартиры, Альбина скинула с себя дубленку и сапоги, прошла в комнату и рухнула одетая на кровать.

– Я полежу пять минут и встану, – сонным голосом сказала она. – Вы пока шампанское открывайте, позовете меня.

Мы с Ивлевой ушли на кухню, не сговариваясь, прильнули друг к другу и стали с упоением целоваться. Минут через десять она отстранилась от меня:

– Пойду, посмотрю, как там Альбина, – прошептала она.

Умаявшаяся за ночь дочь кооператора спала как убитая. Мы попробовали растолкать ее, но ничего не получилось.

– Поступим так, – предложил я. – Сейчас разберем кровать, разденем ее и уложим спать.

– Она проснется, ругаться будет, – предостерегла Маша.

– Не будет, я найду ей занятие.

С трудом мы сняли с Альбины платье, стянули колготки, накрыли одеялом и вернулись на кухню. Желания заниматься любовью уже не было. Возня с дочерью Евгения Викторовича отняла у нас последние силы.

– Может, выпьем? – пытаясь найти выход из ситуации, спросил я.

– В меня уже ничего не лезет, – уставшим голосом ответила Маша.

– А как насчет всего остального?

– Если ты хочешь, я согласна, если нет – я буду счастлива. Я за эту ночь так умаялась, что ног под собой не чувствую.

– Тогда пошли спать.

– Ты только свет не включай, когда я буду раздеваться, – попросила она.

Я фыркнул, как кот, которому предложили вчерашнюю сметану.

– Иди, раздевайся, я потом приду.

Ворочавшуюся во сне Альбину пришлось сдвинуть к стене, рядом с ней легла Ивлева, я примостился с краю, обнял Машу, проверил ладонью упругость ее груди и вырубился.

Проснулся я, когда на улице уже было светло. Полностью одетая Маша стояла рядом с кроватью и трясла меня за плечо.

– Андрей, – после новогодней ночи она перешла со мной на «ты», – закрой за мной, я домой пошла.

– Ты давно проснулась? – поднимаясь с кровати, спросил я. – Крепко же я спал, что не почувствовал, как ты перелезла через меня.

У дверей я поцеловал Машу, напомнил ей о звонке в пятницу, вернулся в кровать, обнял Альбину и снова уснул.

Глава 13

Соблазнение Афродиты

Проснулся я от жалобных стонов Альбины:

– Господи, как мне плохо! Зачем я повезла вас по «Трем точкам»? Лучше бы я вчера упала со скалы и разбилась, чем сегодня так мучиться. Андрей, будь человеком, принеси воды.

Я выполнил ее просьбу.

– Андрей, – сделав маленький осторожный глоток, спросила Альбина, – я вчера сильно с ума не сходила? После шампанского на «Славе КПСС!» у меня в памяти провал… Господи, как меня мутит! А голова-то как трещит! Говорила мне мама: «Не шляйся по ночам с кем попало, наутро стыдно не будет». А как не шляться, если душа просит? Андрей, что ты молчишь? Не будь сволочью, рассказывай, что я делаю голая в твоей кровати? Сколько сейчас времени? Где Маша? Она была здесь или мы ее по дороге высадили?

– Рассказываю обо всем по порядку. Вчера ты вела себя в высшей степени похвально, слова плохого о тебе сказать не могу. Маша уехала в восемь утра. Сейчас два часа дня. Еще вопросы есть?

Альбина, прикрывая обнаженную грудь одеялом, попыталась сесть на кровати, но тут же обессиленно рухнула назад.

– Принеси мокрое полотенце, – попросила она.

Я сходил на кухню, проверил, какие запасы спиртного у нас остались, намочил полотенце и вернулся к умирающей дочке кооператора.

– Меня сейчас вырвет, – призналась она.

– Альбина, ты что предлагаешь: весь день бегать вокруг тебя? То воды дай, то ведро. У меня у самого сердце трепещет, в голове дятел стучит, во рту сушняк, а ты: сходи туда, сходи сюда! Давай подойдем к решению возникшей проблемы более радикально. У нас осталась бутылка шампанского и примерно полторы рюмки коньяка. Шампанское оставим, коньяк поделим. Как говорится, от чего заболел, тем и лечись.

– Откуда у тебя шампанское? – пытаясь вспомнить вчерашний вечер, спросила она. – Мы, вроде, все должны были выпить.

– Коньяк нести? – вместо ответа спросил я. – Давай я тебе полрюмки с чаем разведу, получится живительный коктейль.

– Неси, но учти: если я умру, ты будешь во всем виноват.

После холодного чая с коньяком Альбина немного приободрилась.

– Кто меня вчера раздевал? – нахмурив брови, спросила она.

Я постучал себя пальцем в грудь.

– Какой ужас! Не успела я познакомиться с мужчиной, как оказалась голая в его кровати.

– Альбина, а как надо было поступить: оставить тебя спать одетой на полу? Что за утреннее раскаяние? Домой придешь, перед мужем каяться будешь.

– Во, видел? – она показала мне «комбинацию из трех пальцев». – Это он вчера начал, ему и прощение просить. Я вчера на скандал не нарывалась и шампанским его не обливала.

– Когда он тебя начнет искать? Поди, уже очухался?

– Если я чуть живая, то Серега раньше завтрашнего утра в норму не придет. Он на редкость плохо переносит спиртное. Когда ты вчера его коньяком спаивал… Кстати, а почему ты-то не опьянел? Сергей сразу же с катушек съехал, а ты – хоть бы хны!

– Один старый мудрый алкаш научил меня: если хочешь не пьянеть за столом, то надо закусывать консервированными ананасами.

– Вчера что, ананасы на столе были? – она поморщила носик, вспомнила вчерашний вечер, передернулась. – Фу, какая гадость, это шампанское! Как его только люди пьют.

– Пошли на кухню, я тебя кофе угощу.

– Как я пойду, голая, что ли? Я же не буду неумытая платье надевать. У тебя нет никакого халата? Вот скажи, какой был смысл меня раздевать до самых плавок? Тебе было интересно посмотреть, какое я белье ношу?

Я засмеялся.

– Альбина, если бы тебе было лет сорок пять, я бы до тебя даже пальцем не дотронулся, а так, посуди сама, это же кощунственно – уложить симпатичную девушку в кровать и не полюбоваться ее прекрасным телом. Я же не извращенец, Альбина, у меня нормальные половые инстинкты: если есть возможность раздеть девушку, надо действовать, а не ворон считать.

– Вы мне на колготках затяжки не сделали? Если найду хоть одну стрелку, я вас обоих убью.

– Какой мелочный повод для двойного убийства! Альбина, у меня есть длинная фланелевая рубашка, она кое-какие детали не скроет, но в целом будешь выглядеть очень даже пристойно.

– Давай рубашку и иди на кухню. Я стесняюсь при тебе одеваться.

– Вчера что-то не стеснялась.

– Вчера я тебя не видела. Ты меня видел, а я тебя – нет.

В моей рубашке, с голыми ногами, Альбина выглядела соблазнительно. Заметив, что я ее нагло рассматриваю, она попыталась натянуть рубашку на колени, но, естественно, ничего не получилось.

– Перестань пялиться на меня! – раздраженно сказала она. – Я не умытая, не расчесанная, вся помятая, а ты сидишь и ухмыляешься, всякую фигню про меня думаешь.

– Подскажи, пожалуйста, какую именно «фигню» я про тебя должен думать?

– Как какую? Скажешь: взбаламутила вчера, наобещала с три короба, а сама, пьяная, уснула.

– Перестань! Вчера был отличный вечер. Я не жалею ни об одной минуте ни в кафе, ни на «Трех точках».

Выпив чашку кофе, Альбина пошла умываться. По шуму воды в ванной я без труда мог догадаться об изменениях в ее планах на ближайшее время.

Вначале вода из крана бежала ровной умеренной струйкой: это Альбина умывалась перед тем, как пойти домой. Потом напор воды то усиливался, то уменьшался: она регулировала температуру. Затем звук бьющейся о чугунную ванну струи сменился ровным шуршанием душа и, как завершающий аккорд водно-гигиенической феерии, из-за двери донеслось бульканье наполняемой водой ванны.

«Она надумала остаться! – мысленно улыбнулся я. – Действительно, куда спешить, если жизненные силы стали возвращаться?»

Дверь в ванную комнату приоткрылась.

– Андрей, иди сюда! Скажи, отчего у тебя шампунь не пенится?

– Ты истратила на пену мой последний шампунь? – Я рванул в ванную. – Ё-мое! Все до последней капли вылила, весь флакон израсходовала! Альбина, лучше бы ты стирального порошка себе насыпала: и пена бы была, и дешевле бы обошлось. Мне чем теперь голову мыть, не подскажешь?

Разнежившаяся в теплой ванной Альбина высунула из жиденькой пены гладкую ногу.

– Прикоснись к моей ноге губами, и я тебе достану три флакона любого шампуня.

– Я и без шампуня прикоснусь, – я смахнул ладошкой пену с ноги и поцеловал ее.

– Андрей, – ее голос стал печальным, словно она внезапно вспомнила, как в одиночестве гуляла по городскому парку поздней осенью. – Я стою перед тяжелым выбором. Если я выпью шампанского, то умру, если не выпью, то тоже умру. Как умереть – вот в чем вопрос!

– Умирать надо на позитиве, тогда твоя душа устремится к звездам. Если отдашь концы в унынии, то провалишься в ад.

– Если так – иди, открывай… Нет, постой, я еще не решилась. Мне надо настроиться, сделать первый шаг… Андрей, почему ты вчера Машу не поцеловал, не хотел это делать прилюдно или решил оставить все на потом? – Она внимательно посмотрела мне в глаза. – Андрюша, как ты думаешь, а не полетать ли мне в сладких грезах? Муж меня до завтра не спохватится. Сегодня он будет весь день пить, спать и снова пить. Утром я его растолкаю на работу и скажу, что в новогоднюю ночь по его милости мне пришлось ночевать у подруги. Подруга подтвердит… Часов до девяти вечера я свободна. Ты готов поухаживать за мной?

– Всегда готов! – по-пионерски бордо отрапортовал я.

– Ты будешь исполнять мои дурацкие прихоти?

– Альбина, будь моя воля, я бы купил ящик шампанского и неделю бы только и делал, что твои прихоти выполнял. Ты уверена, что тебе надо вернуться к девяти?

– Конечно, уверена. Мне надо будет помыть голову, высушить волосы, приготовить вещи на работу. Мне выспаться надо будет. Иди за шампанским, не трать время зря.

Я принес в ванную табурет, поставил на него два стакана, воткнул в них по коктейльной трубочке.

– У тебя даже соломинки есть? – удивилась Альбина.

– Конечно, есть! Вчера в один из пакетов нам их целую пачку положили. Могу поделиться, дать штук десять с собой.

– Спасибо, ты очень щедр!

Я вернулся на кухню, принес из холодильника шампанское.

– Стрелять, надеюсь, не будем?

– Погоди, – остановила Альбина. – Я вспомнила один видеофильм, там мужчина на грудь своей обнаженной возлюбленной шампанское лил. Давай повторим – это будет так романтично!

– Альбина, ты учти, бутылка у нас одна, истратим ее на баловство – вторую, при всем желании, нигде не купим.

– Ну и что с того, что бутылка одна! Мы же не алкоголики, просто так шампанское пить.

– Давай выпьем за твое здоровье, – предложил я.

– Когда выйду на пенсию, тогда будешь о моем здоровье беспокоиться, – она кончиками пальцев помассировала виски. – Как же этот фильм назывался? Ничего не могу вспомнить!

– Альбина, видел я этот фильм! Он ей потом на живот шампанское льет и языком слизывает.

– Ты бы так смог? – заинтересованно спросила она.

– Если бы мы вчера не мотались по «Трем точкам» и приехали ко мне с полным комплектом шампанского, я бы вас обеих в нем выкупал и с ног до головы облизал. Весь язык бы стер.

– Маша на нас не обиделась? А то скажет, что мы ее силком всю ночь за собой возили.

– Она тебе, правда, сестра или нет?

Альбина рукой изобразила волны, бегущие вдаль.

– Или троюродная сестра, или четвероюродная, как-то так. Пока папа кафе не открыл, я и не знала, что у меня такая родня есть.

– Альбина, а что вчера Маша в кафе делала?

– Папа приглашал на праздник двух деловых партнеров, но они не смогли приехать. Маша, как ты понимаешь, должна была развлекать их, разговор за столом поддерживать.

Бутылка в моих руках нагрелась, пробка выскочила, но я успел, не потеряв ни капли, разлить шампанское по стаканам.

– Прошу вас, леди!

Альбина едва пригубила шипящее вино и поставила стакан на табурет.

– У тебя с Машей вчера ничего не было? – равнодушно-уточняющим тоном спросила она.

– И было бы – не сказал, – усмехнулся я. – Мой жизненный принцип: о женщинах – никому и ничего.

– Это ты сейчас такой принцип придумал? Красиво звучит, благородно. А вот мой муж не такой. Он мне все уши прожужжал про свою бывшую жену: то восхваляет ее, то последними словами вспоминает.

– Твой муж был женат? Вот бы не подумал. Он с виду довольно смирный мужичок.

– Это я, дура, его у своей подруги отбила. Прошел год, и я начала догадываться, почему она мне его так легко уступила. В Сереже, кроме красивой оболочки, ни фига нет: ни ума, ни денег, ни фантазии. По «Трем точкам» он бы ни за что не поехал.

Пена на поверхности воды постепенно рассосалась, и Альбина предстала предо мной во всей своей красе. Фигура у нее была классная, без изъянов, а может, мне просто показалось, что она – само совершенство. После бурной новогодней ночи многое может показаться…

– Я бы давно разбежалась с ним, – разоткровенничалась Альбина, – да кооператив мешает. Представь, я уже родителям сказала, что хочу подать на развод, но они на дыбы встали: «Что ты горячку порешь! Посмотри вокруг: жизнь в стране меняется, дела идут на лад. Если у нас со «Встречей» все получится, надо будет второе кафе открывать, а кого туда директором ставить, если не Сергея? Он парень не амбициозный, покладистый, в общую кассу руку не запустит, а как себя поведет новый муж – неизвестно».

– Стоит ли жить ради денег?

– Пока – стоит. Родители правы – на переправе коней не меняют.

– А если переправа затянется на много лет?

– Ты ничего не понял! – от избытка чувств Альбина хлопнула ладошкой по воде так, что брызги полетели во все стороны. – Вчера я была счастлива, вчера душа моя неслась туда, куда хотела, но, чтобы воплощать мечты в реальность, нужны деньги, нужно положение в обществе. Пока я замужем за Сергеем, могу спокойно зарабатывать и не думать, что при разводе он отпилит себе половину. Ему при расставании ничего не достанется. Доля в кооперативе записана на мое имя, прибыль поступает на мой счет. Рано или поздно я смогу себя материально обеспечить и перейти в другое измерение.

– На Луну улетишь?

– В хорошей компании можно и на Луну сгонять, и по «Трем точкам» проехать. Не пытайся меня понять. Я живу по своим законам и стремлюсь к своим мечтам. Все мои незамужние подруги ждут принца на белом коне, а мне он на фиг не нужен! Я сама хочу быть принцессой в белой карете. У меня с юных лет море нереализованных фантазий, но все они упираются в деньги. Деньги – в семье. Сергей – часть семьи. Пока я финансово не отпочковалась от родителей, Сергей будет моим мужем, а там – посмотрим.

– Альбина, а если в ожидании кареты пройдут годы, и ты потеряешь привлекательность?

– Пока они пройдут, я ни одного дня зря не проживу, – заверила Альбина. – Мне будет что под старость лет вспомнить. Тебя, например.

– За это стоит выпить! – Я плеснул в стаканы все еще пенящегося шампанского. – Кстати, ответь мне на один вопрос: вы с родителями свои талоны на спиртное отовариваете?

– Конечно! А что ты предлагаешь, врагам их оставлять? Мы, как все, талончик в руки – и в магазин, – она приняла из моих рук напиток, через трубочку высосала его до конца. – Андрей, если меня сейчас развезет и повторится вчерашняя история, то ты смело можешь зачислить меня в число своих мужских побед.

– Глупость какая! Я девушек в блокнотике крестиками не отмечаю.

– Скажи, – неожиданно посерьезнела она, – ты бы женился на мне? Отбрось в сторону папин кооператив, его связи и деньги, посмотри на меня и признайся, повел бы ты меня в ЗАГС такую, как я есть?

– Нет, – откровенно признался я. – В тебе, как и во мне, переизбыток внутренней энергии. Мы бы не ужились вместе. Я это уже проходил, ничего хорошего не вышло.

– Мог бы соврать для приличия, – она обиженно поморщила носик, получилось забавно.

– Тебе бы от этого легче стало?

– Я бы почувствовала себя неотразимой красавицей. Хлопнула глазками – и мужчина мой… Андрюша, почему ты такой неромантичный? Ты можешь вскружить мне голову? Встань на колено и скажи, что ты любишь меня, что ты никогда не встречал женщины более соблазнительной и прекрасной.

– У тебя идеальная форма груди, – взвешенно и серьезно сказал я. – Такую грудь я видел только у богинь на древнегреческих скульптурах. Если бы ты жила в античной Греции, скульпторы бы к тебе в очередь стояли. Как натурщица ты была бы вне конкуренции. Великий Фидий счел бы за честь пригласить тебя в свою афинскую мастерскую.

– Обалдеть! – восхитилась она. – Давай дальше!

– Альбина, у тебя необычайные глаза. Днем они были серые, а сейчас стали темно-зелеными.

– Если у меня глаза поменяли цвет, то нам обоим уже никуда не деться. Андрюша, ты помнишь, что обещал потакать всем моим прихотям? Я вспомнила видеофильм, шампанское надо лить отсюда и сюда.

Она провела рукой от ложбинки между грудями к пупку. Я кивнул, одобряя маршрут.

– Андрюша, какой же ты искусный соблазнитель! – Альбина выдернула пробку в ванной, встала на ноги. – Еще раз скажи, я на кого похожа?

– На Афродиту. Она родилась из морской пены девственно чистой и юной.

– Это сказочно: я буду беззащитной наивной Афродитой, а ты превратишься в грубого воина, который только что вернулся из дальнего похода. Бери меня на руки, мой древнегреческий герой! Чему ты научился в заморских странах?

У «беззащитной» Афродиты был подготовлен целый букет желаний, которые я с превеликой охотой исполнил. После ее ухода я обнаружил под подушкой женские плавки телесного цвета. На Альбине с вечера были черные шелковые трусики, значит, этот подарок оставила мне Маша.

«Вот бы я влетел, если бы у меня сегодня вечером жена возвращалась из командировки! – развеселившись, подумал я. – В чем скрытый смысл этого фетиша? Это намек или упрек?»

Я выбросил плавки, проверил квартиру на предмет других подарков, но больше ничего не нашел.

Глава 14

Ищите друга!

Вечером первого января дежурный по городскому УВД вышел на крыльцо покурить. Бросая окурок в урну, он заметил в ней странный предмет – небольшую плоскую коробочку с кнопкой. Вспомнив обстоятельства взрыва в кафе «Встреча», дежурный вызвал на работу Малышева. Николай Алексеевич сообщил о находке в областное управление КГБ. Взрывотехник-чекист, вскрыв коробочку, дал однозначное заключение: найденный в урне предмет является пультом управления от взрывного устройства. Возможно, именно с этого пульта была подорвана бомба в коробке из-под торта.

Ни меня, ни Клементьева Малышев поднимать по тревоге не стал, дал отдохнуть в праздники. О находке он сообщил нам только утром второго января.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил нас Николай Алексеевич.

– Скинем карты на стол, – предложил я. – Мы трое – вне подозрений. За Далайханова я ручаюсь, как за себя. На мне еще есть две девицы, которых мы привезли из кафе. Ночью я проверил содержимое их карманов и сумочек. Пульта управления у них не было. Теоретически можно предположить, что одна из девушек выбросила пульт на входе в УВД, но это маловероятно. Не тот контингент. К взрыву они отношения не имеют.

– Из кафе я вернулся вместе с Матвеевым, – припоминая прошлую субботу, сказал Клементьев. – С собой мы привезли швейцара кафе и Голубцову. Лично я не видел, чтобы кто-то из них что-то выбрасывал в урну.

Выслушав нас, Малышев саркастически ухмыльнулся:

– Так я и думал, что обсуждение этого вопроса вы начнете с взаимной пикировки: кто кого привез, кто мог выбросить пульт, а кто нет. Теперь слушайте суть: 31 декабря был рабочий день. Наш дворник утром выбросил из урны все содержимое. Вечером первого января пульт лежал поверх всего остального мусора, то есть подкинули его за несколько часов до того, как дежурный вышел покурить. Все, кого вы привезли из кафе в управление, никакого отношения к пульту не имеют.

– Первого января посетителей в УВД не было, так что пульт могли подбросить утром, – высказал свое мнение я.

– Или в самый канун Нового года, – дополнил Клементьев. – Разброс по времени у нас получается достаточно приличный – сутки или около того.

– Вы идете не в том направлении, – заявил нам Малышев. – Не имея человека, нечего ломать голову над временем. Мотив – вот что главное в этом пульте! Зачем нам его подбросили? Навести на ложный след? На какой? Сам по себе пульт к организатору взрыва не приведет. Взрывотехник из КГБ, как только вскрыл пульт, сразу же сказал, что он собран из деталей радиотехнического конструктора «Юный связист». Такой пульт любой школьник мог спаять.

– Не любой, – возразил я. – Чтобы собрать действующий прибор, надо уметь читать радиосхему. Припаять транзистор к плате и я бы смог, а вот куда его втыкать, это для меня – темный лес.

– У меня с радиоделом еще хуже, – признался Клементьев. – Я не представляю, как транзистор выглядит и для чего он вообще нужен.

– Давайте подведем итог технической стороны дела, – предложил Малышев. – Как пояснил мне кагэбэшник, из конструктора «Юный связист» можно собрать пульт для дистанционного включения телевизора или коротковолновый маломощный передатчик. Найденный в урне пульт – это прибор, посылающий радиосигнал на определенной частоте. Грубо говоря, пульт – это передатчик, а устройство в бомбе – приемник. У нас есть пульт, который может быть передатчиком для радиовзрывателя, а может и не быть. Давайте оставим один процент на то, что этим пультом радиолу включали.

– На пульте нет чужих отпечатков пальцев? – спросил Клементьев.

– Никаких нет. Дежурный его за плоские поверхности руками не брал.

– Тогда это не пульт от радиолы, – уверенно заявил Геннадий Александрович. – Простой радиолюбитель не станет отпечатки пальцев со своего изделия стирать. Это пульт от бомбы или полный аналог такого пульта.

– Не удивлюсь, если следователь прокуратуры затребует фотографии всех сотрудников УВД, – сказал я. – Пульт в урне прочерчивает явный след от кафе к нам.

– Я так же думаю, – подвел итог Малышев. – Пульт – это намек, что милиционеры, которых впустил во «Встречу» швейцар, – наши работники. Давайте готовиться к грандиозной провокации. Под подозрение может попасть любой сотрудник УВД, который не имеет алиби на момент взрыва.

– Если Самошкин замешан в этом деле, то ему ничего не стоит ткнуть пальцем в любую фотографию, и доказывай потом, что ты не верблюд! – развил мысль начальника Клементьев. – У меня железное алиби – я был в управлении, а вот у моих оперов, кроме Матвеева, такого алиби нет. Взрыв был в субботу вечером, все уже разошлись по домам.

– Геннадий Александрович, держи Самошкина на контроле, – велел Малышев. – Постарайся сделать так, чтобы прокурорский следователь не оставался с ним один на один.

– Буду держать руку на пульсе, – заверил Клементьев.

– Вот и договорились! – Малышев достал сигареты, попросил меня открыть форточку.

Постучавшись, в кабинет вошла секретарша, положила перед начальником пачку документов на подпись. Николай Алексеевич по скрепкам посчитал, сколько бумаг придется подписывать, и отодвинул всю пачку в сторону.

– Как праздники встретили? – спросил он.

– Да так себе, – неохотно ответил Геннадий Александрович. – На сухую праздник за праздник не считается.

– А как ты, Андрей Николаевич? Каблуки не отбил, когда с богатеями отплясывал?

– Где это ты был? – удивился Клементьев.

– Во «Встрече» с Коваликом Новый год встречал, – начиная злиться, ответил я. – Николай Алексеевич, я в кафе не видел ни одного знакомого. Кто вам уже успел меня застучать?

– Не ломай голову! – засмеялся начальник. – Ты этого человека не знаешь. Он тебя тоже не знал, да Ковалик перед гостями похвалился, что у него есть друг в городской милиции, Андреем Николаевичем зовут. Мне приятель звонит, спрашивает: «Это не твой ли зам у директора «Встречи» в друзьях числится?»

– Я занимался в кафе оперативной работой, – нагло заявил я. – Все остальное – наговор.

– Нисколько не сомневаюсь, что ты водку пил только в силу служебной необходимости, – сыронизировал Малышев. – Мне, Андрей Николаевич, как-то без разницы, с кем ты досуг проводишь, а для областного управления справочку подготовь. Дойдут до них слухи, что для тебя Ковалик песни под гитару пел – тут ты одними словами не отделаешься.

– Я в новогодний вечер завербовал перспективного агента. В понедельник личное дело представлю.

– Кого завербовал? – хором спросили Малышев и Клементьев.

Не успел я ответить, как они застрочили наперебой:

– Ковалика вербанул? Кого-то из обслуги? Жену Ковалика? Она, говорят, с базы тащит все, что плохо лежит? Неужели дочку директора на чем-то подловил?

– До понедельника ничего не скажу, – твердо заявил я.

– Вот интригана вырастили, – засмеялся Малышев. – Темни до понедельника, а там посмотрим, кого ты в свои сети заманил.

От начальника мы с Клементьевым вышли вместе. В коридоре Геннадий Александрович засыпал меня вопросами:

– Андрей, тебя рябчиками угощали? Ты не увиливай от ответа, колись, что буржуи едят? Лягушачьи лапки тебе предлагали? А омаров? Скромно что-то ты Новый год отметил: ни лягушек, ни омаров, словно в обычной советской забегаловке посидел. Выпивка-то хоть нормальная была, сивухой не отдавала?

Не ответив и на половину вопросов, я свернул по коридору и спустился к начальнику городской инспекции по делам несовершеннолетних Маслаковой.

– Лилия Петровна, пацана из «Встречи» уже установили?

– Конечно. Мальчик из шестого интерната. Зовут Прохоренко Борис, четырнадцать лет, учился в седьмом классе. Отец и мать у него – алкоголики, лишены родительских прав. Опекой над ребенком до недавнего времени занималась бабушка, но она уже старая и больная, так что на выходные забирать его в семью было некому.

– Лилия Петровна, я пошлю к вам Далайханова, выделите ему двух самых толковых инспекторов. Я хочу без лишнего шума прошерстить интернат, посмотреть, что там да как.

– Сегодня у тебя вряд ли что-то получится. Первый рабочий день в году, на разбор полетов в интернат все начальство съедется.

– Ничего, Айдар найдет с кем поговорить.

Еще до прихода на работу я продумал план действий по «клубку». Начинать надо было с двух направлений: пацан и Шафиков. Покойным кооператором я решил заняться сам, мальчишку оставил Далайханову.

– Возьми у Маслаковой двух инспекторов и поезжай в интернат, – инструктировал я Айдара. – Меня интересует все, что связано с пацаном, но, самое главное, установите, кто был его другом, с кем он мог делиться своими радостями и горестями.

– А если у него не было друзей? – с сомнением спросил Далайханов. – Вспомни, свидетели говорили, что паренек был немного того, с явными признаками умственной отсталости.

– Друг должен быть у каждого человека, – уверенно заявил я. – Даже самый нелюдимый субъект время от времени будет испытывать потребность в общении.

– Общаться – не значит раскрывать душу.

– Тут ты не прав! У нас не совсем обычный подросток, а умственно отсталый. Представь его жизнь: ровесники и старшие ученики издеваются над ним, взрослые относятся к нему со скрытым презрением. Социум отвергает его. Чтобы не сойти с ума и элементарно выжить, наш паренек, как любой другой изгой, должен погрузиться в свой выдуманный мир, там, где он будет востребованным героем и умницей. Мысль улавливаешь?

– Пока нет.

– Прохоренко витает в своих несбыточных мечтах. В силу слабоумия он не может объективно оценить свои возможности и жизненные перспективы. Он надеется неизвестно на что, на чудо. Ему кажется, что завтра грянут великие перемены, и он в одночасье превратится в легендарного летчика, или в удачливого бандита, или в великого спортсмена. Он ждет чуда, он каждый день ждет перемен, и тут появляется некто – человек, который говорит: «Боря, отнеси дяденькам в кафе тортик, и я исполню все твои мечты! Ты станешь умным, сильным и красивым, и все девчонки в интернате полюбят тебя». Прохоренко безоговорочно верит своему новому знакомому. Он уже убедился, что этот человек – не трепло, что он действительно многое может. Представь состояние всеми презираемого подростка, у которого появился шанс вырваться в другую жизнь и навсегда забыть об унижениях в интернате. Представил? Его будет распирать от сознания скорых перемен, и он обязательно поделится своей удачей с близким другом.

– Кто может быть этим другом?

– Хоть кто: сердобольная ночная нянечка, девочка, к которой Прохоренко испытывал влечение, мальчик из младших классов. Друг нашего паренька, по интернатской иерархии, должен стоять ниже его. Я бы сделал ставку на некрасивую, всеми отвергаемую девочку.

Отправив Айдара работать, я созвонился с Журбиной и договорился о встрече.

Глава 15

Возвращение Журбиной

Журбина позвонила в конце апреля 1988 года.

– Как твои дела, дружок? – проворковал знакомый голос в трубке. – Ты соскучился по мне?

«Если линия на прослушке, мне – конец! – промелькнула мысль. – Я никому – ни прокурорам, ни следователям – не смогу внятно объяснить, какого черта самая разыскиваемая в Сибири преступница запросто звонит мне на работу».

– В эту субботу, – продолжила она, – в ресторане «Тайга» я буду праздновать свой день рождения. Жду тебя к четырем часам. Подарок можешь не приносить, для меня ты сам как подарок.

Как я помню, родилась Валентина Павловна зимой, но это ничего не значит – каждый отмечает свой день рождения, когда захочет.

Поблагодарив за приглашение, я пошел в группу розыска и попросил поднять материалы на Журбину Валентину Павловну, 1927 года рождения, заочно арестованную, разыскиваемую за многомиллионные хищения при строительстве дома отдыха облсовпрофа в Киргизии[8].

Оперативник, отвечающий за ведение учетов разыскиваемых лиц, покопался в картотеке, нашел нужную карточку и протянул ее мне. Не веря своим глазам, я прочитал:

«Журбина В. П. – розыск прекращен первого марта 1988 года в связи с прекращением уголовного дела. Основание – постановление прокурора области».

«Уже легче! – подумал я. – Теперь за общение с Валентиной Павловной мне срок не грозит. Схожу-ка я к ней на день рождения, узнаю, каким магическим способом ей удалось снять с себя обвинения по расстрельной статье».

В субботу, отработав до обеда, я поехал на торжество. Уже на подходе к ресторану я почувствовал себя неуютно: вся прилегающая к «Тайге» улица была заставлена автомобилями с номерами обкома партии, облсовпрофа и прокуратуры. Напротив входа в ресторан, как символ достатка и благополучия, сверкал заграничной полировкой единственный в городе джип «Ниссан», принадлежащий кооператору Шафикову. Сам Игорь Владимирович был тут же – руководил выгрузкой из багажника джипа большого цветного телевизора.

«Судя по тому, как нарядно одеты гости, я буду лишним на этом празднике жизни, – невесело подумал я. – В джинсах и без галстука я буду среди них смотреться, как колхозный пастух среди манекенщиц».

Из задумчивости меня вывел Шафиков:

– Эй ты, иди сюда! Помоги телевизор в ресторан занести, я тебе за это рубль дам.

Я неспешно подошел к джипу, осмотрел коробку.

– Вчера в такой же коробке труп нашли, – задумчиво сказал я. – Чтобы кровь не капала, покойника в полиэтиленовый мешок завернули.

– Чего, чего?! – опешил Шафиков. – Какой труп, какой полиэтилен?

– Кооператора, говорят, замочили. Он отказался дань бандитам платить, они его из дома похитили, в лесу на куски порубили и к городскому рынку подбросили… Я за рубль коробку не понесу. За десятку подсоблю, а за рубль – нет, слишком рискованно.

– Пошел вон отсюда! – завопил кооператор. – Я тебе дам «кооператора замочили»! Проходимец, мать твою, вымогатель! Убирайся, пока цел!

В просторном холле ресторана меня остановили два молодых узбека.

– Вы приглашены? – на хорошем русском языке спросил один из них.

Я представился. Узбек отыскал в списках мое имя и показал на столик в самом углу.

– Валентина Павловна просила передать, что сегодня она не сможет уделить вам внимание. Кушайте, отдыхайте. С хозяйкой пообщаетесь в другой раз.

Торжественное застолье началось с выступления приглашенного ведущего. Он многословно и цветасто воспел добродетели Журбиной, отдельно отметив ее несгибаемый характер.

– История расставила все на свои места, – веско и значимо заявил он. – Враги посрамлены, истина восторжествовала, и вот она, наша любимая Валентина Павловна, снова с нами! Поприветствуем ее!

Гости в зале встали с мест и дружно зааплодировали. Как им ответила Журбина, я не видел, стена спин загораживала ее.

Следующим поздравляющим был заместитель прокурора области Шальнев. Он заявил, что никогда не сомневался в честности Журбиной:

– Я много раз брал на проверку уголовное дело, возбужденное в отношении Валентины Павловны, и каждый раз убеждался, что все обвинения против нее – надуманные, не имеющие под собой веской доказательственной базы. От лица областной прокуратуры я хочу принести вам, дорогая Валентина Павловна, наши извинения за доставленные неудобства!

«Через полгода после побега Журбиной, – вспомнил я, – Шальнев проводил совещание в областной прокуратуре. Коснувшись ее розыска, он сказал: «Несмываемое пятно позора будет лежать на всей советской милиции до тех пор, пока эта опасная преступница разгуливает на свободе!» Прошло всего четыре года, и этот же Шальнев поет ей осанну. Вот так изгиб синусоиды! Из грязи – в князи! Вернее, не так. Из князей – в грязь, и вновь – в элиту общества. Молодец, Валентина Павловна, так держать!»

Воспользовавшись паузой между поздравлениями, я ушел.

Журбина позвонила в понедельник.

– Как тебе мой триумф? – игриво спросила она.

– Валентина Павловна, я столько подхалимов в одном месте еще не встречал. Не удивлюсь, если они выступят с инициативой поставить вам памятник при жизни.

Она засмеялась:

– В мраморе или бронзе я буду выглядеть как старуха Шапокляк! Андрюша, записывай адрес. Для тебя будет отдельная вечеринка.

Валентина Павловна снимала меблированную четырехкомнатную квартиру в доме сталинской постройки в центре города. Дверь мне открыл гладковыбритый седой узбек лет пятидесяти, одетый в брюки и отглаженную рубашку.

– Проходите, Андрей Николаевич! – пригласил он.

– Привет! – Из гостиной появились два парня, которых я видел в ресторане. Судя по одинаковым чертам лица, парни были сыновьями представительного узбека.

Не успел я разуться, как в коридор вышла Журбина.

– Здравствуй, мой мальчик! – она обняла меня, прижала к себе. – Ты возмужал, Андрюша, заматерел. Я оставляла тебя мальчишкой, сорванцом, а сейчас ты… – Голос у Валентины Павловны дрогнул, она достала из красивого атласного халата платочек, промокнула глаза. – Годы, Андрюша, годы! – оправдывая минутную слабость, сказала она. – Нервы стали уже ни к черту! Никогда в жизни не плакала, а тебя увидела и растрогалась.

– Не наговаривайте на себя, Валентина Павловна, – возразил я. – Вы выглядите молодцом. Благодатный южный климат пошел вам на пользу. Даже морщинок меньше стало.

– Как это уместно, напомнить женщине о ее морщинах! – повеселела Журбина. – Пошли к столу, расскажешь, как тут жилось без меня.

– Обо мне потом! Как вы, Валентина Павловна?

Стол в гостиной был накрыт на двоих. Мужчины-узбеки, расставив блюда с закусками, закрылись на кухне. Мы с Журбиной выпили за встречу, и она поведала свою одиссею.

– Ты что-нибудь знаешь о последнем пленуме ЦК КПСС? – спросила Валентина Павловна.

– Это тот, на котором Ельцин выступил с критикой Горбачева?

– Ничего, кроме Ельцина, народ об этом пленуме не знает! – всплеснула руками Журбина. – Андрюша, запомни, этот пленум был проведен для решения стратегических задач, никак не связанных с развитием внутрипартийной демократии.

«Она шпарит, как по написанному! – отметил я. – Вот что значит – полжизни в облсовпрофе языком работала».

– Официально на пленуме решали вопросы, связанные с реформированием системы народного образования, а неофициально в его кулуарах схлестнулись сторонники планового развития экономики и либералы, настаивающие на внедрении капиталистических методов хозяйствования. Победили, естественно, капиталисты, и, как следствие, вышло секретное постановление ЦК КПСС о реабилитации ряда лиц, совершивших преступления экономического характера, не являющихся хищениями социалистической собственности. Я попала в число амнистированных.

Валентина Павловна сходила в соседнюю комнату, принесла свернутые в рулон фирменные джинсы «Ли Купер».

– Мой подарок. Дома примеришь и скажешь, подошли или нет.

Я взвесил джинсы в руке. Для обычного свертка с одеждой подарок был тяжеловат.

– То, что внутри, тоже тебе, – улыбнулась Журбина.

Я осторожно развернул джинсы, и мне на колени выпал новенький пистолет Макарова со сбитым заводским номером.

– Барский подарок! – восхитился я. – При нынешней жизни – самое то!

Журбина, довольная произведенным эффектом, прижала палец к губам: «Тс-с! Это наш с тобой секрет».

Конечно же, секрет! Мужики на кухне о пистолете наверняка ничего не знают. Я сразу же поверил, что ПМ Валентина Павловна приобрела без их участия – вышла ранним утром на ташкентский рынок, прошлась по развалам, спросила у седобородого дехканина:

– Нэч пуль (почем товар)?

Он ей в ответ:

– Арбуз – пять копеек килограмм, пистолет – сто рублей, помидор – двадцать копеек, сигареты «БТ» – один рубль.

– Как ты думаешь, где пошили эти джинсы? – спросила Журбина. – В США, в Западной Европе? Ничего подобного! Эти «фирменные» тряпки с начала 1960-х годов шьют в Грузии и Одессе. Будешь в Тбилиси, пройдись по пригородам. Там в каждом втором дворе швейная машинка «Зингер» стучит… Вернее, стучала. Шеварднадзе, когда пришел к власти, начал кампанию против цеховиков, и они в массовом порядке перебрались из Грузии в соседние регионы, главным образом в Ставрополье.

– Прошли годы, и цеховики напомнили Михаилу Сергеевичу, на чьи деньги он московских гостей встречал?

– Вот именно! Перестройка для того и была затеяна, чтобы вывести цеховиков из тени. Сам посуди – кто такие цеховики? Это те же кооператоры, которые во времена Брежнева и Андропова вынуждены были действовать нелегально. Свои миллионы они честно заработали.

– Как сказать! – возразил я. – Цеховики вскормили всю грузинскую мафию. Больше половины воров в законе родом из Грузии.

– Воры политику не делают, а вот те, кто отчислял сотни тысяч рублей в секретные партийные фонды, могут потребовать для себя амнистии.

– Валентина Павловна, насколько я помню, вы к пошиву фирменной одежды никакого отношения не имели и цеховиком никогда не были. Каким образом вас занесло в число друзей Горбачева?

– Тут история еще забавнее. Я же нашла людей, которые разворовали строительство дома отдыха на берегу Иссык-Куля. Меня, невинную жертву, обвиняли в хищении миллионов, а настоящие воры благоденствовали и наслаждались жизнью. Не буду вдаваться в подробности, но денежки за дом отдыха я с них вытрясла.

– Они помогли? – Я кивнул в сторону кухни.

– Отчасти. Касим познакомил меня с директором одного хлопководческого совхоза… В Средней Азии с должниками не церемонятся. Места там дикие, люди грубые, жизнь человеческая стоит копейки. Не хочешь отдавать долг – ножом по горлу и в арык, на съедение хищным рыбам. Мне вернули процентов восемьдесят от стоимости дома отдыха. Треть я отдала директору совхоза, еще треть послала в Москву за внесение в списки реабилитируемых, остальное осталось у меня. На безбедную старость внукам и правнукам хватит!

– Валентина Павловна, я искренне рад, что все так благополучно закончилось! Я никогда не сомневался, что вы не пропадете в Средней Азии, но то, с каким блеском вы вернулись, как быстро восстановили свое положение в обществе – это уметь надо.

– Андрюша, поговорим о тебе. Я слышала, у тебя есть дочь?

По интонации Валентины Павловны я понял, что она спрашивает не из праздного любопытства.

– В этом году два года будет. Зовут Арина. Живет с матерью.

– Андрюша, долг платежом красен! Если ты пропишешь девочку у себя в общежитии, я сделаю тебе квартиру. В прошлый раз не удалось, в этот – наверстаем. Я, Андрей, не забыла, кто мне помог в трудную минуту…

Дальше все было серо, буднично, без неприятных неожиданностей и подводных камней. Наталья, немного поупрямившись, разрешила прописать дочь в общежитии. В детской поликлинике после звонка Журбиной я получил справку, что Арина по состоянию здоровья нуждается в улучшении жилищных условий. В горисполкоме в отделе по учету и распределению жилья меня поставили в льготную очередь. Через месяц после подачи документов я получил однокомнатную квартиру.

Долг платежом красен не только для Журбиной! В сентябре того же года Валентина Павловна взяла в аренду дом отдыха облсовпрофа «Изумрудный лес». Как только она приехала осматривать свои новые владения, тут же появились вымогатели и потребовали с нее огромную сумму за покровительство. Валентина Павловна обратилась за помощью к начальнику областной милиции. Получилось – хуже некуда! Бойцы группы захвата жестко намяли бока приехавшим за данью бандитам, но дальше мордобоя дело не продвинулось: по советским законам предъявить вымогателям было нечего. Муха, разозленный полученным отпором, пообещал сжечь дом отдыха. Журбиной ничего не оставалось, как попросить меня уладить конфликт.

Отказать Валентине Павловне я не мог.

Муха-Цокотуха согласился на переговоры. Встретились мы с ним на его рабочем месте – на кладбище, но не среди могил, а в кабинете директора. Официально трижды судимый Сергей Мухин числился смотрителем (разнорабочим) центрального городского кладбища, а на деле он полностью контролировал все похоронное дело в городе. С каждого венка, с каждой вырытой могилы Муха взымал процент в воровской общак.

Разговор со мной он начал на повышенных тонах:

– Что ты за Журбину впрягаешься? Она – барыга, а значит, должна в общак долю отстегивать! Она что, дом отдыха на свои кровные сбережения купила?

– Серега, – спокойно сказал я, – ты пар выпусти и крыльями не маши. Что ты передо мной скачешь? Взлететь хочешь? Если ты не можешь вопрос решить, я с Тихоном поговорю.

– Да хоть к Лучику иди, мне-то что! Я сказал, что она будет платить, значит – будет!

– Муха, тронешь Журбину – я тебя лично упакую лет на пять. Сейчас передел собственности быстро идет, пока с зоны откинешься, молодежь тебя по ветру пустит. Выйдешь из колонии и воровать пойдешь, а здесь, на кладбище, уже другой человек сидеть будет.

– Иди-ка ты, стращай в другом месте! – посоветовал он. – У меня половина прокуратуры с руки кормится, твои начальники мне в карман заглядывают, а ты…

– А я – как Вьюгин. Помнишь такого?

– Ты на что это намекаешь? – нахмурился Муха.

– Как ты думаешь, почему Вьюгин тобой занялся, а не Хачиком? Преступный мир Заводского района под Хачиком ходил, а ты нам на фиг был не нужен. Однако яму под тебя вырыли.

– С этого места прошу поподробнее. – Муха по-хозяйски сел в директорское кресло, закурил.

Я ничего не успел ответить. Дверь в кабинет открылась, и вошла девушка, на вид лет шестнадцати. По ее хрупкому телосложению чувствовалось, что она родилась в бедной, вечно голодающей семье.

«Так вот ты какая, Стелла Мухина! – догадался я. – Наслышан я о тебе, ох как наслышан!»

Приемная дочь Мухи-Цокотухи была длинноволосой платиновой блондинкой с приятными чертами лица. Одета она была в модный замшевый костюм, выгодно подчеркивающий достоинства ее фигуры и скрывающий некоторую природную худобу. Рассмотрев Стеллу вблизи, я нашел у нее только один изъян – нездоровый румянец на щеках, оставшийся на память о трудном детстве.

На свете много красивых девушек и женщин, но ангельской красотой бог награждает только избранных. Стеллу Мухину высшие силы любили. Свою благосклонность к девушке Создатель вложил в ее глаза: огромные, ярко-голубые, всегда печальные и очень-очень добрые. Ради этих глаз хотелось совершить благородный поступок: спасти из огня котенка, довести пьяного до дома, вытащить провалившегося под лед подростка. Глаза Стеллы всегда взывали о помощи, и только черствый душой человек не мог откликнуться на их немой призыв.

– Сережа, тебе пора принять лекарство, – девушка подошла к столу, поставила перед Мухой блюдечко с таблетками.

– Потом, – отрезал кладбищенский властелин, – сейчас я занят.

– Сережа, – ласково увещевала Стелла, – лекарство надо пить по графику.

– Иди к дьяволу! – взревел Муха. – В аду сгори, падла! Ты что, тварь, не понимаешь, что если я занят, не надо ко мне со своими колесами лезть? Сама их жри!

Он схватил блюдце и запустил им в распятие напротив директорского стола. Таблетки разлетелись по полу, одна из них запрыгала по доскам и остановилась у моей ноги.

Стелла постояла секунду, извиняясь за чужую вспышку гнева, грустно посмотрела на меня и вышла за дверь.

– Давай про Хачика! – потребовал разгорячившийся смотритель.

– Имеющий уши да услышит! – ответил я словами из Священного Писания.

– Жалко, Хачика завалили, я бы сейчас его на ножи поставил и все узнал.

– На том свете спросишь у него, как дело было, и почему лидером всей преступной молодежи в городе стал не ты, а ставленник смотрящего Заводским районом.

– Вот ведь крыса! А что он взамен меня предложил?

– Займись черной магией. Воскресишь Вьюгина, он тебе все свои секреты выложит.

– Как разойдемся с Журбиной? – перейдя на деловой тон, спросил Муха.

– Про деньги с ней договаривайся. Отступные она тебе даст, а взносы в общак платить не будет. Если не согласен, я знаю людей, которым ты поперек дороги стоишь.

– У тебя дочка скоро в детский сад пойдет, – прищурив глаза, сказал Мухин.

– О, вот ты как заговорил! – я улыбнулся смотрителю самой доброй улыбкой, на какую только был способен. – Расскажу тебе одну историю. Приходит как-то ко мне человек и говорит, что Муха велел составить список членов семей оперативного состава городского УВД. Логичный поступок, ничего не скажешь. Одной только угрозой похитить ребенка можно поставить на колени кого угодно. Так ведь, Муха? Ты же на это рассчитывал? Теперь послушай меня. Я всегда считал тебя исключительно здравомыслящим человеком, прагматиком. Если бы ты не пошел по воровской дорожке, то давно бы стал секретарем райкома или директором крупного предприятия. Как лидеру нового поколения воров, я тебе хочу дать один совет: не похищай мою дочь – убей ее там, где встретишь! Кости у девчонки на голове тоненькие, как врежешь молотком, так мозги по всей улице полетят. А потом мамашу ее прикончи.

Я резко выхватил из-за пояса пистолет, на лету взвел курок.

– Но помни, Муха, – я навел дуло ПМ ему между глаз, – если я останусь после убийства дочери живой, ты будешь первый, кого я ликвидирую. Она – вторая.

Я показал рукой на первый этаж, где Стелла в отведенном ей закутке плела венки из искусственных цветов.

– Потом – Мария Викторовна, потом Сережа-маленький, потом Леночка. Жену твою не трону, она и так счастья в жизни не видела.

– Ты и про мать мою все знаешь? И про детей? – удивился смотритель.

– Я начал вести картотеку раньше тебя и быстрее среагирую, если придется всю твою родню под корень выкосить, – я щелкнул предохранителем, спрятал пистолет за пояс. – Перед тем как тебя арестовали за связь с малолеткой, ты с дружками обчистил кассу в заводской столовой. Вьюгин хотел тебя посадить за кражу, но Хачик настоял на 119-й статье. Он хотел навсегда подорвать твой авторитет в преступном мире, но просчитался. Все знали, что тебя посадили ни за что. Год назад история повторилась.

– Это ты про нее? – Муха кивнул на пол, на первый этаж.

– Конечно. Ты думаешь, если официально удочерил девчонку… Серега, зачем ты ей такое вычурное имя придумал? До десяти лет она была Светой, потом стала Стеллой. Ее родители на самом деле от водки померли или им помогли?

– Ничего бы у тебя не выгорело, – поразмыслив, заверил Муха.

– Как сказать! Вспомни день рождения Шустера. Вы нанюхались кокаина, ночью поехали в сауну в Кировский район, стали фотографироваться «Полароидом». Дочери у отцов на коленях не сидят! Сколько тогда Стелле было? Пятнадцать? Верный срок по той же статье. Если бы Лучик узнал, что ты погорел на фотографии, тебе после зоны даже гробами торговать бы не доверили. Скажи, стал бы ты доверять человеку, который дважды наступил на одни и те же грабли? Один раз сесть за малолетку – это случайность, два раза – уже система.

– Ты не мог видеть эту фотографию. Я ее сам лично изорвал.

– А клочки куда дел? Компрометирующие фотографии жечь надо, а не в мусорную корзину выбрасывать.

– Ты все врешь про корзину! Это Шустер обрывки собрал и тебе отдал. Нас там четверо было, откуда бы ты про «Полароид» узнал? Или Шустер на тебя работал, или его шлюха. Шустер скопытился от передозировки, а что за шмара с нами была, я уже не помню. Сейчас, как я понимаю, у тебя на меня новый капкан заряжен?

– Оставь Журбину в покое, и мы разойдемся при своих.

– Сегодня ты за барыгу впрягаешься, завтра придешь еще за кого-нибудь стволом трясти. А ты не боишься, что не ребенку, а тебе голову проломят?

– Убить меня – не проблема. Другое дело, как я погибну. Если я схвачу пулю в перестрелке, то меня наградят посмертно, закопают у тебя на кладбище и забудут. А вот если я заполучу нож в спину, то тут вы породите «Белую стрелу», организацию непредсказуемую и беспощадную. Слышал о «Белой стреле»? Если с твоей подачи в городе начнутся убийства, то Лучик тебя за это по головке не погладит. Он – за порядок, а ты про кровавый беспредел намекаешь.

– На хрен тебя, твою «Белую стрелу» и твоего стукача Шустера! – подвел итог встрече смотритель. – Завтра жду Журбину на Новосибирской трассе. На выезде из города, за постом ГАИ, есть поворот на пионерский лагерь, там и поговорим.

Я бросил ему «о’кей» и пошел к выходу.

– Погоди, – остановил меня Муха.

Я обернулся. Смотритель все так же сидел в кресле, но правая рука его была вытянута перед собой. В руке был пистолет «ТТ», направленный мне в голову.

– Прикинь, если рука дрогнет, ты до Журбиной доехать не успеешь, – криво усмехнувшись, сказал он. – Все в этом мире бренно: и ты, и я.

Смотритель спрятал пистолет в наплечную кобуру.

– Теперь мы квиты. Передай своей приятельнице, чтобы приезжала одна, без хвостов и лишних глаз.

Я хмыкнул и пошел на улицу. Объяснять Мухе, что перед стрельбой пистолет надо снять с предохранителя, я не стал.

Через два дня ко мне на работу заехал Касим и сообщил, что конфликт с ворами улажен на выгодных для Валентины Павловны условиях.

Глава 16

Второе января

С Журбиной я встретился в той же съемной квартире в центре города. Валентина Павловна была очень занята: со дня на день она собиралась переезжать на новое место жительства, но для меня нашла свободное время.

– Андрюша, взрывом во «Встрече» не ты занимаешься? – спросила она, запихивая в коробку из-под телевизора женскую демисезонную куртку. – За что их грохнули? Бандитские разборки?

– Из четверых убитых бандитом был только один человек, остальные к преступному миру отношения не имели.

– Демушкин – тот же бандит. Не успела я начать ремонт в главном корпусе «Изумрудного леса», как ко мне тут же прискакали его представители: «Мы хотим от лица «Сибирского объединения ветеранов Афганистана» предложить вам услуги по охране дома отдыха». Ну и кто он после этого? Общественный деятель, что ли? Такой же бандюга, как и Тихон, по-другому не скажешь.

Журбина перестала возиться с курткой, взяла со стола лист ватмана, протянула мне.

– Похожа? – серьезно спросила она.

На представленном рисунке была изображена Валентина Павловна Журбина в образе старухи Шапокляк.

– Происки врагов? – шутливо спросил я.

– Ты ничего не понимаешь! – всплеснула от возмущения руками Журбина. – Я за этот набросок заплатила приличные деньги. Его автор – профессиональный художник-портретист. Я ему целый день позировала.

– Валентина Павловна, у вас нос в три раза меньше, чем на рисунке.

– Не придирайся к мелочам! Нос – это проявление художественного образа, роднящего меня со старухой Шапокляк.

– Почему именно с ней? – я все еще никак не мог уловить полет мыслей Журбиной.

– Старуха Шапокляк – это вечно молодая душой энергичная женщина. Посмотри, как она стильно одета: модное платье, кокетливая шляпка, в руках – ридикюль. У Рафаэля есть картина «Дама с единорогом». У меня будет композиция «Дама с белкой», вот только куда пристроить белочку, я еще не решила.

– Крыска Лариска в образ не вписывается?

– Крысу старухе Шапокляк навязали, чтобы очернить ее в глазах детей. Если бы старушка гуляла с маленькой лохматой собачкой, то ей бы никак не пошла роль отрицательной пакостницы. Я хочу заказать свой портрет в образе старухи Шапокляк. Он будет символизировать мою борьбу против ханжеских устоев нашего общества.

– А кто же притворщики и моралисты? Крокодил Гена и Чебурашка?

– Они самые! Крокодил и его воспитанник неизвестной породы – это воплощение скуки, лицемерия и притворной советской морали. Тугодум Чебурашка в мультфильме похож на придурковатого школьника, а крокодил – это классический бюрократ с партбилетом в кармане. У меня половина знакомых – бывшие крокодилы, чуть зазеваешься – ногу оттяпают.

– В мультфильме крокодил Гена – добряк и мечтатель.

– Ага! Травку на лужайке пощиплет, трубку закурит и мечтает о халяве с эскимо. Ты когда-нибудь ел эскимо?

– Эскимо и бананы – фантомы моего детства. По телевизору их видел, а на вкус никогда не пробовал.

Журбина села в кресло у приставного столика, пододвинула к себе пепельницу, закурила длинную тонкую сигарету.

– Рассказывай, зачем приехал? – по-деловому спросила она.

– Меня интересует Шафиков. Скорее всего, взрыв в кафе связан с его хозяйственной деятельностью.

– Похоже на то.

– Валентина Павловна, для меня Шафиков – это темная лошадка: вынырнул из ниоткуда и в одночасье стал главным богачом в городе. Как ему это удалось?

– Андрей, ты разбираешься в экономических аспектах кооперативной деятельности?

– В общих чертах. Преступления по линии БХСС – не мой профиль.

– Можно подумать, что я специалист по расхищению социалистической собственности, – Журбина вытянула перед собой руку, полюбовалась недавно сделанным маникюром. – Если ты не силен в экономике, я проведу тебе небольшой ликбез по кооперативному хозяйствованию.

Игорь Шафиков родился в обеспеченной семье в Томской области. Отец его всю жизнь занимался лесозаготовками. Сам Игорь до недавнего времени работал по профсоюзной линии в лесотехнической промышленности. Как только профсоюзное движение стало загибаться, Игорь помахал родному Томску ручкой и приехал к нам. Первым делом он осмотрелся и прикинул, куда можно вложить накопленные средства с максимальной финансовой отдачей. Торговля и пошив «вареных» штанов его не привлекали, и он решил сосредоточиться на производстве товаров народного потребления – в начале прошлого года на заводе «Красный металлист» он взял в аренду цех по производству никелированных вилок и ложек.

– Вот бы не подумал, что на ложках можно капитал сколотить!

– Андрюша, не перебивай меня! Я рассказываю тебе принцип кооперативной экономики, а не то, какой Игорь Шафиков был умный. Если ты поймешь принцип извлечения прибыли в производственном кооперативе, то обо всем остальном легко догадаешься сам. Предположим, что отпускная цена одной ложки – 1 рубль. Стоимость ложки составляют: 50 копеек – металл, из которого она сделана, 20 копеек – работа станков и оборудования, 20 копеек – зарплата рабочих, 5 копеек – затраты на электричество и воду. С одной ложки у нас выходит 5 копеек чистой прибыли, которую себе забирает государство. Теперь представь, что ты взял в аренду цех по производству ложек и увеличил отпускную цену каждой ложки с одного рубля до трех. Ложки ты производишь те же самые, но на продажу их выставляешь в три раза дороже. Теперь суть всей кооперативной экономики: металл ты закупаешь по государственным ценам! Принцип понял? За сырье и аренду станков ты платишь копейки, а на выходе получаешь рубли. Считай сам: за металл ты отдаешь по-прежнему 50 копеек, затраты на станки и электричество у тебя не изменились, как были в сумме 25 копеек, так и остались. Зарплату рабочим ты поднял вдвое, до 40 копеек. Аренда производства и налоги обойдутся тебе копеек в 20. Посчитай прибыль.

Я взял авторучку, по памяти записал исходные данные, сложил, вычел.

– У меня получилось 1 рубль 65 копеек! Это моя личная прибыль? Офигеть! Я через месяц работы кооператива буду в деньгах купаться. С каждой ложки полтора рубля в карман!

– Пока государство будет отпускать кооперативам сырье по символическим ценам, деньги можно делать из воздуха. Для видимости на каждой ложке выбей слово «Сибирь» и выставляй их на продажу как свой, фирменный, ни на что не похожий товар.

– А как мои кооперативные ложки будут конкурировать с государственными?

– Пойдешь на базу горпромторга, там товароведом работает дочка Жени Ковалика Альбина. Подаришь Альбине заграничные духи, посидишь с ней в ресторане, и она государственные ложки тормознет на складе, а в продажу выпустит только твои.

– «Мама с папой говорят, в жизни все решает блат», – процитировал я строчку из известного стихотворения.

– Ты понял принцип существования социалистической кооперативной экономики? Теперь от общего – к частному. В этом году Шафиков собирался подписать контракт на поставку металлической столовой посуды в Японию.

– Зачем японцам наши ложки, они же палочками едят?

– Все полученные от Шафикова ложки тут же пошли бы на переплавку. В Японии природных ископаемых нет, а тут ложки – отличный никелированный металл, готовые ручки для японских автомобилей.

– Как японцы должны были с ним расплатиться – в рублях или в йенах?

– В специальных инвалютных рублях. На них Шафиков мог бы закупить в Японии подержанные автомобили и ввезти их в Союз. Представь товарооборот: ложки – инвалютные рубли – «Тойоты» – Владивосток – рубли. Не нравятся автомобили, можешь видеомагнитофоны купить, отдача будет не меньше.

– Кто-то решил дополнить эту схему бомбой в кафе. После смерти Шафикова к кому перейдет его кооператив?

– Вот этого я не знаю. Супруге, наверное.

– Валентина Павловна, можно я задам вопрос личного характера? Почему вы не занялись производством ложек?

– Мне скучно возиться с железяками. Человеческие пороки и слабости – вот что всегда привлекало меня! Пойми, Андрюша, не в деньгах счастье, и даже не в их количестве. Жить в гармонии со своими душевными потребностями гораздо интереснее, чем подсчитывать прибыль с каждой ложки.

– Вы далеко собрались переезжать? – перевел я разговор на другую тему. – Где-нибудь в центре квартиру присмотрели?

– Вот еще! – фыркнула Журбина. – Нужна мне квартира в городе! Я в «Изумрудный лес» перебираюсь. Там славные места: тишина, свежий воздух, сосны, белки, хорошая кухня. Что еще надо для женщины моего возраста?

Ее последние слова потонули в грохоте и свисте – над городом на небольшой высоте прошел вертолет.

– На кладбище полетел, – пояснил я. – Сегодня похороны погибшего во «Встрече» Тихона. Наш генерал решил с воздуха посчитать, сколько бандитов со всей Сибири съедется на траурные мероприятия.

– Андрей, меня в городе больше не ищи. Если понадоблюсь, приезжай в «Изумрудный лес». Надумаешь с девочкой отдохнуть на выходные – всегда, пожалуйста! Лучший номер тебе предоставлю.

На работе меня ждали текущие дела, и я на время отвлекся от «Встречи», переключившись на квартирные кражи, захлестнувшие в последнее время Кировский и Заводской районы города.

«Это орудует одна и та же шайка, – решил я. – Центральный район они старательно обходят, значит, их логово надо искать там… Неплохо было бы махнуть с Альбиной на недельку в «Изумрудный лес». Зимняя сказка: я, она и белки. Днем – прогулки по сосновому бору, вечером – хорошее вино в приятной компании… После гибели Шафикова его вдова становится завидной невестой. Кто первый подкатит к ней, тот больше всего и был заинтересован в смерти кооператора. Как тихо на нашем этаже! Весь личный состав уголовного розыска бросили на похороны для скрытного документирования. Завтра посмотрю фотографии, кто рядом с безутешной вдовой стоял… Альбина – это праздничное шампанское, а в будни принято пить чай. Ничего бы у меня с ней не получилось».

Из сумбурных размышлений меня вывел телефонный звонок.

– Привет! – заговорщицки прошептала Альбина. – Ты как? Все нормально? У меня тоже. Муж сегодня все утро прощения просил, пришлось простить. Андрей, если я в воскресенье вырвусь на пару часов, мы сможем встретиться?

– Позвони в пятницу, и я все планы под тебя перестрою.

– Целую тебя, котик! Жди звонка.

Следом, с разрывом в пару минут, позвонила Наталья.

– Привет! – бросила она бесцветным голосом. – Ты обижаешься на меня? Приходи в эти выходные, мы с Ариной будем тебя ждать.

– В пятницу к нам приезжает московская комиссия, так что выходные я проведу на работе.

– Как ты встретил Новый год? – нисколько не интересуясь ответом, спросила она.

– В одиночестве, без спиртного. Я даже полуночи дожидаться не стал, посмотрел немного телевизор и лег спать.

– Андрей, ты веришь, что с коньяком – это я не специально? Я просто забыла про него, а так бы вынесла тебе, отдала. Приезжай, заберешь свое спиртное и заодно подаришь ребенку куклу.

– Куклы больше нет.

– Как нет? – воскликнула она. – Куда ты ее дел?

– Выбросил в мусорный контейнер около твоего дома.

– Со злости выбросил? Какой же ты непорядочный человек, Андрей! Ребенок-то в чем виноват? Я уже пообещала Арине, что на выходные папа придет с подарком, а ты только о себе думать привык.

– Наташа, не настраивай ребенка против меня! Будет время, куплю новую куклу и приду в гости. Скажи Арине, что папа…

Она не стала меня дослушивать и бросила трубку.

«Судя по всему, новогодняя ночь у Натальи прошла так себе, без видимых результатов, – решил я. – Зря наряжалась, зря каблуками линолеум давила! Не хамила бы мне в подъезде, синусоида была бы к ней более благосклонна».

Айдар вернулся из интерната поздним вечером.

– Ну и клоака же там! – эмоционально высказался он. – Андрей, этот интернат надо оградить забором из колючей проволоки, поставить по периметру вышки с автоматчиками и никого из него не выпускать. Там каждый второй ученик – наш будущий клиент. Прикинь, разговариваю с семиклассниками, и они, на автомате, вместо кровати говорят «шконка», вместо девушка – «бикса». В этом интернате порядки – как на зоне для малолетних преступников. У пацанов даже кастовое деление есть. Наш мальчик, как ты и предвидел, находился в самом низу.

У меня на столе вновь проснулся телефон.

– Это театр драмы? – спросил хриплый мужской голос.

– Это прачечная, – усмехнувшись, ответил я.

– Я набрал номер 5-31-20?

– Вы ошиблись, – я положил трубку, записал телефонный номер, сообщенный мужчиной. В расшифрованном виде он означал время и место, где предлагал встретиться мой самый ценный агент по кличке Итальянец.

– Айдар, без эмоциональных подробностей, что удалось узнать?

– В интернате воспитанники обучаются до восьмого класса. А дальше – аттестат в руки и шуруй на завод подсобным рабочим или иди учиться в ПТУ. Среди юношей все порядки и внутреннее устройство скопированы с зоны, то есть с одной стороны – актив, во всем поддерживающий администрацию, с другой – «отрицалово» – шпана, твердо решившая после окончания интерната пойти воровать. Наш Борис Прохоренко формально числился в активе, но фактически был ни там, ни тут – есть в интернате прослойка слабоумных забитых учеников, которые сами по себе. Среди девочек иерархия другая. На самом верху у них те, кто уже имеет взрослого любовника за пределами интерната. Переспать с преподавателем или сторожем среди учениц престижным не считается, это удел замарашек и некрасивых девочек. Ни парни, ни девушки перспектив выбиться в люди не имеют. Предел мечтаний у юношей-активистов – поступить в техникум, а оттуда – сразу же в армию, на государственное обеспечение. Девушки грезят богатыми любовниками или состоятельными мужьями.

О внутреннем распорядке. В течение учебной недели воспитанники обязаны проживать в интернате, на выходные их могут забирать домой родители. Формально, в будние дни выход с территории интерната без сопровождения взрослых запрещен. На практике – там проходной двор: когда хочешь, тогда и уходи. Единственное неудобство для гуляк – это то, что интернат в десять вечера закрывают на замок, и воспитатели идут по спальням считать учеников по головам. Никакого наказания за отсутствие на вечерней проверке нет, отчислить из интерната воспитанников не могут. Небольшой штрих, могущий иметь отношение к нашему делу: если ты задержался в городе, можешь попасть в интернат через незапертое окно на первом этаже.

Теперь о пацане. Он реально был не от мира сего и мечтал о карьере хоккеиста. Кататься на коньках не умел, от физкультуры был освобожден по состоянию здоровья, но всех убеждал, что как только ему попадется хороший тренер, так он станет вторым Харламовым или Фетисовым. Все свободное время зимой Прохоренко проводил возле хоккейных коробок, смотрел, как играют другие. Друзей среди сверстников или взрослых у него не было. Единственный человек в интернате, с которым он поддерживал более-менее товарищеские отношения – это ученица шестого класса Лена Майкова. Я навел о ней справки. Лена пока пребывает в нейтральном статусе.

– Что это значит? – уточнил я.

– По неписаным интернатским законам, пока у девочки не появляются выраженные первичные половые признаки или пока она не начнет жить половой жизнью, она будет числиться в разряде «дети». Наименование, конечно, условное, но суть такая: хочешь быть взрослой и общаться на равных со старшеклассниками – переспи с кем-нибудь.

– Если бы эта Лена поднялась в интернатской иерархии на ступень выше, то Прохоренко перестал бы для нее существовать?

– Естественно! Их общение – это союз «бесполой» девочки и отвергаемого всеми мальчика.

– Ты с ней напрямую еще не говорил? Завтра в управление можешь не приходить, сразу же поезжай в интернат и начни работать с девчонкой. Возможно, через нее мы найдем выход на «тренера» с бомбой.

Глава 17

Третье января

Утром в среду в кабинете Малышева мы рассматривали фотографии, сделанные скрытой камерой на похоронах Яковлева, Тихона, Шафикова и Демушкина.

Самые шикарные похороны были у Тихона. Его похоронили на центральной аллее старого городского кладбища, закрытого для новых захоронений уже лет десять. Снимки с вертолета получились расплывчатые, людская масса слилась на них в единое целое, зато автомобили у ограды получились как на картинке – бери карандаш и считай.

– Начальник областного ГАИ вчера доложил генералу, что легковых автомобилей на похоронах Тихона было больше двух сотен, – прокомментировал аэрофотоснимки Малышев. – Из других областей прибыло не меньше ста машин.

– Сколько там примерно было народу? – спросил Клементьев.

– В церкви на отпевании присутствовало около пятисот человек, а на кладбище собралось более двух тысяч. Практически все кооператоры города послали на кладбище своих представителей с венками. Посмотри на его могилу – настоящий холм из живых цветов и венков.

– Судя по цветам и провожающим, Тихон был самым достойным человеком в нашем городе, – сказал я. – Представляю, какое шоу они устроят на похоронах Лучика. Кто этот мужчина в дубленке рядом с Почемучкой?

– Московский вор в законе Сундук, – ответил Малышев, – личный представитель Япончика. Сегодня вечером он собирает наших воров на сходняк, будет уточнять, кого они выдвинут на место Тихона и кто будет преемником Лучика. Вот интересная фотография – «Отец и заплаканная дочь скорбят по безвременно ушедшему дяде Тихону».

На фотографии, сделанной с большого расстояния длиннофокусной фотоаппаратурой, были запечатлены Муха-Цокотуха и Стелла. Муха стоял рядом с гробом, а Стелла, прижимающая к глазам платочек, как бы пряталась у него за спиной от стоящего напротив человека. Одета дочь смотрителя была подчеркнуто скромно: в пальто с воротником из искусственного меха, на голове вместо модной меховой шапки – шарф.

– Подрастет девочка, так же будет плакать на похоронах Мухи, – постучав пальцем по фотографии, сказал Малышев. – Расскажу вам одну историю, она буквально на днях произошла. Муха нанюхался какой-то дряни, повздорил со Стеллой и дал ей пощечину. Она заплакала, взяла лукошко с маленьким котенком и пошла на «новый» участок кладбища. Там, в вырытой экскаватором могиле, хоронили пятерых бродяг – гробы составили в рядочек, и бульдозер смахнул на них грунт… Стелла под ковш бульдозера бросила корзинку, а потом ревела до вечера, оплакивала котенка.

– Я бы на месте Мухи убил ее к чертовой матери, – сказал я. – Вырастет, оперится и самого Муху велит закопать живьем. Она двуличная: снаружи – ангел, а в груди – сердце из гранита.

– Ничего не будет! – уверенно заверил Клементьев. – Без Мухи она – Никто и звать ее – Никак.

– А Муха что, в семье потомственных воров родился? – возразил я. – У него мать – учительница начальных классов! С такой мамашей путь наверх заказан, однако он поднялся, и никто из авторитетов преступного мира его маманей не попрекал.

– Муха – мужчина, а Стелла – женщина. По понятиям, она свою шайку создать не может.

– По каким понятиям, Геннадий Александрович, вы это о чем? Стелла с десяти лет в перевернутом мире живет. Она выросла на кладбище, для нее похороны – привычная каждодневная рутина.

– Хватит вам! – стукнул ладошкой по столу Малышев. – Смотрим остальные фотки.

Демушкина хоронили с воинскими почестями. На лицах его соратников по Союзу ветеранов Афганистана читалась холодная решимость отомстить убийцам. С похорон Яковлева было только две фотографии – снимать там было нечего: скучные люди, казенные венки. Шафикова после гражданской панихиды увезли хоронить в Томск.

– Где его жена? – спросил я.

– Вот эта, наверное, – предположил Малышев, показывая на женщину в приталенной светлой дубленке. – А может, эта или другая. Вот эта, молодая, судя по всему, дочь покойного, а этот мальчишка – его сын. Кто их мать – непонятно.

У изголовья покойного, понурив головы, стояли три женщины примерно одного возраста. Мужчин рядом с ними не было.

«Или вдова еще не определилась с преемником мужа, или у нее никого нет, – решил я. – Вариант: мужик есть, но до поры до времени они будут скрывать свои отношения».

Просмотр фотографий ничего существенного нам не дал.

В половине одиннадцатого я пришел на конспиративную квартиру на улице генерала Ватутина. Проживающий в ней старик при моем появлении собрался и ушел. Отсутствовать он должен был не менее часа. Если бы старика не было дома, я открыл бы дверь своим ключом и задернул бы шторы в спальне, что для хозяина означало: «Вход запрещен». За пять минут до полудня на углу соседнего дома появился неброско одетый мужчина. Он остановился, закурил. Я открыл форточку на кухне: «Все в порядке, можешь заходить».

Итальянцу было сорок девять лет, из них почти шесть он работал на меня. В наших отношениях было два перерыва: когда я отбывал ссылку в Верх-Иланске, и когда Итальянец сел на год по пустяковому делу. Завербовал я Итальянца в 1982 году, через пару месяцев после окончания Омской высшей школы милиции. В Заводском РОВД о его вербовке знал только Вьюгин.

– Как тебе это удалось? – спросил изумленный Сергей Сергеевич. – Вербовка такого агента – это высший пилотаж.

Я скромно отмолчался, рассказывать о вербовке было нечего. Итальянец сам предложил стать моим агентом.

– Пока ты молодой и мозги у тебя не замусорены, мы можем продуктивно поработать, – сказал он. – Мои условия – «свободный поиск», полная зарплата, контакт в одни руки. Кроме тебя, я ни с одним ментом разговаривать не стану.

За время нашего сотрудничества я дважды спасал Итальянца от тюрьмы. Помог бы и в третий раз, но он сам отказался: «Мне надо попасть в зону, должок одному фраеру отдать». Свою первую судимость в далеком 1957 году Итальянец получил за соучастие в убийстве, так что как он собирался отдавать долг, я спрашивать не стал.

Итальянец вошел в квартиру, крепко пожал мне руку.

– Что-то стряслось? – спросил я.

– Взрыв во «Встрече» ты за событие не считаешь? – усмехнулся он.

У Итальянца была привычка часто и иногда невпопад усмехаться. Например: «Что ты куришь? «Родопи»? Ну, ну…» Вот и понимай, как знаешь, что означает это «ну-ну», сопровождаемое кривой ухмылкой.

– Я с этим взрывом спать ложусь и с ним встаю, – ответил я.

– У нас то же самое, – Итальянец усмехнулся, закурил. – Вчера на поминках Тихона выступил Почемучка. В присутствии всех воров и авторитетов он говорит: «Я клянусь памятью Тихона, что все, повинные в его смерти, будут установлены и ликвидированы». Следом встает Муха и толкает такую речь: «Если к смерти Тихона причастны менты, всех на ножи поставим, никого не побоимся». Тут я воспользовался перерывом и позвонил тебе, стрелку забил. Вернулся, меня Муха к себе на кладбище потащил, кокаин нюхать. Я ему сто раз говорил: «Муха, я коксом не балуюсь», но он, сам знаешь, как привяжется, так не отстанет. Короче, приехали на участок, пришла эта сучка Стелла, принесла порошок. Муха нюхнул, дал всем по кругу по «дорожке» пройтись. Потом, смотрю, он похорошел, глаза заблестели, язык развязался. Я уже думал уходить, как Муха говорит: «Есть у нас в городе ментовская шайка, называется «Белая стрела». Если Тихон – это их рук дело, то я знаю, с кого начать». Муха думает с тебя начать, Андрей Николаевич.

– Вот дебил! – выругался я. – Был у меня с ним базар про «Белую стрелу», но совсем в другом русле. Скажи, Муха меня считает членом «Белой стрелы» или он думает через меня информацию о ней получить?

– Муха считает тебя за темнилу, мол, ты в курсе «Белой стрелы», но всем лапшу на уши вешаешь, что ее вообще не существует.

– Итальянец, мы знакомы много лет. Клянусь тебе, я ничего конкретного о «Белой стреле» не знаю, так, слухи одни. Приезжал ко мне дружок из Новосибирска, у них, говорит, она есть, а у нас… У Мухи, что, ума не хватает сообразить, что по легенде «Белая стрела» первой кровь не проливает?

– Муха только обдолбанный понты пуляет, а как протрезвеет, осторожнее станет. Без разрешения Лучика он в пузырь не полезет, а вот на разговор тебя вызвать может.

– Спасибо, что предупредил. Что по поводу Стеллы скажешь?

– Андрей Николаевич, мне кажется, что только мы с тобой вдвоем ее раскусили, для остальных она, как в детстве, – хрупкий безобидный ангелочек. Муха в последнее время орет на нее, но если кто на девчонку посмотрит, у него шерсть дыбом встает. Когда Стелла нам кокаин принесла, один бродяга улыбнулся ей, так Муха от ярости аж зарычал, затрясся, как припадочный.

– Я думаю, дело будет так: еще пару лет Муха с ней поиграет и новую девчонку найдет. А Стеллу переведет в разряд домработниц или замуж выдаст. Если она уйдет от него в другую семью, Муха перекрестится и свечку в церкви поставит. А если она от него унижение примет, то Мухе – конец.

– Думаешь, она убьет его? – с сомнением спросил Итальянец.

– Сто процентов! У Стеллы раздвоение личности: она прирежет Муху и будет искренне навзрыд плакать на его похоронах. Меня тут убеждали, что Стелла не сможет свою банду создать. Запросто! Сейчас перестройка, воровские понятия изменились, но не это главное. Плевала Стелла на все понятия! Она выросла среди воров, но воровской мир для нее чужой. Если она создаст свою банду, то это будет нечто совершенно нового типа.

– Я бы к ней в подельники не пошел, – усмехнулся Итальянец.

С конспиративной квартиры я вернулся в управление и узнал неприятную новость: по приказанию заместителя прокурора области Шальнева задержали в качестве подозреваемого швейцара кафе «Встреча» Самошкина.

– Зачем они это сделали, он ведь еще полторы недели должен был в ИВС сидеть по административному аресту? – спросил я у Клементьева.

– Завтра из Москвы в прокуратуру проверяющие приезжают. Шальнев хочет им пыль в глаза пустить, мол, у нас есть реальный подозреваемый! Он ведь ничем не рискует. Не подтвердится участие Самошкина в групповом убийстве – освободит его из тюрьмы. Своя рука – владыка!

– Везде такая ерунда! – присовокупил я. – Воры хоронят своих лидеров на закрытых кладбищах, прокуроры – кого хотят, того арестовывают, а кого хотят – того освобождают. Не выживет Самошкин в следственном изоляторе. Вчера Почемучка поклялся убить всех причастных к взрыву в кафе, а тут такой случай, как не ответить делом на его призыв? Как только Самошкин заедет в общую камеру, тут же какой-нибудь прыткий арестант его грохнет и будет этим гордиться. За воровское дело на убийство пошел! Это не бытовуха, это престижно.

– Я договорился с начальником тюрьмы, чтобы они содержали Самошкина в одиночке. Он вроде бы согласился.

– Откуда в нашей тюрьме одиночные камеры? – удивился я.

– В карцере держать будут. Других одиночек нет.

– Если следствие затянется месяцев на пять-шесть, у Самошкина крыша съедет. Полгода в одиночке – он сам с собой разговаривать начнет.

– Тогда на него всех собак повесят и объявят организатором взрыва.

– Когда они опознание думают проводить?

– Завтра все наши фотографии к Самошкину привезут. Сколько в нашем управлении народу работает? Человек триста, не меньше? Привязала нас какая-то сволочь к этому взрыву. Не могли они пульт от бомбы к областному УВД подкинуть! Пускай бы Самошкин областных боссов опознавал, а то с нас решили начать.

– Никого он не опознает, – уверенно сказал я. – Ни один идиот в своей собственной форме на убийство не пойдет.

– Я так же думаю, – согласился Клементьев. – Скажу больше: если взрыв – дело рук настоящих ментов, то после убийства пятерых человек им сам бог велел в швейцара обрез разрядить. После такого дела оставлять в живых главного свидетеля как-то неразумно.

Вечером появился Айдар. Весь день он проработал без обеда, оголодал. Докладывая мне о результатах работы с девчонкой, Далайханов жадно поедал «Майские» булочки с повидлом.

– Лена эта, Майкова, она тоже с «гусями»! Прикинь, она меня на полном серьезе спрашивает: «Какой мазью надо грудь мазать, чтобы сиськи быстрее выросли?» Я вначале ничего не понял, стал осторожно интересоваться, зачем ей это? Она говорит: «Надоело плоскодонкой быть, хочу, чтобы со мной старшие мальчики дружили».

– В Верх-Иланске старухи советовали озабоченным девчонкам куриным пометом грудь мазать.

– Андрей, о чем ты говоришь! Если бы я ей про помет заикнулся, она бы попросила достать его. Она шуток не понимает. Прикинь, сидим мы втроем: девчонка, я и Кравцова, инспектор ИДН. Когда девчонка начала про грудь говорить, инспекторша покраснела, не знает, куда глаза спрятать, а Лена эта шпарит: «Хочу грудь, как у нашей учительницы Надежды Григорьевны».

– Весело у вас было.

– Еще как! Она у инспекторши при мне спрашивает: «У вас лифчик какого размера?» Кравцова на меня смотрит, я ей показываю: «Отвечай, не скажешь – обидится».

– Как я понимаю, Лена Майкова – девочка, к фантазиям не склонная?

– Прямолинейная, как указка в школе… Короче, она видела «тренера».

– Да ты что?! А чего раньше молчал, лифчиками мне голову морочил? Где она его видела? Кто он такой?

– Не спеши, я обо всем сейчас расскажу. Лена и Боря Прохоренко стали общаться с начала учебного года, до этого он ее считал слишком маленькой. Лена первая пошла с ним на контакт, предложила поцеловать ее. Боря первый раз в жизни поцеловал девочку и раскрыл перед ней свою душу, а в душе этой нет ничего, кроме мечты любыми путями вырваться из интерната и стать великим хоккеистом. Лена поддерживала его в мечтаниях. Она ведь вполне серьезно считает, что если человек решил стать выдающимся спортсменом, то обязательно им станет. Для нее никаких проблем в выборе жизненного пути нет: захотел стать космонавтом – поезжай на Байконур, лезь в ракету и лети на Луну. Сама она, кстати, хочет быть билетершей в кинотеатре.

– Поближе к «тренеру», не отвлекайся.

– Наступила зима, Боря с Леной стали вечерами сбегать из интерната и ходить в соседние дворы, смотреть, как пацаны в хоккей играют. Где-то в начале декабря Боря говорит, что познакомился с настоящим хоккейным тренером, и тот возьмет его в некую спортшколу с хоккейным уклоном. Лена, естественно, поверила и даже не стала спрашивать, кто этот тренер, где с ним Боря познакомился и в какую спортшколу он его переведет. Недели за две до Нового года, в субботу, Лена и Боря гуляли по городу и около спортобщества «Динамо» встретили этого тренера-хоккеиста. Рассказываю, как это было. Мальчик и девочка идут через дворы на стадион «Металлист» посмотреть тренировку хоккеистов. Проходят мимо спорткомплекса «Динамо». С крыльца «Динамо» спускается мужик, машет им рукой и кричит: «Боря, завтра жду тебя на нашем месте!» Пока Боря открывал рот, чтобы ответить, мужик сел в автомобиль и уехал. На этом все.

– Она запомнила «тренера»?

– Божится, что опознает при встрече, а словесно описать не может.

– Что она о нем помнит?

– Мужчина, старше тридцати лет. У нее все мужики старше тридцати лет пребывают в одном возрасте – «взрослый дядька». Одет в куртку «аляска» и меховую шапку. Русский, усов и бороды нет. Андрей, под это описание хоть кто подходит. По машине тоже ничего не вычислить: «Жигули», то ли «пятерка», то ли «семерка», бордового цвета. За рулем сидел водитель, а «тренер» сел в автомобиль как пассажир на переднее сиденье.

– На другой день Боря пошел на встречу один?

– Ты очень догадлив, Андрей Николаевич! Боря сходил на встречу, и «тренер» его отругал, что он в мужские секреты девчонку посвящает. С этого момента Прохоренко замкнулся и больше со своей подружкой не общался.

– Боря о чем-нибудь, кроме хоккея, с ней разговаривал?

– Ни-о-чем! – по слогам ответил Далайханов. – Она хотела целоваться-обниматься, а он думал только о клюшках и шайбах. Андрей, я вымотался за день, есть хочу, отпусти меня домой.

– Иди.

Далайханов быстро собрался. В дверях я остановил его:

– Айдар, так у Татьяны Кравцовой какого размера бюст?

– Да пошел ты!

Мой друг и коллега хотел со злости хлопнуть дверью, но вспомнил, что мы сидим в одном кабинете, и общую дверь ломать не стал – аккуратно прикрыл ее за собой и пошел домой.

Глава 18

Вербовка

Проверяющие из Москвы прилетели в пятницу поздно вечером. Для перестраховки суббота была объявлена в городском УВД рабочим днем. Проводив Малышева в областное управление знакомиться с членами московской комиссии, я отправил Айдара в Центральный РОВД и занялся текущими делами.

Маша Ивлева пришла к двенадцати часам. Одета она была по-студенчески демократично – в свитер и джинсы.

Удивительное дело: в платье у Маши была соблазнительная девичья фигура, без платья она тоже была хороша, а в джинсах и свитере выглядела как манекен, на который напялили одежду на два размера больше. Куда только все округлости исчезают? Девушка та же, а смотреть не на что.

– Цени мое отношение! – сказал я, усаживая Ивлеву за стол Далайханова. – Я дал тебе выспаться в выходной день.

– У меня с утра занятия в институте были, – безразличным тоном ответила Маша.

– Я вижу, ты не в духе. Что-то случилось?

– Да, так, свои проблемы, – нехотя ответила она.

– Что же, поговорим о проблемах, – я взял стул, сел напротив нее. – Мы живем в динамичном мире, Маша. Все вокруг меняется, то, что было белым, вдруг становится черным, а тот, кто был тебе другом, может стать злейшим врагом. Перестройка! Надо учиться выживать в новых условиях.

Ивлева с интересом посмотрела на меня. Я, приободряя девушку, по-товарищески улыбнулся. Она кончиками губ улыбнулась в ответ. Обычная этика – нельзя сидеть, как бука, если тебе участливо улыбаются. Это невежливо.

«Время! – решил я. – Норматив – двадцать минут. Энергетически Маша на спаде, я сломаю ее в одно касание».

– Маша, – продолжая улыбаться, сказал я. – У меня к тебе есть одно не совсем обычное предложение: я хочу, чтобы ты стала моим секретным агентом.

Она открыла рот, чтобы запротестовать, но я опередил девушку.

– Слушай меня внимательно, – стальным голосом я вдавил Машу в кресло, – и запомни: когда я говорю о деле, принято молчать. Потом выскажешься, а сейчас помолчи и послушай. Секретный агент – это не стукач, а разведчик в тылу врага. Мы живем в эпоху небывалого роста преступности. На смену мелким шайкам и бандам приходят целые корпорации преступников. Из-за непродуманных действий правительства в развитии преступности в нашей стране произошел опаснейший регресс. До перестройки «американская» преступность появлялась в нашей стране с отставанием на двадцать лет. Пример: всплеск наркомании в США пришелся на конец 1960-х годов, у нас наркомания начинает развиваться только сейчас. «Беловоротничковая» преступность в США стала явлением год-два назад, значит, у нас она появится где-то после двухтысячного года. Вроде бы все понятно: смотри на тенденции развития преступности в Америке и готовься к их появлению в СССР. Но Горбачев со своим «сухим» законом отбросил все назад. Он вверг нас в американский 1930 год – во времена расцвета бутлегерства и рэкета. В эти годы в Америке происходит становление организованной преступности, общенациональную известность получают мафиози: Аль Капоне, Лаки Лучано, Альберто Анастазия. Посмотри вокруг – мы живем во времена становления нашей, отечественной мафии. Вместо Аль Капоне у нас – Лучик, а роль отморозка Анастазия готов играть Муха-Цокотуха. Что ты так смотришь на меня, Машенька, имена знакомые услышала? Запомни, девочка, если мы не сломим хребет организованной преступности или хотя бы не будем держать их в узде, то скоро они захватят власть, везде рассадят своих ставленников, и тогда все мы будем жить, соблюдая воровские законы и понятия. Поверь мне, я в мире, где правит мафия, выживу, а ты – вряд ли.

Я достал сигареты, закурил. В вербовке между патетическим началом и разговором по существу должен быть небольшой временной перерыв. Будущий агент должен осознать, что ему предлагают заниматься делом государственной важности, а не ябедничать на хулиганистых соседей.

– Существует несколько методов вербовки, – продолжил я. – Первый: угрозы и шантаж. Делается он так. Представь, Маша, что я напишу официальное письмо в твой институт, где укажу, что гражданка Ивлева не только сама занимается проституцией, но и втягивает в это позорное дело других студенток. Даю гарантию: после письма тебя отчислят, и ты потеряешь место в общежитии. Родни в нашем городе у тебя нет, Ковалик твоей судьбой заниматься не станет, и тебе придется вернуться в далекий поселок Горняк. Что такое жить в поселке, я знаю. Одна асфальтированная улица, коровы под окнами, туалет во дворе. Если в дом проведена холодная вода, то это счастье, на колонку трижды в день бегать не надо. Ты не забыла, Маша, как с коромыслом за водой ходить? Корову доить не разучилась?

Второй метод: я предлагаю тебе защиту и покровительство. Всегда и везде ты будешь ощущать за своей спиной мощь и силу МВД. Есть глупые люди, которые считают, что за последние год-два милицию превратили в половую тряпку, о которую кто хочет, тот и вытирает ноги. Это не так. Мы как были могущественной организацией, так ею и остались. Мы всегда в трудную минуту сможем прийти на помощь, и если кто-то из мафиози будет принуждать тебя работать на себя, то я знаю, как любому бандиту можно ударить по рукам.

Еще один ход – нестандартный. У нас с тобой, Маша, сложились определенные личные отношения. Ты нравишься мне как девушка, как к человеку я испытываю к тебе симпатию. Мне не хочется, чтобы ты в один прекрасный момент попала в дерьмовую ситуацию и встала перед выбором: быть профессиональной проституткой или лишиться своей природной красоты и привлекательности. Знаешь, как бандиты делают? Если ты отказываешься от их предложения, они бритвой по щекам чирк-чирк, и ходи с лицом Квазимодо.

Я взял со своего стола чистый лист бумаги, положил перед Ивлевой.

– Выбор за тобой, Маша. Я ни к чему тебя не принуждаю. Я предлагаю сотрудничество на конфиденциальной основе.

– Если я откажусь, ты напишешь мне в институт? – глядя мне в глаза, спросила Маша.

– Нет. Мало того, если ты откажешься на меня работать, то я не перестану к тебе хорошо относиться и всегда приду на помощь в трудной ситуации. Таковы, Маша, мои странные жизненные принципы.

Она глубоко выдохнула, взяла авторучку.

– Что нужно написать?

Я продиктовал Маше текст обязательства, взял с нее подписку о неразглашении данных, полученных ею при выполнении секретных заданий. Вся вербовка, от первой до последней детали, заняла семнадцать минут.

– Теперь, Маша, напишем первое агентурное сообщение. Что ты рассказывала про гомосексуалиста из горкома ВЛКСМ? Я думаю, у нас получится привязать его к взрыву во «Встрече».

– Как мы его привяжем? – удивилась Ивлева.

– Ты, Маша, пиши, а я потом подумаю, как гомика пристегнуть к взрыву. Он ведь сидел в одном кабинете с Яковлевым? В этом что-то есть… Муть, конечно, но иногда из мути прорастают здравые ростки. Пиши: «Из разговора со знакомыми мне стало известно, что бывший работник городского комитета ВЛКСМ Лаберт является скрытым гомосексуалистом. Во время работы в горкоме он неоднократно предлагал совершить акт мужеложства…»

Я заглянул в текст сообщения, присмотрелся.

– Маша, ты что пишешь! Какое еще мужеловство? Я разве так продиктовал?

– А как еще? Он же мужиков ловит, себя предлагает. Это и есть мужеловство, – она обиженно посмотрела на меня. – Переписывать?

– Да ладно, так оставь! Давай дальше.

По окончании работы с документами Маша кивнула на стол с бумагами:

– Кто еще будет знать об этом?

– Считай, что никто. Для моего начальства ты будешь обезличенным агентом. Кстати, тебе надо выбрать псевдоним, которым ты будешь подписывать сообщения.

Впервые за все время разговора в глазах Ивлевой появился неподдельный интерес:

– Какой я могу выбрать псевдоним?

– Любой, но желательно не очень вычурный. Подписываться «королева Марго» я бы не советовал.

– Можно, я буду «стрекозой»?

– Без проблем! В конце всех документов, что мы сегодня составили, напиши «агент Стрекоза».

– Как мне теперь к тебе обращаться? – спросила Ивлева, поставив автографы.

– Если мы вдвоем, то по имени и на «ты». В присутствии посторонних будем соблюдать дистанцию. Естественно, при наших общих знакомых, например, при Альбине или при Айдаре, шифроваться не надо. Это будет выглядеть неестественно и подозрительно.

– Откуда ты знаешь, что я приехала из поселка Горняк?

– Я занимаюсь работой с людьми. Человек – это прежде всего его биография. Теперь, Маша, я преподам тебе азы скрытой связи. Вот лист, на нем указаны пять точек в городе, где мы сможем встретиться один на один. В конце листа расшифровка телефонного номера. На практике связь через телефонный номер выглядит так: ты звонишь ко мне в кабинет и спрашиваешь некое учреждение, в которое обычно звонят очень редко. Что предложишь?

– Балетную школу.

– Отлично! Ты позвонила мне в кабинет и спрашиваешь: «Это балетная школа?» Тебе отвечают: «Нет. Позвоните по телефону 3-21-15». Расшифровываем.

Маша посмотрела в листок с инструкцией по расшифровке.

– «3» – это отдел политической литературы в центральном книжном магазине. «2» – день недели. «11» – время встречи, «5» – минуты, исчисляемые в десятках.

– Молодец! – похвалил я. – Теперь все словами.

– По телефонному номеру 3-21-15 мне назначена встреча в условном месте № 3, во вторник, в одиннадцать часов пятьдесят минут.

– Встреча в книжном магазине – транзитная. Пока ты будешь стоять у книжных полок, у нас будет буквально пара минут для общения. Обычно транзитную встречу назначают, чтобы узнать, все ли в порядке, и передать короткое письменное сообщение. Делается это так. Я прихожу заранее и проверяю обстановку. Если все в порядке, то выставляю условный знак. Сейчас зима. Условным знаком будет отсутствие у меня шапки на голове. Убедившись, что препятствий для встречи нет, ты подходишь к моим полкам и рассматриваешь выставленную литературу. Вполголоса я передаю тебе сообщение, а ты, так же тихо, информируешь меня о своих делах. У тебя на глазах я вкладываю в книгу лист с зашифрованным заданием и ухожу. Ты, выждав несколько минут, берешь ту же книгу и забираешь сообщение.

– А если кто-то другой захочет взять эту же книгу?

– Маша, в отдел политической литературы заходят или психи, или студенты. Психа я сразу же вычислю, а студент в брошюрках копаться не станет, он точно знает, что ему задали конспектировать.

– Мне надо все это выучить? – спросила Ивлева, показывая листок с инструкциями.

– Только основное, я подчеркнул его красной пастой.

– Андрей, мне все это напоминает игры в шпионов.

– Осторожность – мать безнаказанности. Чем тщательнее ты продумываешь каждый свой шаг, тем меньше шансов, что тебя разоблачат. Я предпочту усложнить условия встречи, лишь бы на тебя не пала тень подозрения.

Она спрятала инструкции в карман джинсов.

– Андрей, сейчас, когда я все подписала, почему ты не спрашиваешь, какие у меня отношения с Евгением Викторовичем?

– Зачем? Я не собираюсь вмешиваться в твою личную жизнь. Я умею разделять служебный интерес и праздное любопытство.

– Я еще вот что хотела спросить… – она собралась с духом, посмотрела мне в глаза, но как задать вертевшийся на языке вопрос, не знала.

Я улыбнулся моему новому агенту как старший, более опытный товарищ.

– А это уж как пожелаешь! Тайная работа никаких дополнительных обязательств на тебя не накладывает.

После ее ухода я стал заполнять вводную часть личного дела агента «Стрекоза» и на первых же строках встал в тупик.

«По какой линии у меня будет работать «Стрекоза»? По уму, ее профиль, – это хищения социалистической собственности. Но мне-то линия БХСС даром не нужна, меня ни торгаши, ни кооператоры не интересуют. Линия «проституция» не существует, так как у нас в стране нет проституток. Организованной преступности тоже нет. Чем же заняться моей Стрекозке?»

Я закурил, подошел к окну. На дереве напротив моего кабинета сидела большая серая ворона. Вдоль подъездов соседней пятиэтажки мужик в тулупе тащил санки с мешком картошки. Шустрые мальчишки, один за другим, залезли на гаражи и стали подыскивать место для прыжков в сугроб. Ворона, подпрыгнув на ветке, расправила крылья и улетела.

Я вернулся к столу и уверенно написал:

«Агент «Стрекоза». Линия работы – организованная преступность во всех ее проявлениях. Прикрытие агента – занятие проституцией. Задание первое: установить связь между погибшими во время взрыва в кафе «Встреча» Якушевым и Демушкиным».

Телефон на моем столе зазвонил.

– Анечка, привет! – прощебетала Альбина. – Дорогая, я завтра ну никак не смогу! Не обижайся, увидимся в другой раз, когда у меня со временем посвободнее станет. Ты не ходила в новую парикмахерскую? Я там вчера маникюр делала, зря деньги отдала.

Минуты три Альбина рассказывала мне про маникюр, лак и полировку ногтей. Трещала она без умолку, лишь изредка давая мне возможность вставить «да» или «нет».

– Чмоки-чмоки, дорогая, увидимся! – попрощалась она.

«Интересно, – подумал я, кладя трубку на место. – От таких разговоров рога растут или нет? Ходит по квартире муж Сергей и не подозревает, что его благоверная вовсе не с подругой разговаривает».

Ближе часам к пяти вернулся Малышев. К себе он пригласил меня и Клементьева.

– Познакомились мы с москвичами, – сказал Николай Алексеевич. – На первый взгляд мужики здравые, на жизнь смотрят реально, без казенщины. В самом начале их бригадир сказал: «Коллеги, мы приехали не учить вас жизни, а посмотреть, по какому пути в регионах будет преступность развиваться». Еще он сказал, что после сумгаитских событий в Кремле пересмотрели свое отношение к российской милиции. В Сумгаите, как только началась резня, местная милиция или в сторону отошла, или вместе с погромщиками за армянами охотилась. Время «бронированных мундиров» прошло! Полыхнет по всей стране – кроме как на нас да на армию, надеяться больше не на кого. По графику, в четверг с проверкой к нам придут два человека.

Малышев достал из кожаной папки письмо, подписанное начальником горпромторга, и протянул его мне:

– Андрей Николаевич, в понедельник получишь в кассе материальную помощь на весь отдел и поезжай на базу за водкой. Накладные оформишь на месте.

Я глянул в письмо.

– Сколько получать? Два ящика водки? – изумился я. – Москвичи не сопьются, сорок бутылок за неделю выпить?

– Скажи спасибо, если не придется в горисполком за вторым письмом идти. Это-то кое-как выклянчил.

– Водка лишней не бывает, – заверил меня многоопытный Клементьев.

– Что у нас с «клубком»? – вернулся к текущим делам Малышев.

– Начну я, – поднял руку Геннадий Александрович. – Вчера следователь прокуратуры провел опознание по фотографиям всех сотрудников УВД. Самошкин, естественно, никого не опознал, но отложил в сторону восемь фотографий, мол, эти ребята похожи на тех, что приходили в форме в кафе. Я скажу свое мнение: он все врет. Не было никаких ментов во «Встрече». После взрыва, впопыхах и в кутерьме, Самошкин придумал подходящую версию, а как точно выглядели мнимые милиционеры, не определился. Сейчас он пытается подогнать выдуманных им ментов под предложенные фотографии. На что он надеется, я не знаю.

– Ничего ему прокуроры предъявить не смогут, – высказал свое мнение я. – Посидит с полгода да выйдет на свободу.

– Андрей Николаевич, ты сам-то веришь в то, что говоришь? – укоризненно посмотрел на меня начальник городского розыска. – Он и месяца в СИЗО не просидит – прикончат.

– Я попробовал выйти на Почемучку, – продолжил Клементьев. – Хотел его попросить, чтобы оставили Самошкина в живых, дали нам шанс с ним поработать. Бесполезно. Он даже разговаривать со мной не стал. Вся надежда, что Самошкина с первого же дня закроют в карцер, и он будет сидеть один.

– С опознанием все понятно. Андрей Николаевич, что у тебя?

– В спорткомплексе «Динамо» на постоянной основе работает двенадцать молодежных спортивных секций. Вход в здание спорткомплекса свободный, никакого учета посетителей нет в принципе. Я поинтересовался в спортотделе областного УВД, сколько у нас в городе проживает профессиональных спортсменов, числящихся за областным советом «Динамо». Шестьдесят пять человек – целых два взвода бездельников и дармоедов! Хоккеистов среди них пятеро, все фактически проживают в Новосибирске, а к нам только за зарплатой приезжают.

– У них в Новосибирске база? – уточнил Малышев.

– И спортбаза, и стадион, и семьи там. У нас они только числятся.

– Что думаешь делать?

– Ничего. Я не хочу Майковой показывать несколько десятков фотографий. Да и кого показывать? Тренеров детских секций, спортсменов? А если наш так называемый «тренер» не имеет вообще никакого отношения к «Динамо»? Он мог зайти проведать знакомого или узнать, как у его младшего брата успехи в спортивной секции. Я боюсь, что при просмотре фотографий у девчонки глаз «замылится», и мы лишимся потенциального свидетеля. Мое мнение – ее надо оставить до проведения настоящего опознания. Найдем «тренера» – предъявим. Нет, так нет.

– Согласен, – поддержал меня Малышев.

После ухода Клементьева я показал Николаю Алексеевичу личное дело агента «Стрекоза».

– Да ну! – усомнился он, ознакомившись с установочной частью. – Начальник УВД не подпишет такую линию. Придумай ей что-нибудь другое, кражи и грабежи, например.

– Ничего не буду переделывать! – рубанул я. – Если Большаков против вербовки, пускай наложит свою резолюцию. Я считаю: хватит нам голову в песок прятать. Мы не страусы. Пора открыто заявить: есть у нас в городе организованная преступность и есть проститутки. Бороться с новыми явлениями в преступном мире можно только прогрессивными методами.

Малышев хмыкнул, пожал плечами и написал в соответствующей графе: «Согласен».

В понедельник начальник городского УВД Большаков, не задав ни одного вопроса, подписал личное дело «Стрекозы». В областном управлении моего новшества не заметили и поставили нового агента на учет.

Глава 19

Новый расклад

В понедельник днем в областную прокуратуру, обком КПСС, редакции газет «Советская Сибирь» и «Комсомолец Сибири» пришли письма одинакового содержания: «Взрыв в кафе «Встреча» – это только начало. Список у нас длинный. Белая стрела».

Судя по почтовому штемпелю, все письма были сброшены в почтовый ящик у главпочтамта второго января. Адреса на конвертах были написаны шариковой ручкой печатными буквами, текст писем напечатан на машинке. Следов пальцев рук ни на конвертах, ни на письмах не было.

В этот же день разразился скандал, едва не затмивший историю с «Белой стрелой». Начало ему было положено еще в новогоднюю ночь, когда с дочери прокурора Центрального района неизвестные грабители сорвали норковую шапку.

Тринадцатилетняя Надя Окопова была самоуверенной девочкой. Все ее сверстницы носили дорогие шапки с вшитыми резинками или веревочками. Перед тем, как выйти на улицу, резинку пропускали под мышками, закидывали за шею и прикрывали волосами. В случае рывка шапка оставалась у потерпевшей, а грабитель убегал ни с чем. Разумеется, против человека с ножом никакие веревочки бы не помогли, но вооруженные нападения в нашем городе были большой редкостью. Обычно грабитель подбегал к жертве сзади, хватал головной убор и уносился прочь. За сутки в любом районе города сдергивали две-три шапки, в праздники число уличных ограблений увеличивалось в несколько раз.

Лишившись дорогой шапки, Надя Окопова не догадалась позвонить в милицию из телефона-автомата, а пошла домой. Пока родители сквозь слезы и рыдания узнали у дочери, что с ней случилось, пока на место происшествия прибыл наряд, грабителей и след простыл.

История с ограблением прокурорской дочери была заурядной. Грабители не знали, с кого они сняли шапку, телесных повреждений девочка не получила. Прокурор Окопов потребовал от милиции Центрального района найти грабителей, менты отрапортовали: «Ищем!», на этом вся интрига и закончилась.

Второго января все школьники в стране оказались предоставленными сами себе: начались зимние каникулы. Надя Окопова пошла к подружке, у которой собралась большая компания сверстников. Рассказывая о приключениях в новогоднюю ночь, она передала слова отца: «Завтра накручу хвосты этим безмозглым ментам, живо шапку найдут». На беду, одним из слушателей оказался сын Сергея Матвеева. Придя домой, он поведал папаше, что прокурор Центрального района считает его безмозглым хвостатым животным. Если бы Окопов оскорбил Матвеева один на один или в присутствии коллег, тот бы безропотно снес унижения, но быть оплеванным в глазах сына Сергей не пожелал.

На розыск дерзких грабителей были брошены лучшие сыщики городского УВД. Через неделю после совершения преступления виновные были задержаны, шапка изъята. В понедельник мать и дочь Окоповы приехали в наше УВД опознать и забрать похищенное имущество. С надменным лицом супруга прокурора взяла со стола следователя шапку и тут же швырнула ее назад. От головного убора исходил стойкий запах мочи. Дочь прокурора заплакала, а мать строго спросила:

– Что это?

Следователь и оперативный работник недоуменно переглянулись:

– Это ваша шапка.

– Я вижу, что это наша шапка. Почему от нее так воняет?

– А мы-то откуда знаем? – хором ответили милиционеры. – Ваша шапка, к нам-то какие вопросы?

– Я этого так не оставлю, – заявила супруга прокурора и помчалась жаловаться мужу.

Окопов, узнав о порче имущества, позвонил начальнику городского УВД, потребовал провести служебную проверку и выявить виновных.

– Владимир Николаевич, – жестко ответил зарвавшемуся прокурору Большаков, – вы отдаете себе отчет, в чем обвиняете моих сотрудников? Я никакого служебного расследования проводить не буду. У меня в уголовном розыске тридцать процентов личного состава – члены партии, остальные – комсомольцы. Это я им должен вопросы задавать, отчего от вашей дочери мочой пахнет? (На последовавшем разбирательстве в горкоме партии и областном УВД Большаков пояснил, что в разговоре с прокурором он оговорился и оскорбить Надю Окопову не хотел.)

– От моей дочери пахнет? – задохнулся от гнева отец потерпевшей. – Я вижу, вы совсем обнаглели. Забыли про «бронированные мундиры»? Я вам про них напомню.

В ночь с понедельника на вторник в кабинет Окопова на втором этаже прокуратуры влетела бутылка с запиской: «Окоп, пора тебе поплатиться за наших братьев. Белая стрела».

Прокурор Центрального района отнесся к выходке с запиской очень серьезно. Он велел застеклить разбитую раму, передал все дела заместителю и отправился с семьей в краткосрочный отпуск к родственникам в Куйбышевскую область.

Меня история с шапкой не коснулась никоим образом: розыском грабителей занимались оперативники Клементьева, а в понедельник, когда скандал только набирал силу, я закупал спиртное для проверяющих. Вернувшись в УВД с двумя ящиками водки, я нашел на своем столе послание от Айдара: «Звонил какой-то Сергей Игнатьевич, просил связаться с ним».

Усмехнувшись, я исправил отчество с «Игнатьевич» на «Игнатович». Обладатель этого редкого отчества считал оскорблением, когда к нему обращались «Игнатьевич».

Поразмыслив, когда и как мне перезвонить Сергею Игнатовичу, я решил, что лучше всего это сделать в присутствии Малышева.

В кабинете начальника городского уголовного розыска летали громы и молнии, эпопея с оскверненным головным убором набирала обороты.

– Ты знаешь, как на меня сейчас орал Большаков? – спрашивал у Клементьева Николай Алексеевич. – Мать его, он все нецензурные выражения собрал, когда мне про шапку высказывал.

– Почему сразу же мы? – вяло парировал Клементьев. – Грабители могли для прикола помочиться.

– Грабителям и в бредовом сне бы на ум не пришло шапку портить. Они для чего свободой рисковали? Чтобы нассать в нее и друг перед другом покуражиться? А если бы это была дочь какого-нибудь слесаря? В чем кураж тогда, не объяснишь?

Заметив меня, Малышев спросил:

– Купил водку? Денег хватило?

– Все сделал! – отрапортовал я. – Позвольте воспользоваться вашим телефоном, Николай Алексеевич.

Малышев, нахмурившись, показал мне на аппарат. Даю гарантию: и он, и Клементьев одновременно подумали: «Здесь что-то не так, у него же свой телефон есть».

Я набрал номер. После пары гудков мне ответил мужской хриплый прокуренный голос:

– Да!

– Это Андрей Лаптев. Мне Сергея Игнатовича, – попросил я.

Краем глаза я наслаждался, наблюдая за реакцией коллег. У Клементьева после упоминания отчества «Игнатович» на лбу появилась решительная складка, словно он не увидел своей фамилии в ведомости на получку, а Малышев просто замер посреди кабинета – ни дать, ни взять грибник, натолкнувшийся на узкой тропинке на змею.

– Кафе «Летучая мышь», сегодня в девять вечера, – назначил мне встречу тот же голос.

– Не пойдет! – не задумываясь, выпалил я. – Кафе «Встреча», сегодня в шесть часов.

– Он занят будет, – прохрипел собеседник.

Я не стал дослушивать его и положил трубку.

– Я не ослышался, – осторожно спросил Малышев, – ты Почемучке стрелку забил?

– Это он мне встретиться предлагает, – возразил я.

– Во дела! – выдохнул Клементьев. – Со мной он даже разговаривать не стал.

– Это не он был, – сказал я, кивая на аппарат. – Почемучка сам по телефону не отвечает.

– Зачем он тебе встретиться предлагает? – спросил сбитый с толку Малышев.

– Хочет спросить, чем лучше огород засаживать: хреном или редькой.

– Ты язычок-то попридержи, – поставил меня на место начальник. – В другом месте свое остроумие показывать будешь.

– Я никуда не поеду, – «обидевшись», заявил я.

– Ты по делам с ним нигде не пересекался? – спросил Клементьев.

– Давайте-ка, ребята, подстрахуемся со всех сторон, – предложил Малышев. – Андрей Николаевич, пиши рапорт на мое имя: «Прошу разрешить встречу с преступным авторитетом по кличке Почемучка. Встреча запланирована…»

– Я никуда не пойду, – твердо повторил я.

– Прекрати! – Малышев в сердцах ударил кулаком по столу так, что телефонная трубка подпрыгнула на аппарате и жалобно звякнула. – Один на меня все утро орет, как колхозный бригадир на пьяного скотника, другой характер свой показать решил! Если Почемучка тебя на встречу вызывает, то ни с кем другим он разговаривать не будет. В кои веки у нас появилась возможность напрямую с преемником Лучика поговорить, а ты тут мне фигу решил показать? Пиши рапорт и готовься к встрече. Я думаю, что надо будет весь район перекрыть, тебя подстраховать.

– Почемучка вычислит наших людей и от встречи уклонится, – спокойно возразил я. – Если мне идти на разговор, то только одному. Николай Алексеевич, рапорт я писать не буду.

– Ты опять начал? – повысил голос Малышев.

– Николай Алексеевич! – в моем голосе тоже стали прорезаться стальные нотки. – К рапорту надо составлять план оперативных мероприятий, список задействованного личного состава, перечень вооружения и спецсредств. Зачем огород городить? Схожу один, как частное лицо. Могу я после окончания рабочего дня в кафе с девушкой посидеть?

– Действуй! – разрешил начальник розыска.

Я приехал во «Встречу» за полчаса до рандеву. Увидев меня, Ковалик от удивления чайкой выгнул брови.

– Какими судьбами? – обрадованно спросил он.

– В шесть часов Почемучка приедет. Мы сядем в левой кабинке, там, где был взрыв.

– Деловая встреча? – насторожился Евгений Викторович.

– Частная беседа. Встретиться у вас предложил я. Вы ничего против не имеете?

– Да нет, чего там, встречайтесь, – как-то неуверенно ответил он. – Заказ делать будете?

– Конечно! – с энтузиазмом поддержал я. – В кои веки сам Почемучка мне ужин оплатит. Наглеть не буду, сегодня не Новый год, но от шашлычка с гарниром из жареной картошки не откажусь. Оливки, коньячок, сыр, зелень.

– Почемучка коньяк не пьет, – мимоходом заметил Ковалик. – Шашлыка сегодня в меню нет, так что ограничимся эскалопом. Салат подавать?

Минут за пять до назначенного времени в кафе зашел невысокого роста остроглазый мужичок. По стечению обстоятельств он был моим однофамильцем и носил кличку Лапоть.

– Едем в другое место, – безапелляционно заявил он.

– Поезжай, – разрешил я. – У меня, как видишь, другие планы.

– Сергей Игнатович просил передать, что здесь разговор не получится.

– Оплати поляну, – ответил я, вставая с места.

Лапоть небрежно бросил на стол смятую пятидесятирублевую купюру. Мелочиться в окружении Почемучки было не принято.

По пути на выход я проверил пистолет за поясом джинсов. Ни Малышев, ни Клементьев не знали, что я на всякий случай взял на встречу подарок Журбиной.

В январе у нас рано темнеет. В шесть вечера – уже ночь: в городе зажигаются огни, автомобили включают фары, на магазинах появляется неоновая реклама. В школьном возрасте я обожал гулять по ночному городу, рассматривать освещенные витрины и представлять, что я попал за границу. Поездка с Лаптем неизвестно куда восторга у меня не вызывала, хотя ночной город в новогоднем убранстве был прекрасен: все сверкало, переливалось красками, на главной площади стояла мигающая гирляндами елка.

По дороге на окраину города нам попался пост ГАИ. Увидев, чья машина несется с превышением всех допустимых скоростей, гаишники понурили головы, сделали вид, что нас не заметили.

В кабинете директора центрального кладбища меня поджидали Почемучка и Муха. Сергей Игнатович, одетый в потертый кожаный жилет, сидел за столом, а Муха прохаживался из угла в угол. По его нервному поведению я понял, что до моего прибытия они повздорили, и Почемучка поставил соратника на место.

Менты и воры за руку не здороваются. Войдя в кабинет, я кивнул головой и, не спрашивая разрешения, сел напротив Почемучки.

– Что скажешь? – он протянул мне ксерокопию меморандума, поступившего утром в газеты.

– Муха, – обернулся я к смотрителю, – это ты тень на плетень наводишь? Какого хрена ты меня к «Белой стреле» подвязываешь?

– Я тебя за язык не тянул, – огрызнулся Муха. – Ты сам в прошлый раз меня этой «Белой стрелой» стращал.

– Ты бы кокаин пореже нюхал, а то мозги скоро от дури склеятся, – посоветовал я. – Ты при мне расскажи Сергею Игнатовичу, какой базар был, кто начал и кто кого стращал. Я от своих слов не отрекаюсь, а вот ты повтори, что мне пообещал.

– Я не понял, – заметался по кабинету Муха, – ты что сюда, очную ставку делать приехал?

– Меня, вообще-то, привезли, – тактично возразил я.

– Да тебя не привезти, а ногами вперед вынести надо! – замахал руками смотритель. – Серега, я за базар отвечаю. Он – «темнила». Что думаешь, зря у них в урне на крыльце пульт от бомбы нашли?

– Сергей Игнатович, – спокойным тоном обратился я к Почемучке, – это он при тебе понты кидает. Вдвоем мы базарили спокойно, без этой гнусной пантомимы.

– Чего-чего? Что ты сказал? – Муха, набычившись, шагнул ко мне, но Почемучка осадил его:

– Остынь! Мы собрались о деле поговорить, а не отношения выяснять.

– В гробу я видал ваши базары! – Муха сплюнул в угол и вышел вон.

– С дисциплиной у вас что-то не очень, – резонно заметил я.

– Какая дисциплина, о чем ты? – хищно оскалился Почемучка. Все передние зубы у него были под коронками из белого металла, с годами потускневшего от курева и чифира.

– Поговорим как есть? – предложил я. – Мне рассказать сказочку о «Белой стреле» или сразу возьмем за аксиому, что «Белая стрела» – это туфта?

– Рассказывай, я не спешу, – Почемучка достал папиросу, размял табак двумя пальцами, продул гильзу, смял ее гармошкой, закурил.

В двух словах я объяснил ему, что думаю по поводу тайной организации мстителей. О своем прошлом конфликте с Мухой я промолчал.

– Как я помню, за Тихоном крови нет, и убивать его в отместку за чью-то душу – нелогично, – закончил я свою короткую речь.

– Вы будете искать организаторов взрыва или спустите это дело на тормозах? – глядя мне в глаза, спросил он.

– Сергей Игнатович, если вы не будете ставить нам палки в колеса, то мы найдем виновных, – заверил я.

– Вам смысла нет рубаху на груди рвать, – философски возразил он. – Из всех погибших только Яковлев – человек вашего мира, а остальные… Тихон – вор, Шафиков – кооператор, зажравшийся буржуй, Демушкин – отморозок, беспредельщик. Вам жалеть-то некого, все мертвяки в тему.

– Мы – за порядок в городе. Сергей Игнатович, оставьте в живых швейцара из «Встречи». Рано или поздно он расскажет, как там на самом деле было. Я лично не верю ни в каких ментов в кафе. Лажа это все: пульт в урне, менты в форме, записки в газеты. Сейчас у швейцара ключ к событиям во «Встрече». Были бы старые времена, он бы уже давно нам всю правду-матку выложил: по душам бы одну ночь поговорили, и он бы запел, как соловей на рассвете.

– Про швейцара забудь. Он – покойник.

– Сергей Игнатович, вы же можете «запретку» на тюрьму кинуть, и его никто не тронет.

– О чем ты? Сам подумай, какую чушь несешь! – возмутился Почемучка. – Как я «запретку» в СИЗО кину? Напишу маляву: «Арестанты, забудьте про законы воровской чести, будем жить по законам ментовским». Так, что ли?

– Царствие ему небесное! – Я обернулся к распятию и, как умел, осенил себя крестным знамением. – Он сам себя под раздачу подставил.

– Как тебе такой вариант, – продолжил спокойным тоном Почемучка. – Грохнуть решили Демушкина, а попали в Тихона? Мог же Демушкин где-то «Белой стреле» дорогу перейти?

– Сергей Игнатович, я не прошу вас о помощи, но кое-что рассказать вы мне можете. Зачем Тихон поехал во «Встречу»? Его пригласили арбитром быть?

– Там долгая история, – неохотно протянул он.

– Про контракт с Японией я в курсе.

Почемучка покачал головой, что означало: «Наш пострел везде поспел!»

– Демушкин, как я понимаю, решил ущемить Шафикова и отобрать у него часть производства. Кооператор обратился за помощью к вам. Открыто за Шафикова вы заступиться не могли, и тогда Тихон поехал выступить в споре третьей стороной. Так было или по-другому?

– Немного не так, – обдумывая каждое слово, ответил Почемучка.

– Зайдем с другой стороны. Яковлев там оказался случайно или он в одну дуду с Демушкиным дул? Зачем вообще на этой встрече был человек, который ни к воровскому миру, ни к производству ложек отношения не имеет?

– Японский контракт – это целиком и полностью идея Яковлева, – огорошил меня Почемучка. – Это с его подачи и через его знакомых Шафиков ездил в Токио: молодежные организации, обмен опытом становления кооперативного движения… Яковлева по каким-то причинам за бугор не выпустили, и все дела в Японии проворачивал один Шафиков.

Почемучка достал еще папиросу, повторил ритуал продувки гильзы, прикурил от спички.

– Все думают, что Шафиков приехал к нам в город богачом, этаким денежным мешком с лесоповала. Деньжата у него действительно были, но не такие, чтобы три цеха на ровном месте арендовать. Это мы его деньгами ссудили на первых порах.

– Как-то не по понятиям – деньги в рост давать, – осторожно заметил я.

– Перестройка! – ответил мне металлической улыбкой Почемучка. – Деньги не пахнут! На какие шиши ты будешь зону греть, никого не волнует. У грузинских воров давно все капиталы в цеховиков вложены, никто же не попрекает их, что они живут не по понятиям.

– У Яковлева была доля в кооперативе Шафикова?

– Он – голодранец, вовремя ухватившийся за молодежную тему… Ты все ходишь вокруг да около и не знаешь, как спросить: каков был расклад во «Встрече»? Я спросил у Лучика, как нам поступить. Он так решил: если вы даете нам расклад по «Белой стреле», то мы темнить не будем. Если нет – то разговора не получилось.

– «Белой стрелы» в городе нет, а если она есть, то я лично о ней ничего не знаю. На чем мне отсюда можно уехать?

Я поднялся с места, одернул куртку, поправил шарф.

– Не спеши, – угрожающим тоном велел Почемучка. – Мы отвезем тебя, за транспорт не беспокойся. Так ты утверждаешь, что у нас в городе нет никакой «Белой стрелы»?

– Одно убийство, совершенное одним человеком, – это десять лет лишения свободы. Убийство, совершенное группой лиц – пятнашка. Два групповых убийства – вышак. За «Встречу» организатору взрыва – сто процентов лоб зеленкой намажут. Представь, что ты – главарь «Белой стрелы». Как ты объяснишь своим подельникам, что хочешь их всех под расстрел подвести? Четыре трупа по отдельности – это четыре приговора по десять лет. Один взрыв в многолюдном месте – всем вышак. Ради чего подельники главаря «Белой стрелы» должны жизнью рисковать? Ради абстрактной справедливости?

Почемучка вдавил окурок в пепельницу, натужно откашлялся, сплюнул в корзину для бумаг.

– Совсем здоровье сдает, – пояснил он. – Ты хорошо все объясняешь, но ты ведь только за себя говоришь, а не за всех ментов. Отморозков везде хватает: и у нас, и у вас.

– Дайте нам шанс разобраться с кафе, и мы тогда узнаем, есть у нас «Белая стрела» или нет. Если взрыв – дело рук моих коллег, я никого покрывать не стану.

– Хорошо, посмотрим, что из этого выйдет. Слушай расклад. С японского контракта нам причиталась одна треть, еще треть должна была пойти в дело, и треть была долей Шафикова. Яковлеву за посреднические услуги мы пообещали хорошую иномарку. Демушкин потребовал треть контракта не вкладывать в закупки японских товаров, а отдать ему. Тихон сказал, что если Демушкин добром не уймется, то мы объявим ему войну.

Я сидел и не знал, что сказать. Новые обстоятельства переворачивали все с ног на голову. Я был уверен, что Тихон в кафе был нейтральным арбитром, а он, оказывается, приехал войну объявить. Если бы не взрыв во «Встрече», то сейчас в городе разразилась бы первая мафиозная война за передел рынка собственности. Кто-то, пожертвовав пятью жизнями, установил временное хрупкое перемирие.

– У вас все были за войну? – спросил я.

– Демушкин не оставил нам другого выхода. Дело принципа: или мы отстоим свои позиции, или он подвинет нас неизвестно куда.

– За Демушкиным никого, кроме членов его «Сибирского объединения ветеранов Афганистана», нет. Он что, решил в одиночку вас свалить? Бодался теленок с дубом! Тут что-то не так. Здесь должен быть третий игрок, который в последний момент передумал и всех грохнул.

– Ищи, кто был третьим или пятым, или двадцать пятым. Я пошел тебе навстречу, теперь ты дай слово, что если у нас в городе появится «Белая стрела», то лично мне об этом расскажешь.

– Договорились. Я покрывать бандитов не намерен.

Почемучка прошел к двери, выглянул в коридор.

– Отвези человека! – приказал он кому-то.

Я собрался, спустился на первый этаж. Из своего закутка вышла Стелла. Взгляд ее прекрасных глаз был добрым и печальным, словно она заранее скорбела по чьей-то напрасно погубленной душе.

Через полчаса Лапоть привез меня во «Встречу». Левая кабинка была занята, директорский стол все еще свободен.

– Евгений Викторович! – подошел я к Ковалику. – Мой друг с обувной фамилией оплатил заказ, так где же мой эскалоп, где мои оливки? Где мой коньяк? Я не Почемучка, мне законы воровской скромности пить коньяк не запрещают.

– Сейчас все будет! – прищелкнул пальцами Ковалик.

Маша Ивлева, сидящая за столиком в углу зала, скользнула по мне безразличным взглядом и продолжила с увлечением слушать разодетого в импортные шмотки субъекта, судя по всему, начинающего и пока еще успешного кооператора.

Глава 20

Ответственное задание

Во вторник, на два дня раньше запланированного срока, московские проверяющие взялись за городское УВД. Первый удар принял на себя Малышев. Клементьев по понятным причинам от работы с проверяющими уклонился и до конца недели перебрался в Заводской РОВД оказывать практическую помощь в раскрытии преступлений. Я же с самого утра был вызван к областному начальству, докладывать о встрече с Почемучкой. Мои боссы, убеленные сединами полковники, задавали мне одни и те же вопросы:

– Ты спросил, как здоровье у Лучика? Нет? Мать его, чем ты вообще вчера занимался? Ты узнал, о чем личный представитель Япончика говорил с нашими ворами?

По мнению полковников, я должен был приехать на встречу с Почемучкой с длинным перечнем вопросов, на которые Сергей Игнатович с охотой дал бы исчерпывающие ответы.

Наслушавшись упреков и порицаний, я в скверном расположении духа вернулся на работу и тут же был вызван к Малышеву.

– Ну что, Андрей Николаевич, настала твоя очередь лечь на амбразуру! – «обрадовал» меня начальник уголовного розыска. – Ты парень молодой, здоровый, тебе и гостей принимать.

– Николай Алексеевич, – взмолился я, – пожалейте мою печень!

Малышев даже не стал дослушивать меня.

– Твоя печень принадлежит народу! Народ – это мы. С завтрашнего дня москвичи на тебе.

Проверяющих было двое: московский майор и капитан из Свердловска, включенный в министерскую бригаду для черновой работы. Капитан, на мое счастье, оказался выпускником Омской высшей школы милиции.

– Андрей, – откровенно сказал он, – у нас нет никакого желания копаться в твоих бумагах, так что сам выяви у себя недостатки и напиши об этом развернутую, подробную справку.

– Не забудь к справке приложить план по устранению недостатков, – добавил майор.

Покончив на этом с делами, проверяющие предложили выпить пивка.

– С пивом у нас проблематично, – разъяснил я. – В магазинах бутылочное не продают, а ларьки с «Жигулевским» откроются только после двух часов дня. Очередь за разливным будет о-го-го! Больше, чем в мавзолей.

Московские гости, мучимые похмельным синдромом, поскучнели.

– Предлагаю по-нашему, по-сибирски, на пиво не размениваться и начать с водочки.

Я выставил на стол бутылку «Столичной» и нехитрую закуску.

– Чем богаты! – показал я на стол.

– Нормалек! – согласился майор. – Было бы чем первую занюхать, а вторая сама пойдет. Ну что, за знакомство?

До обеда мы распили две бутылки водки, и проверяющие уехали докладывать руководителю бригады о проделанной работе. Вновь они появились только на следующее утро.

– У нас там ничего не осталось? – спросил мутноглазый майор.

Я без лишних слов достал бутылку.

Вся моя работа с проверяющими сводилась к выслушиванию длинных монологов майора.

– Сейчас хорошо журналистом быть. Чтобы стать популярным, надо взять какого-нибудь известного человека и облить его грязью с ног до головы, извратить какие-нибудь общеизвестные факты из его биографии. Возьмем, например, Ленина. Говорят, что он очень любил детей и устраивал для них в Горках елку на Новый год. По большому счету никто не знает, любил Ленин детей или это его соратники задним числом выдумали. В статье о Ленине надо написать, что он детей просто ненавидел, но рассказывать правду об этом было под большим запретом. Для правдоподобности в статью надо ввернуть очевидца тех далеких событий. Примерно так: «Незадолго до своей смерти мой сосед, семидесятилетний Иван Н. вспоминал: «В 1920 году я жил в деревне недалеко от дачи Ленина в Горках. Как-то весной шел я вдоль ручья, пускал по талой воде самодельный кораблик. В одном месте моя игрушка зацепилась за корягу, я нагнулся к ней, и тут мне кто-то как даст пинка под зад, так я и улетел в лужу. Поднимаюсь, весь в слезах, мокрый. Смотрю, у ручья Ленин стоит и грозит мне кулаком: «Будешь знать, щенок, как к вождю мирового пролетариата задницей поворачиваться!» Что ухмыляетесь? Думаете, читатели «Огонька» в эту чушь не поверят? Еще как поверят! В огромных крыс-мутантов в метро все верят, а никто ни одной крысы не видел. В крыс верят и «рассказы» о Ленине за правду примут.

Пользуясь случаем, я спросил у майора о военном перевороте.

– У нас в Москве все про переворот говорят, все ждут его, а вояки еще не решили, кого выдвинут в Пиночеты. Опять-таки непонятно, в какую сторону будет переворот: пойдут военные по пути интеграции с западными странами или установят новый сталинский режим? По уму, надо отбросить предрассудки «холодной» войны и перестать кормить всех дармоедов на свете. Вы знаете, сколько мы «братьям» в Африке бабла закачали? На эти деньги можно каждому сибиряку по автомобилю «Волга» купить. А Куба? Мы же им нефть даром поставляем, лишь бы они от марксизма не отреклись.

– Как генералы пойдут на мировую с Западом, если они с юных лет готовились к войне с Америкой? – высказал свое мнение капитан.

– А так и пойдут, – парировал майор, – жрать в стране нечего станет, и протянут руку американцам: «Помогите выжить, мы больше в социализм играть не будем!» Ты думаешь, для чего Горбачев по заграницам мотается? Оговаривает условия почетной капитуляции.

В пятницу вечером меня, изрядно поддатого после прощания с проверяющими, вызвали в областное УВД.

– Ну и разит от тебя, Лаптев! – поморщился Шмыголь, начальник управления уголовного розыска. – Справку москвичам составил? Майор хвалил тебя, говорит, хваткий парень, перспективный. Сейчас ты нам кое-что разъяснишь… Твой агент Стрекоза действительно проститутка?

Я не успел ответить, как в кабинет вошел Комаров, начальник штаба областного УВД.

– Привет, Андрей Николаевич! – поздоровался он. – Ты знаешь, зачем мы тебя вызвали? Родина в опасности! Заместитель бригадира проверил оперативное дело по взрыву во «Встрече» и столько недостатков нашел, что половину управления можно в утиль списать.

– Николай Павлович, я… – начал было Шмыголь, но Комаров жестом велел ему помолчать.

– Я знаю Андрея Лаптева не первый год, – разъяснил свое поведение Комаров. – Не будем ходить вокруг да около. Приступим к делу. Заместитель бригадира намекнул, что если отдохнет с девочками, то справку в МВД напишет нейтральную, а если мы его обделим женской лаской, то – пиши пропало!

– Ты пойми нас правильно! – перехватил инициативу в разговоре Шмыголь. – Если мне сейчас прикажут найти проституток, то я облажаюсь – я просто не знаю, где их искать. Мы же не от хорошей жизни тебя заставляем в дерьме копаться.

– Сколько за полную ночь проститутки запросят? – хитро прищурился Комаров.

– Не знаю, – честно признался я.

– Тебе скидку сделают? – серьезно спросил Шмыголь. – Нам понадобятся две девочки, а в средствах мы ограничены.

Я вопросительно посмотрел на Комарова.

– Андрей Николаевич, вспомни люли[9]. Я пошел тебе и Малышеву навстречу, не стал вас под раздачу подставлять. Теперь твоя очередь порадеть за общее дело.

– Николай Павлович, если мы вспомнили люли, то давайте поговорим предметно: что именно хотят москвичи? Какой уровень сервиса они затребуют? Есть ли пожелания насчет внешнего вида девушек?

– Молодец! – похвалил Комаров. – Я знал, что не ошибся в тебе. Иван Иванович, разъясни предложения московских гостей.

– Майор, который проверял тебя, близкий друг заместителя бригадира, – доверительно сообщил Шмыголь. – Это он «по секрету» высказал пожелания начальства. Суть их такова: две молоденькие девушки и отдых за городом. В субботу днем они уезжают, в воскресенье вечером подписывают справку.

– Загородный отдых тоже на мне? – уточнил я.

– Мы планировали спихнуть их в наш, ведомственный дом отдыха, но майор с ходу забраковал эту идею. Они хотят отдохнуть как частные лица. У тебя ничего на примете нет?

– Есть. Постараюсь договориться.

– Никаких «постараюсь»! – рубанул Комаров. – Андрей Николаевич, я не хочу голым задом в лужу сесть. Ты пойми, что от досуга москвичей зависят наши судьбы. Напишут они в МВД негативный отзыв – все пострадаем, от генерала до последнего постового. Бригадир у проверяющих – бывший партийный работник. Он в оперативной работе – полный ноль. Что ему заместитель подсунет, то он и подпишет.

– Сколько денег вы можете мне выделить?

– Триста рублей, – ответил Шмыголь.

– Четыреста! – веско исправил коллегу Комаров. – Я к вечеру со штабных стрясу еще сотню.

– Постараюсь уложиться, – задумчиво ответил я.

– Это еще не все! – повеселел Комаров. – В истории с женщинами надо соблюсти приличия. Мы не можем влиятельным московским гостям заявить: «Вот вам проститутки, вот путевка в дом отдыха, и валите с вашими шлюхами с глаз долой! Все должно быть чинно и культурно. Ты, Андрей Николаевич, поедешь в дом отдыха со своей девушкой, а она пригласит с собой двух подруг. За городом вы встретитесь с москвичами, познакомитесь, а дальше уже их дело. У тебя есть с кем поехать?

– Девушек выбери хорошеньких, чистеньких, общительных, – добавил Шмыголь.

– Товарищи полковники! – взъерепенился я. – Вы меня что, за сутенера принимаете? Я завербовал проститутку, но это же не значит, что я стал проституцией в нашем городе рулить. Моя Стрекоза общается со студентками – отсюда возраст и культурный уровень ее «подруг».

– Студентки – это очень хорошо! – заулыбался Комаров. – Сам бы с ними завис, да совесть не позволяет. Когда все подготовишь?

– Мне надо позвонить, – ответил я.

– Иди, работай, – разрешили начальники.

От знакомого опера я позвонил Айдару.

– Найди мне Машу. Хоть из-под земли достань!

Следующий звонок я сделал в «Изумрудный лес». Журбина поняла меня с полуслова.

– Три двухместных номера по двадцать рублей в сутки, пойдет? Питание наше, спиртное – за ваш счет. С развлечениями у нас негусто: бильярд, сауна, лыжные прогулки… Что, лыжи сразу отпадают? Приезжай, разберемся, чем твоих гостей развлекать.

Последний звонок я сделал Альбине.

– Ты еще на работе? Есть шанс бесплатно отдохнуть. В эту субботу для нас зарезервирован отдельный номер в «Изумрудном лесу».

Альбина застонала. Даже на расстоянии я почувствовал, как она заломила от отчаяния руки.

– Проклятый муж! Если бы не он… Андрей, ты не можешь арестовать его на трое суток? – как бы шутя спросила она.

– Я за его трое суток три года получу. По-другому никак не сможешь вырваться?

– Издеваешься? Я подумаю, но вряд ли что получится.

Далайханов нашел Машу в общежитии. Я объяснил Ивлевой, что от нее требуется.

– Сколько это развлечение будет стоить? – спросил я.

– Нисколько, – с вызовом ответила она и бросила трубку.

Айдар тут же перезвонил.

– Ты объясни Маше, – раздраженно сказал я, – что если она еще раз трубку бросит, то следующее утро встретит в ИВС. Я с ней дискутировать не буду.

– Андрей Николаевич, – вместо Айдара ответила Ивлева, – у меня рука сорвалась, я нечаянно на рычаг надавила. Я возьму Любу и еще одну девочку. Я с вами буду?

– Со мной. Могу тебя на свою фамилию в регистрационной книге записать.

– Андрей Николаевич, простите, что так с телефоном получилось. Завтра мы с девочками будем на месте. Денег не надо.

– Маша, я ментовский «субботник» устраивать не намерен. По сто рублей за сутки хватит?

– Мне на руки – двести рублей, а с девчонками я сама рассчитаюсь.

– Договорились!

Я положил телефон и пошел докладывать начальству о готовности выполнить важное служебное задание.

Глава 21

«Изумрудный лес»

Я много был наслышан о доме отдыха «Изумрудный лес», но попал туда в первый раз.

Перестроенный Журбиной, он состоял из трех корпусов, соединенных между собой переходом на уровне второго этажа. Первый, или старый, корпус был четырехэтажным кирпичным зданием, в котором располагались одно-, двух- и трехместные номера, административные помещения, столовая, просторный холл с баром и личные апартаменты Журбиной. Во втором, или новом, корпусе было три этажа, на каждом из которых размещалось по четыре двухкомнатные секции, объединенные общей прихожей и санузлом. В третьем корпусе находились кухня и подсобные помещения. Обслуживающий персонал дома отдыха проживал там же.

Вокруг «Изумрудного леса» простирался сосновый бор. Метрах в трехстах от главного корпуса протекала река. В бору были оборудованы уединенные беседки, в зимнее время по самые перила занесенные снегом.

Валентина Павловна приняла меня и мою компанию с величайшим радушием. Ей не терпелось похвастаться переустройством забытого облсовпрофом дома отдыха.

– Посмотри, какой прекрасный холл! – восторженным тоном опытного экскурсовода рассказывала она. – Здесь восемь кожаных диванов. С каждого виден японский телевизор. Днем мы показываем мультфильмы для детворы, а после девяти вечера крутим по видику американские боевики, триллеры и ужастики.

В первой половине января отдыхающих в «Изумрудном лесу» было немного, второй корпус стоял практически пустой. Московского полковника и его приятеля майора Журбина поселила в первый корпус, а мне предоставила комнату в новом здании.

С первых минут нашего появления в «Изумрудном лесу» все пошло не так, как я планировал. Увидев Машу, полковник заинтересовался ею, а после заселения и вовсе увел ее прогуляться по территории дома отдыха.

– Ваш босс ничего не перепутал? – спросил я майора. – Эта девушка приехала со мной.

– Придется уступить, – равнодушно ответил он. – Мы сюда отдыхать приехали. Где тут бар, которым так похвалялась хозяйка?

Я почувствовал себя обворованным. При любом раскладе Маша должна была провести ночь со мной, а не с этим седым потасканным ловеласом. Но ничего не поделать! Кто платит, тот и заказывает музыку. Выезд в «Изумрудный лес» был организован для москвичей, им и карты в руки.

– Ты что-то погрустнел, – отвела меня в сторону Журбина. – Московский гость увел твою пассию? Не горюй. Останешься один, я к тебе хорошую девочку пошлю.

– Что он в ней нашел? – раздраженно спросил я. – На Машке висит все, как на деревенском пугале, а он от нее глаз не отводит.

– Не в упругих ягодицах суть женщины! – похлопала меня по плечу Валентина Павловна. – Глупые мужчины оценивают женщин по фигуре, а умные – по глазам. У Маши прекрасные глаза. Ты сам-то чего на нее запал?

– Дело случая, – неохотно ответил я.

После прогулки полковник увел на полчаса Ивлеву в номер и больше не отпускал ее от себя. Не спрашивая у меня разрешения, Маша перенесла свои вещи к седовласому москвичу. Я остался один, как сыч в осеннем лесу. Заменять Ивлеву на другую приехавшую с нами девицу я не желал. Мне хотелось с Машей довести историю до логического конца, но, видно, не судьба!

«Если она уйдет спать к полковнику, я к ней больше пальцем не прикоснусь, – решил я. – Могла бы, стерва, соврать полковнику, что у нее проблемы, и она, как женщина, временно непригодна для эксплуатации. Нет же, московский хлыщ поманил ее пальчиком, и Маша поскакала к нему на всех парах!»

После обеда мы пошли во двор. Мы – это я, майор и две девушки. Полковник с Машей отпочковались от нашей компании и уселись в углу холла смотреть видеофильм.

Погода была прекрасная. Стоявшие всю неделю морозы отпустили, и температура днем не опускалась ниже пятнадцати градусов. Холодное сибирское солнце впервые за зиму попыталось прожечь в сугробах проталины, но пока безуспешно – до первого робкого таяния снега пройдет еще не одна неделя. В безветренную солнечную погоду полезно для здоровья пробежаться на лыжах, но никто из постояльцев «Изумрудного леса» оздоровляться не спешил. Бар со спиртными напитками пользовался большей популярностью.

Выпивший майор куражился во дворе – толкал девушек в сугробы, пытался бросаться снежками из рассыпчатого снега, много и невпопад шутил. Воспользовавшись минуткой, Люба, по привычке представившаяся москвичам Дашей, спросила:

– Андрей Николаевич, кто с кем? Мы ничего понять не можем. Машку, что, тот седой чувак снял?

– Дождемся вечера, там видно будет.

Вечером, часов в шесть, тот же вопрос задал майор:

– Ты какую себе заберешь, беленькую или темненькую?

Я отыскал глазами Машу в углу холла. Она очень внимательно слушала полковника, а тот, как глухарь на току, не замечая ничего вокруг, рассказывал ей что-то азартно и эмоционально.

– Забирай обеих, – решил я.

– Ты что это, серьезно? Обалдеть! Вот это я понимаю – гостеприимство! – Майор посмотрел по сторонам и склонился ко мне. – Андрей, а как я с двумя-то? Вдруг не выдержу? Давай лучше все вместе встретимся, а там поменяемся, если что.

– Я бы рад, – доверительным тоном ответил я, – но у меня к вечеру так печень разболелась, что мне не до баб. За себя не беспокойся. Я сейчас закажу тебе коктейль «Сибирский особый», до утра будешь молодцом! Средство проверенное, целебное.

Я подошел к бармену. Вечером напитки смешивал один из сыновей Касима.

– Есть народное узбекское средство для повышения потенции? – стоя спиной к холлу, спросил я.

– У отца поинтересоваться? – с готовностью ответил он.

– Не надо. Сейчас сами изобретем. Орешки остались, которыми Валентина Павловна белок кормит? Нащелкай треть стакана, раздави их пестиком и подзови меня.

Я вернулся к озаботившемуся предстоящим вечером майору.

– Что он говорит? – кивнув на бар, с надеждой спросил он.

– Сейчас сделает. Чисто для своих, одну порцию. Придется немного подождать, там сложный состав.

– Андрей, – с благодарностью сказал майор, – приедешь в Москву, заходи на Петровку, 38, не стесняйся. У нас коктейли для мужчин не готовят, но кое-что я тебе покажу.

Сын Касима по внутреннему телефону вызвал девушек из обслуги, дал им мешочек с кедровыми орешками, отыскал меня в зале, кивнул: «Сейчас нащелкают!» Журбина, заметив, что бармен самовольно распоряжается беличьими запасами, оторвалась от гостей и пошла к нему. Я двинулся наперерез.

– Валентина Павловна!

Она остановилась.

– Один вопрос есть.

Я взял Журбину под локоток, отвел к свободному дивану.

– Это я попросил ваши орешки в ход пустить. Хочу сделать для московского гостя коктейль для повышения потенции. Мне, кроме кедровых орешков, ничего в голову не пришло.

– Так бы и сказал! – повеселела она. – Сейчас схожу к себе, принесу ментоловые капли. Ты, я вижу, сегодня один куковать будешь?

– Такова причудливая синусоида сегодняшнего дня! Привез с собой девушку, а ее с ходу какой-то облезлый хрыч уволок.

– Да никакой он не облезлый. Очень даже интересный мужчина: стройный, лицо благородное, властное. Сразу видно – большой начальник!

– Да он ей в отцы годится, – недовольно буркнул я.

– Ой-е-ей! – засмеялась Журбина. – Ты давно такой правильный стал? Этому москвичу на вид лет пятьдесят. Самый расцвет у мужчин: опыт есть, карьеру сделал, если со здоровьем все в порядке, то живи, наслаждайся жизнью – рви бутоны молодых цветов.

Она ушла к себе в апартаменты, а я вернулся к майору.

– Хозяйка чем-то недовольна? – настороженно спросил он.

– У нее запасы алтайских горных трав к концу подходят, но ты не обращай на нее внимания. Валентина Павловна – подруга моей матери, для моих гостей жадничать не будет.

– Я вижу, она с тобой поговорила и повеселела. Ты ей что-то забавное рассказал?

– Про племянников. Она их с детства знает.

По очереди пришли девушки из обслуги, под барной стойкой высыпали в высокий стакан нащелканные кедровые орешки. Сын Касима раздавил ореховую массу в кашицу и позвал меня.

– Капай в орехи ментоловые капли, – уверенно командовал я. – Теперь лей коньяк пальца на три-четыре… В бутылке что за зеленый напиток, тархун? Лей тархун. Половину чашечки крепкого кофе, одну гвоздичку, горошинку перца. Это что за сухое зелье? Узбекская приправа? Брось щепотку, размешай. Отлично получилось! Сам бы такой коктейль попробовал, да не могу белок Валентины Павловны без завтрака оставить.

Бармен с серьезным видом подал мне стакан с мутной жидкостью неопределенного цвета. Я обернулся, беззвучно позвал майора.

– Потихонечку, через соломинку, надо отпить все содержимое, а потом съесть гущу со дна, – вполголоса сказал я.

– Ложечку дать? – так же вполголоса, как подпольщик подпольщика, спросил майора бармен.

– Не надо, – испуганно, но решительно ответил тот. С коктейлем в руке он стал похож на старшеклассника, готовящегося в первый раз опрокинуть стакан портвейна: дружки смотрят, оплошать нельзя – любую бурду выпьешь, лишь бы не ударить в грязь лицом.

– Терпкий какой, – прошептал майор, сделав первый глоток.

– Трак-чим-чим! – авторитетно разъяснил бармен.

– Что он говорит? – заинтересовался москвич.

– Горечь и специфический вкус дает экстракт сосновой хвои, вываренный с листьями мятных трав, – перевел я.

– Андрей, – посасывая коктейль, отвел меня к диванам майор, – если без блата брать, сколько стаканчик такого напитка будет стоить?

– Без блата его никто готовить не будет, а так, для своих, рублей за сорок смешают.

Отпив до половины, майор склонился к моему уху.

– Слышь, Андрей, у меня прямо сейчас в штанах все напрягаться начинает. Где наши чувихи?

– На том диванчике сидят, видик смотрят. Ты хочешь прямо сейчас уйти?

Дверь в холл распахнулась, и вошла стройная девушка в дорогой дубленке. Окинув взглядом мужиков, скопившихся у барной стойки, она громко, весело, по-пионерски задорно продекламировала популярный стишок:

Не стесняйся, пьяница, носа своего!

Он ведь с нашим знаменем цвета одного!

– Альбиночка, солнышко! – с распростертыми объятьями двинулась к девушке Журбина. – Какими судьбами? Ты к нам надолго?

Все до единого мужики в холле обернулись на прекрасную незнакомку. Майор, только что жаждавший предаться любовным утехам, замер со стаканом в руках, сделал на девушку в дубленке охотничью «стойку».

«Ну уж хрен вам всем! – с отчаянной решимостью постановил я. – Близко никого к Альбине не подпущу».

Решение надо было принимать за секунды, иначе майор клюнет на Альбину, и тогда я попаду в очень неприятную ситуацию.

– Сеструха приехала, – сквозь зубы бросил я. – Приперлась, блин!

– А, это твоя сестра! – разочарованно протянул майор. – Ничего так, хорошенькая.

В одночасье сестра Альбина потеряла для майора всякий интерес. Бить клинья к чьей-то сестре, когда у тебя под боком две симпатичные девушки – неинтересно и нерентабельно. Любая сестра при родном брате начнет выкаблучиваться, неприступную цацу из себя строить. Начни за ней ухаживать – только время зря потеряешь. За один вечер благосклонности не добьешься.

Я подошел к Альбине, обнял ее.

– Для всех ты – моя сестра, – прошептал я.

Альбина была умной девушкой. Пока я вел ее к одежной стойке в углу зала, она полушепотом, но так, чтобы все услышали, рассказывала:

– Отец ругался на тебя, говорит, ты с ремонтом обещал ему помочь и ничего не делаешь…

«Если что, москвичи докопаются до истины только завтра, – решил я. – Мое слабое звено – это Маша. Она может выдать правду полковнику, но тут я выкручусь, заявлю всем, что Альбина – моя сводная сестра… Индийские страсти: справляли вместе Новый год и узнали, что у нас один отец. Так, надо быстренько посчитать: во сколько лет Ковалик мою маманю соблазнил? В семнадцать. До армии подсуетился, сорванец!»

– Ты как смогла вырваться? – спросил я, краем глаза наблюдая за обстановкой в холле.

– Это судьба! – убежденно ответила Альбина. – Прикинь, Серега с утра пошел с друзьями в баню и вернулся пьяный-препьяный. Я закатила ему скандал и рванула к тебе. Где Маша?

– Один из моих московских гостей ее зацепил, да так крепко, что от себя ни на шаг не отпускает.

Майор, сделавший на сегодня свой выбор, позвал обеих приехавших с нами девушек наверх. Судя по его озабоченному лицу, коктейль «Сибирский особый» уже начал действовать, но еще непонятно, как.

– Ничего, без Маши обойдемся, – решила Альбина.

Дойдя до одежной стойки, дочь кооператора вдруг передумала раздеваться. Она вернулась в центр холла, тряхнула завитыми в парикмахерской кудрями и громко обратилась ко всем собравшимся:

– Друзья, вы не забыли, какое сегодня число? Сегодня – старый Новый год! Я приглашаю всех выйти на улицу и пройтись хороводом вокруг елочки. Веселее, друзья! Кто не алкоголик, за мной! Сбор во дворе через десять минут!

После ее предложения в холле одновременно заговорили все.

– Какая елка, Альбина? – недоуменно спросила Журбина. – Где ты у меня во дворе елку видела?

– А что, здравое предложение! – загалдели мужики у бара. – Пойдем, проветримся!

– Куда ты собрался? – вцепилась в мужа худая, на вид нездоровая женщина. – Маленький, что ли, хороводы водить? Давай здесь посидим, видео посмотрим.

– Мама, мама! – запрыгали перед семейной парой двое детей детсадовского возраста. – Пойдем на елку! Мама, мы себя всю неделю хорошо вели, пошли на улицу!

Я сходил в свой корпус, оделся, вышел во двор. Напротив крыльца один из сыновей Касима установил пустой ящик, в него воткнули метлу на длинной ручке.

– Это будет елка! – весело прокомментировала Альбина. – Кто не пьяница и не алкоголик, встаем в круг! Все собрались? Подпеваем: «В лесу родилась елочка!»

– В лесу она росла! – хором подхватили высыпавшие на улицу постояльцы «Изумрудного леса».

Пройдя несколько кругов, Альбина вытащила меня из хоровода и увела к хозяйственному корпусу.

– Андрей, у меня душа просит праздника! Давай сделаем что-нибудь эдакое, чтобы навсегда запомнилось. Посмотри на меня, у меня глаза еще не потемнели? Тогда давай развлекаться. Андрей, пошли, прыгнем со второго этажа в сугроб!

– Альбина, охота тебе дубленку в снегу валять, – неуверенно возразил я.

– Дубленка – не твое дело! – пристукнула каблучком Альбина. – Надо будет – новую куплю, а сегодняшний вечер больше не повторится. Я для чего от мужа сбежала? Чтобы твои нравоучения выслушивать?

Я притянул девушку к себе, чувственно чмокнул в губы.

– Приказывай, моя древнегреческая богиня! Я на все готов.

– Я придумала. Давай возьмем это корыто и скатимся на нем с горы. Я уже была здесь и знаю дорогу к реке. Там крутизна на спуске – закачаешься!

Я посмотрел на большое оцинкованное корыто, оставленное во дворе стаскивать снег за забор. Вдвоем, если постараться, в него можно сесть, а вот с горы спускаться, да еще с крутой – развлечение не для слабонервных.

– Тебе не нравится мое предложение? – обиженно поджала губки Альбина.

– Вломит мне Валентина Павловна за все эти проделки: днем у ее белок орехи украл, сейчас корыто стырим.

– Иди и ни о чем не думай! – распорядилась деятельная дочь Ковалика. – Я все решу, со всеми договорюсь. Возьми в баре шампанское, бокалы и возвращайся, а я пока ворота на задний двор открою.

– Как скажешь! – я развернулся и пошел в главный корпус.

«Да черт с ней, с «аляской», – решил я по дороге. – Порву, так порву! Права Альбина: один раз живем, второго случая покататься с ней с горы больше не будет».

– Далеко собрался? – спросила меня в холле Журбина.

– С горки пошли кататься.

– Вы там, на реке, поосторожнее будьте. Там спуск, знаешь, какой крутой? В сторону съедешь, шею свернешь.

Вдвоем с Альбиной мы впряглись в веревку и потащили пустое корыто к реке. Неровное днище импровизированных санок оставляло за нами на заснеженной тропинке широкую роспись: «Здесь прошли два придурка, решившие в темноте скатиться с обрыва к реке».

На краю крутого склона мы остановились.

– Стреляй в реку! – приказала Альбина.

Я раскрыл шампанское, бабахнул в ночной тишине пробкой в небо. Мы выпили по бокалу, поставили бутылку и посуду на край тропинки и стали готовить сани к спуску.

– Ты сможешь рулить? – спросила Альбина, усаживаясь впереди.

– Бог не выдаст – свинья не съест! – Я столкнул сани с обрыва и прыгнул к ней.

С первых же метров мы помчались со скоростью болида на бобслейной трассе, вот только желоб для санного спорта ровный и гладкий, а нас подбрасывало на ухабах.

– А-а-а! – заверещала Альбина, когда мы полетели вниз чуть ли не вертикально.

– Держись! – крикнул я, всем корпусом стараясь повернуть корыто в сторону от появившегося на пути снежного холмика. Получилось неудачно: сани перевернулись, я полетел в одну сторону, Альбина, кувыркнувшись через голову, – в другую. Выбравшись из сугроба, я бросился ей на помощь. Она лежала на снегу, раскинув руки в стороны. Ее дорогущая песцовая шапка-ушанка улетела вслед за корытом, к самой кромке речного льда.

Было очень тихо. Поднявшаяся из-за горы огромная луна, как гигантский прожектор, освещала русло реки. В бору, разбуженная нашими воплями, раскаркалась ворона.

Я подошел к Альбине, встал перед ней на колени.

С дочерью Евгения Викторовича было все в порядке. Она счастливо улыбалась, рассматривая раскинувшуюся над ней звездную бесконечность Вселенной.

– Это кайф, Андрюша, – прошептала Альбина. – Это ни с чем несравнимое блаженство… Поцелуй меня и скажи: «Альбина, я люблю тебя!» Мы здесь вдвоем. Тебе, кроме меня, некого любить.

Я лег рядом с ней, подсунул девушке под голову свою руку.

– Я люблю тебя, Альбиночка, люблю, люблю!

Я взахлеб целовал Альбину и чувствовал, что никого и никогда так не любил, как ее, взбалмошную, непредсказуемую, брызжущую избыточной энергией. Я прекрасно знал, что завтра все это закончится, и мы разъедемся в разные стороны, и, вполне возможно, больше никогда в жизни не сможем уединиться. У нее есть законный муж, скорее всего, есть еще один любовник, а если нет, то скоро появится – она никогда не будет одна. Такая красивая инициативная женщина всегда будет окружена готовыми покориться ей мужчинами. Но это будет завтра, после восхода солнца, а сегодня, в звездной тишине, Альбина – моя. Она любит меня, а я люблю ее, и никто на свете нам больше не нужен. Нам вдвоем, на морозе, на покрытом снегом берегу реки хорошо, тепло и комфортно. Хоть миг, но – наш!

– Ты замерзнешь, – прошептал я. – Я схожу за шапкой.

– Второй раз я с этой горы ни за какие деньги не поеду, – Альбина встала, отряхнулась. – Андрей, оставь сани там, где лежат. Завтра Валентина Павловна пошлет кого-нибудь, вытащат наверх.

Не единожды споткнувшись и упав, мы выбрались на вершину холма, нашли спрятанное в снегу шампанское, допили остатки и пошли по тропинке в «Изумрудный лес».

Взбесившаяся собака появилась внезапно. Когда она в первый раз мелькнула среди деревьев, я с ужасом подумал, что навстречу нам мчится настоящий таежный волк.

«Мать его! У меня ни ножа, ни пистолета, – промелькнула мысль. – Если волк один, я сцеплюсь с ним, а если их стая – то нам конец!»

– Ты видел? – остановила меня Альбина.

Я молча сорвал с шеи шарф, намотал на левую руку.

– Андрей, – испуганно прошептала Альбина, – откуда здесь волки, тут же до города всего двадцать километров? Андрей, разве волки не боятся людей?

– Стой за моей спиной и не высовывайся! – приказал я.

Собака была неизвестно какой породы, скорее всего, взбесившейся от голода крупной одичавшей дворняжкой. Я даже толком не понял, на кого она похожа: на покрытую густой свалявшейся шерстью немецкую овчарку или на лохматого полярного волка? Времени рассматривать ее не было: собака, не сбавляя хода, мчалась на нас по узенькой натоптанной тропинке.

Я заградил собой Альбину, встал, приготовившись сунуть в распахнутую пасть руку, обмотанную шарфом. В минуту настоящей опасности я был спокоен, словно ждал этой встречи много лет, словно я не один раз вымерял расстояние, с которого смогу нанести собаке один-единственный, но решающий удар. На второй замах она мне шанса не оставит. Тут или-или: или меня ждут ласковые губы Альбины, или покрытые слизью острые клыки.

В метре от меня собака затормозила и тут же бросилась вперед. Она хотела вцепиться мне в голень, но я опередил ее – сильно и точно ударил носком зимнего сапога прямо в стык между нижней челюстью и горлом. От удара собака взвизгнула, крутанулась волчком и умчалась в обратную сторону так быстро, словно никакой собаки перед нами никогда и не было.

– Андрюша, – жалобно прошептала Альбина за спиной, – она больше не вернется? Пошли быстрее домой, я боюсь оставаться в этом лесу.

После скоротечной схватки у меня затряслись руки, перед глазами замелькали мелкие яркие мушки, спина взмокла, нестерпимо захотелось курить.

«Надо постоять минуту, и все пройдет. Альбина не заметит моей минутной слабости. Что за черт, когда вступаешь в драку, ты всегда спокоен, как закончится схватка, так руки дрожат, как у алкоголика с похмелья!»

Я закурил, отыскал в снегу толстую кривую палку.

– Андрюша…

– Не бойся, любимая! – приободрил я подругу. – Если собака еще раз бросится на нас, я переломлю ей хребет. Ты сильно испугалась?

– Даже завизжать от страха не могла, – откровенно призналась она. – Андрей, давай к людям выходить. Если прибежит стая собак, ты от них никакой палкой не отмахнешься.

Дальнейший путь до «Изумрудного леса» мы прошли без приключений.

– Вы в Новосибирск ходили с горы кататься? – встретила нас в холле дома отдыха Журбина. – Время – двенадцатый час ночи, вы где шарились?

– Валентина Павловна! – бросилась к ней Альбина. – На нас собака напала, огромная, как теленок! Пасть такая здоровая, я думала, она проглотит меня целиком. Зубы у собаки – во! С палец величиной, не меньше!

– Касим! – позвала Журбина. – Ты слышал про собаку? Завтра собери мужиков, возьмите ружья и пристрелите ее. Не ровен час, она через забор к нам во двор запрыгнет и покусает кого-нибудь.

– Валя, – отозвался от барной стойки узбек, – я тебе еще позавчера про эту собаку говорил, а ты все отмахивалась, не хотела на нее облаву делать. Андрей, она тебя цапнуть не успела?

– Андрюша как дал ей! – ответила за меня Альбина. – Собака как подпрыгнет, как завизжит! Я думала, она вас всех на уши подняла, а вы сидите и в ус не дуете.

– Альбиночка, выпей вина, успокойся, – Журбина подвела ее к бару, приняла из рук сына Касима бутылку с марочным вином, собственноручно наполнила три фужера.

– Андрей, тебе особое приглашение надо? – обернулась ко мне Валентина Павловна.

– Этот фужер мне, – забрал третий бокал Касим, – а это – Андрею, победителю ночных чудовищ!

Он налил рюмку коньяка, протянул мне.

– За старый Новый год! – мы чокнулись, выпили и разошлись по этажам.

Глава 22

Итоги московской проверки

Когда я проснулся, на улице было уже светло.

«Во сколько мы вчера легли и сколько сейчас времени? А какая к черту разница, до обеда мы все равно будем торчать в «Изумрудном лесу». Машина за нами придет только во второй половине дня. Пока есть время, надо отоспаться».

Я повернулся на бок, обнял мирно посапывающую Альбину.

«Помнится, Альберт Львович[10], когда объяснял мне энергетику семейной жизни, сказал: «У тебя переизбыток внутренней энергии, и тебе для счастливого супружества надо найти женщину с пониженной энергетикой – «липучую» женщину, то есть такую, к которой ты сам прилипнешь и ни за что не захочешь с ней расставаться. Верный признак «липучей» женщины – это неотвратимое влечение к ней. Тебе будет скучно жить на свете, если ее не будет рядом». После Альберта Львовича я мысленно перебрал всех женщин, с которыми был близок и к которым испытывал симпатию. «Липучей» женщины среди них не было. Даже Наталья – не то. Я вполне комфортно чувствовал себя без нее. А вот Альбина имеет некоторые признаки липучести. Альбина – это женщина-синусоида, она находится в беспрерывном движении вверх-вниз. Когда в ней накапливается внутренняя энергия, она идет к вершине синусоиды, на пике подъема совершает безрассудные поступки и кубарем катится вниз. Там, внизу, лишенная избыточной энергии, она становится «липучей» женщиной, которую хочется защищать и любить. Без всякого сомнения, вчера, на берегу реки, я любил ее. Я не хотел овладеть ею – какой секс на морозе? Даже мыслей об этом не было, но я любил ее и готов был на любые безумства, лишь бы она еще раз прошептала: «Скажи: «Альбина, я люблю тебя!» Сколько человек признавалось ей в любви? Скольким мужчинам она разбила сердце? Сколько озлобленных субъектов посвятили ей похабные памфлеты на стенах общественных туалетов? Не завидую я ее мужу. Он постоянно видит Альбину на подъеме, а на спаде ее любит уже кто-то другой. Например, я».

От молодого здорового тела Альбины исходила возбуждающая энергия. Я погладил ее по бедру, по ягодицам.

«Хороша девка! Интересно, она занималась спортом или нет? Наверняка занималась. Папаша у нее был сотрудником райкома партии. Он просто обязан был заставлять ее ходить в спортивные секции и посещать музыкальную школу по классу фортепиано. В стремлении вырастить и воспитать разносторонне развитую личность взрослые идут на крайности…»

– Андрей, – не поворачиваясь ко мне, сказала Альбина, – ты сейчас что делаешь: предлагаешь мне проснуться или проверяешь, все ли у меня на месте?

– Признайся, ты занималась спортом?

– Все девочки в нашей школе чем-то занимались. Андрей, сходи в бар, принеси кофе. Мне надо прийти в себя. Сейчас сколько времени?

На прикроватной тумбочке зазвонил телефон внутренней связи. Я поднял трубку.

– Андрей, зайди ко мне, – попросила Журбина.

– Валентина Павловна, как я найду ваши апартаменты?

– Сейчас Саид проводит тебя.

Я положил трубку. Альбина, поджав под себя ноги, села на кровати.

– Кто звонил? – спросила она.

– Сейчас Саид к нам зайдет.

– Зачем?

– На тебя голую посмотреть.

Она пренебрежительно фыркнула:

– Нашел, чем пугать! Хочешь, я ему открою? Чего мне стесняться, если ты сказал, что у меня тело, как у древнегреческой богини? Правда, я не накрашенная…

– Альбина, Саид родился в мусульманской республике. У них в любую жару женщины в шальварах ходят. Если ты ему голая откроешь, он умрет от сердечного приступа. Тебе не жалко парнишку?

– Посмотри на меня, – велела Альбина. – Мы с тобой встречаемся второй раз, и второй раз ты видишь меня растрепанной и ненакрашенной…

Пока она пыталась развить мысль о взаимосвязи между особой степенью доверия и наличием макияжа на лице, я оделся, чмокнул ее в щеку и пошел открывать дверь.

– Андрей, – обиженно бросила мне вслед Альбина, – вернешься, даже не вздумай приставать ко мне. Ты наказан.

– Хочешь для мужа силы поберечь? – съязвил я.

Она зашипела, как кошка, встретившая соседскую собаку, но я увильнул от надвигающейся грозовой тучи и выскользнул за дверь. Вовремя! В секцию осторожно постучались. Через пару минут Саид проводил меня до номера Журбиной.

Валентина Павловна в домашнем халате и безупречно одетый Касим пили зеленый чай.

– Андрюша, – подув на пиалу, сказала Журбина, – твои друзья только что уехали. Касим рассчитал их и дал транспорт до города.

– Вот так номер! Мы должны были отдыхать здесь до обеда. Они с девушками уехали или как?

– Долговязую неухоженную девицу забрали с собой, а остальные две остались. Андрюша, я вот зачем тебя позвала. Судя по лицам, ни седой мужчина, ни его девушка ночью не спали. У них в комнате до утра свет горел.

– Я думаю, им было чем заняться, – неуверенно предположил я.

– Касим говорит, что твой друг даже не дотронулся до нее.

Я вопросительно посмотрел на узбека. Не под дверью же он всю ночь стоял?

– На этой девушке был легкий свитер производства ташкентской швейной фабрики, – пояснил Касим. – В субботу утром, когда она впопыхах одевалась, надела его задом наперед, внутренней этикеткой к горлу. Сегодня, когда я договаривался с автомобилем для них, швы от этикетки на свитере были у нее спереди. Если бы девушка снимала с себя одежду, то второй раз надела бы свитер правильно. Но это еще не все. Ее мужчина вчера плотно поужинал и расслабил брючный ремень. Сегодня утром штаны на нем болтались вокруг талии. Если бы он снимал брюки и потом снова надевал их, то наверняка бы застегнул ремень на нужную дырочку.

– Какая у вас наблюдательность! – восхитился я.

– Двадцать лет в КГБ Узбекистана! – отрапортовал Касим. – Если бы не андроповские перетряски, я бы и сейчас там работал.

– Помяни мое слово, – подвела итог Журбина, – между этим мужиком и девушкой был серьезный разговор личного характера. Он женат?

– А черт его знает, наверное, женат, – ответил я.

– Вспомни наш вчерашний разговор, – улыбнулась Валентина Павловна. – Не в округлой попе женская привлекательность, а в ее глазах. Хлопнула ресницами – и околдовала. Ты, кстати, давно Альбину знаешь? Ладно, ладно, не хочешь – не отвечай. Предупреди ее, у нас гостит приятель ее отца. Наверняка Ковалику стукнет, что дочка без мужа в дом отдыха приезжала.

– Пусть стучит. Евгений Викторович Альбине слова поперек не скажет.

Упомянув про Ковалика, я вспомнил про события в его кафе.

– Валентина Павловна, вы были на похоронах Шафикова? У его жены никакой мужичок не крутился?

– Его супруга в глубоком трауре, а вот рядом с дочерью был молодой человек, по виду спортсмен. В самом начале декабря Лена Шафикова собиралась замуж за сына моего знакомого, а сейчас, как видно, передумала… Касим, ты заказал маникюршу? Перезвони ей, напомни, а то у меня ногти стали, как у сборщицы хлопка после трудовой недели.

Поблагодарив Журбину, я вернулся к себе. Альбина принимала душ. Услышав, как хлопнула дверь, она выглянула наружу.

– У нас все в порядке? Мой муж в холле с ружьем не сидит? Тогда раздевайся и иди сюда. Я передумала.

Результат раннего отъезда москвичей из «Изумрудного леса» стал известен в понедельник, когда нас всех собрали в областном УВД на итоговое совещание. От имени московских проверяющих выступал полковник, любитель ночных разговоров по душам.

– Особенно хочется отметить эффективную организацию работы в отделе уголовного розыска, возглавляемом подполковником милиции товарищем Малышевым…

Николай Алексеевич, незаметно для окружающих, ткнул меня локтем в бок: «Понял, как надо работать!» Из президиума меня отыскал глазами Шмыголь. Иван Иванович был строг и серьезен, но не насторожен. Он уже знал, что справка о результатах проверки написана в нейтральном ключе.

«Не зря я Машей пожертвовал, – подумал я. – Не зря «Сибирским» коктейлем майора поил. Помогло! Все довольные остались. Только пять трупов лежат на разных кладбищах, и никому до них дела нет. Как был «клубок» из непонятных ниток, так и остался».

Маша появилась у меня на работе в конце следующей недели.

– Я уезжаю в Москву, – заявила она.

– Ты рехнулась? – поразился я. – Что ты там делать будешь? Полковник поиграет тобой и бросит, и ты останешься одна в чужом городе…

Она хотела что-то возразить, но я, подражая Малышеву, хлопнул ладонью по столу.

– Не перебивай меня! Расскажу тебе одну историю. Есть в нашем городе «спецавтохозяйство». Особое подразделение в нем занимается отстрелом бродячих животных. Чтобы добро не пропадало, из шкур убитых собак работники «спецавтохозяйства» шьют унты и шапки. Хорошо шьют, качественно. Некто Бастерс пошитую им шапку умудрился продать чешскому певцу Карелу Готу, который приезжал в наш город на гастроли. Но не об этом речь. Бригадир собаколовов Толкмит вдруг вспомнил, что он немец по нации, и решил иммигрировать в Германию. Я спрашивал его: «Виктор Бернардович, что ты в Германии будешь делать? Собак стрелять тебе в ФРГ никто не даст, и шапки твои собачьи там на фиг никому не нужны». Он мне отвечает: «Я буду в Германии на пособие жить». Он на исторической родине прожить сможет, а вот тебе кто будет в Москве пособие платить? Полковник, часом, не пообещал, что с женой разведется и на тебе женится?

– Он пообещал помочь с жильем и найти работу.

– Какую работу, ты же ни хрена не умеешь делать? У тебя ни образования, ни навыков. Полы пойдешь мыть или нянечкой в детский сад устроишься? Надеюсь, ты не думаешь, что полковник на одну зарплату сможет содержать и тебя, и свою семью?

– Андрей Николаевич, – сухо ответила Маша, – я пришла попрощаться. В этой тетради мои записи, я хотела помочь вам, а получилось, что мы расстаемся, как враги.

– Маша, о чем ты? Вернешься, я первый протяну тебе руку помощи.

– Андрей, – перешла на «ты» Ивлева, – скажи, тебе попадет за это… за Стрекозу?

– Нет. После твоего отъезда я спишу дело в архив и забуду о нем.

Маша постояла, не зная, как вести себя в последнюю минуту нашего знакомства. Она ждала от меня человеческого участия, но я был холоден. После «Изумрудного леса» Ивлева как женщина для меня больше не существовала. Я ее в объятия полковника не толкал. Все могло бы сложиться по-другому, но как получилось – так получилось.

– До свидания, – она протянула мне руку.

– Пока, – равнодушно бросил я и занялся своими делами.

Маша посмотрела на свою протянутую руку, шмыгнула носом и вышла за дверь.

Еще через неделю муж Альбины уехал в командировку, и она на все выходные переехала ко мне.

– Знаешь, почему Маша в Москву рванула? – спросила Альбина. – Я разговаривала с ней перед отъездом. Она призналась, что хочет сбежать от тебя, вернее, от своих чувств к тебе. Глупая девушка. Мой отец относился к ней гораздо лучше, чем ты. Для моего отца она была симпатичной, привлекательной женщиной, а для тебя… Ты замечал, какими влюбленными глазами Маша смотрит на тебя?

– Ты тоже временами смотришь на меня так, что дух захватывает. Скажи, Альбина, какой Маше прок от благосклонности твоего отца? Он что, собирался развестись с твоей матерью и жениться на Ивлевой? Представляю картину: Маша – твоя мачеха.

– А ты бы женился на Маше? Смог бы отбросить все предрассудки и повести ее в ЗАГС?

– Нет.

– Ну и дурак! Она бы всю жизнь бегала за тобой, как собачонка, любые промахи бы тебе прощала. Нет более верных жен, чем бывшие грешницы.

– Альбина, мне жена-собачонка не нужна. У меня свои принципы, и менять их ради раскаявшейся блудницы я не буду. Даже если у нее нимб над головой воссияет, она мне не пара.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Влюбишься по-настоящему и наплюешь и на свои принципы, и на биографию избранницы. Найдешь себе серенькую неприметную мышку и будешь ее холить и лелеять, а все вокруг будут недоумевать: «Андрюша-то наш, такой гуляка был, а нынче присмирел, ни на одну женщину, кроме своей женушки, не смотрит!»

– Все может быть, – охотно согласился я.

Глава 23

Афганский след в «клубке»

Всю текущую работу по обслуживанию здания следственного изолятора выполняют осужденные, приговоренные к небольшим срокам за неопасные преступления. Они трудятся плотниками, электриками, разносчиками пищи, моют посуду и убирают двор. Отбытие наказания не в колонии, а в СИЗО, считается большой удачей. Коллектив хозобслуги в следственном изоляторе небольшой, распрей и склок в нем на порядок меньше, чем в колонии.

В четверг 18 января в подвальном помещении следственного изолятора произошло короткое замыкание в электропроводке, повлекшее полное обесточивание всего подвала. Без электрического освещения остались и карцеры – одиночные камеры, предназначенные для отбытия дисциплинарных наказаний следственно-арестованными лицами. По правилам внутреннего распорядка в любой камере СИЗО всю ночь должно гореть дежурное освещение. При отсутствии его заключенных переводят в другую камеру.

Узнав о серьезной аварии в подвале, начальник следственного изолятора распорядился всех дисциплинарно наказанных вернуть в камеры, а Самошкина временно перевести в «отстойник» – одиночную камеру для вновь прибывших.

С особыми мерами предосторожности сотрудники СИЗО повели Самошкина наверх. По пути им попался осужденный-электрик, копающийся в распределительном щитке. Услышав приближение конвоя, электрик залез на стремянку и встал лицом к стене. Как только Самошкин поравнялся со стремянкой, электрик развернулся и нанес ему удар острозаточенной отверткой в голову. Бывший швейцар умер по дороге в тюремную больницу. Электрика заковали в наручники и привели к начальнику СИЗО.

– Послушай, Иванов, – сказал «хозяин», – у тебя был срок полтора года, до освобождения оставалось три месяца. Тебе не жалко свою судьбу ломать?

– Тут – или-или, – честно признался электрик. – Или я этого фраера кончу, или меня грохнут.

– Тебе за убийство лет пятнадцать дадут.

– Ну и что? – равнодушно пожал плечами осужденный. – В зоне «грев» мне будет обеспечен, как освобожусь, без поддержки братвы не останусь. Всяко лучше в зоне на почетном месте чифир пить, чем с удавкой в камере познакомиться.

Убийство Самошкина было ожидаемым событием и ажиотажа у нас не вызвало. Хоронили бывшего швейцара в воскресенье. За траурными мероприятиями мы организовали скрытое наблюдение и установили, что проститься с покойным приходил Закир Хайбуллин, лидер военно-патриотического крыла «Союза ветеранов Афганистана».

В понедельник в редакции газет, прокуратуру и областную милицию пришли письма без обратного адреса. В своем новом послании мифическая «Белая стрела» сообщала, что временно приостанавливает акции возмездия и переключается на поиск предателей в своих рядах.

– Хуже не придумаешь! – высказался по этому поводу Малышев. – Теперь на любом криминальном трупе можно оставить записку: «Казнен «Белой стрелой» как изменник» – и все, ищи-свищи, доказывай, что убитый никак не связан с нелегальным подпольем.

– По легенде «Белая стрела» – это наша организация, – заметил я. – Если мстители решили искать изменников в своей среде, то они должны убить кого-то из сотрудников милиции, а не человека со стороны.

– Откуда ты знаешь, кто в ней состоит! – раздраженно возразил Клементьев. – Вряд ли в «Белой стреле» одни менты. Без помощи со стороны им никак не обойтись. Вспомни пацана с тортиком, он что, у нас работал?

– Пацан – это расходный материал, живая бомба. В войну с помощью собак красноармейцы немецкие танки взрывали, а у нас…

– Вот именно, «у нас»! – перебил меня Малышев. – У нас-то кого из четверых взорвали? Пока мы не поймем, кто в «клубке» был истинной жертвой, мы не продвинемся ни на шаг.

В конце недели к нам в управление пришел Закир Хайбуллин. Для беседы с ним Малышев пригласил своих заместителей.

– Летом 1980 года я проходил службу в воздушно-десантном полку в должности начальника штаба батальона. Наша часть дислоцировалась в городке Файзабад на севере Афганистана, – по-военному сухо начал свой рассказ Хайбуллин. – В августе месяце к нам поступила информация, что через горные перевалы с территории Пакистана в район кишлака Джурм отправляется караван с оружием. На территории, подконтрольной нашей части, было шесть перевалов. Мы решили перекрыть их все двухэшелонными заслонами. На перевал Бадахшан-центр командир полка послал группу под руководством лейтенанта Авдеева, во второй эшелон заступил прапорщик Самошкин с десятью бойцами. Расстояние между группами было около пяти километров. В случае прорыва душманов Самошкин должен оставаться на месте, ждать мятежников на горной дороге. Общий замысел был такой: отряд лейтенанта сковывает основные силы противника, а в случае его прорыва Самошкин из пулеметов уничтожает остатки каравана. Позицию Самошкину определили на вершине холма, откуда хорошо простреливалась местность внизу.

Мы ждали караван два дня и вдруг получили сообщение от Авдеева, что в районе расположения Самошкина идет бой. Представьте карту горной местности. Перед вами шесть окон и шесть заслонов, все продумано и перекрыто, и – на тебе! – какой-то блуждающий душманский отряд напал с тылу, а не в лоб. Первая мысль – это отвлекающий маневр. Как только мы пошлем подкрепление Самошкину, враг ударит совсем в другом месте, и у нас не будет резерва перекрыть новую точку прорыва. Командир полка запросил поддержки у вертолетчиков, но у тех не нашлось свободной «вертушки», и группа прапорщика Самошкина осталась предоставленной сама себе. Помочь ей ни с земли, ни с воздуха мы не могли.

На прорыв душманы пошли не через перевал Бадахшан-центр, а по самому северному коридору. Мы без труда разгромили караван и приказали Авдееву выдвинуться на помощь второму эшелону. Дальше будет история грязная, малопонятная и запутанная, и будь Самошкин жив, я бы никогда не стал ее вспоминать. Что хотите обо мне думайте, но я служил с ним в одном полку, ел один хлеб, под одними пулями жизнью рисковал. У нас, у ветеранов Афганистана, свои понятия о чести и воинском братстве.

Когда Авдеев поднялся на вершину, обороняемую группой Самошкина, то обнаружил там такую картину: три бойца были убиты с небольшого расстояния, пять человек погибли в блиндаже при взрыве гранаты. Два бойца и сам Самошкин исчезли. Откуда наступал враг и как шел бой – не понять, накануне был сильный дождь, все следы смыло.

Авдеев приказал спустить тела убитых на «серпантин», а сам собрал образцы гильз вокруг поста и зарисовал место боя. Все дальнейшее расследование мы проводили по его схемам и со слов Самошкина. Он, неизвестно откуда, самостоятельно вышел на горную дорогу. Еще через день с гор спустился раненый солдат, фамилии которого я не помню.

Как показал на допросе в особом отделе Самошкин, враг подкрался к его посту с соседней высотки. Он и пять бойцов вступили в бой, а остальные пятеро, по непонятным причинам, взорвались в блиндаже. На собственной гранате подорвались. Потеряв трех человек убитыми в перестрелке, Самошкин принял решение отойти на другую позицию. Решение, прямо скажем, не самое лучшее, но в условиях скоротечного боя вполне допустимое. При отступлении Самошкин потерял из виду оставшихся солдат и дальше выбирался самостоятельно. Оставшийся в живых боец в целом подтвердил его показания.

Я с группой офицеров на вертолете облетел место боя и пришел к выводу, что если бы в группе Самошкина была налажена дозорная служба, враг незамеченным никак бы не смог к ним приблизиться. Но это мое мнение, а у командира полка сложилось свое: Самошкин смалодушничал и оставил обороняемую позицию. Командир дивизии, чтобы не выносить сор из избы, приказал Самошкина комиссовать из армии по состоянию здоровья, а оставшегося в живых солдата после лечения перевести для дальнейшей службы в Союз.

Один из убитых на перевале солдат был уроженцем нашего города. Его тело на Родину сопровождал Демушкин, служивший в нашем полку офицером разведки. На поминках солдата Демушкин напился и заявил его родне, что сын их вовсе не герой, а, скорее всего, был убит в перестрелке между солдатами на посту. Брат погибшего бросился в драку, но Демушкин так отделал его, что тот потом долго лечился.

Теперь обо мне и Демушкине. Мы с ним хоть и земляки, но в армии друг друга недолюбливали. Как-то раз я вышел с отрядом на перехват каравана с оружием. Маршрут, по которому мы двигались, разработали в штабе полка, рекогносцировку на местности проводил Демушкин. По его злой воле или по недосмотру не был учтен обвалистый характер склона горы на месте предполагаемого прохода каравана. Во время боя склон горы обвалился, и под камнепадом погибли несколько человек. Я в этом бою был ранен в голову и комиссован из армии. Демушкин прослужил в Афганистане до 1982 года и был уличен в контрабанде дефицитных вещей в Союз. С ним поступили так же, как с Самошкиным – нашли на медкомиссии язву желудка и списали в запас. Вот и все, что я могу вам рассказать о Самошкине и покойном Демушкине.

– Как фамилия солдата, тело которого сопровождал Демушкин? – спросил Малышев.

– Не помню, но в областном военкомате о нем должны быть сведения.

– Скажите, Закир Шамильевич, а что вы думаете о событиях на перевале? – задал вопрос я.

– Грустно говорить, но мое мнение такое: все в отряде Самошкина были пьяны и прозевали появление врага. Во время боя командир группы струсил и первым покинул обороняемую позицию. Увидев его бегство, двое оставшихся солдат также сбежали. Взрыв в блиндаже, скорее всего, – следствие небрежного обращения с гранатой.

– Вскрытие установило, что солдаты были пьяны накануне смерти?

– Никакого вскрытия не было. Тела погибших запаяли в цинковые гробы и отправили на Родину. В сопроводительных документах указали: «Погиб при выполнении воинского долга по защите рубежей Советского Союза».

– По гильзам экспертизу проводили?

– Нет. На месте боя не обнаружили трех автоматов и одного пулемета. С чем сравнивать?

– Самошкин вышел к своим без оружия?

– Он вышел с автоматом, а его боец – с пустыми руками. К солдату вопросов не было – он был ранен в плечо, потерял много крови и не мог нести оружие.

– У меня вопрос, – поднял руку Клементьев. – Восемь солдат были убиты, один нашелся, а где еще один?

– До сих пор не нашли. Он числится пропавшим без вести. По реалиям Афганистана тех дней солдат либо убит и тело его не найдено, либо попал в плен.

– У меня будет вопрос о вашей организации, – глядя Хайбуллину в глаза, сказал Малышев. – Сколько человек входило в «Сибирское объединение ветеранов Афганистана»?

– Около пятидесяти. Забудьте о них. После смерти Демушкина его сторонники, не связанные с криминалом, перешли к нам, остальные разбрелись кто куда. «Сибирского объединения ветеранов Афганистана» больше не существует, остался только наш союз. В этом году мы устроим перевыборы руководства и избавимся от всех сомнительных личностей. Пока был жив Демушкин, он не давал нам кворума на перестановки в руководстве, а сейчас мы наведем порядок.

После ухода Хайбуллина мы остались у начальника выкурить по сигарете.

– «Как причудливо тусуется колода!» – процитировал слова булгаковского Воланда Малышев. – В нашем «клубке» все больше и больше нитей, и каждая из них тянется в свою сторону.

– У вас появилась новая версия? – спросил я. – Некий брат ждал восемь лет, чтобы отомстить Демушкину за поруганную честь погибшего родственника?

– Ничего нельзя сбрасывать со счетов, все может быть.

– Я не верю в брата, – заявил я. – Взрыв, по-моему, был направлен на Шафикова. Сейчас у его дочери появился новый жених, по виду спортсмен. Через дочь, через дележ наследства можно прибрать к рукам кооператив Шафикова. Это раз. Теперь – два. Из всех упомянутых Ключниковым группировок только «Борцы», возглавляемые Задорожным, не пострадали во «Встрече». Сложим один и два и получим нить, ведущую через дочь Шафикова к Задорожному.

– Займись зятем Шафикова. Установи, кто он и откуда, – распорядился Малышев.

Жених дочери погибшего кооператора оказался просто здоровым парнем, а не спортсменом. Никакого отношения к противодействующим группировкам он не имел.

В конце месяца я проверял исполнение данных Малышевым поручений и увидел, что оперуполномоченный Симонов не опросил жильцов одной из квартир в доме напротив «Встречи». Я вызвал нерадивого сотрудника и устроил ему нагоняй.

– Участковый же по квартирам ходил, – оправдывался Симонов. – Зачем мне-то с каждым жильцом встречаться?

– У меня кто работает – ты или участковый? – задал я убийственный вопрос. – Чтобы к вечеру допрос был у меня на столе!

Сведения, полученные Симоновым, вновь запутали картину преступления. Допрошенная им свидетельница показала, что тридцатого декабря весь вечер просидела у окна, ждала задерживающегося с работы мужа. Непосредственно перед взрывом она видела, как к кафе подъехал легковой автомобиль, из которого вышли мужчина, одетый в куртку «аляска», и мальчик-подросток без верхней одежды. Никакие милиционеры ни с подростком, ни без него в кафе не входили.

– Почему ее раньше никто не допросил? – нахмурившись, спросил я.

– Она тридцать первого числа легла в больницу с острым аппендицитом и выписалась только сейчас, – ответил Симонов.

– Мужика в «аляске» она не запомнила?

– Нет. Когда он входил в кафе, то был к свидетельнице спиной, а как он выходил, она не видела, выключала чайник на плите. Автомобиль она описать не может, в машинах не разбирается.

«С пацаном в кафе заходил «тренер», – решил я. – Этот человек имел такую власть над Самошкиным, что тот предпочел в тюрьму сесть, лишь бы не выдавать его. Если секрет молчания швейцара ведет в Афганистан, то это дело дохлое, и упрется оно, скорее всего, в исчезнувшего солдата. А может, Афганистан тут совсем ни при чем, а «тренер» и Самошкин были сообщниками, каждый из которых исполнял свою роль. Пока мы не поймем, кто был главной целью убийц, ни Афганистан, ни дележ имущества Шафикова нам обстоятельств дела не прояснят».

Глава 24

Кто кого?

В ночь с 20 на 21 января в спорткомплексе на улице Сакко Юрий Задорожный собрал десять своих самых преданных сторонников. Задорожному было сорок девять лет, он находился в прекрасной физической форме, регулярно тренировался, никогда в жизни не пил и не курил. После победы в 1976 году на всероссийских соревнованиях по вольной борьбе Задорожный перешел на тренерскую работу в спортивное общество «Урожай». В том же году Юрий Юрьевич женился на симпатичной девушке Нине, дочери главы областного комитета по физической культуре и спорту. На свадьбе отец невесты сделал новобрачным шикарный подарок – преподнес ключи от двухкомнатной квартиры.

– Теперь я жду подарка от тебя! – с намеком заявил спортивный функционер.

Подарок не заставил себя ждать. Через десять месяцев после бракосочетания Нина Задорожная родила двух очаровательных девочек-близняшек.

Семейное счастье Юрия Задорожного было недолгим. Летом 1980 года он увез группу борцов на соревнования в Красноярск и вернулся домой на два дня раньше срока. Открыв своими ключами квартиру, он застал супругу в обществе незнакомого молодого человека. Реакция спортсмена была молниеносной и жесткой: первым ударом он сломал незнакомцу челюсть, вторым отправил жену в затяжной нокаут. Травмированный незнакомец оказался несговорчивым человеком и подал на Задорожного заявление в милицию. Несмотря на активное противодействие областной спортивной организации, уголовное дело в отношении Задорожного было закончено расследованием и передано в суд. Учитывая заслуги Юрия Юрьевича перед советским спортом, наказание он получил чисто символическое – два года условно.

На следствии и в суде Задорожного защищал Анатолий Терсков, лучший адвокат города. Услуги Терскова стоили недешево, и Юрию Юрьевичу пришлось влезть в долги.

Тесть Задорожного, узнав об обстоятельствах, при которых была избита его дочь, публично назвал Нину Задорожную шлюхой и проституткой и потребовал немедленно вернуться к мужу и попросить у него прощения. Юрий Юрьевич жену простил, но отношения между супругами с тех пор стали натянутыми.

В новогоднюю ночь 1988 года Юрий Задорожный вышел с дочерьми во двор покататься с горки. Между ним и двумя пьяными мужчинами возник конфликт, закончившийся для пьяниц ушибами и переломами. Уладить дело взялся Терсков. Он провел переговоры с пострадавшими и передал их требования Задорожному: за отказ от подачи заявления в милицию каждый из избитых мужиков запросил по тысяче рублей. Юрий Юрьевич обратился за помощью к друзьям и знакомым, но одалживать денег тренеру никто не захотел. Спасение пришло с неожиданной стороны. Всю требуемую сумму, совершенно безвозмездно, Задорожному преподнесли два его бывших ученика, спортсмены-борцы Стенин и Пучинин.

– Где вы достали столько денег? – спросил ошарашенный видом сотенных купюр Юрий Юрьевич.

– Кооператоров тряхнули, – честно признались ученики. – На благое дело толстосумов раскрутили. За деньги не беспокойтесь, отдавать не придется.

Откупившись от потерпевших, Задорожный первый раз в жизни решил попробовать спиртного. Он пригласил Стенина и Пучинина в ресторан «Солнечный» распить бутылочку шампанского. В «Солнечном» было многолюдно: в одной стороне обеденного зала гуляли кооператоры, в другой – веселились воры. Посмотрев на кабацкую публику, Задорожный развернулся и уехал домой. На другой день он объявил о создании неформального объединения «Борцы». Через полгода под руководством Задорожного «Борцы» из разнородных группировок спортсменов превратились в мощную сплоченную организацию, готовую по приказу своего вожака пойти в огонь и в воду.

Собрав ночью в борцовском зале своих приближенных, Юрий Юрьевич сказал:

– После смерти Демушкина рухнуло последнее препятствие к захвату власти. С завтрашнего дня все кооператоры Заводского района должны выплачивать дань нам. Кто выступит против – всех под пресс! Никого не щадить. Если рыпнутся воры – в порошок их стереть! Война, так война. Мы к ней готовы, и мы в ней победим!

Узнав о решении Задорожного, начальник городского УВД вызвал к себе Игнатова, начальника милиции Заводского района.

– Ты знаешь, что у тебя в районе назревает война? – спросил Большаков.

– Ничего не будет, – заверил Игнатов. – Воры безропотно отдадут власть над районом. У них нет сил противостоять «Борцам».

Начальник Заводского РОВД немного помедлил и выдал то, о чем думали все:

– Товарищ полковник, нам не все ли равно, кому кооператоры будут дань платить? Если Задорожный захватит власть в районе, то воры лишатся солидной денежной подпитки. Я думаю, что милиции в передел собственности вмешиваться не стоит.

– Алексей Леонидович, ты в своем уме? – стараясь не выходить из себя, спросил начальник УВД. – С каких это пор бандиты стали делиться на плохих и хороших? Запомни, если у тебя в районе прольется хоть капля крови, я вышибу тебя из милиции!

– Алексей Леонидович, – подозрительно прищурившись, обратился к Игнатову замполит УВД, – я слышал, что твой сын вольной борьбой занимается?

– Занимается, – сухо, с оттенком неприязни в голосе, ответил Игнатов. – Мой сын тренируется в спортобществе «Динамо». К Задорожному и его «Борцам» он никакого отношения не имеет.

О сложившейся ситуации Большаков доложил руководству областного УВД, к делу подключился горком партии.

– Если в Заводском районе начнется хоть малейшая смута, Игнатов у меня партбилет на стол выложит! – заявил первый секретарь горкома КПСС.

«Лет бы десять назад так стращал, – подумал Большаков. – Сейчас что коммунист, что нет – все едино».

Приехав из горкома, Большаков собрал руководителей городской милиции:

– Готовьтесь к самому худшему! – предупредил он.

Малышев, встревоженный обстановкой, потребовал у меня и Клементьева информацию о планах Лучика и Почемучки. Я по каналам секретной связи срочно вызвал на встречу Итальянца.

– Ничего не знаю! – рассматривая книги в отделе политической литературы, сообщил агент. – Наши воры совещались дома у Лучика. На эту сходку я попасть никак не мог, но краем уха слышал, что Муха поменял мнение о «Белой стреле». Теперь он грешит не на тебя, а на Задорожного.

Вернувшись на работу, я вызвал Ключникова.

– Есть в окружении Задорожного бывшие сотрудники милиции?

– На днях он объявил своим заместителем Бирюкова, бывшего спортсмена-борца из общества «Динамо».

– Каким образом он попал к Задорожному?

– Бирюков тренировался в «Динамо», зарплату получал как командир взвода патрульно-постовой службы Кировского РОВД. На последних соревнованиях он не показал достойных результатов, и его исключили из числа спортсменов-профессионалов. Переквалифицироваться в офицера ППС он не захотел, из милиции уволился, служебное удостоверение и оружие сдал. Сейчас Бирюков устроен на полставки тренером в спортобществе «Урожай».

– Мать его! – выругался я. – До каких пор милиция будет содержать этих спортсменов-дармоедов? Сколько еще таких перебежчиков у Задорожного?

– Трое. Все из «Динамо». По окончании спортивной карьеры они предпочли уволиться из милиции, а не идти работать по месту получения зарплаты.

Вечером того же дня Клементьев показал мне сообщение агента «Скоморох»: «Нина Задорожная в беседе с подругами обмолвилась, что скоро муж подарит ей норковую шубу до пят».

– Это война, Андрей Николаевич, – прокомментировал он подслушанный «Скоморохом» разговор. – Скоро начнется!

Второго февраля, в пятницу, двое вымогателей, работавших на авторитета Гутю, приехали в кооперативный отдел магазина «Левобережный» и потребовали уплаты ежемесячной дани. Владелец отдела попросил отсрочку на сутки. На другой день посланцев Гути у магазина поджидал Бирюков с подручными.

– Это вы за деньгами приехали? – вежливо спросил бывший милиционер.

– Ну, мы, и что дальше? – с наездом ответили рэкетиры.

– Да нет, ничего.

Бирюков повернулся к группе крепких парней, ожидавших результатов переговоров.

– Сделайте их! – приказал он.

Спортсмены играючи избили в кровь вымогателей и для куража нарисовали фломастером на лбу у каждого бандита стрелу с наконечником и оперением. Зачем они это сделали и по чьей инициативе, потом никто из них не мог объяснить.

Не смывая следов издевательств, вымогатели приехали к Гуте, тот повез их на кладбище к Мухе-Цокотухе. Увидев стрелы на лбу у парней, Муха взбесился.

– Это они убили Тихона! – завопил смотритель. – Задорожный не зря пригрел рядом с собой бывших ментов. «Белая стрела» – это они!

Вечером на центральном кладбище собралась сходка всех городских авторитетов.

– «Белая стрела» объявила нам войну! – высказал свое мнение Муха. – Они даже знак свой нарисовали.

– Синим же фломастером нарисовали, – вяло возразил кто-то из воров. – С чего ты решил, что это знак «Белой стрелы», а не дешевые понты на ровном месте?

– Ты где-нибудь видел белый фломастер? – трясясь от возбуждения, возразил Муха. – Это их знак! Если мы сейчас не объявим войну «Борцам» и их «Белой стреле», то в глазах всей Сибири будем выглядеть опущенными!

– За базаром следи! – возмутились авторитеты.

– Голосуем! – предложил Муха. – Кто против войны, тот враг нашего общего дела!

Вердикт об объявлении войны «Борцам» авторитеты преступного мира приняли единогласно.

– Я поехал к Лучику, сообщу ему наше решение, – подвел итоги сходки Почемучка.

Целую неделю после этого «исторического» совещания в городе было спокойно. Юрий Задорожный праздновал первую серьезную победу, а кооператоры Заводского района убедились, что власть воров – это фикция, призрачный дым. Махнул Юра рукой – и дым растаял.

Вечером 12 февраля Задорожный наблюдал за тренировкой своих учеников в спорткомплексе на улице Сакко. Не спрашивая ни у кого разрешения, в зал вошли двое парней, одетых в одинаковые длиннополые пальто. Прикинув, сколько мальчишек тренируется на борцовском ковре, незнакомцы распахнули полы одежды и достали обрезы.

– Поедешь с нами, – заявили они Задорожному. – Если рыпнешься – всю твою мелюзгу картечью изрешетим.

– В меня стреляйте, – поднялся с места Юрий Юрьевич.

– Ты нам живой нужен, а пацанов твоих нам не жалко.

Тринадцатилетний Леша Кунгуров, старший из воспитанников Задорожного, сжал кулаки и двинулся к бандитам. В спортзале сухо щелкнули взводимые курки обрезов.

– Стоять! – приказал Юрий Юрьевич. – Я согласен, поехали!

Через пару часов Задорожный позвонил жене.

– Нина, меня похитили и будут удерживать до тех пор, пока мы не выполним их требования.

– Какие требования, Юра, ты о чем? – спросила ничего не понимающая супруга.

Вместо ответа в трубке раздались гудки отбоя.

Нина Задорожная позвонила в спорткомплекс, где ей с неохотой подтвердили сведения о похищении мужа.

– Мы сами все уладим! – заверил ее Бирюков.

Жена Юрия Юрьевича верить на слово соратникам супруга не стала и набрала номер «02». Успевший к тому времени уехать домой Большаков вернулся на работу и объявил общегородскую тревогу.

– Вывернуть все воровские притоны наизнанку! – приказал он.

Малышев и другие начальники служб запротестовали:

– Как мы будем в жилища врываться без санкции прокурора? Нас завтра же всех арестуют за превышение служебных полномочий! Кладбища и другие нежилые помещения проверим, а квартиры трогать не стоит.

Столкнувшись с единодушной позицией подчиненных, Большаков решил подстраховаться.

– Хорошо, в одиночку выступать не будем. Сейчас я позвоню прокурору и потребую поддержать наши действия.

Прокурор города Воловский был в отъезде, вместо него руководил прокуратурой Короленко, первый заместитель.

– Ты горячку не пори, – остудил он начальника УВД. – Кто тебе сказал, что его похитили? Свидетели? Наплюй на них, это может быть инсценировка.

– Мы упустим время, – настаивал Большаков.

– Перекрой все выезды из города, – посоветовал прокурор. – Квартиры обыскать мы и завтра успеем.

– Ну и хрен с ним! – решил начальник городской милиции. – Малышев, передай заявление гражданки Задорожной о похищении мужа в прокуратуру. Пускай они организовывают разыскные мероприятия. Похищение человека – это их подследственность.

Бурно начавшаяся деятельность городской милиции закончилась ничем. Собранные по тревоге сотрудники патрульно-постовой службы и оперативники разъехались по домам. Даже кладбища проверять не стали. Рисковать свободой и карьерой ради какого-то Юры Задорожного никто не хотел. Уроки, извлеченные из истории с «Бронированными мундирами», в нашем УВД помнили крепко. Единственное, на что решился Большаков – это выставить круглосуточный пост по месту жительства исчезнувшего лидера «Борцов».

Телефонный звонок от похитителей раздался в квартире Задорожного на другой день утром.

– Здравствуйте, – сказал приятный мужской голос. – Вас беспокоит адвокат Воробьев. У меня есть сообщение от вашего мужа.

Немедленно в юридическую консультацию, где работал Воробьев, рванула оперативная группа. Адвокат был на месте. Перед ним лежали два конверта из плотной бумаги.

– Сегодня утром, – пояснил адвокат, – когда я шел на работу, ко мне подошел незнакомый мужчина и передал эти конверты. Вот телефон, по которому он попросил позвонить.

– Вы запомнили приметы этого мужчины? – спросил оперативник.

– Нет, – Воробьев одарил сотрудника милиции улыбкой профессионального подлеца. – У меня плохая зрительная память.

Вскрывать конверты в юридическую консультацию прибыло руководство городского УВД, Короленко и следователь прокуратуры. В первом конверте оказалось отрезанное мужское ухо, а во втором – послание, отпечатанное на пишущей машинке:

«Мы даем срок одну неделю. Если наши требования не будут выполнены, тело Задорожного вы найдете в условленном месте, а мы займемся прополкой дальше».

– Какие требования они выдвигают? – спросил прокурор у Воробьева.

Тот в ответ пожал плечами:

– Понятия не имею. Меня попросили позвонить, а не вести переговоры.

Пока начальство совещалось в юридической консультации, оператор на пульте «02» приняла звонок.

– Записывай, – голос позвонившего мужчины был искажен носовым платком, приложенным к телефонной трубке. – Требования по освобождению Юрия Задорожного. Первое. Вы должны представить нам полный список членов организации «Белая стрела». Второе. Мы запрещаем выезд из города всем бывшим милиционерам, входящим в бандитскую группировку «Борцы». Связь будем держать через адвоката Воробьева. Слежку за ним не устраивайте, мы будем контактировать с адвокатом исключительно по телефону.

Следом раздался другой звонок, и уже другой искаженный голос сообщил:

– Если вы возьмете под охрану Бирюкова или он попытается выехать из города, то мы взорвем его семью или семью Задорожного, или выберем другой объект для возмездия. Бирюков и Задорожный приказали взорвать ни в чем не повинного Тихона. Мы готовы ответить тем же.

Третий звонок:

– Если будете искать Задорожного, то найдете его труп. В наши дела не вмешивайтесь. Срок на исполнение наших требований – одна неделя.

Вечером еще звонок:

– Для вас посылка на вокзале в камере хранения.

Выехавшая на место оперативная группа обнаружила в ячейке автоматической камеры хранения тетрадный лист бумаги. Шариковой ручкой на нем было написано: «Выполняйте все, что вам приказывают. Юрий Задорожный». Вместо подписи на листке был кровавый оттиск большого пальца правой руки.

Немедленно проведенная экспертиза показала, что группа крови в отрезанном ухе и в послании, изъятом на вокзале, совпадает с группой крови, указанной в медицинской карточке Задорожного.

– Это его почерк, – ознакомившись с тетрадным листом, подтвердила Нина Задорожная. – Что теперь будет?

Ее вопрос повис в воздухе. Что будет дальше, не знал никто.

Глава 25

Секретное совещание в бору

В пятнадцати километрах от города, в глубине соснового бора, в 1978 году был построен комплекс деревянных зданий, получивший название «охотничий домик». В официальных документах он именовался «спецобъект № 14», или «база для активного отдыха высшего руководящего состава МВД СССР». Обслуживали и охраняли «охотничий домик» солдаты внутренних войск.

Утром 14 февраля дорогу к «охотничьему домику» расчистил от выпавшего снега грейдер. Следом за ним от трассы до «спецобъекта» проехал автомобиль ГАИ. Убедившись, что на петляющей между вековых сосен дороге нет посторонних транспортных средств, гаишники вернулись к трассе и перекрыли въезд к базе отдыха.

К полудню в «охотничий домик» стали прибывать гости. Первыми приехали я и Клементьев. На пороге широкого одноэтажного здания, срубленного из сибирской лиственницы, нас встречал прапорщик внутренних войск.

– Проходите внутрь, – прапорщик распахнул перед нами украшенные резьбой двери, – садитесь у дальней стены, руками ничего не трогайте. Если захотите выйти в туалет, обратитесь к дневальному, он вас проводит.

Мы вошли в просторный зал с камином напротив входа.

– Так вот как настоящий камин выглядит! – сказал я, показывая на огороженный решеткой очаг.

– Пойдем, посмотрим, как он устроен, – предложил Геннадий Александрович.

– Товарищи, – между нами и камином встал появившийся неизвестно откуда солдат с красной повязкой на рукаве, – к камину подходить запрещено!

– Нам прапорщик разрешил! – нагло соврал я. – Если не веришь, выйди и спроси.

– Нет-нет! – не поддался на уловку солдат. – Пройдите в тот конец зала и там ожидайте, когда вас вызовут.

Мы не стали спорить и пошли к стене, на которой висела растянутая шкура зебры.

– Товарищи! – запротестовал за нашими спинами солдат. – Шкуру зебры руками трогать запрещено!

Клементьев обернулся на дневального и с нескрываемым презрением сказал:

– Шкура – это ты, а на стене висит кожно-волосяной покров африканского парнокопытного животного. У тебя, солдат, в этом дворце вся служба проходит? Домой вернешься, что будешь мамке рассказывать? Как ты диверсантов по сибирским лесам ловил? Или честно скажешь: «Маманя, я в армии научился камин разжигать да полы за генералами мыть?»

Дневальный обиделся на нас, вернулся к входным дверям и затих.

Мы по очереди погладили и пощупали шкуру зебры. Ничего впечатляющего. Я у Антоновых в сарае приготовленную к сдаче бычью шкуру в руках держал. Шкура зебры на ощупь от бычьей ничем не отличается.

Следом за нами приехал Малышев. Переступив порог центрального зала, он, не удержавшись, воскликнул:

– О, настоящий камин! А на стене что, шкура зебры?

– К камину подходить нельзя, шкуру зебры трогать нельзя, – скороговоркой выпалил дежурный.

– Да брось ты! Мне прапорщик разрешил, – отмахнулся от солдата Николай Алексеевич.

Минут через пять в «охотничий домик» приехал Большаков. Посмотрев на его полковничьи погоны, дневальный грустно вздохнул и от повторения мантры, запрещающей трогать шкуру зебры, воздержался.

После начальника городского УВД в «охотничий домик» приехали Шмыголь, Комаров и два незнакомых офицера. Из дверей, ведущих в «чайный» зал, к нам вышел старший лейтенант с повязкой «дежурный».

– Товарищи, проходите в зал, рассаживайтесь за столом. До прибытия руководства чай в кружки не наливать, печенье и сушки на столе не трогать.

Хлопнув дверью, с улицы вошел майор в наброшенной на плечи шинели.

– Все готово? – властно спросил он. – Сергеев!

Дневальный подскочил сзади к майору, подхватил сброшенную с плеч шинель.

– Товарищи офицеры, – официальным тоном обратился к нам майор, – генерал Удальцов свернул с трассы и через несколько минут будет здесь.

Офицер с повязкой, заслышав шум подъезжающего автомобиля, выглянул в окно.

– Генерал прибыл! – встревоженно доложил он.

– Опять, суки, прозевали! – неизвестно кого обругал майор.

Отработанным движением он поправил фуражку на голове, одернул полы кителя и выскочил на крыльцо – докладывать начальнику областного УВД о готовности «спецобъекта № 14» к совещанию.

Генерал Удальцов был в гражданской одежде. Офицеров областного УВД он поприветствовал кивком головы, а с нами решил поздороваться за руку. Первым удостоился рукопожатия Большаков, за ним Малышев. Клементьев, хоть и был лично знаком с Удальцовым, представился ему по полной форме. Я же при докладе от волнения все перепутал.

– Начальник городского уголовного розыска капитан Лаптев, – представился я.

Генерал по-дружески улыбнулся.

– Большаков, – обернулся он к Леониду Васильевичу, – у тебя целых два начальника уголовного розыска, а ты какой-то «клубок» во «Встрече» раскрыть не можешь!

– Виноват, товарищ генерал, – стал оправдываться я.

– Ничего-ничего! – похлопал меня по плечу Удальцов. – Будешь хорошо работать, лет через пять займешь место Малышева, а там и Шмыголя подсидишь.

Все присутствующие в зале засмеялись над генеральской шуткой. Один солдатик-дневальный остался невозмутимым. Ему смеяться было не положено.

В «чайном» зале генерал распорядился убрать со стола самовар и чайные принадлежности.

– Мы здесь по делу собрались, а не чаи гонять, – разъяснил он.

Рассадив каждого на свое место, адъютант генерала плотно закрыл двери в зал. Секретное совещание началось. Первым с кратким обзором разворачивающихся событий выступил Большаков. За ним попросил слова Шмыголь, но генерал не стал его заслушивать.

– Давайте не будем лить из пустого в порожнее! – сказал он. – Мы собрались здесь для принятия важных решений, а не для обмена информацией – кто что успел за сутки сделать. Кстати, установили, откуда поступали звонки на пульт «02»?

– Все четыре звонка были сделаны из телефонов-автоматов в разных частях города, – доложил Большаков.

– Отменная координация поступления звонков, – заметил Комаров. Ему в присутствии генерала разрешалось высказывать свое мнение.

– Воззвания «Белой стрелы» и первое письмо от похитителей? – продолжил опрос Удальцов.

– Все три письма от «Белой стрелы» и письмо от похитителей отпечатаны на разных пишущих машинках, – ответил начальник городского УВД.

– Как здоровье Лучика?

– Информация об ухудшении его состояния к нам не поступала.

– Приступим к делу!

Генерал строго осмотрел всех собравшихся и начал:

– Мной принято решение нанести по уголовному миру областного центра опережающий удар. Мы должны поставить бандитов на место, показать им, кто в городе хозяин. Завтра я предлагаю провести массовые обыски. Массовые! Не один, не два, а несколько десятков. Мы должны вывернуть наизнанку все воровские притоны и места сборищ преступного элемента. Обыски должны быть подготовлены в обстановке абсолютной секретности. Никто, кроме присутствующих в этом зале, об их проведении знать не должен, иначе информация просочится, и мы ударим по пустому месту. Все обыски надо провести одномоментно, с привлечением всех сил городской и районной милиции. Уголовный розыск областного УВД мы оставим в резерве… Товарищ Большаков, у вас есть возражения?

– Никак нет, товарищ генерал, – поднялся с места Леонид Васильевич. – Я просто хотел напомнить один момент. Похитители прямо заявили, что как только мы начнем искать Задорожного, так они тут же убьют его.

– Задорожным придется пожертвовать, – уверенно ответил Удальцов. – Да и кто он такой, чтобы мы беспокоились за его жизнь? Задорожный – начинающий бандит. Его смерть не нанесет ущерба нашему обществу.

– Леонид Васильевич, – подал голос Комаров, – именно Задорожный начал войну за передел собственности. Противопоставляя себя Лучику, он должен был осознавать, на что идет.

– Я не об этом, – стал оправдываться Большаков. – Я хочу сказать, что нам придется как-то объяснять и жене Задорожного, и прокурорам, почему мы не вняли предупреждениям похитителей.

– А что, трудно залегендировать предстоящие обыски под операцию по его спасению?

Пока начальник штаба УВД и Большаков обменивались мнениями, генерал высмотрел, что я сижу со скучным видом и размышляю о чем-то своем.

– Так, самозванец, как там твоя фамилия, Лаптев?

Я проворно вскочил и преданно уставился на Удальцова.

– Ты чего так скептически сморщился? – недовольным тоном продолжил генерал. – Расскажи нам, что тебя не устраивает в нашем предложении. За жизнь Задорожного беспокоишься?

– Товарищ генерал, – чеканя каждое слово, ответил я. – Я предлагаю расширить предстоящую операцию и провести обыски не только у лиц, связанных с вором в законе Лучиком, но и у членов группировки «Борцы». Предлог у нас есть – «Борцы» сами могли похитить своего лидера.

Присутствующие на совещании вопросительно посмотрели на генерала, ожидая, какую реакцию у него вызовет мое предложение. Удальцов, прищурив один глаз, посмотрел на потолок, прикинул, что к чему.

– Идея здравая, – сомневающимся тоном сказал он, – но не распылим ли мы силы?

– Мы же не войсковую операцию собираемся проводить, – дерзко продолжил я. – Два опера на адрес вполне хватит.

– Где у нас Волков? – спросил генерал у адъютанта.

– На месте, – не сверяясь ни с какими записями и не уточняя, ответил адъютант.

– У Волкова в полку внутренней службы есть милицейский батальон, дислоцированный в областном центре. Солдаты-срочники в этом батальоне носят обычную милицейскую форму, – генерал, вновь прищурившись, поискал ответ на потолке. – Два опера, два-три солдата для усиления… Солдат мы поднимем утром по тревоге, объяснять им ничего не надо. Оперативную роту спецназначения оставим в резерве… Большаков, сколько тебе времени надо на подготовку операции?

– Сегодня к вечеру мы определимся с адресами, по которым стоит провести обыски, завтра санкционируем их, послезавтра утром начнем.

– Есть предложения, как нам избежать утечки информации на этапе санкционирования обысков? – спросил генерал.

– Постановления о производстве обыска от имени следователя прокуратуры могут напечатать мои сотрудники. Прокурор города санкционирует мероприятие, а вот к какому уголовному делу все привязать – это надо подумать.

– «Клубок», – тихо, одними губами, подсказал я.

– Не бормочи себе под нос, встань и скажи! – велел генерал.

Я вновь вскочил с места.

– У нас есть отдельное поручение по установлению преступников, совершивших групповое убийство в кафе «Встреча». Я предлагаю все обыски провести в рамках этого уголовного дела. Бандитам ведь без разницы, по какому поводу их обыскивают, а «Борцы» просто ничего не поймут. Пока они подключат адвокатов, мы все перетряхнуть успеем.

– «Белую стрелу» каким-нибудь образом затрагивать будем? – спросил Удальцов у всех собравшихся. – Я предлагаю вообще о ней нигде не упоминать. Кстати, где этот выродок Бирюков?

– Ушел на нелегальное положение, – доложил Большаков.

– Иван Иванович, – обратился генерал к Шмыголю. – Тебе лично поручаю заняться Бирюковым. Как закончится вся эта эпопея с Задорожным, поезжай в спортобщество «Динамо» и проверь по спискам, весь ли спортинвентарь сдал Бирюков при увольнении. Если этот подонок забыл вернуть на склад какие-нибудь рваные трусы, немедленно надо возбудить на него дело о присвоении государственного имущества.

– Наверняка что-нибудь домой утащил, – поддержал генерала Комаров. – Спортсмены, они такие: кроссовочки, маечки – все в дом несут.

С совещания мы разъезжались тем же порядком: первым убыл генерал, за ним Комаров и Шмыголь. Я ожидал, что Большаков устроит мне головомойку за подсказку с «клубком», но он был погружен в свои мысли и меня чихвостить не стал. Зато Клементьев вволю поизгалялся:

– Андрей, ты больше не мелочись. Встретишь в следующий раз Удальцова, представляйся ему начальником УВД. И звание себе накинь, не стесняйся. Красиво же звучит: полковник Лаптев! Чего ждать столько лет, пока полковничьи погоны получишь. Сходи завтра в ателье, закажи себе каракулевую папаху, как у Большакова, и будешь по управлению щеголять, на тыловиков страх наводить.

Приехав в управление, мы засели за работу: я и Ключников стали готовить списки на обыски, Клементьев занялся составлением примерного плана предстоящей операции. В шесть вечера к Геннадию Александровичу заглянул Малышев.

– Трудишься? Оставь план на Лаптева, а сам выезжай на происшествие.

– Что случилось?

– Упырь человека застрелил.

Глава 26

Изменник высовывает уши

Если бы меня назначили директором балетной труппы, я бы отказался. Я ничего не понимаю в балете и никогда по доброй воле билет на «Лебединое озеро» не куплю. Если бы меня заставили быть руководителем балетного театра, то первым делом я подыскал бы себе заместителя, разбирающегося в балете, и всю текущую работу возложил бы на него. При руководстве балетной труппой я бы использовал знания, полученные в высшей школе милиции, и обычный житейский опыт. Так, выбирая реквизит для спектакля «Щелкунчик», я бы не стал заставлять балерин надевать кирзовые сапоги. Без сомнения, балерины в белоснежных пачках и начищенных до блеска кирзачах смотрелись бы свежо и оригинально, но это был бы уже не балет.

Подбирая себе заместителя, Юрий Задорожный руководствовался другими принципами. Как любой вожак преступной группировки, себя он считал умнее и опытнее соратников и к принятию стратегических решений их не подпускал. Заместитель был нужен ему для действий на узком участке деятельности, например, для силового решения конфликтов. Бывший спортсмен Бирюков идеально подходил на роль такого заместителя: он был агрессивным, хладнокровным и беспощадным, вот только в стратегии и тактике борьбы преступных группировок за выживание ничего не соображал. Не было у него и достойного образования – институтские дипломы спортсменам вручают за спортивные достижения, а не за полученные в аудиториях знания.

Убедившись, что лидер группировки «Борцы» действительно похищен, Бирюков перешел на нелегальное положение. Как человек, привыкший силой добиваться поставленной цели, он не стал анализировать складывающуюся в городе обстановку, а решил продолжить начатую Задорожным войну. В качестве ответного хода на похищение Задорожного он решил ликвидировать двух известных в городе авторитетов – Гутю и Психа.

Днем 14 февраля к дому Гути подъехал автомобиль «Жигули» с четырьмя боевиками. Около половины шестого на улице стало темнеть, в квартире Гути зажегся свет.

– Пора! – решил старший группы, бывший спортсмен-дзюдоист по фамилии Светлаков.

Взяв с собой ножи и кастеты, боевики вошли в подъезд Гути, позвонили в дверь. Открыл им уголовник по кличке Упырь. Ничего не спрашивая, Упырь выстрелил в Светлакова из обреза. Умер спортсмен до приезда «Скорой помощи», его товарищи с места столкновения сбежали.

Убив нападавшего, Упырь вернулся на кухню, налил себе полный стакан водки и залпом выпил. Вызванная соседями милиция прибыла через несколько минут. Вскоре на место происшествия приехал Клементьев.

– Привет, Упырь! – Геннадий Александрович похлопал уголовника по плечу. – Рассказывай, как ты до такой жизни докатился – был вором, стал убийцей.

– Александрович, – уголовник пьянел на глазах, но способность говорить связно и логично еще не потерял, – ты меня знаешь, я не баклан и не мокрушник, так получилось! Да, именно так. Сегодня для меня неудачный день, а все из-за моей порядочности. Да, да, был бы я человеком подлым и непорядочным, я бы здесь не сидел. А дело было так: иду я по улице и вижу – из снега торчит рукоятка обреза. Ек-макарек, посреди дороги оружие валяется! Я достал обрез и решил сдать в милицию. Да, именно так – я решил добровольно сдать оружие в милицию. Это же не порядок, когда ствол посреди дороги валяется. Вдруг он попадет в плохие руки и послужит орудием преступления? Да, да, так. Есть предмет преступления, а есть орудие. Нож – это предмет, а обрез – орудие. Короче, я взял обрез и пошел к Гуте, посоветоваться с ним, как мне лучше сдать обрез ментам. Извиняюсь, в милицию. Не ментам. В милицию, я в первый раз оговорился. Так вот, пришел я к Гуте, а его дома нет, и дверь открыта. Я подумал: «Надо подождать хозяев, а то придут соседи и обворуют моего корефана». Да, да, именно так – корефана. Товарищ – это слишком официально, а кент – как-то по-блатному звучит. Корефан, значит… Тут в дверь звонок. Я как держал обрез в руках, так и пошел с ним открывать дверь. Открыл, а там стоит здоровенный лоб с ножом. Я от испугу нажал на курок и тут же закрыл за собой дверь. Александрович, поверь мне, я даже не посмотрел, попал в него или нет… Я выпью рюмочку, сниму стресс?

– Немного попозже, – Клементьев отставил бутылку на подоконник. – Упырь, а почему ты милицию сам не вызвал?

– Зачем? Выстрел все в подъезде слышали, кто-нибудь да позвонит «02».

– Почему ты не стал оказывать помощь раненому?

– А его сообщники? Да, да, именно так – сообщники! Они же могли где-то в подъезде спрятаться. Я наклонюсь к раненому, а они меня по черепушке бац! – и вяжите веники Упырю на могилку.

– Что-то я возле убитого ножа не видел.

– Может, соседи сперли? Хороший нож всегда в хозяйстве пригодится. Опять-таки, могли дружки потерпевшего вернуться и ножик забрать. Геннадий Александрович, скажи, сколько мне за неосторожное обращение с оружием дадут?

– Я не судья, но рассказываешь ты складно, к тому же они к тебе пришли, а не ты к ним.

На кухню, где разговаривали Клементьев и Упырь, оперативник ввел молодого человека подозрительной наружности.

– Геннадий Александрович, задержали неизвестного у подъезда. Он говорит, что к Гуте шел.

– Какой же это неизвестный, – растянулся в пьяной улыбке Упырь. – Это же мой кореш Макаронник! Да, да, именно так, Макаронник… Я выпью рюмку за встречу?

– Погоди! – Клементьев усадил Упыря на место. – Ты зачем пришел?

– Ключи от квартиры принес, – ответил Макаронник.

– Где взял?

– Гутя дал, еще днем. Я его встретил на прогулке, он подходит и говорит: «Я, кажется, забыл хату закрыть. Сходи, проверь».

– Где сам Гутя?

Уголовники синхронно пожали плечами: «Мы не знаем».

Клементьев позвал оперативников на кухню.

– Я поехал в управление, а вы оставайтесь. Преступление очевидное, показания Упырь менять не будет.

– Да, да, именно так! – Упырь ловко схватил бутылку с подоконника, запрокинул голову и влил в себя водку, как в воронку.

– С этим что делать? – спросили опера, показывая на Макаронника.

– Оформите на пятнадцать суток за мелкое хулиганство – он мешал проведению следственных действий, матерился. Макаронник, ты же матерился?

– Да, да, именно так, – Упырь отрыгнул, передернулся, сплюнул в раковину. – Матерился.

– Ты что, Упырь, несешь? Я после зоны ни одного матерного слова не сказал! – запротестовал Макаронник. – На пятнадцать суток оформляйте, а за матерки я подписываться не буду.

– Я песню душевную знаю, – сказал всем Упырь. – Она о трудном детстве.

– Ты не сейчас ли петь собрался? – насторожился Клементьев, но было поздно. Смахнув набежавшую слезу, сорокалетний уголовник жалобно запел: «Когда мать меня рожала, вся милиция дрожала».

– Заткнись, сволочь! – опера надавали Упырю подзатыльников и выгнали в зал.

Воспользовавшись временной свободой, исполнитель жалостливых песен нашел на трюмо огуречный лосьон, выпил его из горлышка и уснул, блаженно улыбаясь. Клементьев вернулся в УВД.

Пока милиция работала с Упырем, вторая группа боевиков сидела в засаде и поджидала уголовного авторитета по кличке Псих. Засада была организована по принципу «двух точек». Первая точка – автомобиль «Москвич-412», «сломавшийся» у поворота на поселок Металлист. Вторая точка – легковой автомобиль с группой ликвидаторов на пустынном участке дороги в километре от поселка. Как только голубая «восьмерка» Психа повернула с трассы в поселок, из «Москвича» вышел мужчина и выстрелил вверх из пистолета-ракетницы, подал сообщникам сигнал: «Едет!» Псих тоже увидел распускающуюся в небе ракету и понял: впереди засада. Повернуть с дороги он никуда не мог – вокруг была снежная целина. Не раздумывая, Псих решил прорываться к дому. Завидев на обочине подозрительный автомобиль, он вжал в пол педаль газа и помчался навстречу смерти. Боевики, поджидавшие его, упустили подходящий момент и открыли по «восьмерке» Психа огонь слишком поздно. Залп картечью из двух ружей ушел в пустоту.

Примчавшись в поселок, Псих позвонил Почемучке, спросил совета, что дальше делать.

– Сегодня переночуй у друзей, а завтра все наладится, – заверил его Сергей Игнатович.

Потерпев провал в обоих покушениях, «борцы» собрались на совет. Бирюкова на свое сборище не пригласили, они вообще собрались втайне от него.

– Мужики, – выступил перед соратниками Стенин, когда-то успешно добывший для Задорожного деньги на оплату адвоката, – с Гутей нас подставили! Кто-то шепнул ему нужное слово, предупредил о нападении. Чувак, который вместо Гути открыл дверь, не спросил, не поздоровался, а сразу же выстрелил Андрюхе Светлакову в живот. Что это, если не подстава?

– На трассе тоже провал, – доложил один из «борцов». – Псих пронесся мимо нас, как комета, только мы его и видели. С чего это он газку в нужном месте подбавил? Знал о засаде? Или как?

– Почему Бирюков выбрал для ликвидации Гутю и Психа? – продолжил Стенин. – Муху-Цокотуху гораздо проще успокоить – он всегда на кладбище сидит, зашел к нему в кабинет и стреляй в упор. Горец, тот на автосервисе целыми днями пропадает. Почему Бирюков нас к Горцу не послал? Бирюков что-то мутит, что-то свое выгадывает. Я не верю ему. Я по глазам его вижу, что он уже мысленно похоронил Юрия Юрьевича и теперь с ментами договаривается, как ему сухим из воды выйти.

– Что ты предлагаешь? – спросили боевики.

– Нам надо избрать нового заместителя Юрия Юрьевича, а Бирюкова слить ментам или Почемучке.

– Не пойдет! – подал голос бывший боксер Журавков, крупный грузный мужчина лет тридцати пяти. – Почемучка и его братва повернуты на «Белой стреле». Мы сдадим им Бирюкова, они станут его пытать, узнавать, кто входит в «Белую стрелу». Когда пытки станут невыносимыми, Бирюков назовет любого из нас и наплетет три короба, что, скажем, я – это член «Белой стрелы», а он – нет. С ментами тоже не все так просто. Менты арестуют Бирюкова, но Юрию Юрьевичу от этого легче не станет. Почемучка после ареста Бирюкова не успокоится.

– Что будем делать? – спросил Стенин.

Все промолчали, предоставляя ему право высказать витавшую в воздухе мысль.

– Поступим так, – Стенин достал из тренерского стола ученическую тетрадь, оторвал от нее полоску. – Каждый пишет «да» или «нет» и бросает ответ в шапку. «Да» означает, что мы сами кончим Бирюкова, предложим Почемучке перемирие, а там посмотрим, как карты лягут. Если большинство проголосует, чтобы оставить Бирюкова в живых, я лично умываю руки и отхожу от дел. Выполнять приказы предателя я не собираюсь и вам не советую.

За ликвидацию Бирюкова проголосовали единогласно. Вторым, уже открытым голосованием временным заместителем Задорожного избрали Стенина.

– Завтра Бирюков выйдет с нами на связь. Я попрошу у него срочной встречи, и тогда, – Стенин обвел взглядом соратников. – Кто со мной? Кто не побрезгует замарать руки ради общего дела?

Добровольно пойти на убийство вызвались трое молодых парней. Договорившись о дальнейших действиях, «борцы» разъехались по домам. Оставшись один, Стенин позвонил из тренерской комнаты по одному ему известному телефону.

– Мне Сергея Игнатовича, – попросил он.

– Говори, я все передам, – ответил Лапоть.

Стенин, стараясь не быть многословным, сообщил о решении, принятом на собрании «Борцов».

– Завтра мы его кончим, – заверил он собеседника.

– Поживем – увидим, на что вы способны.

– Как насчет Юры Задорожного? – вкрадчиво спросил Стенин.

– Расчистишь путь, примеряй корону, – лаконично ответил Лапоть.

Положив трубку, Лапоть повернулся к Почемучке, слышавшему весь разговор.

– Я давно заметил, – сказал Сергей Игнатович, – что как только вожак банды выходит из игры, крысы тут же бегут с корабля. Наш воровской мир гораздо правильнее и устойчивее мелких шаек, живущих по законам беспредела и неуважения традиций.

В комнате, где Почемучка развернул свой временный штаб, было накурено. Папиросами «Беломорканал» дымили одновременно пять мужиков – сам Почемучка с двумя помощниками и двое приятелей Сергея Игнатовича, знакомых ему еще с шестидесятых годов.

– Как принимаются решения в нашем мире? – продолжил Почемучка. – Авторитеты и воры собирают сходку и сообща выносят вердикт. Если есть разногласия, прибегают к помощи уважаемого арбитра. Если на сходке нет кого-то из авторитетов – не беда, коллектив всегда примет правильное решение. В мелких бандах, не чтущих воровских традиций, без вожака всегда наступает бардак, каждый тянет одеяло на себя или смотрит по сторонам, к кому бы приткнуться. Стоило нам вывести из игры Задорожного, как его ближайшие кенты тут же побежали к нам.

– Сейчас они грохнут Бирюкова и всем заявят, что этот Бирюков был основателем и лидером «Белой стрелы», – сказал Итальянец, сидящий на продавленном диване напротив Почемучки.

– Нам это только на руку, – ответил Сергей Игнатович. – Объявим о разгроме «Белой стрелы», и Муха успокоится. Честно говоря, он уже задолбал меня со своей мнительностью, ему везде мерещатся наемные убийцы. Так, посчитаем, сколько у нас получается мертвяков: Задорожный, Бирюков и тот хрен, которого Упырь завалил.

– Маловато для хорошей банды, – с сомнением заметил Итальянец.

– Много, мало – ты не о том говоришь! – дернулся Почемучка. – Нам надо успокоить братву, для этого трех покойников вполне достаточно. Что успела сделать «Белая стрела»? Да ничего по большому счету. Взрыв в кафе – это тебе не массовая резня, не беспорядки в зоне. Взрыв вполне могли организовать три человека… О, мы забыли про швейцара! Он будет четвертым. Четверо – это уже приличная группа, это целая организация.

– Задорожный – главарь, – подал голос один из друзей Почемучки, – швейцар изготовил бомбу, а Бирюков и четвертый покойник действовали в кафе. Хороший расклад, понятный.

– Стенина ментам сольем? – спросил Итальянец.

– Конечно. Предатель – всегда гнида и мерзавец, и веры ему никакой нет. Как заедет в зону, я пульну маляву, чтобы его на производстве бревном придавило… Лапоть, когда вся эта смута закончится, напомни мне о человеке по фамилии Журавков. Я думаю, из него получится хороший бригадир.

На столе перед Лаптем резко и противно зазвонил телефон.

– Алло, – недовольным тоном ответил помощник Почемучки.

Ему в ответ назвали кодовое слово.

– Это он, – зажав ладонью микрофон, Лапоть протянул трубку Почемучке.

– Говори, – велел Сергей Игнатович.

Минуту или две он молча выслушивал собеседника, буркнул «хорошо» и закончил разговор.

– Менты что-то затеяли, – сообщил он присутствующим. – Сегодня они собирались в укромном месте и приняли какое-то тайное решение относительно нас и «Борцов». Пускай копошатся, мы все равно на шаг впереди. Лапоть, завари чифир. Сделаем по глотку, взбодримся, прикинем, откуда нам генерал Удальцов шило вставить может.

О звонках Почемучке Итальянец рассказал мне только на другой день вечером.

– Крыса у вас завелась, Андрей Николаевич, – с легкой усмешкой сказал он.

Я не стал возражать. Итальянец был прав. Кто-то работал на Почемучку, но этот изменник не присутствовал на совещании в «охотничьем домике», иначе бы он выложил Сергею Игнатовичу весь план проведения обысков.

– Задорожный еще жив? – спросил я.

– Пока жив, но лучше бы он умер. С ним серьезно поработали, когда пытались выжать информацию о «Белой стреле». Искать Задорожного бесполезно, его содержат где-то за городом, в садоводческом товариществе.

– Бирюкова они сегодня ликвидируют?

– Как только он выйдет с «Борцами» на связь, так подпишет себе смертный приговор.

«Да и черт с ним, с Бирюковым! – решил я. – Не буду его спасать, безопасность Итальянца мне дороже».

С места встречи с агентом я поехал на ГТС Кировского района. Директор телефонной станции была передо мной в долгу. Год назад ее муж попался на краже колбасы с мясокомбината. Я без труда отмазал его, но напустил такой жути, что если бы не я, то похититель колбасных изделий надолго бы сел в тюрьму. Заполучив мужа из ИВС целым и невредимым, директор телефонной станции растрогалась и сказала, вытирая проступившие от волнения слезы:

– В любой момент, Андрей Николаевич, обращайтесь. Чем смогу, тем помогу.

Я не дергал должницу по мелочам, но сейчас выбора у меня не было. Задорожный, Бирюков, взрыв в кафе, война между мафиозными группировками – все это вторично. Главное – кто же изменник в наших рядах?

– Мне надо поставить на прослушивание один телефон, – сказал я директору ГТС. – Санкции прокурора у меня нет, разрешения от руководства тоже нет. Прослушка – это моя личная просьба.

– Давайте номер, Андрей Николаевич, я сама все сделаю, комар носа не подточит.

Я продиктовал ей номер секретного телефона Почемучки и поехал на работу – готовиться к обыскам.

Глава 27

Стелла Мухина

Ночь с четверга на пятницу я провел на работе. Уходить домой смысла не было – операция по проведению массовых обысков начиналась в шесть утра.

В пять часов, когда за окном еще стояла ночная темень, дежурный по управлению разбудил меня телефонным звонком. Я поднялся, приготовил кофе, закурил. Кофе и сигареты вместо завтрака – верный путь к язве желудка. Пока ты молод и полон сил, об этом как-то не думаешь, но чем ближе пенсия, тем чаще начинаешь интересоваться препаратами от приступов изжоги и болей в животе.

В половине шестого я пришел к Малышеву. Следом за мной подтянулись Клементьев и Шмыголь. Николай Алексеевич из опечатанного на ночь сейфа достал тридцать заклеенных пронумерованных конвертов.

– Начнем! – объявил он. – Геннадий Александрович, Андрей Николаевич, выбирайте объекты.

– Мне – центральное кладбище, – сказал я.

– Квартиру Гути, – выбрал Клементьев.

Малышев выдал нам конверты, в которых были санкционированные прокурором города постановления о производстве обыска на указанных объектах.

– Продолжим, – Малышев перевернул стопку с конвертами номерами вниз.

Шмыголь достал лист бумаги, на котором в столбик были записаны цифры от одного до тридцати. Первый и второй номер Иван Иванович вычеркнул.

– Номер восемь, – сказал наугад Шмыголь.

– Старший оперуполномоченный Далайханов, – сверился со своим списком Клементьев.

Малышев вытащил из середины стопки конверт.

– Объект номер пятнадцать.

– Квартира гражданина Лаптева, – назвал я расшифровку объекта из своего списка.

Малышев и Клементьев засмеялись:

– Пока, Андрей Николаевич, ты будешь на кладбище шмон наводить, Далайханов у тебя все грязное белье перетряхнет! Андрей, честно скажи, Лапоть тебе родня или нет?

Шмыголь, не склонный к шуткам спозаранку, предложил прекратить базар и продолжить работу.

– Номер тридцать, – сказал он.

– Старший оперуполномоченный Матвеев, – отозвался Клементьев.

Малышев вынул из стопки конверт, написал на нем «Матвеев».

– Это был конверт номер двадцать один, – сказал Николай Алексеевич.

– Объект двадцать один – квартира авторитета по кличке Горец, – объявил я.

Шмыголь напротив номера тридцать написал «Матвеев, Горец».

К столь сложной системе распределения сил и средств для производства обысков мы прибегли с единственной целью – исключить какую-либо утечку информации о предстоящей операции.

Ровно в шесть утра старшие оперативных групп получили запечатанные конверты, расселись по автомобилям и выехали из городского управления на площадь перед заводом «Металлист». У завода к ним присоединилось еще по легковому автомобилю, в каждом из которых был оперативный сотрудник областного УВД и двое понятых. Следующей остановкой был пустырь у недостроенного здания в Заводском районе. Там оперативные группы поджидали грузовики с солдатами внутренних войск, одетыми в милицейскую форму. Посадив солдат в свои автомобили, старшие групп вскрыли конверты и узнали адреса, по которым им предстояло провести обыски.

Я и Клементьев выехали на операцию последними. Напарником от областного управления мне достался невысокого роста лысый оперуполномоченный по кличке Маленький Мук. Понятыми у нас были рабочие-дружинники с «Металлиста». Запоминать фамилии солдат я не стал, все равно больше с ними никогда не столкнусь.

– Все готовы? – проверил я свою гвардию. – Тогда – по коням!

Около семи утра солдаты забарабанили в дверь административного здания центрального кладбища. Им открыл заспанный сторож.

– Обыск, – объявил я перепуганному мужичку. – Здесь подпиши.

Трясущимися руками сторож поставил закорючку под постановлением о производстве обыска.

– Входные двери закрыть на ключ! – продолжил я. – Сторож, открывай все помещения по порядку, слева направо. Понятые, фиксируем все действия оперативных работников. Коллеги, мы ищем запрещенные предметы, оружие и наркотики. Если найдете что-то подозрительное, зовите меня или Маленького Мука.

Оперуполномоченный Владимир Лукин еще не полностью отошел ото сна и на мои слова никак не отреагировал. Солдаты и понятые, посмотрев на Лукина, вопросов задавать не стали. Как я думаю, они решили, что «Мук» – это фамилия низенького лысого человека.

В закутке, где Стелла плела венки и букеты из искусственных цветов, мы обнаружили пудреницу, доверху заполненную белым порошком. Маленький Мук, насмотревшийся американских полицейских боевиков, по примеру крутых парней попробовал крупинку порошка на язык.

– Ну как, онемело во рту? – спросил я.

– Чуть-чуть, – Мук сплюнул остатки порошка на пол. – Как ты думаешь, это что за гадость?

– Если гадость, то зачем ты ее в рот тащишь? – усмехнулся я. – Это кокаин, Вова. Если ты сейчас с него опьянеешь – я тебя в медвытрезвитель сдам.

– Да, ну, Андрюха, ты чего? – испугался Мук. – Я одну молекулу попробовал, с нее в голову не ударит.

На втором этаже, в кабинете директора, в письменном столе хранился пистолет «ТТ». Больше ничего интересного в административном здании мы не нашли.

К девяти утра, когда мы уже оформили протокол обыска, на кладбище приехал Муха-Цокотуха со Стеллой.

– Здесь тоже обыск был? – спросил Муха сторожа. – Сегодня что, день всеобщего шмона? Квартиру обыскали, на работу приехали…

– Привет, Муха! – я подошел к автомобилю смотрителя. – Как у тебя дома, ничего не нашли? Я так и думал. Свою квартиру надо содержать в чистоте. А здесь, на кладбище, ты прокололся. Кокаинчик, ствол – лет на шесть тянет.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь! – развел руками Муха.

– Это мой порошок, – скромно сказала Стелла.

Я посмотрел на девушку. Она была одета в укороченную светлую дубленку, на голове – мохеровый шарф, на ногах – новенькие финские белые сапоги. От минутного стояния на улице щеки Стеллы зарумянились, и она стала похожа на сказочную Снегурочку, добрую доверчивую девочку.

– Откуда у тебя кокаин? – спросил я у Стеллы.

– На кладбище нашла, – виновато потупив глазки, ответила девушка.

– Я говорил тебе, – строгим назидательным тоном сказал Муха, – не тащи с кладбища всякую дрянь! Мало ли, что люди на могилах оставляют.

– Муха, мы нашли у тебя в кабинете пистолет, – сообщил я.

– Какой кабинет? – искренне удивился уголовник. – Я здесь смотрителем работаю, мне отдельного помещения не положено. Про директорский кабинет спрашивайте у директора. Я, – Муха ткнул себя пальцем в грудь, – за пять лет работы на кладбище на второй этаж ни разу не поднимался. Нас, рабочий люд, в барские хоромы не пускают.

– Прощаться будете? – спросил я смотрителя.

– Крепись, девочка! Бог даст, скоро свидимся, – Муха достал сигареты, закурил, сплюнул себе под ноги и пошел открывать кладовку с метлами и лопатами.

Стелла ничего не ответила ему. Зачем? Роли отрепетированы, каждый актер назубок знает свой текст. Подъезжая к кладбищу, они уже знали, что мы арестуем Стеллу.

«Трудовой» человек Сергей Мухин с трудом нашел лопату для расчистки снега, закинул ее на плечо, щелчком отправил окурок в сугроб и пошел в конец кладбища по центральной аллее. Отойдя от нас метров на десять, Муха заорал во весь голос: «Жила бы страна родная, и нету других забот!»

Я, проводив глазами смотрителя, повернулся к девушке.

– Ну что, Стелла, пришла пора отрабатывать свой хлеб?

– Так получилось, – виновато улыбнулась она. – Наручники на меня надевать будете?

– Если хочешь, давай, наденем.

– Андрей Николаевич, можно я задам вам один вопрос? – тихо спросила Стелла.

– Ого! – удивился я. – Ты знаешь, как меня зовут?

– Андрей Николаевич, – девушка посмотрела мне в глаза, – за что вы меня так ненавидите? Что я вам плохого сделала?

В глазах у Стеллы блеснули слезы. Играла она просто превосходно! Только что красивая умная девушка с тоской провожала близкого ей человека, и вот, без всякого перехода, она уже готова разрыдаться от жалости к себе, а скрывшийся за сугробами Муха, еще мгновение назад любимый и дорогой, стал ей безразличен.

– Стелла, – не дотрагиваясь до девушки, я отвел ее в сторону, – я отношусь к тебе, как к ядовитой змее. Змея – она ведь не плохая и не хорошая. Она живет своей змеиной жизнью: ест лягушек, ловит кузнечиков, греется на солнце. Змею нельзя любить, ее нельзя ненавидеть, ее надо принимать такой, какая она есть. У тебя будут ко мне просьбы?

– Сообщите о моем задержании адвокату Терскову… У меня кто будет следователем, мужчина или женщина?

– Конечно, женщина. Ты, Стелла – уникум, любого мужика разжалобишь, а то и влюбишь в себя. Я подберу у нас в управлении женщину, на которую твои чары не подействуют.

– Тогда, – Стелла прищурилась, посмотрела поверх кладбищенской ограды на дорогу, – мне надо купить десять пачек сигарет «Морэ» с ментолом, лимонад, пирожные «корзинка» со сливочным кремом и пачку кукурузных палочек.

– Тебе не дадут лимонад в стеклянной бутылке в клетку пронести.

– Я им у следователя в кабинете кукурузные палочки запивать буду.

– Стелла, а где ты видела в продаже сигареты «Морэ»? – спросил я для интереса.

– Надо заехать в гастроном у памятника Пушкину, подойти к директору и сказать, что сигареты для меня.

– Стелла, я тебе за сигаретами бегать не буду, а вот пирожные по дороге купить можно.

– Андрей Николаевич, если у меня к обеду не будет сигарет и пирожных, я откажусь давать показания.

– На пудренице твои отпечатки пальцев.

– Ну и что? Я – глупая невинная девочка, гуляла по кладбищу и нашла красивую вещицу, принесла к себе в каморку, а там – порошок. У меня шесть классов образования, у меня явное отставание в психическом развитии, откуда я знаю, что этот порошок не пудра, а кокаин? Давайте идти друг другу навстречу. Я не кривляюсь перед вами, не темню, мои просьбы не выходят за рамки разумного. Сейчас следствие начнется, суд, я буду нервничать, захочется закурить, а сигарет нет. Я же редко курю, одну-две сигаретки в день, не больше.

– Продукты никакие по дороге купить не хочешь? С кормежкой у нас – не очень.

– У меня смена белья, зубная щетка, продукты – все с собой. В машине лежат.

С дороги на кладбище свернул легковой автомобиль. Стелла ладошкой закрылась от солнца, присмотрелась.

– Директор, что ли, пожаловал? Вот он сейчас «обрадуется», когда вы ему про пистолет скажете.

– Стелла, а почему ты школу бросила? – спросил я.

– Зачем она мне? – пожала плечами девушка. – Читать, писать, считать я умею, а остальное мне в жизни не пригодится. Школа для меня – это пустая трата времени. На кладбище интереснее.

Маленький Мук переговорил с вылезшим из автомобиля молодым, добротно одетым мужчиной.

– Андрей Николаевич! – крикнул через весь двор Лукин. – В тему!

– Наш директор признался, что пистолет в кабинете – его? – спросила Стелла.

Я согласно кивнул головой.

– Надо, чтобы он пистолет в руки взял, отпечатки пальцев оставил, – по-деловому сказала Мухина. – Я вчера ствол на всякий случай тряпочкой протерла, сейчас на нем никаких следов нет.

– Стелла, – спросил я, – а к чему у вас такие сложности с распределением ролей? Разве нельзя, чтобы один человек на себя все преступления взял?

– О чем вы говорите, Андрей Николаевич! – укоризненно ответила девушка. – Нельзя одному человеку все на себя брать – посадить могут. Мне, как малолетке, за порошок условно дадут, а если бы я на себя еще и ствол взяла, как бы это со стороны выглядело? Девочка может подобрать красивую вещь, а пистолет-то ей зачем? У директора же – наоборот. Он мужчина, купил для самообороны у неизвестного лица ствол и хранит его на работе. С кокаином его в зону отправят, а с одним пистолетом из зала суда выпустят.

С аллеи, замерзший и злой, вернулся Муха.

– Вы еще здесь? – возмутился он. – Давайте закругляться. Этот балбес на ствол подписался?

– Сережа, открой мне машину, я вещи заберу, – вместо ответа попросила Стелла.

– Погоди с машиной! Что с директором?

– С нами поедет, – ответил я.

Муха достал из кармана ключ с золотым брелоком, бросил его Стелле. Когда девушка отошла, он сказал мне:

– Девчонку не обижайте. Если узнаю, что кто-то до нее пальцем дотронулся, я этот палец отрежу и съесть заставлю. Я реально говорю. У меня на кладбище места много.

– Муха, – перебил я смотрителя, – где Задорожный?

– А кто это? – сделал бровки домиком смотритель. – Это твой знакомый? Ко мне такой не заходил. Вы давайте валите отсюда, у меня на сегодня дел полно.

– Хочешь, на пятнашку тебя заберу?

– Забирай, отсижу, – равнодушным тоном ответил Муха. – Только на фига тебе такие дешевые понты? Стелла, ты все забрала?

Девушка подошла к нам, отдала ключ от автомобиля.

– Володя! – крикнул я Маленькому Муку. – У тебя все? Тогда поехали в управление.

В понедельник прокурор города санкционировал арест Стеллы. В следственном изоляторе она была на особом положении. Начальство ее побаивалось, а сокамерницы… Каждое утро две молодые воровки расчесывали Стелле волосы и заплетали косы. Умывалась она только теплой водой, которую для нее специально грели работники хозобслуги. Пока Стелла за обеденным столом не брала в руки ложку, остальные сокамерницы к еде не прикасались. На ночь бомжиха баба Валя мыла ей ноги в тазике. Перед сном Стелла любила послушать пересказ кинофильмов и прочитанных сокамерницами книг. Если конец истории ей не нравился, то Слониха, здоровенная мужеподобная арестантка, била рассказчицу по щекам:

– Ты что, потаскуха, не могла другой финал придумать? Если завтра Стеллочке сказка не понравится, я тебе все космы повыдергиваю, я тебя в параше утоплю!

Как-то начальник оперативного отдела СИЗО («Кум» на тюремном жаргоне) решил познакомиться со Стеллой и вызвал ее к себе. Девушка недолго слушала офицера. Когда ей наскучили однообразные вопросы оперативника, она тихо сказала:

– Хочешь, я поцелую тебя?

Кума от такого предложения пробил холодный пот. Он мгновенно представил, что с ним будет, если разговор о поцелуях дойдет до Мухи-Цокотухи.

– Уведите ее в камеру! – распорядился оперативник.

Стелла одарила взмокшего начальника оперотдела прекрасной невинной улыбкой.

– Как жаль, гражданин начальник, что наше знакомство так быстро закончилось!

На следствии Стелла Мухина охотно подписала показания, изобличающие ее в незаконном хранении наркотиков. На суде же все пошло немного не так, как было запланировано. Молодая прокурорша, поддерживавшая обвинение, посреди своей речи не выдержала и, нарушая строгий регламент, обратилась к Стелле:

– Девочка, зачем ты себя оговариваешь? Признайся, это же не твои наркотики!

– Это еще что за новости? – нахмурился председательствующий судья. – Объявляется перерыв. Товарищ гособвинитель, зайдите ко мне в кабинет!

После перерыва прокурорша, не поднимая глаз, зачитала обвинение так, как положено. Длинно и витиевато выступил адвокат Терсков. Суд удалился в совещательную комнату. Вердикт – год условно. Прямо из зала суда Стелла уехала на кладбище – приводить свою каморку в порядок.

Мне Стелла позвонила в конце июня.

– Здравствуйте, это Стелла Мухина. Андрей Николаевич, для меня Сережа живую гадюку у пацанов купил. Я ее в аквариуме держу, под лампой грею. Андрей Николаевич, вы меня обманули в прошлый раз. Гадюка не хочет лягушек есть, мне приходится ее одними кузнечиками кормить. Как вы думаете, если змейка будет кушать только одних кузнечиков, это не повредит ее здоровью?

– Ты, главное, молоком ее не пои. У гадюк от молока бывает несварение желудка.

– Андрей Николаевич, приезжайте к нам на кладбище, я вам покажу, как настоящая змея выглядит. Она на меня нисколечко не похожа. Правда-правда!

– Копи порошок, приеду.

– Не-е, давайте без порошка. Мне опять в тюрьму неохота. Там скучно, каждый день одно и то же. Приедете?

– Буду ехать мимо – заскочу.

Пройдет четыре года, и Стелла Мухина развяжет самую кровопролитную мафиозную войну в истории нашего города. На фоне событий весны 1993 года «клубок» во «Встрече» и истребление группировки Задорожного покажутся нам блеклыми незначительными происшествиями.

Глава 28

Конец смутного времени

С кладбища мы вернулись в управление около часа дня. Я доложил Малышеву и Шмыголю об итогах обыска и попросил отпустить меня на обед.

– Какой обед! – возмутился Шмыголь. – Сейчас оперативные группы станут возвращаться, пора итоги подводить, а ты обедать собрался?

– Иван Иванович, я двое суток на работе, не спал, не ел и прошу всего час времени. За час ничего не случится?

– Поезжай, – разрешил Малышев. Он уже понял, что обед – это только повод покинуть УВД.

Не теряя ни минуты, я помчался на ГТС. Директор телефонной станции провела меня в секретную комнату, где была установлена прослушивающая аппаратура. Комната была невелика. Вдоль стен располагались столы со студийными высокоскоростными катушечными магнитофонами. При подключении прослушиваемого абонента к телефонной сети магнитофон, настроенный на его адрес, включался автоматически и так же автоматически выключался после окончания разговора. Во время моего присутствия в секретной комнате один из магнитофонов неожиданно включился и вел запись до самого моего ухода. Не удивлюсь, если по заданию областного управления КГБ прослушивали кого-то из моих коллег: Малышева, Большакова или Клементьева. Контрразведчики любят послушать милицейские разговоры, но что они хотят из них узнать – непонятно. В милиции уже давно выработался специальный телефонный жаргон, когда собеседники говорят одно, а имеют в виду совсем другое. Фраза «это не телефонный разговор» – самая популярная в милиции. Ее употребляют чуть ли не в каждом телефонном разговоре, к месту и не к месту. Звонит жена мужу:

– Ты купил хлеб?

Муж, с раздражением в голосе:

– Нет.

– Почему?

– Это не телефонный разговор. Приеду домой, все объясню.

Прослушавший этот диалог сотрудник КГБ делает пометку в оперативном журнале: «Разобраться в причинах, по которым Иванов не смог купить хлеб».

Директор ГТС настроила на воспроизведение крайний правый магнитофон, вставила в него наушники. Я знаком показал ей, что готов к прослушиванию разговора. Она нажала «пуск», катушка с пленкой очень быстро закрутилась, в наушниках зашипели помехи на телефонной линии. Щелчок, и раздались длинные гудки вызова.

– Да, – заспанным голосом ответил Лапоть.

– Это «сокол», – представился Сергей Матвеев. – Мы едем к вам с обыском.

Опять гудки, но уже длинные. Лапоть положил трубку на аппарат.

– Эта запись была произведена сегодня в шесть часов пятнадцать минут, – пояснила директор телефонной станции. – Других звонков на интересующий вас номер не поступало.

– Откуда звонил выходящий абонент?

– С телефона-автомата на углу у «перевернутого» магазина.

– Я могу еще раз прослушать запись? – попросил я.

Директор, с видимой неохотой, прокрутила мне пленку с самого начала и стерла запись.

«Все правильно, – подумал я. – Береженого бог бережет. Нет записи – нет доказательств, что она произвела незаконное прослушивание телефонных переговоров».

Здесь же, в секретной комнате, я и директор ГТС сухо, по-деловому, попрощались. Она больше к себе меня не приглашала и помочь, чем сможет, не обещала. Свобода мужа-несуна была отработана. Ну что же, и на этом спасибо!

Возвращаясь в управление, я раз за разом мысленно прокручивал подслушанный разговор. Качество произведенной записи было превосходным, голоса собеседников были легко узнаваемыми.

«Как я был против того, чтобы Серегу восстанавливали в милиции! – мысленно возмущался я. – Нельзя бывшего таксиста допускать к оперативной работе. Черт знает, сколько времени он поддерживает связь с Почемучкой: может быть, год, а может, только недавно стал на него работать… Матвеева не было на совещании в «охотничьем домике», иначе бы он воров с вечера предупредил, и я бы никогда не узнал о его звонке».

«Перевернутый» магазин – идеальное место для скрытного звонка. По странной причуде архитекторов вход в этот магазин располагался не с улицы, а со двора.

«По дороге на обыск Серега мог попросить остановить машину на минутку, мол, отлить захотел. На улице темно, у «перевернутого» магазина ни один уличный фонарь не работает. Свернул человек за угол и исчез».

В три часа дня Шмыголь начал подведение итогов утренней операции. В числе первых был поднят вопрос: «Куда делся Почемучка?» Ни у себя дома, ни у друзей, ни в воровских притонах его не было.

– Наверное, выехал из города. Совпадение, – решили Шмыголь и Малышев.

«Ага, совпадение! – злорадно подумал я. – У Сергея Игнатовича после звонка Матвеева было в запасе минут сорок. С таким резервом времени он мог преспокойненько выехать из города, а мог спрятаться у Лучика. Парадоксально, но факт – в квартире Лучика обыска не было».

Адреса для проведения обысков выбирали вначале я и Ключников, потом к нам присоединился Малышев, а поздно вечером подключился Клементьев. В самом начале работы Ключников демонстративно выложил на стол карточку с адресом Лучика, но до нее так никто и не дотронулся. Каждый из нас руководствовался своими мотивами. Лично я посчитал, что у Лучика в квартире нет ни запрещенных предметов, ни похищенного Задорожного. Да и какой смысл лишний раз тормошить умирающего человека?

На совещании в городском УВД результаты проведения массовых обысков признали удовлетворительными. Остался ими доволен и генерал Удальцов.

– Молодцы! – похвалил он Большакова. – Отличный шорох навели. Теперь преступный мир будет знать, кто в городе хозяин.

До конца недели я обдумывал, стоит ли говорить о прослушанном разговоре Малышеву. В воскресенье по дороге в продовольственный магазин решил – нет.

«Малышев, без сомнения, поверит мне, но возбудить против Матвеева служебное расследование не сможет. После уничтожения записи с голосом Матвеева у нас нет и не будет никаких доказательств его контактов с Почемучкой. Серега Матвеев – тертый калач, его на испуг не возьмешь и бездоказательными обвинениями в тупик не поставишь. Придется оставить все как есть. Понаблюдаю-ка я за бывшим приятелем. Где-то он должен оступиться и проявить себя. Главное: я знаю о предательстве Матвеева, а он о моей информированности – нет».

19 февраля в частном доме на окраине города был обнаружен труп Бирюкова, застреленного в упор из двуствольного обреза. Через два дня Сергей Матвеев отрапортовал о раскрытии убийства и задержании подозреваемых. На первом же допросе Стенин признался в организации покушения на Бирюкова и подробно рассказал, как оно происходило.

За раскрытие опасного преступления начальник УВД поощрил Матвеева премией в пятьдесят рублей. Все коллеги поздравляли Сергея с редкостной удачей – убийцы не оставили на месте преступления никаких следов, но Матвеев каким-то образом вышел на них и установил всех участников расправы над Бирюковым.

После убийства Бирюкова и ареста Стенина Почемучка собрал большую сходку. Перед тем как обратиться к авторитетам преступного мира, он накоротке переговорил с Мухой.

– Если ты сейчас не поддержишь меня в вопросе о «Белой стреле» и будешь дальше сеять смуту, я через московских воров найду методы, как на тебя воздействовать. Вопрос стоит так: или ты со мной и со всей братвой, или ты остаешься один. Выбирай.

– Ты меня стращать, что ли, решил? – возмутился Муха. – Жалуйся на меня, кому хочешь, хоть Господу Богу, хоть Сатане. Тебя еще не короновали, и слово твое имеет точно такой же вес, как и мое.

– Смуту тебе никто не простит, – ультимативно заявил Почемучка.

– Ты, в натуре, много на себя берешь! – упорствовал Муха. – Но я согласен на разговор. Если мы говорим как равные, то объясни мне, что означает последнее послание от «Белой стрелы»? Они на весь город заявили, что будут теперь искать изменников в своих рядах. Ну и как, хоть одного мента с тех пор пришили? Одни понты, одни пустопорожние базары. Бирюков – не в счет. Он не мент, он – так себе, не пришей к кобыле хвост.

– Тогда и ты ответь на вопрос: где доказательства существования «Белой стрелы»? Забудь, что «борцы» нарисовали стрелы на лбах у парней Гути. Эти стрелы и есть понт! Если бы мы пошли на уступки Задорожному, в городе бы больше не пролилось ни одной капли крови, и в чем тогда суть твоей «Белой стрелы»? Где ее месть, где трупы?

– Тихона ты за покойника не считаешь?

– Даже менты не знают, на кого было направлено покушение. Могли ведь в Демушкина метить, а Тихон так попал, за компанию.

– Последнее письмо?

– Наплюй ты на это письмо! Менты воду мутят, интригуют, а ты у них на поводу идешь. До тех пор пока кого-то из братвы не убьют на почве явной мести, я отказываюсь верить в «Белую стрелу».

Почемучка достал пачку ленинградского «Беломорканала», закурил, внимательно посмотрел, как разгорелся и покрылся пеплом огонек на кончике папироски. Муха молчал.

– У меня есть верный человек в милиции, – продолжил разговор Почемучка. – Он божится, что среди ментов даже разговоров о «Белой стреле» нет. Я спрашивал у него про последнее письмо. Он считает, что это мы подкинули фальшивку, чтобы стравить ментов между собой. Хватит смуты, Серега, пора посовещаться и решить, как дальше действовать будем. Мы избавились от двух сильных врагов, и теперь самое опасное для нас – это внутренний раскол. Ты со мной?

– Я – за порядок и против раскола.

– Тогда пошли, братва ждет.

На сходке под «председательством» Почемучки воры утвердили письмо «ко всем арестантам и ворам области»: «Юра Задорожный создал из преданных ему людей «Белую стрелу» и поднял смуту, но она закончилась. Если кто-то будет утверждать, что «Белая стрела» по-прежнему существует, то он – интриган и будет наказан за явную ложь».

О решении воров в тот же день узнали в милиции. Естественно, появился соблазн списать взрыв в кафе «Встреча» на исчезнувшего Задорожного и его сообщников: «Если воры признали, что взрыв в кафе – это дело рук Задорожного и Бирюкова, то мы-то, в милиции, чем хуже?» С проектом постановления о прекращении уголовного дела по факту убийства во «Встрече» Шмыголь приехал к прокурору области, но тот с порога отверг его предложение.

– Где доказательства, что взрыв организовал Задорожный? На покойника можно любое преступление списать, но что делать будем, если вдруг настоящий убийца объявится?

Шмыголь не посмел возражать прокурору и выбросил свои предложения в корзину.

Узнав, что в городе ликвидирована «Белая стрела», из вынужденного отпуска вернулся Окопов с семьей. Об истории с осквернением шапки он больше не вспоминал.

25 февраля сторож садоводческого товарищества «Дружба» сообщил по телефону «01», что в охраняемом им товариществе горит садовый домик. На место пожара выехал дежурный караул, но к горящему домику пробиться не смог: дороги в товариществе с начала зимы не чистили, и сугробы к концу февраля намело выше человеческого роста. В начале марта о пожаре узнали хозяева сгоревшего домика. При разборе завалов ими был обнаружен обуглившийся труп. Связываться с милицией хозяева не захотели, собрали кости и фрагменты тела в мешок и выбросили его на свалку.

– Чего по милициям зря таскаться? – объяснил домочадцам свое решение хозяин садового участка. – Наверняка это труп бродяги, который залез к нам в домик, напился и по пьяному делу сжег его вместе с собой.

Через год из оперативных источников станет известно, что в садоводческом обществе «Дружба» был убит и сожжен Юрий Задорожный. Проверять эту информацию отправят молодого оперуполномоченного. Пообщавшись с хозяевами домика, он выведет справку, что информация об убийстве Задорожного не подтвердилась, хозяева на пепелище ни сгоревшего тела, ни человеческих костей не обнаруживали.

После самоликвидации группировки Демушкина и разгрома «Борцов» Задорожного первая мафиозная война в нашем городе закончилась, жизнь вернулась в свое русло.

– Надолго ли? – спросил я у Итальянца при встрече.

– В преступном мире грядет раскол. Молодежь не желает жить по архаичным законам. Скоро новое поколение станет расчищать место для себя, и тогда я уйду в тину. Я уже себе домик в деревне присмотрел. Женюсь на доярке, заведу огород и встречу старость в тихом укромном месте.

– Куда переедешь?

– В Верх-Иланск. Слышал о таком поселке?

Итальянец посмотрел на мою обескураженную физиономию и засмеялся.

– Прости, Андрей Николаевич! Я, честное слово, забыл, что ты там ссылку отбывал. Приходи в Верх-Иланск начальником милиции, снова дружить будем.

Глава 29

На все воля случая!

Как много в нашей жизни значит Его Величество Случай! Сел не в тот троллейбус – встретил девушку своей мечты. Приехал на день раньше из командировки – и поменял семейное положение. А если бы не спешил домой и вернулся в оговоренный с супругой срок, то так и прожил бы с ней до конца дней своих в любви и согласии.

Случай – это шаловливый и непредсказуемый сын Коварной Синусоиды. Движение его мамаши всегда идет поступательно – вверх-вниз. Случай же тянет развитие событий куда-то вбок, а то и вовсе назад. Случаю всегда интересно посмотреть, что из его выкрутасов получится: найдет человек свое счастье или наоборот – переломает себе и ноги, и судьбу на ровном месте.

Судьбу «клубка» в кафе «Встреча» решил случай.

1 марта после обеда ко мне в кабинет зашел посоветоваться следователь Вячеслав Самойлов. С первых дней работы Самойлова в нашем управлении я оказывал ему помощь и поддержку. В основном мои советы носили технический характер. Профессиональная подготовка у Самойлова была на должном уровне – он, как и я, окончил специализированное учебное заведение МВД СССР, только я учился в Омске, а Самойлов – в Хабаровске.

– Андрей, помоги отказной сделать, – Самойлов выложил на стол тощую папку с документами.

– Что-то диковинное принес? – поинтересовался Айдар.

– То ли кража, то ли присвоение вверенного имущества в горкоме комсомола. Я бы сам отказной сляпал, да тема скользкая – чуть не так повернешь, обвинят в политической провокации.

– Закрыли бы они эту богадельню, – высказал свое мнение Далайханов. – Сколько лет я им взносы платил и никакой отдачи не видел.

– Рассказывай суть вопроса, – предложил я.

– В январе месяце в горкоме ВЛКСМ прошла внутренняя ревизия всего находящегося в подотчете имущества. По ее результатам обнаружилась крупная недостача – исчез видеомагнитофон «Панасоник» и пятьдесят кассет к нему.

– На кой черт горкому комсомола видеомагнитофон? – спросил я.

– Как объяснил мне первый секретарь горкома, видеокамеру, видеомагнитофон и сто кассет к нему они приобрели для записи митингов молодежи и маевок.

– Маевок? – переспросил Айдар. – Круто. Я думал, что после революции маевки ушли в прошлое.

– Сто видеокассет? – поразился я. – Да у нас все городские митинги на одну кассету поместятся.

– Чтобы добро не пропадало, на видеокассеты они записали самые свежие и популярные американские фильмы, – пояснил Самойлов, – а на десять кассет, судя по всему, записали порнуху. В перечне подотчетного имущества эти кассеты есть, а названий фильмов на них – нет.

– Кто был подотчетным лицом по видеомагнитофону? – спросил я.

– Яковлев, – безразличным тоном ответил следователь.

– Артур Тарасович? – на автомате переспросил я.

– Ну, да, он. Тот самый, которого во «Встрече» взорвали.

Следователь посмотрел на меня и понял, что произошло что-то важное и непоправимое. Неосязаемое ощущение надвигающейся катастрофы. Секунду назад все было понятно, и вдруг – по коже побежали мурашки, в горле запершило, воздух стал таким густым, что его жевать можно. Время замерло. Пробил гонг. Час расплаты наступил.

– Мужики, я что-то не то сказал? – встревожился следователь.

Я поднялся к сейфу.

– Айдар, закрой дверь, – приказал я.

– Она же закрыта! – удивился Далайханов.

– На ключ закрой! – зарычал я. – Почему тебе все надо по пять раз повторять? Самойлов, останешься здесь. Если зазвонит телефон, я вам обоим запрещаю брать трубку.

Я достал из сейфа тетрадь, оставленную Машей Ивлевой перед отъездом. Дело случая, что я не уничтожил ее – с началом мафиозной войны у меня все никак не доходили руки списать в архив оперативное дело агента «Стрекоза». Тетрадь к оперативному делу я приобщать не собирался и планировал сжечь ее где-нибудь на пустыре.

Я положил тетрадь перед собой, но открывать не стал.

– Слава, – велел я, – теперь все по порядку: кто, где, когда.

Самойлов не стал задавать лишних вопросов. Он раскрыл папку с материалами ревизии, хотел что-то зачитать оттуда, но передумал и стал рассказывать по памяти.

– 1 сентября из обкома ВЛКСМ в горком поступила видеоаппаратура и аксессуары к ней. Аппаратуру поделили на две части. Видеомагнитофон и пятьдесят кассет к нему взял в подотчет Яковлев, остальное забрал себе первый секретарь горкома комсомола. На момент ревизии все имущество, полученное руководителем горкома, было на месте, а все, что получил Яковлев, исчезло. Стоимость похищенного: видеомагнитофон – 1200 рублей, плюс 50 видеокассет по 50 рублей каждая.

– Это откуда такие цены? – подивился Айдар. – На рынке одна видеокассета стоит 200 рублей.

– Это специальные государственные цены, – пояснил Самойлов. – Реально видеомагнитофон «Панасоник», с учетом тридцатипроцентного износа, стоит 3000 рублей. Износ считается так: вставил один раз кассету в кассетоприемник – минус тридцать процентов от отпускной цены. Я для интереса поспрашивал в БХСС, сколько будет стоить импортный видик с пятьюдесятью кассетами. Они говорят, что не меньше 10 000 рублей. На такие деньги можно новенькие «Жигули» купить.

– Про цены – все! – велел я. – Дураку понятно, что горком будет считать убыток по минимуму. Слава, почему ревизия была в горкоме в январе, а материал оказался у тебя только сейчас?

– Материалы гуляли из прокуратуры города в районную милицию и обратно. Никто не знает, что с ними делать. Горкому, чтобы списать утерянное имущество, достаточно постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, а прокурор города сомневается – сумма-то исчезнувшего имущества приличная.

– Яковлев мог унести видик домой, – неуверенно предположил Айдар. – Они сейчас все ценное по домам тащат – конец-то близок.

– После ревизии первый секретарь обкома ВЛКСМ вынес секретное постановление и образовал специальную комиссию по осмотру жилища Яковлева. Грубо говоря, они своими силами провели у Яковлева дома обыск и обнаружили, что у него был свой видеомагнитофон, советская «Электроника» за 1200 рублей. Документы на видик, чеки из магазина – все чин чинарем, все законно куплено и никакого отношения к имуществу горкома не имеет. Мало того, жена Яковлева сообщила, что им должны были из Японии привезти еще один видик по совершенно символической цене.

– Сейчас оба помолчите, – сказал я и открыл тетрадь.

После отъезда Маши я бегло просмотрел ее записи, но ничего особо интересного не нашел, а вернее, не искал. Выбывший из оперативной работы агент не может поставлять ценную информацию.

«Сам себе не ври, – подумал я, рассматривая строчки, выведенные аккуратным женским почерком. – Ты был зол на Ивлеву. Ты приревновал ее к московскому полковнику в «Изумрудном лесу». История с Машей – это урок на будущее. Нельзя путать оперативную работу и личные отношения. Собрался девчонку вербовать, не фиг было с ней на кухне целоваться».

Я пролистал тетрадь почти до половины и нашел, что искал. Маша, оказывается, серьезно подошла к разработке Лаберта и собрала о нем интересные сведения.

«Лаберт Юргис, 1961 года рождения. Холост. Служил в Афганистане, был ранен в бою. С 1985 по 1988 год работал инструктором горкома ВЛКСМ, поддерживал дружеские отношения с Яковлевым. Уволился из горкома по собственному желанию. По моим сведениям, причиной увольнения послужила жалоба одного из комсомольских активистов о непристойном предложении, сделанном ему Лабертом. Свойства личности: общительный, начитанный, способен найти тему для разговора с любым человеком. Увлечения: видеофильмы».

Я закурил, не всматриваясь в текст, еще раз полистал Машину тетрадь.

«В 1980 году Лаберт был в Афганистане, – высчитал я. – Он хороший психолог, и ему ничего не стоило найти нужный ключик к недоразвитому подростку – Боре Прохоренко… Собственный видик – как цель жизни. Пятьдесят кассет – это сто фильмов. Если обмениваться кассетами с любителями видео, то можно бесконечно смотреть американские боевики и триллеры».

– Оставайтесь оба в кабинете, – приказал я Самойлову и Айдару. – По телефону не отвечать.

– А если в туалет захочется? – спросил ничего не понимающий следователь.

– Потерпишь, не маленький.

С материалами ревизии я зашел к Малышеву, но его на месте не оказалось.

«Придется рискнуть, – решил я. – Если в квартире Лаберта все пойдет в тему, тогда и доложу начальству. Единственный человек, чьей поддержкой надо заручиться – это прокурор города».

Я вернулся к себе, позвонил начальнику городского следствия.

– Это Лаптев. Я заберу у тебя Самойлова по срочному делу.

– Забирай. Только напомни ему про отказной. Третий день его мурыжит, все никак разродиться не может.

Я положил телефонную трубку на место, обратился к коллегам:

– Айдар, спустись в гараж, нашу машину – на выезд. По пути прихвати с собой Коломийцева и Семена. Слава, одевайся, бери с собой дежурную папку и спускайся во двор. Материалы ревизии останутся у меня.

На переполненном «уазике» мы приехали в прокуратуру. Опера и следователь остались около автомобиля, а я поднялся к Воловскому.

Прокурор города, Виктор Константинович Воловский, был единственным прокурором, кто не принял участие в разгроме милиции во времена «бронированных мундиров». У меня с Воловским давно сложились ровные товарищеские отношения. Если уж кому довериться в трудную минуту, так это ему.

Войдя в кабинет прокурора города, я сел за приставной столик, выложил перед собой материалы ревизии.

Воловскому было пятьдесят лет. Он был высокого роста, худощавый, с тонкими чертами лица. Самой примечательной чертой его внешности был огненно-рыжий цвет волос. Говорил Воловский всегда тихо, так тихо, что приходилось прислушиваться к каждому его слову. Однажды при мне Виктор Константинович разгорячился и повысил голос. По уровню децибел это соответствовало голосу школьного учителя, неспешно ведущего пальцем по строчкам в классном журнале: «Так, кого мы вызовем к доске? К доске пойдет, пойдет к доске…»

Выслушав меня, Воловский занервничал.

– Ты серьезно полагаешь, что можно убить пять человек за какой-то видеомагнитофон? – спросил он.

– За бутылку водки люди друг друга режут, а тут – новенький видик с внушительным набором кассет. Сто видеофильмов – за месяц не пересмотришь.

– Сравнил: человека зарезать и пятерых взорвать!

– Если бы пацан в кафе не принял на себя основную массу осколков, то жертв было бы гораздо больше. Кстати, на мой взгляд, резать человека гораздо труднее, чем нажать кнопку на пульте дистанционного взрывателя. Лаберт отправил пацана к столику Яковлева и всего ужаса, который был после взрыва, не видел. Взрыв, пыль, дым – пока все улеглось, он уже вышел из кафе.

– Какие у нас есть доказательства?

– Никаких, кроме моей интуиции.

Про тетрадку Маши я решил умолчать. Если я выложу ее на стол, то первым вопросом будет: «А куда ты раньше смотрел?»

– У нас же была по этому делу свидетельница – девочка из интерната?

– Я боюсь, что она не опознает Лаберта. Она видела его мельком, с приличного расстояния, в зимней одежде. Виктор Константинович, если видик у Лаберта дома, то я раскачаю его, раскручу. Я знаю, как его взять за горло. Какой бы он ни был психолог, он не устоит.

Воловский закурил. По тому, как он суетливо чиркал спичкой, я понял – волнуется Виктор Константинович. Если сорвется все мероприятие, а косвенные улики будут указывать на причастность Лаберта к взрыву – прокурор области не простит такой оплошности. Взвалить на меня всю ответственность Воловский не мог, природная порядочность не позволяла.

– Виктор Константинович, давайте еще раз проанализируем ситуацию в кафе. Наши основные версии. Первая: взрыв во «Встрече» – это грандиозный кровавый дебют новой преступной группировки, например, «Борцов». Чем громче они заявят о себе, тем больше бояться и уважать их будут. Сейчас мы точно знаем, что Задорожный к взрыву не причастен. Что у нас остается? Внутренние разборки среди преступного мира или среди группировки Демушкина. И та и другая версии подтверждения не нашли. Наследство Шафикова – отпадает. Месть Тихону или Демушкину со стороны неизвестных лиц – тоже. У нас остается Яковлев, который дал своему приятелю на время видеомагнитофон. Когда на горизонте замаячила ревизия, Яковлев потребовал вернуть видик, а Лаберт уже привык к нему, стал считать видеомагнитофон своей собственностью. «Клубок» сложился из случайных нитей. Лаберту было безразлично, кого взрывать. Главное, чтобы был убит не один Яковлев, а кто-то еще, тогда до правды докопаться будет гораздо труднее. Представляю, как он удивился, когда узнал, что грохнул двух влиятельных мафиози. Отступать Лаберту было некуда, и он стал прокачивать тему с «Белой стрелой». Надо признать, что мути он нагнал предостаточно. Если бы не Лаберт и его письма о «Белой стреле», то реакция преступного мира на мелкую стычку при дележе мзды с кооператива была бы совсем другой.

– Мы никогда не рассматривали версию об убийстве Яковлева как основную, – задумчиво сказал прокурор.

– Мы никак и не могли ее рассматривать. Если бы сегодня следователь не подошел ко мне с материалами ревизии, я бы Яковлева никогда не стал ставить во главу угла. По всем имеющимся у меня сведениям, он – фигура третьего плана. Сам по себе Яковлев не игрок. Его убийство не выгодно никому, кроме бывшего соседа по кабинету. Навскидку это звучит чудовищно, а если вдуматься, то не очень. Лаберт просто перенес в действительность то, что много раз видел в американских фильмах: нажал на кнопку, и проблема решена. У него сдвиг в психике. Он путает реальность и мир кино.

– Он был в Афганистане и видел там, что такое смерть, – возразил Воловский.

– Он видел последствия смерти. Виктор Константинович, Лаберт в Афганистане в штыковую атаку не ходил и собственноручно часовому горло ножом не резал. Стрелять по врагам – это сеять смерть на расстоянии. Взрыв бомбы от стрельбы из автомата не сильно отличается.

– Что ты предлагаешь? – Воловский стал увереннее, он уже принял для себя решение.

– Я нагряну к нему с обыском, найду видеомагнитофон и аргументы, чтобы припереть его к стенке. Как только мы найдем видик, Самойлов вынесет постановление о возбуждении уголовного дела по факту растраты в горкоме комсомола. С юридической точки зрения наши действия будут законными и оправданными.

– А если вы ничего не найдете? – прищурился прокурор.

– Я еще не встречал ни одной квартиры, где бы не было незаконных предметов. Самодельные ножи, порнографические открытки, антисоветские стишки – всегда что-то есть. Даже лет пять назад при каждом обыске изымали запрещенные предметы, а уж сейчас! И доллары найти можно, и оружие, и видеокассету с немецким порнофильмом. Виктор Константинович, Лаберт – гомосексуалист, он жаловаться на незаконный обыск не побежит.

– Поступим так, – решил Воловский. – Как только вы найдете видеомагнитофон, ты позвонишь мне и доложишь об этом. Я приезжаю на место. Я хочу лично присутствовать при его первом допросе. Если ничего не найдете, все равно позвони.

От прокурора мы поехали к дому Лаберта. В окнах его квартиры горел свет. Я вывел свою команду из автомобиля и разъяснил обстановку.

– Вы – на подхвате. С Лабертом работаю только я. В квартире постарайтесь ничего лишнего руками не трогать. Кроме всего запрещенного, ищем радиодетали, пишущую машинку и расходный материал к ней, коробку от конструктора «Юный связист», взрыватели, промасленную бумагу, порошки или брикеты с веществом неизвестного происхождения. Задача ясна? Пошли!

У дверей в квартиру Лаберта Айдар протянул руку к звонку, но я остановил его:

– Погоди, а если он спросит: «Кто там?», что отвечать будем? Не дай бог, он заподозрит что-то неладное и накинет на дверь цепочку. Пока взламывать будем, он видик в окно выкинет.

– Андрей, – прошептал за моей спиной один из оперов, – я эту дверь в один щелчок вынесу, хозяева даже охнуть не успеют.

– Поехали!

Далайханов позвонил. За дверью раздались мужские шаги.

– Кто там?

– Участковый. Проверка паспортного режима.

Дверь открыл невысокого роста молодой мужчина. Айдар отшвырнул его в сторону и ворвался в помещение. Оперуполномоченный Коломийцев вжал хозяина в стену. Я и Самойлов мимо Лаберта прошли в зал. Видеомагнитофон стоял на японском телевизоре «Сони». Следователь отцепил провода от телевизора, сверил серийный номер видеомагнитофона с номером, указанным в акте ревизии.

– Он. Это видик из горкома комсомола.

– Ну, вот и чудненько! – удовлетворенно сказал я. – Юргис, признайся честно, ты ждал нас? Говорят, все воры ждут стука в дверь, а когда к ним приходит милиция, испытывают чувство облегчения. Откуда видик?

– Купил по объявлению, – Лаберт был спокоен. Ответы на вопросы, касающиеся видеомагнитофона, он продумал заранее.

– Как выглядел продавец, ты, конечно же, не запомнил?

– Андрей, – дотронулся до меня Айдар, – кассеты.

Я обернулся к мебельной стенке. Одна из полок в ней вместо книг была заставлена видеокассетами. Следователь прочитал названия кассет, стоящих в первом ряду.

– «Я плюю на вашу могилу», – вслух сказал он. – Эта кассета из горкома. Она есть в акте ревизии.

– Какие, однако, фильмы смотрят комсомольские вожаки! – с наигранным удивлением воскликнул я. – Юргис, кассеты тоже у незнакомца купил? Бывает, друг мой, бывает.

Я почувствовал, как у меня от возбуждения стали мелко подрагивать пальцы рук. Каждая клеточка в моем теле ликовала, молекулы в цитоплазме терлись друг о друга и сдавленным от восторга голосом хрипели: «Мы вычислили его! Теперь, падла, не уйдет!»

«Перед главным штурмом надо успокоиться, – мысленно сказал я себе. – Пока не приедет Воловский, будем прокачивать тему кражи видика, а потом как вдарим в лоб! Сломаю я тебя, Лаберт, сломаю! Я пока ехал к тебе, сто вариантов атаки продумал».

– Слава, садись за стол и вынеси постановление о возбуждении уголовного дела по факту кражи имущества из горкома ВЛКСМ. Айдар! Прямой телефон Воловского знаешь? Найди телефон-автомат и позвони ему, доложи, что мы обнаружили видеомагнитофон.

– Андрей, куда идти? Телефон в коридоре на тумбочке стоит.

– Мать его, Лаберт, объясни, чего тебе в жизни не хватало? Тебе еще тридцати лет не исполнилось, а уже собственная двухкомнатная квартира, телефон. Я знаю кучу людей, кому под сорок лет, двое детей, а живут в двенадцатиметровых гостинках. Чего тебе в горкоме не работалось? Зачем ты комсомольского активиста стал соблазнять?

Пока я держал речь, Лаберт был внутренне напряжен. Как только он понял, что я всего лишь намекаю о его ненормальных пристрастиях, а не о краже, и тем паче, не об убийствах, так сразу же расслабился. Тут бояться ему было нечего. Доказать уголовно наказуемый акт мужеложства можно только по горячим следам. Это как взятка – за руку не схватил, деньги не изъял, значит, человек не виновен.

Лаберт с облегчением выдохнул:

– Я не знаю, про какого комсомольца идет речь. Из горкома я уволился, так как не хотел больше лицемерить. На моих глазах комсомол стал перерождаться из авангарда советской молодежи в буржуазную помойку…

– Погоди! – перебил я его. – Я позвоню прокурору, потом ты продолжишь.

Я замолчал на полуслове, посмотрел на стену за Лабертом. На ней висел большой, чуть ли не в рост человека, японский перекидной календарь. Почти всю лицевую сторону календаря занимала фотография японской красотки в закрытом купальнике. Такой же календарь был в кабинете эксперта Василия Ворожищева. Все мужчины в управлении приходили посмотреть на полуобнаженных азиаток и поспорить: «Японки ли они?» Клементьев, например, утверждал, что эти девушки – филиппинки, которым с помощью хирургической операции увеличили разрез глаз. Ворожищеву предлагали обменять календарь на литр водки, но он категорически отказался.

– Лаберт, – сказал я, – зачем тебе календарь с девками, ты же по другой части специалист?

Хозяин квартиры промолчал. Он никак не мог понять, какую именно линию поведения ему надо выбрать. Разговор о гомосексуализме сбивал его с толку, не давал сосредоточиться на нужной линии обороны.

– Андрей, – позвал меня Айдар, – здесь не только кассеты с фильмами. На одной написано «мультфильмы», а на другой – «хоккей».

– О, о хоккее мы сейчас и поговорим. Один момент, я только доложу прокурору, что известный хоккейный тренер товарищ Лаберт уличен в краже госимущества. Один звонок – и мы продолжим.

Глава 30

Разговор

Пока мы ждали Воловского, Лаберт стоял посреди зала, прислонившись спиной к стене рядом с календарем. Я с нескрываемым интересом рассматривал его и не мог найти во внешности Лаберта чего-то отталкивающего, неприятного: слащавого или, наоборот, жестокого. Парень как парень: мимо пройдет, глазу остановиться не на чем.

Лаберт был невысокого роста, примерно 170 сантиметров. Среднего телосложения, русоволосый, с зауженным книзу подбородком. На хоккейного тренера, да и вообще на спортсмена, он нисколько не походил.

К событиям, происходящим в его квартире, Лаберт отнесся с наигранным спокойствием. Скрестив руки на груди, он замер в одной позе и ничем не выдавал бушевавшие в нем эмоции. А подумать ему было над чем!

– Понятые, – пригласил соседей следователь, – на ваше обозрение представляется полпачки писчей бумаги белого цвета, сорок восемь видеокассет импортного производства, видеомагнитофон «Панасоник», четыре копировальных листа черного цвета, катушка к печатной машинке с лентой черного цвета. В ходе проведенного обыска все данные предметы мы изымаем. Распишитесь в протоколе обыска. Вот здесь и здесь.

Когда понятые ушли, я взял в руки кассету с мультфильмами.

– Какой-то странный набор предложил тебе незнакомый продавец.

Лаберт прекратил сверлить взглядом стену и посмотрел на меня холодным, отсутствующим взглядом.

– Этот торговец был медиумом, провидцем, – продолжил я. – Такой дивный набор популярных фильмов, и вдруг мультики, хоккей. Не иначе как этот загадочный продавец знал, что ты вскоре познакомишься с Борей Прохоренко, страстным поклонником хоккея с шайбой.

– Я не знаю никакого Бори Прохоренко, – равнодушным тоном ответил Лаберт.

– Юргис, мой тебе совет: никогда не ври по мелочам. Мы перетряхнем всю округу, и если ты хоть раз был с пацаном у себя дома, то кто-то видел тебя с ним. Клубок легко распутывается, если потянуть за нужную ниточку. Наша ниточка – это ты. Теперь дело техники. Трудно искать черную кошку в темной комнате, но если ты схватил кошку за хвост, то вытащить ее на свет божий труда не составит.

Наконец приехал Воловский. По моему предложению мы прошли на кухню, оставив оперативников и следователя в зале. На крохотной кухоньке Лаберт встал у окна, прокурор сел за стол, а я остался стоять у раковины.

– Лаберт, – глядя в глаза преступнику, сказал я, – в присутствии прокурора города я обвиняю тебя в присвоении государственного имущества и умышленном убийстве пяти человек в кафе «Встреча». Пока мы втроем, я предлагаю тебе рассказать нам всю правду. В обмен могу предложить отдельную камеру в следственном изоляторе и повышенные меры безопасности.

– Я не представляю, о чем вы говорите, – холодно усмехнулся Лаберт.

– Ты все хорошо продумал, Юргис, но все-таки сделал одну непростительную ошибку – ты забыл о девчонке, которая видела тебя у спорткомплекса «Динамо». Вспомни, ты садился в автомобиль, а Прохоренко с девчонкой стояли недалеко от крыльца. Девочка опознает тебя.

– Никакой девочки я не видел, никакого Прохоренко не знаю.

– Хорошо, зайдем с другой стороны. Ты – вор, мы нашли у тебя похищенное имущество. Властью, данной мне советским государством, я задержу тебя в качестве подозреваемого на трое суток. В ИВС тебя убьют в первый же день. Преступный мир не простит тебе убийства своего авторитета Тихона. Самошкина бандиты убили и тебя убьют. Если у нас не получится разговора, считай, что ты сам себе подписал смертный приговор.

– Не надо меня запугивать бандитскими заточками! – со злостью ответил Лаберт. – Я в Афгане был и смерть вот так, лицом к лицу, видел. Что, не веришь? Ты думаешь, я слизняк, на которого надавил – и он поплыл? Хрен тебе! Я пуганая ворона. Я свой страх похоронил, когда Самошкин мне в лицо автомат навел и спросил: «Что, гомик, жить хочешь?» Самошкин перестрелял всех на высотке… Знаешь, как выглядит дуло автомата, направленное тебе в лицо? У него калибр становится, как минометный ствол, а ты меня бандитами пугаешь. Прокурор, – обратился Ламберт к Воловскому, – если вы, конечно, прокурор. Запретите этому человеку запугивать меня. Я не убивал никакого Тихона и видеомагнитофон не воровал.

– Виктор Константинович, – сказал я с таким зловещим спокойствием, что у Лаберта по лицу пробежала судорога, – здесь только мои люди и вы. Вы присутствовали при окончании обыска и теперь можете вернуться в прокуратуру. Похищенное имущество мы нашли… Вы уедете, мы уйдем, а Лаберт останется. Я не вижу никакой необходимости арестовывать его. Следователь возьмет с Юргиса подписку о невыезде, но он сбежит от правосудия. Нам он больше не нужен, я дальше и без него «клубок» размотаю, а девчонка его по фотографии опознает.

– Что ты задумал? – спросил Воловский.

– Я позвоню Мухе-Цокотухе. Он заберет Лаберта. Все будет чисто, комар носу не подточит. Под Мухой все кладбище. Сыграет с нашим другом в «два-пятьдесят», и ищи свищи! Да и искать-то Лаберта никто не будет. Задорожного никто не ищет, а уж его… Ты знаешь, Юргис, что такое «два-пятьдесят»? Расскажу. Стандартную могилу роют глубиной два метра. Когда бандитам надо спрятать труп, то могилу углубляют на пятьдесят сантиметров, туда швыряют истерзанные останки, присыпают глиной, утрамбовывают. В обед в эту же могилку опускают гроб с почившей накануне старушкой.

– Пускай хоронят, – поморщился Лаберт.

– Напоследок, Юргис, я расскажу тебе одну историю. Есть в нашем городе преступный авторитет по кличке Муха-Цокотуха. Слышал о таком? Муха – психопат и кокаинист. У него проблемы с психикой на физиологическом уровне. У всех людей от кокаина наступает чувство веселья и эйфории, а Муха от него впадает в неконтролируемую ярость. Но речь не об этом. Много лет назад Муха попал в тюрьму. Между ним и сокамерниками произошел конфликт, и они решили его проучить. Когда выводные контролеры ворвались в камеру, то застали такую картину: все нападавшие на Муху валялись в лужах крови на полу, а он сам, избитый и переломанный, стоял у параши с тазиком в руках. Представь, металлический прочный тазик был смят в гармошку. Муха так им лупил по головам, что днище у тазика вылетело, а сам он стал плоским, как лист кровельного железа.

Я достал сигарету, закурил, стряхнул пепел в раковину и продолжил.

– Лет шесть назад Муха удочерил девочку. Он дал ей новое имя и свою фамилию. Девочку зовут Стелла Мухина. Поверь мне, она – уникум. Стелла может такое скорбное выражение лица сделать, что сердце в груди от жалости к ней разорвется. Стеллочка выглядит как ангел, она очень красивая и с виду беззащитная. Любой мужчина, кто видит ее, готов… Нет, не так. Представь маленького котенка. Он бегает по двору, гоняется за солнечными зайчиками, забавно играет с собственным хвостом. Мимо идет пьяный мужик и ботинком – хрясь! – котенку по мордочке. Просто так, ни за что ни про что. Котенок отлетел в сторону, лапкой с разбитого носика кровь вытирает, а глаза у него – полные слез. Котенок никак не может понять, за что же его ботинком, да со всего размаху? Представил картину? Стелла еще жалобнее может заплакать. По твоей воле, Лаберт, ее арестовали. Когда Муха прощался со Стеллой, он сказал: «Любому, кто тронет ее пальцем, я этот палец отрежу и заставлю его сожрать». Нисколько не сомневаюсь: и отрежет, и заставит… Лаберт! Стелла – это ангел. Ты сломал у ангелочка крылья. За Стеллу Муха-Цокотуха предаст тебя самой жуткой казни, которая только была в XX веке. Не пройдет и пары часов, как ты проклянешь тот день, когда родился на свет. Ты нам про Афганистан рассказывал, про то, что смерть в афганских горах презрел. Юргис, что такое смерть от автоматной очереди? Миг – и ты больше никогда не почувствуешь боли. В руках Мухи ты будешь мечтать о смерти, но она будет стоять в стороне и насмехаться над тобой.

– Он о чем говорит? – спросил у Воловского Лаберт.

– Опустив весь ужас, который нагнал Андрей Николаевич, одно я могу подтвердить: Стелла Мухина арестована и водворена в следственный изолятор. Я лично санкционировал ее арест за хранение наркотиков.

– Хорошо, тогда при чем здесь я и эта самая Стелла? Я ее в глаза никогда не видел и никакие крылья ей не обламывал.

– Ба! – воскликнул я. – А кто же ее в тюрягу упек? Я, что ли? Это ты, Юргис, сделал. Мало того, что ты убил Тихона, ты еще и девчонку на нары бросил. За Тихона тебя просто убьют, а за Стеллу – казнят.

– Чушь! – неуверенно возразил Лаберт. – Я к Стелле отношения не имею.

– Имеешь! – мой голос превратился в сталь. Сейчас или я его добью, или он уйдет в глухую оборону, и тогда придется скинуть карты и признать свое поражение. – Слушай расклад и отслеживай звенья цепочки. Ты взорвал пять человек в кафе. Один из них был Демушкин, лидер банды, состоящей из ветеранов Афганистана. О нем-то ты, надеюсь, слышал? После смерти Демушкина вся его шайка разбежалась, и на ее место заступила другая организованная преступная группа – «Борцы». Лидер борцов Задорожный решил провести передел собственности и оттяпать кусок пирога у преступного мира, возглавляемого вором в законе Лучиком. Между Задорожным и ворами началась война. Чтобы поставить всех на место, генерал Удальцов велел провести массовые обыски. На кладбище, в логове Мухи-Цокотухи, мы обнаружили и изъяли кокаин. Стелла Мухина тут же заявила, что наркотики принадлежат ей. Стеллу арестовали. Кто виноват в ее аресте? Ты! Если бы ты не убил Демушкина, то война между «Борцами» и ворами не началась бы. Логику улавливаешь? Именно ты, Лаберт, – первопричина всех бед, постигших ангелоподобную Стеллочку. Ты запомни одну вещь. Идет процесс, судят вора и выносят ему приговор. Знаешь, кого вор ненавидит в этот момент? Не прокурора, не судью, а потерпевшего, того человека, которого он обокрал. Гнев Мухи не распространяется ни на меня, ни на прокурора. За Стеллу ответишь только ты один. Все! Разговор не получился, нам пора разъезжаться.

Я выглянул из кухни:

– Айдар! У нас наручники есть? Сейчас пригодятся.

Воловский и Лаберт молчали. Помахивая наручниками, вошел Далайханов.

– Прицепи его к стояку батареи, – велел я. – Потом обыщи, чтобы в карманах не было никаких предметов, которыми можно отомкнуть защелки.

Прокурор города поднялся с табуретки и шагнул к входной двери.

– Стойте! – закричал Лаберт. – Вы же не можете бросить меня на растерзание бандитам!

– Сейчас восемь часов вечера, – спокойно ответил Виктор Константинович. – Мой рабочий день закончился два часа назад. Я не думаю, что Андрей Николаевич будет звонить какому-то Мухе. Звонки с вашего телефона можно проследить.

– При чем здесь мой телефон? – Лаберт при приближении Айдара встал в защитную стойку.

Далайханов обернулся ко мне:

– Врезать ему, чтобы боксера из себя не изображал?

Воловский вышел из кухни. Лаберт вслед ему закричал:

– Постойте, давайте поговорим! Мне нужны гарантии, я на слово вам верить не собираюсь!

– Не верь, – сказал я.

– Да, ты, ты! – захлебнулся воздухом Юргис. – Ты уже в кителе дырочку просверлил, чтобы орден за меня прицепить? Или тебе внеочередное звание дадут? Знаю я вас, за новую звездочку на погонах вы на любое преступление пойдете.

– Юргис, ты что, дурак, что ли? – с искренним удивлением спросил я. – Какие звездочки, какие ордена? Смотри!

Я расстегнул рубашку, задрал до плеч футболку.

– Видишь след от осколочного ранения? Я освобождал заложницу и попал под взрыв гранаты. Если бы не одна девушка, заткнувшая своей рукой дырку у меня в груди, я бы уже давным-давно был съеден могильными червями. Теперь суть: мне за опасное для жизни ранение, полученное при исполнении служебных обязанностей, даже паршивой медальки не дали. У нас жадное государство. Покойникам ордена горстями дают, а для живых металла жалко. Мне за «Встречу» в лучшем случае дадут премию в размере оклада. У меня нет смысла жилы рвать, чтобы припереть тебя к стене. Кражу из горкома мы раскрыли, а «клубок» во «Встрече» сам распутается. Прощай, Лаберт! У меня тоже рабочий день закончился, и я ради ста рублей не собираюсь с тобой всю ночь лясы точить.

– Какие гарантии вы мне можете дать? – повторил он.

– А какие гарантии ты хочешь получить? – спросил вернувшийся к нам Воловский.

– Я могу избежать расстрела? – по-деловому спросил он.

«Ну, вот и все! – с ощущением пустоты в груди подумал я. – Тайм выигран, клиент сломан».

– За последний год в Западной Сибири не приведено в исполнение ни одного смертного приговора, – сказал Воловский. – Горбачев хочет прослыть перед странами Запада великим гуманистом. Пока он у власти, расстреливать никого не будут.

– Сам посчитай, – вклинился я в разговор. – Суд – два года, обжалование в Верховный суд – год, рассмотрение прошения о помиловании – еще год. Итого, как минимум, четыре года жизни. Выбирай: или ужасная смерть сегодня-завтра, или четыре года в теплой камере, с хорошей кормежкой, прогулками, тюремной библиотекой и продуктовыми передачами с воли.

– Вот черт! – в отчаянии бросил Лаберт. – С чего начать? С Афганистана? А сегодня, сегодня как будет? В ИВС же нет отдельных камер?

– Я позвоню начальнику изолятора, и он освободит для тебя камеру, – сказал Воловский. – Мне, прокурору города, начальник ИВС ни в чем не откажет.

– А Муха? – подозрительно прищурившись, посмотрел на меня Лаберт.

– Юргис, я на бандитов не работаю, – ответил я. – Не в моих интересах, чтобы тебе до суда шею свернули. Я, честно говоря, жалею, что мы не смогли уберечь Самошкина. Второй такой оплошности мы не допустим.

– Черт, черт! – ломаясь от внутренней сумятицы, застонал Лаберт. – Что делать-то?

– Мне его пристегивать к батарее? – спросил Айдар.

– Да подожди ты! – закричал на него Лаберт. – Выйди из кухни, дай нам поговорить. Чего ты в моем доме хозяйничаешь? Пошел вон отсюда!

– Андрей, я все-таки ему врежу, чтобы не хамил! – сжал кулаки Далайханов.

– Юргис, – спокойно, веско и внушительно обратился к преступнику прокурор города. – Поверь мне, я видел за свою жизнь убийц гораздо больше, чем Андрей Николаевич или любой из этих парней. Я пятнадцать лет отработал следователем и чуть ли не каждый день общался с убийцами. Все они говорили одно и то же. И те, кто лишил жизни человека случайно, и кто взялся за нож из мести или ревности, и даже самый известный убийца-маньяк в нашей области твердили одно: после чистосердечного признания наступает чувство огромного душевного облегчения. Нирвана, чувство успокоенности и умиротворения. Расскажи нам все, сними камень с души и почувствуй, как станет легче.

Лаберт придвинул к себе свободную табуретку, попросил у меня сигарету.

– С чего начинать? – выпустив в потолок струю дыма, спросил он.

– С видеомагнитофона, – предложил я. – Как я понимаю, с него все началось?

– С него, с Афгана, с моего изломанного детства, с вечного одиночества – со всего.

– Мы все во внимании! – подытожил разговор Воловский.

– «Во внимании», – грустно усмехнулся Лаберт. – Местный сибирский говор. Кто бы только знал, как я ненавижу вашу проклятую Сибирь! Случайно ведь сюда попал… С чего начинать – с Яковлева или с Самошкина? Начну с видика… нет, с взрывчатки. С нее все началось.

Глава 31

«Клубок» со многими концами

– Мой дядя, – немного успокоившись, начал Лаберт, – работает взрывником на разрезе в Кемеровской области. Он заядлый рыбак, но не из тех, кто сидит с удочкой, а любит ловить рыбу в больших объемах: сетью, например. Как-то дядя с друзьями собрались на Обь и для эксперимента взяли с собой взрывчатку, которой подрывают породу при добыче угля в карьере. Я тоже поехал с ними. Рыбу решили глушить самым безопасным способом – путем дистанционного подрыва тротила. «Если в момент взрыва на реке появится рыбнадзор, – сказал дядя, – то нам они ничего доказать не сумеют. Установить источник радиоволн без специальной аппаратуры невозможно».

На берегу реки мы сколотили небольшой плот, загрузили на него тротил, вставили взрыватель и отбуксировали плот на середину реки. С лодки дядя нажал кнопку взрывателя, грянул взрыв, и половина реки оказалась запруженной оглушенной рыбой. После рыбалки пульт радиоуправления взрывателем остался у меня.

Прошел год, и дядя снова засобирался на рыбалку. Он завез ко мне в гараж тротил, взрыватели, сети, и тут его свалил сердечный приступ. Больше года взрывчатка и взрыватели валялись у меня в гараже. Я думал, что все отсыреет, а нет, влага на тротил не действует, а взрыватели были упакованы в герметичную коробочку.

«Ну, вот и все, – устало подумал я. – Теперь осталось найти дядю, надавить на него, и «клубок» будет раскрыт. Дядя, если он еще живой, на первом же допросе запоет, как соловей».

– Потом был видик, – тяжело вздохнув, продолжил Лаберт. – В горком комсомола все кассеты поступили уже с записанными на них фильмами. Никто никакие митинги снимать на видео не собирался. Нет сейчас митингов в защиту курса партии и комсомола, а снимать, как пьяная молодежь на дискотеках дерется – кому это надо?

Когда я узнал о видеомагнитофоне и ста кассетах к нему, то подумал, что горком собирается открыть свой видеосалон. А что, здравая идея: сто кассет – это прокат на несколько месяцев.

В ноябре я уломал Яковлева дать мне видик на пару недель. Самому Яковлеву он был ни к чему, у него свой видак есть, а по фильмам он вообще не прикалывается. Весь ноябрь я кайфовал, и как-то так само собой получилось, что я перетаскал все кассеты от Яковлева к себе. В декабре он попросил вернуть видеомагнитофон. Я стал отлынивать под различными предлогами. Он стал настойчивее. Дошло до того, что Яковлев стал угрожать, что заявит в милицию. Ага, заявит! Придет к вам и скажет: «Я тут занимался разбазариванием народного имущества, а сейчас хочу все вернуть назад». Словом, Яковлев ноет: «Отдай видик, у нас ревизия на носу!» Я психую, я уже привык к видеомагнитофону, составил график просмотра фильмов, договорился с людьми об обмене кассетами, а тут такой облом! Были бы у меня деньги, я бы купил себе видик и не заморачивался с горкомовской аппаратурой, но откуда у нормального человека деньги на видеомагнитофон, да еще японский, с горизонтальным кассетоприемником?

Как-то, со злости, я подумал: «Убил бы сволочь, чтобы он меня трясти перестал!» Подумал и призадумался: а может, и вправду грохнуть его? Яковлев – так себе человечишка, настоящих друзей у него нет, о том, что он отдал видик мне, никто не знал.

День за днем во мне крепла уверенность, что Яковлева надо убрать, а видик оставить себе. С самого начала я решил, что ликвидировать его надо в группе лиц, чтобы непонятно было, на кого нацелен основной удар. Если убить одного Яковлева, то история с видеомагнитофоном может всплыть, а если покойников будет несколько, то про видик никто не вспомнит. Пройдет ревизия в горкоме, обнаружат недостачу и все на мертвого Яковлева спишут. Видеомагнитофон для горкома – потеря небольшая. В прошлом году тот же Яковлев новенькую «Волгу» на трассе расколошматил – и ничего, списали! Даже выговор ему не вынесли.

Если бы видеомагнитофон стал моей собственностью, то через год или полтора, когда все бы уже забыли про недостачу в горкоме, я бы смог спокойненько открыть свой видеосалон и жить, как человек. Пятьдесят кассет и собственный японский «Панасоник» – это неплохой стартовый капитал, есть, с чего начать.

Я стал продумывать способ, как мне избавиться от Яковлева, и решил, что убью его с помощью оставшейся от дяди взрывчатки. Я пришел в гараж, достал детонатор, настроил его на сигнал от дистанционного взрывателя, закопал детонатор в снег и с расстояния метров пять нажал кнопку. Все сработало идеально – ничего не заржавело и не прогнило.

Теперь, теперь, пожалуй… о, пацан! Да, о нем. Боря этот ваш был нужен мне для других целей, я даже кассету с хоккеем для него записал. Но, коли решился на глобальное дело, то в мелочах жадничать не стоит. Боря меня все спрашивал, все ныл: «Когда с директором спортшколы познакомишь?» Вот я и решил его познакомить, совместить полезное с приятным.

За неделю до Нового года Яковлев говорит, что в субботу у него важная встреча в кафе у Ковалика. Я приехал с другом во «Встречу», посидел там вечерок, посмотрел, как гостей принимают, куда рассаживают. Швейцаром в кафе работал Самошкин, так что все складывалось как нельзя лучше.

В субботу вечером мой хороший знакомый подвез меня и Борю к «Встрече». Самошкин впустил нас внутрь. Я ему объяснил, что пацан передаст подарок, и мы уедем. Боре я говорю: «Подойдешь к левой кабинке, поставь тортик на стол и скажи, что это от Дмитрия Николаевича». Боря пошел в зал, Самошкин что-то заподозрил, но было поздно. Как только Боря протянул Яковлеву тортик с бомбой внутри, я нажал кнопку. Рвануло, надо сказать, негромко. Визга и грохота больше было, а так – хлопок, пыль, и все! Самошкин как заорет: «Ты что, с ума сошел? В той кабинке вор в законе сидел!» Это он, сволочь, за себя перепугался. Ему на всех остальных убитых наплевать было, он мести за вора побоялся. Я ему говорю: «Рот откроешь, что меня видел, я тоже молчать не стану». Как только я вышел на улицу, тут же вспомнил, что на днях читал в журнале статейку о «Белой стреле». Убитый вор в законе и «Белая стрела» – это же неплохая тема для маскировки!

Дома у меня стояла старая печатная машинка, я ее когда-то давно из горкома принес. Я отпечатал на ней письма от имени «Белой стрелы», отправил их в газеты, а саму машинку выбросил на свалку. Пульт дистанционного управления взрывателем я подбросил в урну в городском УВД. Вот, в общем-то, и весь рассказ о взрыве во «Встрече».

Теперь об Афганистане. Жилось мне там так плохо, что я подумывал покончить жизнь самоубийством. Я, как вы знаете, не такой, как все. Старослужащие об этом как-то догадались и стали заставлять меня выполнять их сексуальные прихоти. Прапорщик Самошкин у нас в батальоне был начальником склада парашютного снаряжения. Он, когда промедолом обколется, тоже меня к себе затаскивал.

Летом 1980 года, как раз когда в Москве была Олимпиада, пошли, значит, мы на задание, караван ждать. Старший нашей группы – прапорщик Самошкин, заместителем у него сержант-старослужащий, несколько месяцев до дембеля оставалось. Пришли на гору, окопались, блиндаж вырыли. Мы стояли во второй линии и с самого начала точно знали, что караван до нас просто не дойдет. А коли так, Самошкин с «дедами» решил расслабиться. Они выпили спирта, покурили анаши, и тут Самошкин решил догнаться и вколол себе омнопон. Или промедол. В общем, от смеси препаратов у него крышу снесло, и он как врежет сержанту, что тот через всю смотровую площадку к блиндажу улетел. Сержант за штык-нож. Самошкин ему еще раз врезал и вырубил. Двое остальных «дедов» решили заступиться за сержанта и полезли в драку. Был бы прапорщик трезвым, он бы их всех играючи уложил, а тут шатается, глаза бешеные, изо рта слюна брызжет. Я опомниться не успел, как он их всех из автомата уложил, подпрыгнул к блиндажу и внутрь гранату бросил.

Наступила тишина. Стоим на вершине горы мы двое: я и Самошкин. Вижу: он протрезвел, но еще не до конца. Глаза стеклянные, холодные, как у куклы. Берет новый магазин, вставляет в автомат, передергивает затвор. Я думаю: «Все, конец, свидетелей он в живых не оставит. Сейчас вдарит очередью по мне, а сам к душманам свалит. Они его, живодера, с распростертыми объятьями примут».

И тут у блиндажа застонал сержант. Он, оказывается, еще живой был.

Самошкин скривился, посмотрел на сержанта, сплюнул, навел автомат мне в лоб и говорит: «Ну, что, гомик, жить хочешь?» Я бросился на колени перед ним, говорю: «Не убивай, я все, что хочешь, для тебя сделаю, никогда тебя не предам!» Он подумал и отвечает: «Вон тот солдат еще живой, добей его из своего автомата». Я подошел и вижу, что солдат мертвый. Оборачиваюсь, а на меня Самошкин так пристально смотрит… Я дал очередь в солдата, подошел к Самошкину и говорю: «Готов!» Он как засмеется: «Молодец, герой, не побоялся в мертвяка стрелять!» Тут опять сержант заворочался. Самошкин подошел к нему, перевернул на живот, связал руки за спиной. Я говорю: «Товарищ прапорщик, давайте убьем его! Этот сержант надо мной каждый день издевался, я ненавижу его больше, чем всех душманов вместе взятых». Самошкин отвечает: «Успеешь. Для начала он у тебя вьючной лошадью послужит, а пока…» Тут он вскидывает автомат и стреляет мне в плечо с близкого расстояния. Я как заору, а он: «Заткнись, падла! Ты был ранен в бою. Без твоего ранения у нас ничего не получится». Я перестал орать на всю округу, Самошкин перевязал меня. Рана была сквозная, крови я почти не потерял. Больно было, конечно, но ничего, пришлось потерпеть.

Самошкин достал карту местности и показал мне обходной маршрут от нашего поста до «серпантина», рассказал, что и как надо будет по дороге сделать. Мы поделили оружие: пулемет, четыре автомата и боеприпасы к ним забрал я, остальное оружие осталось у Самошкина. К вечеру мы расстались. Я и сержант пошли на другую гору. Впереди шел мой пленник со связанными за спиной руками. На нем, как на вьючном животном, было все оружие, кроме одного автомата, который я оставил себе. Пока шли, сержант ныл всю дорогу: «Брат, вспомни, мы же с тобой из одного взвода, один хлеб за одним столом ели! Перережь мне веревки, и я выведу тебя к своим. Прапорщика за убийство наших ребят расстреляют. Не будь его сообщником, не марай руки в крови».

На соседней горе мы остановились. Я снял с сержанта все оружие и открыл огонь в небо. Со старого места такой же стрельбой мне ответил Самошкин. Расстреляв весь лишний боезапас, я и сержант спустились в лощину, и я пристрелил его. Труп спрятал в камнях. Веревку с рук снимать не стал. Веревка – это был мой страховой билет. Самошкин, это все знали, вязал какие-то специальные узлы. Никто, кроме него, в нашей воинской части такие узлы вязать не мог.

Ночь я проспал на вершине горы, утром доел консервы, спустился на «серпантин» и спрятался на обочине. Почти целый день я прождал, пока не услышал гул БМП. Я выполз, лег у дороги и прикинулся, что умираю. Меня подобрали и доставили в полковой госпиталь. Как только я очухался, так ко мне пришел особист-контрразведчик. Ему я все рассказал так, как мы договорились с Самошкиным: «На горе был бой, прапорщик Самошкин дал команду отступить перед превосходящими силами противника. В перестрелке меня ранило. Как вышел на дорогу – не помню». После особиста ко мне пришли «деды» из нашего батальона и говорят: «Если не расскажешь нам правду, то мы тебя до смерти забьем, как в казарму вернешься». Они не поверили в нападение душманов. Я пошел к начальнику госпиталя и говорю: «Я не такой, как все, и за это солдаты хотят меня убить». Он выписал мне направление в тыловой госпиталь в Узбекистане, пожалел меня.

После армии я вернулся в Прибалтику, но там вляпался в гнусную историю, и мне пришлось бежать куда глаза глядят. Добрался аж до Сибири, будь она неладна! Язык у меня всегда был хорошо подвешен, биография геройская, на комсомольско-молодежные темы могу часами говорить. В Заводской райком ВЛКСМ меня приняли без рекомендательных писем и предыдущего опыта работы. Из райкома со временем я перевелся в горком, работал там в одном кабинете с Яковлевым. Как-то осенью ветеранов Афганистана вывез на турбазу Демушкин. Там я увидел Самошкина. Не знаю, кто из нас больше испугался этой встречи, наверное, я.

Потом… Самошкин работал тренером в детской спортшколе, а я там к одному пареньку присматривался… Потом я осмелел, пришел к Самошкину на работу и говорю: «Если я расскажу правду об Афганистане, то тебе, товарищ прапорщик, быстро лоб зеленкой намажут. Восемь сослуживцев угробить – тут, кроме расстрела, другого наказания быть не может». Самошкин побелел, напрягся и отвечает: «У тебя доказательств нет». Я рассмеялся ему в лицо и говорю: «Помнишь, ты сержанту руки своими фирменными узлами связал? Труп я спрятал в сухом надежном месте. Всегда можно приехать и откопать его. С нейлоновыми веревками за сто лет ничего не произойдет, все узлы целыми останутся». Самошкин взмолился, стал ныть: «Не губи, я все, что хочешь, для тебя сделаю!» Словом, сцена на горе повторилась, только актеры местами поменялись.

Так Самошкин попался мне на крючок и больше с него сорваться не мог.

Дело случая, дело нескольких недель! Последние советские войска из Афганистана вывели в прошлом месяце. Если бы их вывели в начале декабря, то Самошкин бы меня покрывать не стал. Кто теперь пойдет по чужой стране могилу сержанта искать? Да и я бы, честно говоря, потеряв власть над Самошкиным, не рискнул в кафе с бомбой соваться.

Лаберт закурил очередную сигарету, закашлялся.

– Мне надо принять лекарство, – буднично сказал он.

Я никак не отреагировал на его слова, а Воловский, по-моему, просто не расслышал, о чем он говорит. Лаберт открыл настенный шкафчик, вытряхнул из пузырька несколько таблеток, метнул их в рот и, не запивая, проглотил.

– Почему ты не рассказал правду о Самошкине, когда вернулся в свою войсковую часть? – задумчиво поинтересовался прокурор.

Лаберт сел на пол под окном, вытянул ноги вперед, глубоко затянулся сигаретой и затушил ее о линолеум. Глядя мне в глаза, он спросил:

– Ты все узнал, что хотел? Исповедь на заданную тему окончена? Как тебя зовут? Андрей? Когда мы встретимся в аду, Андрюша, я тебе еще кое-что расскажу, а на сегодня все, антракт!

– О чем это он? – очнулся от своих мыслей Воловский. – Про какой ад он толкует?

– Прокурор, ничего у тебя не получится! – насмешливо ответил ему Лаберт. – Я останусь здесь, у себя дома. В тюрьме мне делать нечего. Считать дни до расстрела – нет уж, увольте! Я умру свободным человеком, довольным прожитой жизнью. Жаль, что последний фильм досмотреть не успел…

Воловский всмотрелся в его лицо. Глаза у Лаберта стали стекленеть, в уголках рта появилась густая слюна.

– Вызови «Скорую»! – дернул меня за рукав Воловский. – Быстрее, он теряет сознание!

К приезду врачей Лаберт был уже мертв.

– Ты видел, как он проглотил яд? – метался по квартире Воловский. – Почему ты не остановил его? Я напишу на тебя докладную записку прокурору области. По твоей халатности особо опасный преступник ушел от возмездия.

– Виктор Константинович, – жестко парировал я, – Лаберт у вас спросил разрешение принять лекарство, а не у меня.

– Я отвлекся, – зло ответил прокурор.

– Я – тоже. Я весь февраль на ногах провел, у меня глаза от недосыпания слипаются.

Писать докладную записку на меня Воловский не стал, но с этого дня наши отношения стали официально-холодными.

Летом следователь областной прокуратуры уведомил нас, что уголовное дело по факту взрыва в кафе «Встреча» прекращено в связи со смертью лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого. Материалы в отношении дяди Лаберта выделили в отдельное производство и направили по месту его жительства. Водителя, подвозившего Лаберта и Борю Прохоренко к кафе, не нашли, вернее, не искали. Кому он нужен, если «клубок» распутан?

Глава 32

Право на милосердие

8 марта я, как всегда, дежурил. Наталья позвонила после шести вечера.

– Андрей, не будь сволочью, посиди с ребенком на выходные! Забери Арину в субботу.

Я прислушался. На заднем фоне, скорее всего из зала, раздавался веселый женский смех и стук вилок о посуду.

– Хочешь заняться устройством личной жизни? – с пониманием спросил я.

– Андрей, ты скажи, заберешь ребенка, или мы с тобой опять разругаемся?

– Наташа, а почему мужских голосов не слышно? У тебя девичник? Обсуждаете, какие все мужики скоты? Во сколько Арину забрать?

– Утром сможешь? Приезжай к одиннадцати часам.

Наталья провожала дочь, как на зимовку. Вещи Арины и ее игрушки она упаковала в большую спортивную сумку, продукты сложила в поклажу поменьше.

– Придешь домой, разогрей Арине кашу, – напутствовала нас Наталья, – вечером покормишь ее супом из пакетов. Ты не забыл, что Арина молоко не пьет? Поведешь ребенка гулять, не забудь повязать ей шарф, у Арины слабое горло. Ну, давай, доченька, слушайся папу!

Наталья чмокнула дочь, от моих шаловливых поцелуев она увернулась.

Дома у меня Арина занялась своим любимым делом – рисованием.

Саша Клементьев заглянул к нам перед ужином.

– Привет, дядя Андрей! Привет, Арина! Все бактерий рисуешь?

Дочь укоризненно посмотрела на него. Она до сих пор не разговаривала и все свои эмоции передавала взглядом. Сейчас в ее глазах я прочитал: «Что бы ты понимал в настоящем искусстве!»

– Сколько смотрю на ее художества, никак не могу в толк взять – она правда бактерии рисует или мне так кажется?

Все рисунки Арины были однотипными: окружность, внутри нее три жирные точки, с внешней стороны окружности в пространство уходят лучи одинаковой длины. Каждый такой кругляшок в отдельности действительно был похож на примитивное изображение бактерии, но Арина рисовала «бактерии» десятками, и у каждой из них старательно выводила лучики и заштриховывала точки внутри. Что может означать десяток «бактерий» на одном листе, я сказать не берусь, но дочь видела в них какой-то свой, только ей понятный смысл и могла рисовать такое часами.

– Арина, скажи, это же не солнышко? – спросил Клементьев, тыча пальцем в ближайшую «бактерию».

Дочь отрицательно покачала головой.

«А вдруг она рисует человеческие души, несущиеся в космическом пространстве? – подумал я. – Никто же не знает, как выглядит душа человека после его смерти. Три точки внутри окружности с лучами могут означать главные человеческие качества: любовь, ненависть и ум. Кто-то расстался с жизнью великим ученым, и у него левая точка жирнее, чем две остальные. Кто-то всех любил, а кто-то помер, захлебнувшись от собственной ненависти ко всему живому».

– Дядя Андрей, – позвал меня Клементьев, – скажи, ту девушку, что я видел у тебя в прошлый раз, как зовут?

– Альбина.

– Какое прекрасное имя! – влюбленным голосом воскликнул Саша. – Век бы повторял его: Альбина! Это звучит как музыка, как сказка!

– Когда-то, примерно в твоем возрасте, я влюбился в одноклассницу по имени Лена и долгое время считал, что у нее самое прекрасное имя на свете. У нас в классе половина девочек были Ленами, но их имена я прекрасными и красивыми не считал. Погоди немного, влюбишься в какую-нибудь Машу и про Альбину тут же забудешь.

– Дядя Андрей, ты не будешь на ней жениться? – перешел на деловой тон юноша. – Если бы я был взрослым, я бы сразу же на ней женился и никуда бы ее от себя не отпускал. Я бы за один поцелуй с ней полжизни отдал!

– Не разбрасывайся своей драгоценной жизнью по мелочам. Я попрошу Альбину, и она поцелует тебя совершенно бесплатно.

– Не надо, – не задумываясь, ответил Саша. – Если я хоть раз до нее дотронусь, то полюблю ее на всю жизнь, а на кой черт я ей сдался? У нее ты есть.

– У нее еще муж есть. Тебе надо подождать лет десять. Альбина к тому времени разведется и будет свободна.

– К тому времени, – вздохнул Клементьев, – она станет глубокой старухой и будет мне не нужна. Придется мне на Арине жениться.

Дочь, услышав свое имя, оторвалась от рисунка, внимательно посмотрела на Сашу.

– Арина, ты рисуй, рисуй бактерий! Выйдешь за меня замуж, расскажешь, что они означают.

– Саша, у тебя сегодня последний день в году, когда надо невесту выбрать? – спросил я. – Расскажи лучше, как дома? Света нашлась?

– Отец выловил ее и уложил на лечение в наркологию. К лету должны выписать. Мама работает, папу ты каждый день видишь, я учусь.

Мы еще поговорили немного, и Саша Клементьев ушел.

На прошлой неделе я специально сделал так, чтобы Альбина и Саша столкнулись у меня дома. Альбина произвела на пятнадцатилетнего подростка именно тот эффект, на который я рассчитывал – он был очарован ею и забыл обо всем на свете.

Юлиан Семенов устами своего главного героя штандартенфюрера Штирлица учил: «Главное – правильно выйти из разговора. Собеседник запоминает только последнюю фразу». Я творчески переосмыслил учение Юлиана Семеновича и пришел к выводу, что главное – не только правильно выйти из разговора, но и создать новое событие, которое своим появлением затмит и старое событие, и любые разговоры, которые его касались.

В середине января, когда я с москвичами отдыхал в «Изумрудном лесу», Саша Клементьев бросил в почтовый ящик письма, написанные мной редакторам газет и прокурорам. Выполнить секретное поручение для подростка – это событие. Встретиться с Альбиной в моей квартире – сверхсобытие, затмевающее собой все, что было ранее. Даю гарантию, в следующую встречу он вернется к разговору об Альбине.

Прибегнуть к помощи подростка меня подвигло первое письмо, написанное от имени «Белой стрелы». Я понимал, что автор его – преступник, совершивший взрыв в кафе и не имеющий никакого отношения к нелегальной организации мстителей. Первое письмо – это попытка запутать следы. Второе письмо, внутри пустой бутылки влетевшее в окно кабинета прокурора Окопова, – явная месть за шапку. Это хулиганство, не более того.

«Надо написать третье письмо, – решил я. – Если у нас в городе есть «Белая стрела», то они начнут поиск того, кто дерзко выступает от их имени и обещает найти изменников в их рядах. Если же «Белой стрелы» нет, то начнет нервничать преступник, разбудивший на свою голову кровожадное подполье».

Оставшись на ночь в управлении, я подобрал ключ к секретариату и отпечатал на первой попавшейся машинке нужное количество писем с одинаковым текстом. В день моего отъезда из города, обеспечивая мне стопроцентное алиби, Саша Клементьев бросил письма в ящик.

Все получилось примерно так, как я ожидал – «Белая стрела» никак себя не проявила. Никто из моих коллег в ее рядах не состоял, а Лаберт и вовсе не обратил внимания на очередное послание таинственных мстителей.

«После войны, – подумал я, – в Москве было несколько банд, носящих имя «Черная кошка». Одна банда была настоящая, остальные подделывались под нее. Сейчас самое раскрученное название для организации благородных мстителей – «Белая стрела». Как только криминальный беспредел надоест жителям города, так «Белая стрела» по-настоящему появится».

Арине надоело рисовать, и она потянула меня на кухню. Говорить дочь не умела, или, как считала мать Натальи, не хотела. «Погоди, – убеждала меня Клавдия Алексеевна, – сама заговорит, когда захочет». Желания Арины, если она не показывала на предмет рукой, надо было угадывать. На моей кухне дочка растерялась. Я пришел ей на помощь.

– Чего тебе дать: хлеб, печенье, чай?

Она кивнула – «чай». Я полез за кружкой в шкаф и вспомнил Лаберта. Когда он достал пузырек с лекарствами, я понял: сейчас отравится, и не стал его останавливать. Зачем? Жизненная синусоида Лаберта круто и неудержимо спикировала вниз, на самое дно, с которого уже никогда не выбраться. Еще не приняв яд, он уже был мертв. Он ведь знал, что в тюрьме и месяца не протянет, так зачем мешать человеку самому распорядиться своей судьбой?

Даже конченые негодяи имеют право на милосердие.

1

«Спецшкола» – учебное заведение закрытого типа, в котором отбывают наказание малолетние преступники, совершившие уголовно наказуемое деяние в возрасте до четырнадцати лет (прим. авторов).

2

Подробнее об этих событиях – в книге Г. Сорокина «Смерть со школьной скамьи».

3

Подробнее об отношениях Лаптева и членов семьи Клементьевых – в книгах Г. Сорокина «Лагерь обреченных» и «Кочевая кровь».

4

Подробнее – в книге Г. Сорокина «Кочевая кровь».

5

Подробнее о встрече Лаптева и Горбунова с шаровой молнией – в книге Г. Сорокина «Кочевая кровь».

6

Подробнее об отношениях Лаптева и Натальи Антоновой – в книгах Г. Сорокина «Лагерь обреченных» и «Кочевая кровь».

7

Подробнее о Светлане Клементьевой – в книге Г. Сорокина «Кочевая кровь».

8

О событиях, вынудивших Журбину перейти на нелегальное положение и сбежать в Среднюю Азию, читайте в книге Г. Сорокина «Смерть со школьной скамьи».

9

Подробнее о расследовании преступлений, совершенных кочевниками из племени люли, – в книге Г. Сорокина «Кочевая кровь».

10

Подробнее о теории внутрисемейной энергетики – в книге Г. Сорокина «Кочевая кровь».

Content

Геннадий Сорокин
Письмо ни от кого

Глава 1 «Белая стрела»

Глава 2 Взрыв в кафе

Глава 3 По осколкам битого стекла

Глава 4 Елку – на место!

Глава 5 Ночные гостьи

Глава 6 Тени прошлого

Глава 7 Совещание

Глава 8 Случайности и репрессии как путь наверх

Глава 9 Декабрь за декабрем

Глава 10 Предновогодний изгиб синусоиды

Глава 11 Новый год

Глава 12 «Три точки»

Глава 13 Соблазнение Афродиты

Глава 14 Ищите друга!

Глава 15 Возвращение Журбиной

Глава 16 Второе января

Глава 17 Третье января

Глава 18 Вербовка

Глава 19 Новый расклад

Глава 20 Ответственное задание

Глава 21 «Изумрудный лес»

Глава 22 Итоги московской проверки

Глава 23 Афганский след в «клубке»

Глава 24 Кто кого?

Глава 25 Секретное совещание в бору

Глава 26 Изменник высовывает уши

Глава 27 Стелла Мухина

Глава 28 Конец смутного времени

Глава 29 На все воля случая!

Глава 30 Разговор

Глава 31 «Клубок» со многими концами

Глава 32 Право на милосердие

1