Марина Серова

ТАЙНА МЕЦЕНАТА

Пролог

Большие настенные часы мерно отстукивали секунды, монотонные звуки служили неким угнетающим аккомпанементом к стонам, доносившимся из спальни. Мраморный камин обогревал роскошно обставленную комнату, тогда как за окнами свирепствовала настоящая русская зима. Морозный зимний вечер дополняли завывания вьюги, которая грозила заморозить любого смельчака, неосмотрительно вышедшего за пределы уютного дома, и покидать теплое помещение совершенно не хотелось. Зима задержалась в этот год надолго, словно она и вовсе не собиралась уступать место весне, а намеревалась остаться вплоть до лета, которое наверняка не порадует столь долгожданным теплом.

Но не о погоде сейчас думала Катерина, бежавшая по второму этажу дома к своей хозяйке. В руках у нее был графин с холодной водой — стакан находился в спальне. Ох и напрасно же граф уехал из усадьбы, думала про себя Катерина. Напрасно забрал с собой остальных слуг, оставив жену, которая и так слегла от переживаний и волнений. Теперь же ей становилось с каждым часом все хуже и хуже. Доживет ли госпожа до рассвета? Катерина упорно гнала от себя плохие мысли. Доживет, она должна дожить, не может быть по-другому! Бог не оставит ее, ведь она так истово в него верит, она каждое воскресенье ходит в церковь на службу, в доме столько икон, да и вообще, графиня — очень добрая женщина, она ведь всегда помогает бедным! Почему она должна умирать — вот так, одна, без мужа, в почти пустом и таком унылом сейчас доме?!

Несколько лет назад в особняке постоянно бывали гости, проходили балы, не смолкали звуки фортепиано, на котором умело музицировала хозяйка. Катерина отдала бы все на свете, только б графиня снова села за инструмент, снова сыграла свою любимую сонату — такую трогательную и нежную, берущую за душу. А теперь — нет ни гостей, ни танцев, ни музыки, только завывания вьюги да душераздирающие стоны графини, которая… которая доживет ли до восхода солнца?…

— Катя… Катя, подойди… — расслышала служанка затухающий, как огарок свечи, измученный голос хозяйки. Катерина буквально вбежала в комнату, даже не заботясь о том, как бы не расплескать воду.

— Сейчас, госпожа, сейчас я вам налью воды… — засуетилась девушка.

Катерина была моложе своей хозяйки — ей скоро должно было исполниться двадцать лет, но служила она в доме давно и уже жизни не мыслила без своих господ. Конечно, по-хорошему, ей давно надо было выйти замуж, но из-за бедности семьи девушке пришлось пойти на службу в дворянскую усадьбу. Да только привязалась Катерина к хозяевам, а в особенности к графине, и совсем не хотелось ей как-то менять свою жизнь. Но сейчас — сейчас уже произошли жуткие необратимые изменения не только в судьбе Катерины и графини, но и в судьбе целой страны. Становилось все тяжелее и страшнее жить, и молодой служанке казалось, что вся ее налаженная жизнь разваливается на части — сначала одни тревожные перемены, теперь — другие. К чему, к чему все это приведет? Неужели Бог, в которого так верили и она, и ее госпожа, позабыл про них? Отвернулся, занялся какими-то другими делами, а их оставил? Неужели это возможно? Это несправедливо, нечестно, ужасно…

— Катя, не надо воды… — услышала молодая служанка слабый голос хозяйки. — Дай мне икону…

Катерина сразу поняла, какую именно икону просит графиня. У нее имелась своя любимая, на которой был изображен лик Богоматери с Младенцем. Катерине тоже нравился этот образ, несмотря на то что икона была очень старая. Но сохранилась она превосходно — поражала своей красотой большая серебряная риза, инкрустированная крупными аметистами и старинной, какой-то особой эмалью, на которой была написана история иконы. Венчик был выложен горным хрусталем, кое-где добавлены другие чудесные самоцветы. Но не за драгоценные камни графиня так любила икону, а за то, что образ Божьей Матери словно источал любовь, доброту и прощение. Катерина не раз видела, как хозяйка разговаривала с иконой, точно та была живым человеком. Она не только просила Богоматерь о чем-то, но и рассказывала ей о своих опасениях, сомнениях, спрашивала совета. Когда графиня обращалась к иконе, окружающие для нее словно переставали существовать, она забывала обо всех, кроме Святого лика. В тот момент на глаза графини часто набегали слезы, однако после своей своеобразной молитвы она успокаивалась и сама словно становилась возвышенной и неземной, как и Дева Мария. И сейчас, возможно, хозяйка поговорит с иконой, и ей станет легче, и уйдет мучающая ее боль, и исчезнет смятение…

Катерина громко опустила графин на стол, так, что из него даже пролилась вода, бережно, едва ли не со страхом, взяла со специального столика икону, перед которой графиня ставила свечку. Девушка осторожно поднесла икону к кровати бледной, словно полотно, хозяйки. На лбу ее выступил пот, глаза ввалились. Когда-то свежее, такое красивое и молодое, лицо теперь напоминало восковую маску. Катерина знала, что хозяйка всегда молится в одиночестве, и поэтому пыталась установить икону на стул, чтобы графине был виден лик. Но хозяйка только покачала головой и прошептала:

— Катя, не уходи… останься…

Катерина послушно села на стул, по-прежнему с трепетом держа икону. Не уронить ее боялась, а как-то взять неправильно, небрежно, так, что Святая Богоматерь рассердится на нее. Была бы воля Катерины, она и вовсе бы оставила икону на столике, где той и полагается быть. Но сейчас-то молодая служанка подчинялась не святым и не ангелам, а вполне смертной графине, которая просила взять икону, и про себя Катерина надеялась, что ее простят за не слишком почтенное обращение со святыней. Хозяйка не стала читать ни молитв, ни акафистов, которые знала наизусть, а прошептала, обращаясь к Богородице:

— Прости меня, Божия Матерь… Как же я без тебя буду, милая моя, Матерь Божья… Не оставляй меня одну…

Последние слова потонули в страдальческом, полном боли стоне, который графиня не смогла сдержать. Прежде Катерина опасалась, что из-за того, что хозяйка рожала в не слишком подходящем для этого возрасте, ребенок мог родиться мертвым. Но сейчас ей было не до младенца хозяйки — да бог с ним, с ребенком, как ни грешно это говорить! Пусть только графиня жива останется, ведь куда младенцу без матери-то? Одна Катерина не справится, да и не рожала она никогда, опыта у нее никакого… Пусть только хозяйка жива будет…

— Катя… — прошептала с трудом графиня. — Возьми ее… Теперь она с тобой будет, она все слышит, ты только не забывай про нее… Говори с ней почаще, и она тебе помогать будет… Как и мне…

— Да что вы, что вы, госпожа! — запричитала Катерина. — Как же так-то? Нет-нет, не возьму я ее, она ваша, вам пригодится! Да на что мне такая икона, я же простая девушка, не из дворян…

— Катя, возьми, это моя последняя воля… — перебила ее графиня более твердо, но по-прежнему шепотом. — Божья Матерь меня к себе зовет, здесь мой путь окончен… Я за ней пойду, там я и мой сын будем счастливее, чем здесь… А тебе Она останется, в память обо мне…

«В вечную память», — пришли на ум Катерине слова из песнопения об усопших, которые она слышала по окончании обычной литургии. Девушка испугалась своих мыслей, погнала их прочь, но вьюга за окном точно повторила печальный напев. «В вечную память, да помянет Господь Бог во царствии своем»…

Графиня уже не стонала, и лицо ее переменилось. Не было в нем той боли, тех мучений — напротив, она словно улыбалась и была такой же возвышенной и спокойной, как и Божья Матерь на иконе. Все смолкло — только часы по-прежнему мерно тикали, а на священный лик Богоматери капали непрерывные, горячие слезы…

Глава 1

Я яростно терла уже въевшееся в блузку темно-зеленое пятно, про себя проклиная тот момент, когда согласилась помочь Ленке с выбором подходящего платья для предстоящего торжества. «Ленка-француженка», как я зову ее, моя давняя подруга, с которой мы периодически общаемся. В последнее время, правда, мы видимся куда реже — то у меня работа, то у нее неотложные дела, однако время от времени мы вместе выбираемся куда-нибудь в кафе, опять же по инициативе Ленки. Несмотря на то что по долгу службы я общаюсь с огромным количеством людей, в обычной жизни я не стремлюсь с кем-то встречаться, предпочитая проводить свободные дни в одиночестве. Нет-нет, я не унылый интроверт-одиночка, как может показаться. Просто порой настолько устаю от людей, что хочется побыть одной, почитать, скажем, хорошую книгу или посмотреть фильм. Но от приглашения подруги встретиться не отказываюсь — раз ей хочется, почему бы и нет? Правда, сегодня я совершила огромную ошибку, за которую сейчас и расплачиваюсь…

Все началось с вполне безобидного Ленкиного звонка. После обычного обмена приветствиями подружка поинтересовалась моими планами на сегодняшний день. Планов у меня никаких не было, о чем я неосторожно и сообщила Ленке.

— Отлично! — заявила та с энтузиазмом. — Тогда поможешь мне подобрать платье! Понимаешь, пригласили на коктейльную вечеринку, а я представления не имею, что надеть! Вот и решила пройтись по магазинам, а одной скучно… А ты как раз мне компанию составишь!

В принципе я прекрасно знала, что поход с Ленкой по магазинам затягивается надолго, однако раз подруга просит, ладно, так и быть, буду шляться с ней по бутикам. В конце концов, в настоящее время работы у меня пока нет, я абсолютно свободна, как говорится, до пятницы.

Но откуда мне было знать, что после того, как мы наконец-то подберем подходящий наряд, Ленка предложит забежать к ней домой «попить чаю», отпраздновать покупку? Опять-таки, я согласилась, даже не подозревая, чем все это обернется.

Чай мы попили, покупку, так сказать, обмыли. И в целом все могло бы закончиться неплохо, если бы не одно обстоятельство. С утра Ленке взбрело в голову побаловать семью домашними пирожками — готовит она их очень редко, а сегодня, поди ж ты, вздумала кашеварить. Подружка замесила тесто и оставила его набухать, а сама побежала на поиски платья. И когда мы уже допивали свой чай вприкуску с шоколадными конфетами, Ленка внезапно вспомнила про тесто.

— Ой, Танюш! — воскликнула она трагическим голосом. — Пирожки ж надо делать! Скоро Оля с Машкой придут из школы, я к их приходу хотела успеть! Кошмар, ничего не успеваю! Таня, выручай!

— Да ты что, я не умею готовить! — запротестовала я с ужасом. — Выбрать платье — это одно, но пирожки я при всем желании тебе не смогу помочь испечь. Я их в жизни не делала!

— Все когда-то случается в первый раз! — заявила подруга. — Ничего сложного, тесто-то я замесила. Надо попросту сделать начинку и налепить их, а потом — дело техники!

Я твердо решила отказаться от столь опасной затеи — заставить частного детектива Татьяну Иванову кашеварить — и сказала, что мне пора домой, работа ждет.

— Но ты же говорила, что свободна! — напомнила мне Ленка. — Танечка, ну пожалуйста, пожалуйста, помоги мне! Что хочешь для тебя сделаю, ну представь — придут мои девчонки из школы, им надо будет уроки помогать делать, и я вообще ничего не успею! У меня сегодня единственный выходной, потом снова занятия, и я так и не сделаю пирожки! А так хотелось! А то дочки и не подозревают, что их мама умеет готовить, представляешь, как они обрадуются? Я и тебе дам с собой, домашних! Где ты такие купишь?

Сопротивляться было бесполезно — Ленка работает учителем, и язык у нее подвешен так, что она ловко может заставить любого делать то, что ей нужно. Даже на меня распространялись ее чары, хотя я прекрасно знала об этом таланте подруги и могла принять хоть какие-то меры, дабы уклониться от навязываемых ею дел. Но что-то случилось со мной в тот день — решила, что с меня не убудет, если помогу Ленке налепить ее злосчастные пирожки, а потом со спокойной совестью поеду домой.

Эх, надо было мне послушаться свою интуицию и быстренько смотаться из Ленкиного дома. Но, увы, я осталась, и подружка запрягла меня вначале чистить картошку для начинки. У меня, конечно, богатое воображение, но даже в самых смелых своих фантазиях я никогда не могла себя представить в фартуке, с ножом в руке и с тазиком картошки. Ленка мои возражения не слушала и только ободряюще заявила, что чистить картошку умеет даже ее младшая дочка.

— Таня, тебе уже скоро тридцатник исполнится, а ты не можешь делать такие простые вещи! — пристыдила меня она. — Чему тебя только родители учили?

— Во-первых, тридцать лет мне еще не скоро будет, — поправила я подружку. — А через три года. И во-вторых, сейчас не те времена, когда нужно уметь готовить. Я прекрасно живу и без этого — мне не хочется тратить время на бесполезное занятие, и потом, есть куча кафе и ресторанов, где спокойно можно купить любое блюдо.

— А как же домашняя еда? — вскинулась Ленка. — В ресторанах тебе подадут невесть что, только представь: твои блюда готовят грязными руками китайцы, в пирожках можно обнаружить тараканов, а любимыми твоими суши и роллами запросто отравиться или получить в организм паразитов!

— Но я не хожу в рестораны, где готовят еду китайцы с грязными руками! — запротестовала я. — И не покупаю пирожки с тараканами!

— В общем, давай без лишних слов, — прервала мои оправдания подруга. — Чисть картошку!

Но на первой же картофелине я умудрилась довольно сильно порезаться — не рассчитала собственных усилий и остроту ножа и саданула себе прямо по большому пальцу. Ленка всплеснула руками, засуетилась, облила мой кровоточащий палец перекисью водорода. Кое-как залепив рану пластырем, я с тоской посмотрела на подругу. Та махнула рукой — что с тобой сделаешь, с неумехой такой! — и сама принялась чистить злополучную картошку.

— Сейчас ее надо сварить! — заявила подружка. — Ладно, смотри и учись. Пока я жива!

Она поставила на плиту кастрюлю с водой, куда порезала клубни, а сама занялась чисткой лука. Когда Ленка уже нарезала овощ на доске (ох и едкий же, зараза!), в дверь позвонили. Подружка всплеснула руками и воскликнула:

— Девчонки из школы вернулись! Так, Таня, лук обжарь пока, я пошла открывать. Мне и дневники проверить надо!

Я не успела предложить Ленке свою кандидатуру для изучения школьных оценок ее дочерей — та уже убежала в коридор, оставив меня наедине с кастрюлями и сковородками. Делать нечего — я зажгла газ, поставила на плиту сковороду с луком. Однако Ленка не сообщила мне ничего о состоянии своей плиты — в частности, я не знала, что одна горелка на ней не работает. Поэтому, когда вспыхнула яркая вспышка пламени, я перепугалась, что устроила пожар, и, недолго думая, залила горелку водой. Та мерзко зашипела, в нос ударил противный запах гари. Я резко повернулась в сторону, чтобы налить еще воды во избежание пожара, и ненароком опрокинула сковородку с луком. Чертыхаясь и ругаясь на чем свет стоит, я принялась подбирать с пола кусочки лука, чтобы успеть до появления Ленки. Увы, сей фокус не удался — подружка вошла в кухню и узрела все произведенные мною разрушения. Сомневаюсь, что увиденное порадовало ее: шипящая горелка, булькающая кастрюля с картошкой (слишком сильно включила газ) и я — собираю раскиданный по полу лук.

— Так, все понятно, — заявила Ленка. — Таня, лучше уйди из кухни, тебе здесь находиться противопоказано. Помоги лучше Машке — у нее по изо задание, надо пейзаж нарисовать. Просто найди ей картинку из Интернета и проследи, чтобы она красками не перемазалась!

Я попыталась вразумить подругу и объяснить, что рисую я точно так же, как и готовлю, то есть совершенно не имею к этому способностей, однако подруга буквально вытолкала меня из кухни, пока я еще чего-нибудь не натворила. Я порывалась уйти домой, но Ленка громко провозгласила:

— Маша, тетя Таня сейчас поможет тебе с рисованием. Наливай воду, открывай краски, на кухню не заходите и не мешайтесь!

Ленка явно была рассержена — то ли моей неловкостью, то ли оценками дочек, поэтому спорить с ней сейчас было бесполезно. Маша, двенадцатилетняя Ленкина дочурка, с радостью побежала за водой, громко напевая какую-то песенку. Другая девочка, постарше, уныло потащила свой рюкзак в свою комнату — тоже, видимо, собралась делать домашнее задание. Мне ничего не оставалось, кроме как пройти за Машкой в ее комнату и помогать ей выбрать картинку в Интернете.

Наши потуги закончились тем, что девочка умудрилась обляпать мою девственно-белую блузку зеленой краской, и я побежала в ванную отстирывать пятно. Положение мое было плачевно: перебинтованный палец, измазанная одежда… Даже в погоне за преступниками я обычно не получаю столь катастрофического ущерба, как при общении с Ленкой и ее дочурками.

Застирывая безнадежно въевшееся пятно, я раздумывала про себя, как бы мне незаметно смыться из Ленкиной квартиры, пока не произошло еще что-нибудь. Я уже собиралась выйти из ванной и заявить подруге, что меня ждут крайне неотложные дела, о которых я внезапно вспомнила, как неожиданно зазвонил мой мобильник. Как раз вовремя — мои руки были в пене от порошка, и я принялась быстро смывать чистящее средство, чтобы взять телефон.

Номер был незнакомый, и во мне проснулась надежда. Может, это новый клиент? Ох, сейчас я ему была рада как нежданному спасителю. Хоть кто-то избавит меня от приготовления пирожков и уроков рисования с Машкой.

— Здравствуйте, могу я поговорить с частным детективом Татьяной Александровной Ивановой? — раздался в трубке мужской голос. Я внутренне возликовала. Ура! Небеса меня услышали — судя по всему, у меня наклевывается новое дело.

— Да, я вас внимательно слушаю. — Я закрыла кран, чтобы у неизвестного мне потенциального клиента не возникло ощущения, что я разговариваю с ним, одновременно смывая что-нибудь в туалете. — Как могу к вам обращаться и по какому вы ко мне вопросу?

— Думаю, мое имя вам известно, — заявил мужчина. — Меня зовут Вольдемар Огородников. Можете обращаться ко мне без отчества — просто Вольдемар, я привык к такому обращению.

— Что ж, очень приятно… — Я немного замешкалась, соображая, с кем имею дело. Раз его имя должно быть мне известно, значит, господин Огородников — фигура знаменитая. Может, актер, шоумен или телеведущий? Представители богемы обращаются ко мне довольно часто, однако я не припомню что-то никакого Вольдемара Огородникова. Интересно, он по паспорту так зовется или это псевдоним?

— Напомните, пожалуйста, откуда мне может быть знакомо ваше имя, — попросила я. А может, никакая он не телезвезда, а попросту кто-то из его родственников ко мне уже обращался, и Вольдемар полагает, что я помню всех своих клиентов по именам и фамилиям?…

— Странно, что вы ничего обо мне не слышали, — заявил мой собеседник. — Мое имя у всех на слуху. А название картины — «Богиня огня» — вам-то уж точно о чем-нибудь говорит? Должны же вы были про нее слышать, не могли не слышать!

— Простите, конечно, но я не искусствовед и не ценитель живописи, — пояснила я. — Я частный детектив, поэтому мне позволительно не знать названий картин. Вы, я полагаю, художник, так?

— Именно, — подтвердил Вольдемар Огородников. — И скажу без ложной скромности, весьма известный. Помимо всего прочего, я являюсь председателем тарасовского Союза художников, а это должно о чем-то говорить! Мое произведение, название которого я вам озвучил, признано шедевром современного искусства. Собственно, о нем сейчас и пойдет речь. Мою картину, мое гениальное полотно украли! И потому я и хочу нанять вас — мне говорили, что вы один из лучших частных детективов в Тарасове. Картину нужно найти немедленно — она ведь почти продана, и человек, который хочет ее приобрести, обещал заплатить немалые деньги. Поэтому вы представляете срочность моего дела, так? За какое время вы найдете мою картину?

— Гм, для начала мне нужно выяснить обстоятельства преступления, — заявила я. Про себя подумала: экий прыткий! Как будто дело раскрыть — как какой-нибудь курсовик накропать, насобирал материал, скомпоновал — и готово! Но я не собиралась объяснять Вольдемару Огородникову, как происходит процесс расследования преступлений — раз он художник, так пусть картины свои и пишет, а я буду заниматься своим делом. К тому же обсуждать детали происшествия в Ленкиной ванной не совсем удобно — все-таки я предпочитаю лично беседовать с новым клиентом, а не по телефону.

— Скажите, вам удобно встретиться сегодня? — поинтересовалась я. — Нам необходимо обсудить ваше дело при личной встрече, к тому же я хотела бы осмотреть место преступления. Когда была украдена ваша картина?

— Скорее всего, вчера вечером или сегодня утром, — ответил Огородников. — Я даже знаю, кто это сделал. Вам надо только представить доказательства того, что мою картину похитил этот наглец Садальский, да засадить его за решетку! Пускай поплатится за свою подлость и лицемерие!

— Садальский тоже тарасовский художник? — уточнила я.

— Художник! — презрительно повторил Огородников. — Да какой он художник? Маляр, который только и умеет, что краску переводить! Да таких, как он, даже в художественное училище не примут, грех так его называть! Самоучка несчастный, бесталанный писака, вот он кто!

— Итак, вы подозреваете именно этого Садальского, — оборвала я поток негодования своего собеседника. — А почему вы считаете, что этот… гм… человек украл вашу картину? У вас есть какие-то улики, свидетельствующие против него? Помимо того, что он является бездарным живописцем, как вы только что заметили?

— Улики! — снова повторил Вольдемар, по-прежнему ядовито. — Знаете, уважаемая Татьяна Александровна, если бы у меня имелись улики, я бы вас не нанимал! Я и хочу, чтобы вы нашли доказательства виновности Садальского, понимаете? Я про него много чего могу вам рассказать, и вы сами поймете, что картину стащил он и никто другой! Ох, наглец распроклятый…

— Ясно, — заключила я, понимая, что надо бы заканчивать разговор да спасаться бегством из Ленкиной квартиры. Будь я в других обстоятельствах, то сто раз подумала бы, браться ли за дело этого абсолютно ненормального, как мне показалось, Огородникова. Не внушал он мне никаких положительных эмоций, прямо скажу. Но там — кто знает, а вдруг дело окажется интересным? Для начала надо выяснить все обстоятельства, а там разберемся.

— Скажите, куда мне подъехать? — спросила я. — И мне бы очень хотелось осмотреть место преступления. Картина находилась на какой-то выставке?

— Нет, кража произошла у меня дома, что самое ужасное! — сказал Вольдемар. — Вот мне и интересно, каким образом Садальский проник в мою квартиру?! Скорее всего, воспользовался моментом, когда мы с гостями отправились в магазин. Наверняка у него имелся дубликат ключей, все спланировал заранее! Но я специально не убирался дома, оставил все как есть, чтобы можно было осмотреть место преступления. Если бы до вас не дозвонился, нашел бы другого следователя, скажу я вам! Разыщите мою картину — подарю вам этюд с автографом, так и быть!

— Спасибо, но мне достаточно денежного гонорара, — скромно заметила я. — Вы ведь в курсе, сколько я беру за день работы?

— Да, прекрасно об этом осведомлен, — фыркнул Огородников. — Если бы вы знали, сколько долларов обещано за мой шедевр… Эх, главное найти картину, это может быть самым блестящим делом за всю вашу карьеру!

М-да, ну у него и самомнение, подумала я про себя. Явно от скромности не умрет. Вслух же я произнесла:

— Назовите адрес вашей квартиры, в которой находилась картина до ее исчезновения!

— Улица Митяева, дом тридцать два, — отрапортовал Вольдемар Огородников. — Второй этаж, квартира четырнадцать. Вы представляете, как сюда добраться? Или объяснить?

— Не беспокойтесь, адрес я найду, — заверила я художника. — Часам к трем, думаю, буду у вас.

— Хорошо, вас жду! — объявил Огородников и повесил трубку.

Я вышла из ванной, на ходу засовывая мобильник в карман джинсов. На кухне что-то кипело и булькало, Ленка бегала от плиты к столу и, по-видимому, была полностью поглощена процессом приготовления еды. Из Машкиной комнаты доносилась громкая поп-музыка, Ленкина дочка вовсю подпевала, при этом умудряясь так фальшивить, что уши сворачивались в трубочку. Похоже, девчонка не стала меня дожидаться, сама взялась за свой пейзаж, и мои услуги в качестве помощника были больше ей не нужны. Это радует, отметила я про себя и прошла на кухню.

На звук моих шагов Ленка обернулась — она обжаривала лук на сковороде.

— Что, уже нарисовали? — осведомилась подружка. Я пожала плечами.

— Машка рисует, а я зашла сказать, что мне надо идти. Клиент позвонил, работа.

— Ой, Танюш, жалко-то как! — всерьез расстроилась Ленка. — Я ж тебя пирожками не угостила — они не готовы пока, начинку вот делаю… Может, подождешь немного? Мне тут совсем чуть-чуть осталось, картошка сварилась, сейчас миксером быстренько ее в пюре превращу, налепим с тобой пирожки, и в духовку. За час точно управимся!

— Нет-нет! — поспешила отказаться я, с ужасом представляя себе, что сейчас моя хозяйственная подруга нацепит на бедную Таню Иванову фартук и заставит ее возиться с мукой и тестом. — Увы, не могу никак задерживаться, работа, сама понимаешь! С радостью бы осталась, но труба зовет!

— Эх, да что ж твои клиенты так не вовремя! — продолжала сокрушаться Ленка. — Не могли они позже позвонить, а? В кой-то веки собрались с тобой кулинарией заниматься, и вот тебе раз…

Я церемонно раскланялась, про себя вознося хвалу Огородникову, что он позвонил так кстати. Получается, и Ленка не в обиде на меня, и я спасена от горькой участи лишиться пальцев под кухонным ножом или получить еще какую травму. Жаль только, что блузка безнадежно испорчена, но ничего — у меня с собой теплый свитер, который я позаимствовала у Ленки. Пожелав подружке успехов в процессе создания домашних пирожков, а Машке — творческих побед на живописном поприще, я поспешила одеться и откланяться.

Осень давно вступила в свои права, и погода в Тарасове сейчас чем-то напоминала унылое питерское межсезонье. Мне приходилось бывать в Северной столице, и всякий раз, когда я там оказывалась, непрерывно шли дожди, а небо было затянуто серыми тучами. Сейчас в нашем городе царствовала именно такая меланхоличная «красота» — простор для депрессии и упаднических настроений. На меня, собственно, погода никак не действует — я не являюсь метеозависимым человеком. Единственное, что мне не нравится, так это проливные дожди, когда по всему городу разрастаются бесконечные пробки или стойкий гололед. Но опять-таки, я рассматриваю погоду с чисто практической точки зрения: если можно добраться, куда нужно, без всяких задержек и проволочек, то меня все устраивает.

Сегодня ливня не было, зато капал противный мелкий дождик. Я быстро добежала до своей «девятки» — с тех пор, как приобрела автомобиль, никогда не пользуюсь общественным транспортом. На худой конец, если вдруг моя машина находится в ремонте, беру такси, а в остальное время вполне комфортно передвигаюсь на личном транспорте. Автомобилисты меня поймут — со временем становится даже трудно себе представить, как вообще возможно обходиться без машины!

Я забила в навигатор название улицы и номер дома, которые сообщил мне Вольдемар Огородников, и прибор указал самый короткий маршрут до пункта назначения. Гм, если все верно, пробок нет, то доберусь я минут за пятнадцать, не больше. Ну и прекрасно, как говорится, раньше начнем — раньше закончим.

Я не ошиблась в своих предположениях — на улице Митяева я была уже около половины третьего дня и без всяких затруднений нашла дом под номером тридцать два. Художник со столь странным именем (все-таки я склонялась к мысли, что Вольдемар — творческий псевдоним, а в действительности Огородникова зовут Владимир. Ну или на худой конец Владислав) проживал в самом обычном девятиэтажном доме, каких в Тарасове понастроено великое множество. Что он там говорил? Второй этаж, квартира четырнадцать? Я набрала нужную комбинацию цифр, и вскоре домофон поинтересовался у меня мужским голосом, кто это. Я назвалась, и дверь сразу же открыли.

Поднявшись на второй этаж, я прошла к открытой двери, на пороге меня уже поджидал мой давешний телефонный собеседник. Я оглядела художника. Признаться, я иначе представляла себе его внешность. Вспоминая виденные мною фильмы о живописцах, да и вообще, учитывая мой опыт знакомства с творческими людьми, я составила свой собственный портрет «человека с красками». По мне, так художники в большинстве своем высокие, худощавые, непременно — тридцатилетние люди (почему именно такой возраст, не имею ни малейшего понятия), с густой шевелюрой где-то до плеч. Сейчас же я видела перед собой чудаковатого мужчину ростом чуть выше среднего, немного полного и обрюзгшего, с безумным выражением серых глаз, которые он к тому же усиленно таращил. Волосы гениального живописца были совсем не густые и не длинные, а короткие, прямые, одежда же вызывала подозрения относительно его психического здоровья.

Одет Вольдемар Огородников был в джинсы и рубашку, поверх которых красовался заляпанный чем-то красным белый медицинский халат. Сей господин скорее напоминал какого-то безумного хирурга из фильма ужасов, который режет все, что попадется ему под горячую руку. Однако вместо медицинского скальпеля в его правой руке была кисть, а приглядевшись повнимательнее, я поняла, что на халате — совсем не кровь, а обычная масляная краска. Должно быть, Вольдемар Огородников трудится над созданием очередной картины, решила я про себя. Видимо, я так долго ехала, что художник устал меня ждать и занялся творением нового шедевра. Как я поняла, меня Вольдемар представлял себе тоже несколько иначе.

— Татьяна Александровна Иванова? — уточнил он, смерив меня пристальным взглядом своих полубезумных глаз. Я кивнула.

— Я полагал, вы старше, — заметил Огородников. — Мне сказали, вы распутали порядка трехсот дел…

— У вас устаревшие сведения, — скромно отозвалась я. — Гораздо больше, я уже их не считаю.

— И что-то по вам не скажешь, что вы такой опытный частный детектив! — хмыкнул Вольдемар Огородников. Я не осталась в долгу.

— Ну, известного художника я себе тоже иначе представляла, — заметила я, едва сдерживая ехидную усмешку. — Внешность порой обманчива, тут уже ничего не поделаешь!

— Ладно, ближе к делу, — тотчас посуровел Огородников. — Вы хотели осмотреть место происшествия, пройдемте в квартиру. Я уже говорил вам, что оставил все, как есть, потому что думал вызывать полицию. Но, если честно, меня попросту выводят из себя все эти бумаги, документация, протоколы… Мне нужно отыскать картину, и точка! А заодно — засадить преступника за решетку. Думаю, вы меня понимаете?

— Да, мне ясны ваши пожелания, — сдержанно кивнула я. Вольдемар Огородников еще раз бросил на меня пронзительный взгляд своих вытаращенных до предела очей и направился в квартиру.

Обычно по размеру и обстановке прихожей можно сделать вывод об общем виде жилища. Как правило, обои в коридоре подбирают нейтрального цвета, но при этом они должны гармонировать с обоями в других комнатах. Однако при взгляде на коридор квартиры художника я поняла только одно: убираться здесь как-то не принято. Равно как и класть вещи на свои места, расставлять обувь или вешать верхнюю одежду. По-видимому, до господина Огородникова как-то не доходило, что куртки полагается вешать на крючки или вешалки, а ботинки — ставить в специальный шкафчик или, на худой конец, на полку. Вероятно, живописец не подозревал об этом — в прихожей царил настоящий хаос. Я не придираюсь к раскиданной повсюду обуви и следам грязи, но позвольте узнать, что делают на тумбочке с зеркалом грязная тарелка и тюбик краски? И неужели трудно поднять с пола шапку с шарфом?… Я поостереглась вешать свою куртку на вешалку — судя по всему, здесь все было заляпано краской и растворителем, в нос сразу же ударял характерный запах какого-то скипидара. Однако Огородников ни капли не был смущен состоянием своей квартиры, он показал, где оставить куртку, и даже не предложил мне какие-нибудь гостевые тапочки. Я, признаться, вовсе не хотела разуваться — слишком уж грязно было в квартире, поэтому я нагло осталась в уличных ботинках.

— Итак, перейдем к пропаже картины, — сказала я. — Расскажите, как все произошло: когда вы в последний раз видели ее, что происходило накануне вечером и сегодня утром, почему вы подозреваете этого Садальского? Рассказывайте все, что знаете, мне нужны все детали.

— Мы можем сразу пройти в гостиную, — проговорил Огородников. — Именно там находилась моя работа, и она, не побоюсь этого слова, является настоящим шедевром нашего времени! Это не только мое мнение, так говорят все, кто видел мою картину!

Вольдемар гордо прошествовал в гостиную, я последовала за ним. Если в коридоре и царил бардак, то комната, очевидно, служившая гостиной, представляла собой настоящее воплощение хаоса. Да, подумала я, мало того, что и до происшествия гостиная, скорее всего, напоминала склад всевозможных вещей, так еще теперь сюда добавилась и гора грязной посуды, и пустые бутылки из-под вина, портвейна и русской водки, и забытый какой-то дамой шарфик, и обилие скомканной одежды. Наверняка вчера вечером здесь не один час продолжалась бурная гулянка — это было понятно и без разъяснений Вольдемара.

Стены были сплошь завешаны холстами, при этом невозможно было разобрать, что именно изображено на каждом из них — «картины», очевидно, создавались путем выдавливания на поверхность толстого слоя краски и последующего ее размазывания пальцами, кистями и всем, что под руку попадется. Помнится, как-то я была на представлении в дельфинарии, и там главным номером было рисование картин дельфинами. Умные млекопитающие выпрыгивали из воды, набирали на хвост краску и швыряли ее на бумагу. Потом «шедевры» продавались посетителям на память — и причем за кругленькую сумму. Вот живопись сия и напоминала мне те самые картины дельфинов. Одно дело, если животное брызгается краской — да, это мило и забавно, однако когда подобное вытворяет разумный человек — это по меньшей мере кажется странным.

— Это ваши работы? — Я кивнула в сторону стены, ожидая услышать, что Вольдемар скажет, будто скупил произведения трехлетних детей, которым в руки попались тюбики с масляными красками. Сделал это, так сказать, благотворительности ради. Помог детскому дому, скажем, или совершил столь широкий жест ради поощрения детского творчества. Однако художник гордо подбоченился и, исполненный пафосного достоинства, кивнул.

— Да, это мои произведения, — самодовольно заявил он. Наверняка подумал, что я поражена подобным великолепием и только и мечтаю заполучить автограф выдающегося живописца. — Названия к ним скоро будут готовы, пока руки не доходят. Эти картины созданы мною за последний год. У каждой из них своя история, свое настроение. Но их трудно понять человеку малообразованному и ничего не смыслящему в живописи. Это знаете, как говорят, некоторые люди просто не доросли до понимания высокого искусства. Над каждым моим полотном надо думать, включать свой мозг, понимать каждый мазок… Увы, наше общество не столь образованно, большинство жителей нашего города — несчастные мещане, которые понимают лишь «открытки» — пейзажики там всякие и прочий ширпотреб. Но так было во все времена — гениев никогда не понимали.

— Ну-ну. — Я перевела взгляд на пол, где штабелями стояли холсты, также перемазанные краской. Видимо, не хватило места на стенах, вот Вольдемар и расставил их возле стен, прикрывая холстами разбросанные вещи. На ум пришли строки из советского мультфильма «Простоквашино»: «От этой картины есть толк — дырку в стене закрывать». Вот и полотна Вольдемара Огородникова закрывали если не дыры в стенах, то гипербеспорядок в комнате. Трудно поверить, но за обилием хлама можно было разглядеть вполне приличную мебель: шкафы, сервант с посудой (хотя она и стояла нетронутой, зато полки были покрыты толстым вековым слоем пыли), книжный шкаф… В середине гостиной располагался длинный прямоугольный стол, на котором живописно возлежали перепачканные миски с остатками салатов, грязные тарелки, опять же пустые бутылки с шампанским и даже чей-то фужер с остатками какого-то спиртного. Судя по состоянию стола, тут пиршествовала целая толпа — человек двадцать, а то и больше. И как они только поместились здесь? Среди гостей торжества явно находилось если не несколько, то хотя бы одна дама — иначе откуда в квартире взяться тюбику губной помады и вышеупомянутому женскому шарфику? Я предположила, что Вольдемар Огородников живет один, без супруги. Если, конечно, эта квартира — место его постоянного проживания. Но что, если я нахожусь сейчас в мастерской художника? Вот и объяснение беспорядку, обычно так всегда и бывает у творческих людей… Я решила внести ясность в свои предположения:

— Скажите, Вольдемар, вы тут живете? Или только работаете? Эта квартира — ваша мастерская?

— И да, и нет, — неопределенно хмыкнул живописец. — Я здесь одновременно и живу, и пишу свои картины. У меня есть возможность снять мастерскую, как это заведено у художников, но мне не хочется этого делать. Знаете ли, я пишу по вдохновению — скажем, представьте себе, вот сижу я дома, обедаю или пью утренний кофе. И тут — раз, пришла в голову идея! Мне надо срочно воплотить ее на холсте, срочно поймать музу — иначе она улетит, и все! Гениальное творение никогда не родится, понимаете? А теперь подумайте: разве удобно всякий раз, как только придет идея, бежать в мастерскую, даже если она находится в соседнем доме? А я, между прочим, готов работать даже рано утром или поздно ночью. Иногда случается — снится мне сон. Знаете, такой… Яркий, красочный сюр, как у Сальвадора, или что-то… гм, языческое, древнее, как магия… Я даже глаза разлепить не успеваю, а уже — за кисть и палитру… И пишу, пишу всю ночь напролет, пока не изолью все свои видения на холст. Поэтому у меня в моем доме всюду лежат холсты разных размеров — ведь не всегда композиция уместится в тот или иной формат… Эх, да вы, наверно, не поймете, раз вы не художник…

— Да уж, куда мне, — язвительно хмыкнула я. — Ладно, как я понимаю, живете вы один? Семья у вас есть? Жена, дети, родители?

— Пока жены нет, — покачал головой Огородников. Видимо, хотел добавить жесту трагичности, но получилось как-то нелепо и смешно. — Но у меня есть дама сердца. Она поклонница моего таланта. И, кстати говоря, именно она и послужила мне моделью для картины «Богиня огня», которую я и прошу вас отыскать!

— Понятно, — кивнула я. — А у вас есть фотография этой картины? Мне же надо знать, как она выглядела…

— О ней собирались даже в нашей газете писать, в «Тарасовских вестях», — гордо заявил Вольдемар. — Только пока не успели… Увы…

Ну-ну, вспомним анекдот про ребенка-пессимиста и оптимиста. Первому подарили игрушечную лошадку, а второму — конский навоз. Так вот, пессимист сокрушался: «Лошадка игрушечная, а я хотел настоящую!» А оптимист порадовался: «А у меня — настоящая, только убежала!» Прямо в точку, как раз про Огородникова!

— Покажите фотографию, если у вас есть. — Я не стала цитировать анекдот, дабы Вольдемар Огородников не разобиделся. Тот достал современный смартфон и ткнул пальцем в снимок.

— Вот она. Эх, только фотография не передаст всей экспрессии, всей динамичности, живости… Если бы вы увидели эту картину вживую, то уверен — стояли бы возле нее как завороженная! Она на всех такое впечатление производит — в ней что-то есть… такое, знаете, магическое, загадочное…

Может, зря я так насмехаюсь про себя над художником? Кто знает, вдруг эта самая картина и впрямь получилась у него нормальной? Он же является председателем тарасовского Союза художников, и я ни за что не поверю, что у нас в городе с искусством настолько все плохо, раз подобную огородниковскую мазню принято называть шедеврами. В нашем Тарасове имеется и художественное училище — мне довелось там побывать, нормальные натюрморты, портреты выставлены… На что уж я живописью никогда не интересовалась, но какие-то представления о хороших картинах у меня все же есть! Да и в музее художественном я тоже была, не все так плохо с Таней Ивановой, у которой аналитический мозг и математические способности!

Однако на фотографии я увидела лишь хаотичные красно-желтые мазки, которые к краям становились темнее и приобретали коричневый цвет. Мне еще раз пришел в голову вопрос: а чем размазывает краску Огородников? Явно не кистью. И даже не пальцами. Может, ногами? Встает на холст и выделывает на нем танцевальные па, изобрел, так сказать, новое направление в искусстве…

— А почему картина называется «Богиня огня»? — поинтересовалась я, стараясь скрыть свое скептическое отношение к произведению «гения». — Вы говорили, что вас вдохновила на картину дама вашего сердца? Вы ее тут изобразили, да? На фотографии мелко просто, лица не видно…

— Ну конечно же, здесь я и запечатлел мою будущую супругу! — с энтузиазмом закивал Вольдемар. — Видите, да? Ее глаза, улыбка, выражение лица… Она как огненная фея, огненное безумие, воплощение экспрессии, чувственности и страсти. Я подумываю о новой работе, которую назову «Испанская феерия». Я на ней изображу Елену в образе жгучей испанки, знаете, как она танцует? И красное платье, и алая роза в черных волосах… Это будет тоже шедевр современного искусства, вот увидите! За мою работу будут драться все музеи нашей страны, нет, я отвезу ее за рубеж, на всемирную выставку…

Свои бурные излияния восторга по поводу столь грандиозной идеи Вольдемар сопровождал просто безумной жестикуляцией. Я ожидала, что он даже начнет изображать, как испанская девушка танцует свой зажигательный танец и как развевается ее пышная юбка. Слава богу, до этого мой эпатажный собеседник пока не додумался, иначе мне пришлось бы уворачиваться от его руки с кистью в масляной краске — мне уже хватило на сегодня испачканной блузки.

— Итак, давайте все-таки вернемся к краже картины, — остановила я разбушевавшегося Вольдемара. — Вчера вечером у вас было какое-то… торжество, так я понимаю? — Я указала подбородком на стол. Огородников согласно кивнул.

— Светский раут, так сказать, для своих, — подтвердил он. Мысленно я присвистнула. Вот это раут — столько спиртного, это ж не гулянка какая-то, а целое пиршество в честь бога — покровителя виноделия!

— Были только мои самые близкие друзья и Леночка, — продолжал Вольдемар, не замечая выражения моего лица. — Лена — это моя будущая супруга, я уже вам говорил.

— И кто еще был? — продолжала расспрашивать я. — Назовите имена и фамилии всех присутствовавших, а также мне нужна вся информация о них, какую знаете. Род занятий, место работы или учебы… В общем, расскажите мне о каждом из гостей вашего раута!

— Только не думаете же вы, что похититель картины — кто-то из моих друзей? — ужаснулся Вольдемар Огородников. — Быть этого не может! Все, бывшие на моем рауте, — проверенные люди, не то что Садальский! Вы лучше его проверяйте, это ж он виноват! Спер мою картину и, поди, продаст ее за громадную сумму или, того хуже, скажет, что он ее написал! Понимаете, этого ни в коем случае нельзя допустить!

— Садальского я тоже проверю, — попыталась я успокоить Вольдемара. — Если хотите, расскажите подробнее про этого человека. Кто он, почему вы подозреваете именно его — в общем, все, что знаете.

— Вот про этого наглеца я вам охотно все сообщу! — воодушевился Огородников. — Начать с того, что он лицемер, каких свет еще не видывал! Все изображал из себя преданного друга, соратника, так сказать, а за спиной сплетни про меня грязные распускал! Поначалу даже собирался со мной выставку совместную устраивать, вот как! А на самом деле знаете, чего он добивался? А я вам скажу! Садальский хотел занять мое место председателя тарасовского Союза художников и делал все возможное для этого! Он даже собирал подписи других художников, настраивая их против меня. Якобы я и выставки не провожу, и всевозможных мероприятий у меня мало… В общем, нашел к чему привязаться. Я ему прямо все это высказал, когда узнал, да и то, спасибо добрым людям, которые мне глаза на Садальского открыли! А он мне знаете, что заявил? Что я бездарный художник и картины мои — мазня! Ха-ха, да я ему в лицо рассмеялся. Кто мне такое говорит? Самоучка какой-то, который и кисть-то в руках держать не умеет! Да он может только как дрессированная обезьянка чужие картины перерисовывать, и все! Даже не копировать — копируют мастера, а сри-со-вы-вать! У Садальского нет ни своей манеры, ни своего видения — ничего! Он только и горазд, что открыточки бульварные штамповать! И этот бездарь решился стащить мою картину, сокровище всей моей жизни, в которую я душу свою вложил! Да он и грязью меня поливал только для того, чтобы на него подозрение не пало. Якобы зачем ему красть полотно, если моя живопись такая отвратительная? А я вот что скажу. Садальский завидовал мне всегда, поэтому и решил так отомстить!

— Имя-то хоть у этого Садальского есть? — спросила я. — Как мне к нему обращаться?

— Роман Андреевич его зовут, если вас интересует имя и отчество этого… бездаря! — выплюнул гневную фразу Огородников. Я сделала пометку в своем блокноте для записей.

— Где он проживает, вы знаете? — продолжила я выяснять контактные данные Садальского. Вольдемар Огородников пожал плечами с таким видом, словно отгоняя назойливую муху.

— Конечно же, знаю! — воскликнул он. — Еще бы мне не знать! Живет этот, с вашего позволения, маратель холстов недалеко от Союза художников. На улице Загородней, дом сорок пять. Квартира двадцать. Этот негодяй меня даже в гости как-то приглашал, а вы спрашиваете, знаю ли я его адрес!

— Замечательно! — улыбнулась я. — Насколько я понимаю, Садальского вы на фуршет не приглашали, так?

— Еще я стану приглашать его! — в сердцах возопил Огородников. — Да ни за что в жизни! Я на раут звал только самых близких своих друзей, соратников, так сказать. Чтобы в семейном кругу отпраздновать мою личную победу — признание моего таланта и выгодную сделку… Которая бы состоялась, не сотвори такой подлости Садальский!

Заклинило его на этом несчастном Садальском, подумала я про себя. Хотя сейчас мне было без разницы, злится Огородников на своего коллегу или нет — больше волновало другое.

— Итак, на вашей вечеринке было… сколько человек? — задала я следующий вопрос.

— Нас четверо собралось, — тут же сообщил Вольдемар. Про себя я присвистнула: надо же, вчетвером учинить такой бардак! Да тут бутылок спиртного хватит на то, чтобы срубить роту солдат! Не удивлюсь, если наша тарасовская богема наклюкалась до такого состояния, что никто и бровью бы не повел, если бы вынесли половину квартиры!

— Четверо, — повторила я. — Ваша будущая супруга Елена, вы и кто еще двое?

— Игорь Леонидович Трубнов и Сергей, — пожал плечами Огородников. — Если вас интересует, кто они по профессии, то Игорь Леонидович — адвокат, но в свободное время он занимается живописью. Собственно, это мой ученик, несмотря на отсутствие у него художественного образования, человек он весьма талантливый и все схватывает на лету. Помаленьку обучаю его живописи, точнее, не теории цвета или основам рисунка — нет, от меня такой банальщины не дождетесь! И не думайте, Татьяна Александровна, что я не знаю этих самых академических правил — я сыт ими по горло, за моими плечами — несколько художественных училищ, поэтому я прекрасно разбираюсь и в анатомии, и в цветоведении, и в перспективе. Но художником человека эти знания не сделают, вот что я вам скажу! Главное в картине — это собственная манера живописца, а не какие-то там правила. Да возьмите кого угодно из истории живописи — хоть Малевича, хоть Лентулова, хоть Пикассо. Что вы думаете, они не были обучены живописи в стиле реализма? Да у Казимира, к примеру, полно реалистичных пейзажей, и у Пикассо имеются ранние классические портреты… Но знаменитыми-то их сделали совсем другие картины! Возьмите Пабло Пикассо — да на нынешний день он едва ли не самый дорогой художник, если можно так выразиться! А все потому, что эти живописцы отошли от привычных канонов и стали новаторами в своей области искусства. Поверьте, уважаемая частный детектив Татьяна Иванова, людям уже приелись правдоподобные пейзажи и портреты — да что, у нас фотоаппаратов нет, что ли? А вот внутренний мир художника — это еще надо попотеть, чтобы отразить его на картине. Я и учу этому своих учеников — чтобы они не просто срисовывали, как дрессированные обезьянки, а чтобы передавали свое состояние, свое отношение к миру…

— Отлично, — перебила я, опасаясь, что, если Огородникова не остановить, он так разойдется в своих разглагольствованиях, что мы и до вечера с ним не разберемся, при каких обстоятельствах была украдена картина. — Кто по профессии Сергей и Лена? Какие у них полные имена?

— Сергей Марецкий окончил факультет философии и религиоведения нашего тарасовского университета, — пояснил Вольдемар Огородников. — В настоящее время он, так сказать, ищет себя. Свой путь, свое предназначение. У него, к сожалению, не сложилась личная жизнь — жена оказалась последней гадиной, выгнала его из квартиры и живет сейчас там со своим любовником. Она хитростью заставила Сергея подписать некие бумаги, по которым к ней перешла жилплощадь, а потом устроила скандал, обвинила мужа в измене и выгнала его на улицу. Представляете, какие люди бывают на свете? Сама живет с любовником, а на Сергея обвинение в измене повесила! Да таких людей отстреливать надо, изгонять их из общества, чтобы жизнь другим не портили!

— И где же сейчас живет Сергей? — поинтересовалась я. — У родителей?

— Нет, увы, родители Сергея в поселке живут, — покачал головой Огородников. — У Сергея в Тарасове тетка была, она ему квартиру и оставила. Пока Сергей учился в университете, он с ней жил, потом тетка отдала богу душу, а Сергей женился. А женушка-то его квартиру у него оттяпала, вот он теперь по впискам и мотается…

«Бомжует то есть», — подумала я про себя. Интересно, какими судьбами он в среду художников-то затесался? Ладно, выясним это либо у Вольдемара, либо у самого Сергея.

— И как вы с ним познакомились? — поинтересовалась я.

— Сергей — бывший однокурсник Лены, — пояснил Огородников. — Они с университетских пор друзьями остались, ничего личного между ними нет и не было никогда. Леночка — натура творческая, весьма одаренная, она не только в живописи разбирается, но и превосходно поет, играет на фортепиано, танцует… Лена даже какое-то время на файер-шоу подрабатывала — у них команда была, на свадьбах выступали. Мне поэтому и пришла идея изобразить Леночку в образе богини огня — видели бы вы, как невероятно она смотрится, когда исполняет свой танец с огненными веерами! Точно жар-птица или феникс. Меня это настолько поразило, что свою картину я за один сеанс написал! Так вот, Леночка привела Сергея на выставку в Союз художников, там мы с ней и познакомились. Девушка она очень эффектная, яркая, и я сразу предложил ей поработать у меня моделью. Слово за слово, мы втроем нашли общий язык. Сергей мне тоже понравился — он очень хорошо разбирается в философии и глубоко мыслит. Весьма умный человек, с которым есть о чем поговорить. Вот только не повезло ему, как и Сократу. Знаете ведь, у того тоже жена мегера была! Поэтому Сократ и стал философом — а что ему оставалось делать с такой-то сварливой супругой!

— То есть Сергей этот не имеет сейчас своего жилья, — повторила я. — А как он вообще живет? Чем на хлеб зарабатывает? И потом, неужели у него так много друзей, у которых можно перекантоваться?

— Да говорю же вам, ищет он себя! — Огородников посмотрел на меня так, как будто я задала наиглупейший вопрос из всех, что только можно было представить. — Подрабатывает везде, где только может, а живет… Летом он вообще в лес выбирался с палаткой — досталась ему от тетки, там жил. Ну, мы ему, чем можем, помогаем. Зато на природе ему смысл жизни открылся — медитировал он там, вот что! А зимой где придется живет. И у меня иногда перекантуется, и у Игоря Леонидовича, даже в помещении Союза художников какое-то время жил…

— Отлично, рада за него, только где я смогу найти Сергея? — поинтересовалась я. — Если он то тут, то там появляется и неизвестно когда исчезает? Мобильный-то хоть у него имеется?

— Ну а куда ж без него? — хмыкнул Вольдемар. — Мобильные сейчас у всех, даже у нищих в переходе! А Сергей — не нищий, он милостыню не просит!

Ага, только бомжует да живет не пойми как и не пойми на что, съязвила я про себя. Вслух же сказала:

— Номер продиктуйте, — и после того, как записала комбинацию цифр, перешла к следующему действующему лицу вечеринки. То есть к этой «талантливой умнице-красавице» Елене.

— Теперь расскажите про вашу будущую супругу, — попросила я. — Елену, которая послужила вам моделью для картины. Какая у нее фамилия?

— Стрелкова, — отозвался Вольдемар Огородников. — Леночка — просто замечательная девушка, она не только моя муза и вдохновительница, но и помощница!

— Кто она по образованию, кем работает? — продолжала я свои расспросы.

— Леночка училась в университете, в том же, что и Сергей. Только специальность у нее была не философия, а чисто религиоведение. Хотя она, на мой взгляд, могла бы и карьеру в сфере искусства запросто сделать — ведь Лена сама в свободное время пишет маслом, замечательно чувствует цвет и создает потрясающие композиции. Еще она увлекается музыкой, танцами, в общем, человек искусства.

— Когда вы с ней познакомились?

— Около года назад, — прикинул в уме Вольдемар Огородников. — Я вам уже рассказал при каких обстоятельствах.

— Где проживает Лена? Скажите номер ее телефона, по которому я могла бы связаться с ней, — попросила я. Художник продиктовал мне номер мобильника и назвал адрес своей дамы сердца, я все быстро записала в свой блокнот.

— Итак, теперь мне хотелось бы услышать от вас, что происходило вчера вечером и сегодня утром на светском рауте, на котором, как вы полагаете, и была похищена картина, — заявила я.

Вольдемар Огородников вздохнул и начал свой рассказ.

— Все было как обычно — фуршет в честь удачной сделки, — сказал художник. — Мы собрались за этим столом, — он кивнул в сторону данного предмета мебели, — потом произносились тосты, как на любом празднике. Леночка мне с приготовлением блюд помогала, один салат она сама сделала, остальные мы заказывали. Было очень весело и по-домашнему, после еды Леночка предложила танцы организовать, правда, танцевала она одна, а все остальные смотрели. Она устала сильно от приготовлений, поэтому быстро… гм… ну, захмелела. Ближе к полуночи Леночка сказала мне, что хочет, чтобы я вызвал такси и проводил ее. Игорь Леонидович тоже засобирался домой. Сергей попросился остаться — он тоже слегка перебрал, и идти ему было некуда. Мы же перед этим еще закупали шампанское и вино, вышло многовато. Я позвонил в службу такси для Леночки, мы втроем вышли из дома, а Сергей остался в спальне. Я проводил Лену, попрощался с Игорем Леонидовичем и вернулся домой. Устал тоже, поэтому сразу лег спать на диван в гостиной, так и не убрав ничего со стола. Когда проснулся, Сергей уже был на кухне, кофе пил. Он сказал, что сейчас ему нужно идти, поблагодарил за вчерашний фуршет, и я проводил его до прихожей. Вернулся в гостиную, собираясь убрать со стола грязную посуду и выбросить мусор, и тут смотрю — картины моей нет! Сами понимаете, никто из гостей не мог ее даже физически унести с собой — Лену и Игоря Леонидовича я сам провожал, Сергей тоже не мог ее спрятать, она же не маленькая! Просто фантастика какая-то! Но я сразу на Садальского подумал — поди, воспользовался удачным моментом, либо когда мы в магазин ходили, либо когда я Леночку провожал. Но тогда его бы заметил Сергей, хотя вполне могло статься, что он крепко уснул и не слышал, как дверь открывают. Ведь когда я вернулся, он даже не проснулся.

— То есть теоретически за весь вечер было два момента, когда картину могли украсть, — подвела итог я. — Когда вы пошли в магазин и когда провожали гостей домой.

— Скорее всего, когда провожал Лену и Игоря Леонидовича, — немного подумав, сказал Огородников. — Мне кажется, когда мы вернулись из магазина, полотно было на месте — надо спросить остальных, помнит ли кто точно… А вот поздно вечером я уже не смотрел на картину, поэтому вполне могло статься, что ее уже и не было.

— Во сколько вы ушли провожать гостей? И в котором часу отправились в магазин?

— В магазин — точно не помню, наверно, в восемь или девять вечера, — пожал плечами Огородников. — А Лену я провожал в двенадцать часов, можно даже посмотреть, во сколько я в такси звонил… Минуту…

Вольдемар Огородников достал телефон и внимательно проглядел телефонную книгу.

— Ага, звонок был в двенадцать десять ночи, такси приехало через четыре минуты, — сообщил художник. — Я посадил Леночку в машину, потом прошелся где-то с квартал с Игорем Леонидовичем, мы как раз беседовали с ним о предназначении искусства в современном мире. Тема оказалась интересной, поэтому мы и не расходились. Да и погода стояла неплохая — днем моросил дождь, а ночью он прекратился. Звезд, правда, на небе не было, зато не холодно и не сыро… Как нельзя лучше для прогулок. Вот мы и не спешили расходиться, да и спать еще не хотелось. Только после того как наконец распрощались, я понял, что сильно устал, хотя сперва подумывал, а не засесть ли за холст и краски, чтобы работать всю ночь. Но оказалось, что живописью заниматься нет сил, поэтому я дошел до дома и лег спать.

— А не помните, когда вы проснулись и Сергей еще не ушел из вашей квартиры, картина была на месте? — поинтересовалась я.

Огородников пожал плечами.

— Я сразу на кухню отправился, — пояснил он. — Не смотрел ни по сторонам, ни на стены…

— Где висела ваша картина до исчезновения? — продолжала я расспрашивать художника. Тот подошел к стене и ткнул пальцем в пустовавшее пространство. Признаться, я сразу и не поняла, что тут место для картины, так как полотен было так много, что от них рябило в глазах, и создавалось ощущение, что свободного места на стенах и вовсе нет. Оказывается, то был обман зрения — судя по размеру дыры между картинами, полотно Огородникова было не слишком большого размера, приблизительно шестьдесят сантиметров в ширину.

— Напомните, когда была написана картина? — попросила я Огородникова. Тот ответил практически сразу.

— Два с половиной месяца назад, — сказал он. — Я сразу понял, что это самая моя удачная работа, и поместил ее на выставку в картинную галерею. Там, собственно, ее и увидел мой будущий покупатель. Картина настолько поразила его, что он узнал у администратора галереи мой номер телефона и позвонил мне с просьбой встретиться. Я пригласил его в офис Союза художников, и он пояснил, что хотел бы не только купить именно эту картину, но и пару к ней — что-нибудь в холодных тонах, но такого же размера. Он сказал, что хочет приобрести именно мою работу, чтобы картины гармонировали по технике и манере исполнения. Я показал ему свои работы на фотографиях, ему вот эта вещь понравилась, — Огородников показал мне на полотно, написанное в столь же экстравагантной манере, что и остальные творения художника. В этой мешанине синего и зеленого я не смогла понять, что хотел изобразить Огородников, но воздержалась от комментариев.

— Правда, когда он увидел эту картину, то сказал, что хочет такую же, но меньшего размера, — вздохнул Огородников. — Вроде как мне надо сделать уменьшенную копию работы. Но я не могу написать вторую точно такую же картину — ни одна из моих работ не повторяется, они единственные и уникальные в своем роде! Я объяснил это своему покупателю, но тот очень настаивал, чтобы я создал подобную вещь. Я пообещал ему постараться, специально подготовил холст нужного размера, но пока так и не приступил к созданию картины. Нет вдохновения — что тут скажешь!

— Когда у вас был этот ваш покупатель? — полюбопытствовала я. — И как его зовут, назовите мне его контактные данные!

— Он приехал из Англии, специально, чтобы изучать русское искусство, — пояснил художник. — Побывал и в столице России, а потом решил поездить по другим городам. Насколько мне известно, прежде чем добраться до Тарасова, он путешествовал и по Нижнему Новгороду, и по Костроме, был в Волгограде, Хвалынске… Но по его собственным словам, только тут, в Тарасове он нашел именно то, что искал — картину, которая создана специально для него. То есть я имею в виду «Богиню огня». Поэтому после покупки картины он собирался вернуться к себе на родину, в Туманный Альбион.

— Вот как, — протянула я. — Как его зовут?

— Карл Вагнер, — сообщил Огородников. — У меня есть номер его мобильного телефона, которым он пользуется в России. Записывайте…

Художник продиктовал мне номер, после чего поинтересовался:

— Позвольте узнать, каковы будут ваши дальнейшие действия? Мне срочно нужна моя картина, хотя и жалко ее продавать. Вторую такую же я точно не смогу написать. Но утешаю себя тем, что в результате продажи моего полотна мое имя станет известно не только в России, но и за границей! Поэтому картина нужна мне позарез!

— Для начала я хотела бы осмотреть место преступления, — заявила я. — То есть вашу гостиную. А заодно и остальные комнаты дома.

— Осматривайте, — пожал плечами Огородников. — Я для этого ничего не убирал, как вы видите.

Конечно, не сомневаюсь, что порядок тут пока не наводили, заметила я про себя. Кивнув художнику, я надела специальные перчатки, дабы не оставить отпечатки своих пальцев, и приступила к осмотру помещения.

Как я и предполагала, женский шарфик принадлежал Лене, о чем мне и сообщил Вольдемар Огородников. Девушка попросту забыла его, поэтому я положила данный предмет одежды в свою сумку для улик. Вольдемар поинтересовался, зачем мне шарф его будущей супруги, ведь следует возвратить его хозяйке, но я воздержалась от комментариев. До Огородникова дошло, что сейчас он только мешает мне осматривать гостиную, поэтому вышел в коридор. Постоял там несколько минут, понаблюдал за тем, как внимательно и осторожно я осматриваю каждую вещь в гостиной, а потом ему это наскучило, и он прошел в кухню. Про себя я порадовалась — не люблю, когда кто-то стоит над душой и дышит в затылок, предпочитаю проводить осмотр помещений и поиск улик в одиночестве.

Я сфотографировала на камеру висящие на стене картины художника, пустое место, где до этого висела «Богиня огня», потом перешла к стеллажам с посудой. Как ни странно, столовые приборы не относились к современным предметам обихода — к примеру, тарелки с изображенными на них заснеженными домиками явно были старинными. При этом раритетная посуда соседствовала с обычной, из чего я сделала вывод, что Огородников понятия не имеет о ценности старинных тарелок. Стоит лишь посмотреть на толстый слой пыли — если бы художник заботился о сохранности посуды, то минимум раз в месяц протирал бы полки шкафа. Лену бы свою попросил, на худой конец, раз сам не хочет с уборкой связываться. Ну да ладно, это личное дело самого Огородникова, моя задача — осмотреть место происшествия и желательно найти улики.

Я тщательно исследовала беспорядочно валявшиеся вещи, но пока ничего необычного так и не обнаружила. Внимательно изучила палас — вдруг что-нибудь найду? — но, помимо грязи и пыли, не отыскала ничего серьезного. Далее я вознамерилась осмотреть пространство комнаты, заставленное свежими работами Огородникова, которые не поместились на стены. Полотна были похожи как близнецы — такая же мазня, только краски разные. Увесистые стопки картин — и куда ему столько? Вот не жалко же краску переводить! Насколько я знаю, тюбики масляных красок сейчас не самые дешевые. Интересно, каким образом Огородников изыскивает средства для занятий живописью? Кто-то из великих говорил, что живопись — дорогая любовница, берет много, а отдает мало. Весьма справедливо и для наших времен — стоит зайти в любой магазин товаров для хобби и творчества, как поразишься ценам на всевозможные приспособления для создания шедевров. А живопись маслом — наверняка одна из самых затратных сфер искусства.

Я уже смирилась с тем, что, кроме беспорядка и обилия вещей, ничего не найду в квартире Огородникова, и просматривала полотна быстро, так сказать, для галочки. Исследовав вторую стопку, я занялась третьей — той, что стояла под пустым местом для картины. Так, что там у нас… Ага, картины, картины и еще раз картины. Если это можно так назвать, думаю, пятилетний ребенок бы нарисовал получше, чем этот председатель Союза художников.

В стопке было так много работ, что пришлось их перекладывать на пол, потому что осматривать было очень неудобно. У меня в глазах рябило от всей этой огородниковской живописи, хотя я и не пыталась рассматривать, что изображено на полотнах. Да и неблагодарное это дело — все равно не разберешь. Мне-то нужна информация не о содержании картин Вольдемара Огородникова, а о том, кто мог стащить его «шедевр».

Садальский? Предположим, Огородников прав, Роман Андреевич терпеть не может председателя Союза художников и решил таким образом навредить ему. А что, вполне может статься, художники — народ странный, непредсказуемый и злопамятный. Обиды помнят и мстят, к тому же, учитывая то, что каждый живописец считает себя венцом творения и гением, версия с Садальским имеет право на существование.

Гости Огородникова — могли они стащить работу? Лена с Игорем Леонидовичем как-то не слишком подходят для кражи — хотя бы по той причине, что Огородников не мог бы не заметить, как они выносят картину из квартиры. Другое дело, если кто-то из них, спрятав полотно где-нибудь на лестничной площадке, позже вернулся и забрал его? Но когда? Во время выхода в магазин? Тогда бы Огородников заметил исчезновение картины, ведь после этого они еще выпивали и ели, и художник не мог не заметить пустое место на стене. Остается вариант, что картина пропала в тот промежуток времени, когда Вольдемар провожал Лену с Игорем Леонидовичем. Тогда картину похитил Сергей. Вышел из дома художника, припрятал ее, а утром забрал и отнес куда надо.

Садальский, конечно, тоже мог проникнуть в дом Огородникова — не только я пользуюсь отмычками. Но откуда ему было знать, что именно в десять минут первого ночи Вольдемар Огородников отправится провожать гостей? Насколько я понимаю, это вышло спонтанно — Леночка слишком много выпила и попросила вызвать ей такси, а Игорь Леонидович решил, что на этом посиделки окончены и можно возвращаться домой. Что, Садальский все это время сидел на лестничной площадке и караулил квартиру Огородникова? Так это какую выдержку надо иметь! На его месте я бы придумала вариант попроще, чтобы стащить картину. В крайнем случае, кражу можно совершить в то время, когда Огородников находится в Союзе художников. Живет он один, взять такси или доехать на своей машине — дело пяти минут, а там — отмычки, открытие двери и транспортировка полотна… Зачем создавать себе дополнительные трудности и пытаться выкрасть картину во время вечеринки? А если бы Леночка не попросила вызвать такси и осталась бы ночевать у Вольдемара, как и Сергей? И Игорь Леонидович не стал бы напрашиваться в компанию Вольдемара, а покинул бы его дом один? Или если бы дружная компания вовсе не легла спать, Огородников усадил бы Леночку и принялся писать с нее очередной шедевр, а Сергей рассуждал бы на философские темы? Получается, что стащить картину некогда. На что вообще надеялся Садальский, если все было так непредсказуемо?

Вопросы, вопросы и еще раз вопросы. И пока ни на один из них у меня нет ответа. Вроде как дело простенькое — найти пропавшее полотно, что тут долго думать? А выходит, совсем ничего не ясно, и у меня не имеется более-менее стройной теории по поводу произошедшего. Да, стоит взяться за расследование, иначе получится, что я испугалась трудностей и отказываюсь по той простой причине, что не знаю, как подступиться к делу.

Я собиралась наведаться к Садальскому — это было очевидно. У него есть мотив, однако неизвестно, каким образом он провернул кражу. Ладно, оставим эти вопросы на потом — во время визита к Роману Андреевичу, думаю, разберусь.

Я уже собиралась поставить полотна на место, как вдруг мое внимание привлекло нечто блестящее на полу. Я быстро наклонилась и подняла маленький сверкающий предмет, на первый взгляд напомнивший мне пуговицу. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что никакая это не пуговица и даже не брошь. В моей руке скромно поблескивала круглая, весьма элегантная запонка с темно-зеленым кругом-украшением в середине.

Насколько мне известно, в наше время запонки носят далеко не так часто, как раньше. Вещица, которую я держала в руках, имела довольно распространенный механизм крепления, который выбирают из-за простоты и дешевизны. Если раньше запонки носили практически все представители мужского пола, то в наши дни рубашки с ними предпочитают люди, которым важно показать свой изысканный вкус и положение в обществе.

Я задумалась. На найденной мною запонке механизм типа T-Bar Clip, а это самый дешевый вариант. Сделана она точно не из золота или серебра, а из обыкновенного металла, следовательно, выполняет чисто декоративную функцию. Вроде как человек хочет продемонстрировать окружающим, что он успешен и знает себе цену, однако на самом деле данный господин не так состоятелен, как кажется на первый взгляд. Будь он успешным бизнесменом, выбрал бы себе запонку с механизмом Fixed Bar или запонку, которая крепится к цепочке. И тогда бы он точно ее не потерял, ведь вышеперечисленные запонки крепятся куда прочнее, чем найденный мною простенький аксессуар. К тому же человек материально благополучный купил бы себе запонки из драгоценных металлов. Следовательно, тот, кто обронил данную вещь, совсем не так богат, как хочет казаться. Хотя если запонка принадлежит Вольдемару, то все понятно. Показная важность, эпатаж — всем этим грешит Вольдемар Огородников, следовательно, и запонками он обзаведется, чтобы продемонстрировать окружающим свою неординарность. Поэтому я решила спросить, кому принадлежит найденная мною деталь.

— Никогда не носил такие, — пожал плечами художник, когда я показала ему свою находку. — Вообще запонками не пользуюсь, да кто сейчас их носит?

— Оказывается, носят, — заметила я. — Вы точно не знаете, откуда она взялась в вашей квартире? Не видели подобные у своих друзей?

— Да вы что, смеетесь, что ли? — хмыкнул живописец. — Мы ж в двадцать первом веке живем, а не в девятнадцатом! Это тогда, ну, или в двадцатом там запонки носили. Сейчас разве что в музее такие раритеты хранятся.

— Данная вещь не является антиквариатом, — заметила я. — Она вполне современная, и вы не правы, если полагаете, что в наши дни запонки никто не носит. Напротив, они становятся все более популярными — как известно, мода возвращается! Если мужчина хочет продемонстрировать окружающим свое чувство стиля и значимость, то он купит к рубашке запонки, а не станет пользоваться пуговицами. Но, как вы можете видеть, данная деталь гардероба весьма заурядна, поэтому ее и обронили, даже не заметив. Я нашла запонку на полу, под тем местом, где висела ваша картина. Отсюда я могу сделать вывод, что человек, похитивший вашу работу, носил рубашку с запонками. Весьма возможно, что когда он снимал работу со стены, то задел рукой за раму другой картины, вот запонка и отстегнулась от манжета. Если бы этот мужчина — а запонки используют в основном представители сильной половины человечества, в гардеробе женщин это редкое явление, — предпочитал дорогие запонки с более надежным креплением, то он бы не потерял ее. Припомните, носит ли ваш Садальский рубашки с запонками? Вы должны были заметить их, они ведь отличаются от обычных пуговиц!

— Ну, рубашки он любит, — с сомнением проговорил Огородников. — Однако носит запонки или нет, точно сказать не могу. Как-то не смотрел на рукава, поэтому не знаю.

— А ваши друзья? Скажем, Игорь Леонидович, может, он носит одежду с запонками? О Сергее молчу, он вряд ли такое наденет… Учитывая его нынешнее положение с жильем…

— Ну, Сергей вообще довольно редко носит рубашки, — пожал плечами Огородников. — А Игорь Леонидович… В принципе он адвокат, всегда одет с иголочки. Конечно, когда живописью занимается, надевает что попроще, чтоб не жалко было испачкать. Может, у него и имеются запонки… Но… вы же не хотите сказать, что это он украл мою картину? Даже если запонка принадлежит ему, наверняка это Садальский ее подкинул! Хотел, чтобы подозрение пало на моих друзей, вот и все!

— Может, запонку и подбросили для отвода глаз, — не стала я исключать подобный вариант. — Однако вначале надо установить, чья она, а потом разбираться, каким образом попала в вашу квартиру. То есть вы утверждаете, что данная вещь вам не принадлежит, вы ее никогда не видели и не знаете, чьей она может быть?

— Именно, — кивнул Огородников. Я осторожно положила запонку в пакет для улик и продолжила осмотр квартиры.

Провозилась я около часа, однако запонка неизвестного происхождения оставалась единственным моим достижением. Закончив с процедурой осмотра, я сообщила Огородникову, что берусь за его дело, и попросила держать меня в курсе событий.

— Сообщайте обо всем, что покажется вам странным и непонятным, — сказала я напоследок художнику. — Или то, что на первый взгляд не вызывает никаких сомнений и вопросов. Например, о возникновении новых учеников, покупателей или о каких-то происшествиях. В общем, вы меня понимаете.

— Понимаю, — отозвался Огородников. — И все-таки, когда вы найдете мою работу? Что мне сказать покупателю?

Вот заладил свое, подумала я с раздражением. Хотя привыкла к тому, что клиенты порой бывают не слишком понятливыми, поэтому научилась держаться со всеми подчеркнуто спокойно, не выказывая своего недовольства.

— Я сделаю все возможное, чтобы разыскать вашу картину как можно скорее, — заверила я художника. — Но сами понимаете, расследование — штука непредсказуемая, никогда не знаешь, каким окажется то или иное дело.

— И все же, попытайтесь отыскать мое произведение в ближайшие дни! — попросил Огородников. — Заплачу, сколько скажете, для меня это очень важно! Вы представить себе не можете, какой это удар для меня — и не только потому, что я собираюсь продавать картину. В нее ведь вложено столько чувств, столько мыслей и идей… Это самое лучшее мое полотно, другого такого никто и никогда не напишет!

— Да-да, я вас поняла! — сказала я. На этом мы распрощались — я покинула квартиру гения современного искусства, а тот вернулся к своему холсту и продолжил малевать очередной шедевр…

Глава 2

Визит к Садальскому пришлось отложить на следующий день. Осмотр квартиры Огородникова затянулся на довольно длительное время, и, когда я позвонила конкуренту Вольдемара по телефону, было уже около восьми вечера. Садальский не брал трубку, и я сделала вывод, что либо художник спит, либо так сильно занят, что у него нет времени ответить на звонок. После того как я побывала у Огородникова, у меня возникло ощущение, что художники Тарасова частенько устраивают фуршеты-гулянки, и автоматически причислила Садальского к любителям увеселительных мероприятий. Спустя полтора часа Роман Андреевич сам перезвонил мне, и голос его был трезвым, без намека на то, что он употреблял что-то крепче чая. Он поинтересовался, кто я и по какому поводу звонила.

— Меня зовут Татьяна Иванова, и я хотела бы побеседовать с художником Романом Андреевичем Садальским, — представилась я в трубку. — Я журналист газеты «Тарасовские вести», веду рубрику «Культура». Тема моей статьи — живопись в Тарасове в наши дни. Скажите, удобно ли вам дать мне небольшое интервью?

— Сегодня — вряд ли, а завтра — почему бы и нет, — проговорил тот равнодушным тоном. По его голосу было непонятно, хочет ли он попасть на страницы газеты или ему абсолютно безразличны известность и признание.

— Во сколько можно подъехать? — поинтересовалась я.

— Утром, до двенадцати я свободен и буду дома, — отозвался тот. — Но прошу приезжать не ровно в двенадцать, а раньше, иначе у меня не останется времени ответить на ваши вопросы.

— Хорошо, вас устроит, если я подъеду к девяти утра? — предложила я.

Садальский заявил, что такое время ему удобно, продиктовал мне свой адрес, который уже имелся в моем блокноте, и на этом мы распрощались.

Утром, сидя с чашкой крепкого эспрессо и сигаретой в руках, я включила компьютер и открыла пустую страницу Интернета. Интереса ради забила в поисковик фамилию и инициалы Садальского и сразу открыла страницу, посвященную биографии художника. Огородников отзывался о своем коллеге как о бездарном самоучке, однако тот факт, что в базе Интернета имеются сведения о Садальском, о чем-то уже говорит.

Я пробежала глазами скупую биографию Романа Андреевича. Родился он в 1967 году в Тарасове, в 1991 году окончил Российский государственный гуманитарный университет по специальности «культурология». С двенадцати лет Садальский учился в детско-юношеской художественной школе Тарасова, которую окончил в семнадцать лет. Никакого художественного училища Роман Андреевич не посещал, однако в выставках и конкурсах участвовал, причем не безрезультатно. Число выставок, в которых принимал участие Садальский, насчитывало не менее десятка, и, судя по всему, отсутствие художественного образования не помешало ему называться тарасовским живописцем. Я проглядела названия выставок, сделала кое-какие пометки в своем блокноте и закрыла страницу.

Допив вторую чашку крепкого кофе, я начала собираться. Несмотря на то что проснулась я в половине седьмого, за своим обычным завтраком в компании со Всемирной сетью я порядком засиделась, и следовало уже готовиться к визиту к Садальскому. Я выбрала на сегодня строгий костюм — юбку и пиджак, посчитав, что журналистка так и должна выглядеть, — пожалела, что на улице осенняя слякоть и я не смогу надеть свои любимые туфли на невысоком, но изящном каблуке. Волосы забрала в высокий хвост, гладко зачесав отросшую челку наверх, на шею надела скромную золотую цепочку с кулончиком в виде парусника. Весьма довольная своим внешним видом, я вытащила из шкафа клетчатое полупальто и черные сапожки. Все равно еду на машине, по грязи топать, надеюсь, не придется, поэтому можно надеть элегантную обувь, а не привычные ботинки спортивного типа. Облик журналистки дополнила весьма изящная сумочка-клатч, в которую помимо блокнота для записей и ручки отправились «жучки» и отмычки в футляре из-под губной помады. Мой походный «набор шпиона», без которого я не мыслила ни одного расследования, запросто мог уместиться даже в небольшом кошельке. И никому бы и в голову не пришло, что в нем находятся не просто банковские карты и денежные купюры, но и прослушки с отмычками. Немного подумав, я достала фотоаппарат и повесила его на шею, чтобы более соответствовать выбранной мною роли. Закончив с приготовлениями, я спустилась на лифте на первый этаж своего дома и вышла на улицу.

Утро выдалось хмурым и безрадостным. Как и вчера, моросил несильный, но постоянный дождь, а небо затянули плотные, гнетущие облака. В этом году природа отчего-то отказалась баловать жителей Тарасова улыбчивыми деньками золотой осени с прозрачным голубым небом и золотистыми кронами деревьев. Нет, весь сентябрь, а затем и октябрь небо всхлипывало и рыдало, ни разу так и не показав жизнерадостных солнечных лучей. И как результат — повсюду грязь, слякоть и мешанина из мокрой земли и опавшей тусклой листвы.

Я завела машину и выехала на дорогу. До улицы Загородней добралась быстро — пробок, как ни странно, в это время не было. Меня данное обстоятельство только порадовало, и я припарковала свою «девятку» возле круглосуточного продуктового магазина, рядом с которым и находился нужный мне дом под номером сорок пять.

В двадцатой квартире меня уже ждали — на звонок домофона ответили сразу, и дверь открылась. Я вошла в светлый подъезд и вызвала лифт.

Садальский оказался невысоким мужчиной с пронзительным взглядом серо-голубых глаз и редкими волосами, кое-где тронутыми сединой. Выглядел он на свой возраст — ни моложе, ни старше. Никакого эпатажного внешнего вида или специфической одежды, выдававшей в нем натуру творческую, неординарную — если бы я не знала, что по роду занятий он художник, то не догадалась бы. Скорее, он походил на преподавателя университета — довольно строгий серый костюм из брюк и жилетки, бледно-голубая рубашка. Мой взгляд сразу приковали манжеты рубашки, однако никаких запонок или следов, что Садальский их использовал, не было. Конечно, глупо думать, что у него имеется только одна рубашка — к примеру, похищать картину он мог бы и в другом костюме. Я про себя подумала, как бы мне половчее спросить у него про найденную мною запонку, чтобы Садальский раскололся, если, конечно, сия вещь принадлежала ему. Но пока дельных мыслей в голове у меня не было, и я решила действовать по обстоятельствам.

— Здравствуйте, — спокойно поздоровался со мной художник. — Вы мне ведь вчера звонили, так? Татьяна… как вас по батюшке?

— Александровна, — сообщила я. — Приятно познакомиться, Роман Андреевич.

— Проходите, — радушно пригласил он меня. — Где вы предпочитаете беседовать? В зале или на кухне?

— Мне не принципиально, — пожала я плечами. — Разве что попрошу вас продемонстрировать какие-нибудь ваши работы для фотографий. Вы ведь здесь картины пишете?

— У меня есть собственная мастерская неподалеку, — пояснил Садальский. — Если вас интересуют все картины, в том числе и ранние, то я бы вас пригласил туда. В этой квартире у меня тоже есть некоторые этюды, но если их недостаточно, то отправимся в мастерскую.

— Посмотрим, — неопределенно пожала я плечами.

Садальский решил, видимо, что лучше разговаривать с журналисткой на кухне, поэтому пригласил меня туда. Чистые, опрятные и убранные комнаты составляли яркий контраст с беспорядком в доме Огородникова. У Садальского же стены не были измазаны краской, скатерть на столе не была заляпана пятнами от кофе и жирной еды, а на полу — никакой пыли или грязи. Интересно, художник живет один или с супругой или родителями? Если первое предположение верно, то он превосходно умеет поддерживать порядок и явно заботится о сохранности собственных вещей. Может, в душе Роман Андреевич — педант? Судя по всему, он не курит — я не учуяла в квартире запаха табачного дыма, не увидела пачек сигарет на столе и пепельниц. Может, ведет здоровый образ жизни? Увлекается йогой и вегетарианством, а в свободное от практик время пишет картины? Но тогда зачем ему воровать «шедевр» Огородникова? Насколько мне известно, люди, стремящиеся к гармонии и внутренней осознанности, не допускают разрушительных чувств вроде зависти, обиды и гнева. Ладно, посмотрим, что он мне сам расскажет…

Садальский галантно предложил мне сесть на стул и поинтересовался, не желаю ли я выпить чаю или кофе. Я согласилась, и он включил электрический чайник, который закипел довольно быстро. По моей просьбе Роман Андреевич положил в чашку две ложки черного кофе, себе заварил зеленый чай без всяких добавок. Когда напитки были разлиты по чашкам, я решила приступить к своему интервью.

— Читателей нашей рубрики интересуют вопросы, связанные со становлением творческих натур, — начала я. — Скажите, вы учились в художественной школе или училище?

— Художественную школу окончил в детстве, — повторил Садальский уже знакомую мне информацию. — С дальнейшим художественным образованием не сложилось. Я учился на факультете культурологии в гуманитарном институте, позже поступил в художественное училище имени Рериха в Санкт-Петербурге. Увы, не окончил его, хотя учиться мне нравилось, но обстоятельства сложились так, что пришлось возвращаться в Тарасов. Так что после полутора лет учебы училище я бросил, в Тарасове какое-то время работал, потом поступил в декоративно-прикладное училище, но и его не окончил. Тоже учился полтора года, но так как заведение было коммерческим, из-за материальных трудностей пришлось бросить учебу и идти работать. Живопись я никогда не рассматривал в качестве источника дохода — писал картины, а точнее, этюды, только чтобы отвлечься, потому что нравилось. Судьба сложилась таким образом, что я свел знакомство с нашими тарасовскими художниками, среди них у меня появились хорошие друзья. Мы вместе и в Хвалынск на этюды летом ездили, и в другие города. Так и вышло, что я стал принимать участие в выставках и благодаря этому получил членство в тарасовском Союзе художников. Точнее, началось все с того, что я попросту стал посещать Союз художников, чтобы заниматься рисунком. Это было около пятнадцати лет назад. Председателем был покойный (Царство ему Небесное) Федор Иванович Глухов, замечательный человек и выдающийся живописец. Вы наверняка знаете его пейзажи — он очень любил писать Волгу. Федор Иванович и организовал курсы рисунка при Союзе художников, куда мог записаться любой желающий. Иногда он сам проводил занятия, и все ученики стремились попасть на его уроки. У Федора Ивановича имелся настоящий талант к преподаванию. Даже самые скучные и неинтересные вещи вроде начертательной геометрии, построения геометрических тел в пространстве он мог объяснить доходчиво и понятно. Только благодаря ему я полюбил рисунок, который, по сути своей, является основой живописи. Федор Иванович заботился о том, чтобы у нас всегда были модели для портрета и фигуры, приглашал своих знакомых натурщиков и просто людей, которые могли по нескольку часов позировать. Он даже курсы масляной живописи при Союзе организовал. По понедельникам, с семи до десяти вечера, мы писали натюрморты маслом в различных техниках, а летом выходили на пленэры. Ни в одном художественном заведении я не получил столько знаний, как на этих занятиях. Мы все жалели, что живопись преподается только раз в неделю, и Федору Ивановичу приходилось буквально выгонять нас из мастерской по домам — никто не хотел уходить, трех часов было слишком мало… Его смерть — тяжелая потеря для всех творческих людей Тарасова. Я сомневаюсь, что в нашем городе найдется человек, который сможет продолжить дело Федора Ивановича.

— Но сейчас председателем Союза художников является Вольдемар Огородников. — Я плавно перевела беседу на интересующую меня тему. — Как вам кажется, он хороший кандидат для этой должности? Вы ведь знакомы с ним, раз посещаете Союз художников?

— Признаться, я теперь не прихожу туда так часто, как раньше, — со вздохом произнес Садальский. — И не только потому, что сменился председатель, хотя и это сыграло свою роль. Увы, Огородников — не такой выдающийся художник, как Глухов. Я бы сказал, что он совсем не художник. Вольдемар Огородников, в отличие от меня, имеет художественное образование, однако свои способности, которые у него наверняка были, он попросту загубил на корню. Я не понимаю этого человека. Точнее, мне ясны его намерения — стать новатором нынешней живописи, создать нечто новое. Однако в погоне за новшествами он переусердствовал. Если вы видели картины Огородникова, то понимаете, о чем я говорю. Оно, конечно, и хорошо — работать в своем собственном стиле. Однако его работы больше напоминают непонятную мазню, чем картины. И при всем этом Огородников ведь может писать нормальные этюды — я видел его ранние пейзажи и портреты. Выполнены грамотно, реалистично, все на своем месте. Есть и передний план, и дальний, правильно расставлены акценты, тени мягкие и глубокие, передний план — контрастный… В общем, вполне хорошие, зрелые этюды. Но сейчас… Что он сделал со своей живописью! В погоне за эпатажем Огородников начал малевать, как ребенок дошкольного возраста, и при этом он гордится своим придуманным направлением в искусстве! Получается какая-то сказка про голого короля. Кто пытается сказать ему, что его работы — это ужас кромешный, тот, значит, ничего не понимает в искусстве и вообще не разбирается в живописи. Вы уж извините, что я такое говорю о своем, так сказать, коллеге, но Огородников — просто выскочка, а не художник! Все делает напоказ и ведет себя соответствующим образом. Ничего собой не представляет, зато пафоса и самоуверенности хоть отбавляй. И врет постоянно… Не пойму, почему народ из Союза художников не изберет другого председателя, потому как Огородников, если продолжит вести себя так, как раньше, попросту развалит всю организацию!

— Почему? — удивилась я. — Что он такого ужасного делает?

— А то и делает, что ничего не делает! — в сердцах махнул рукой Садальский. — Выставки не проводит, на занятия так вообще, простым языком говоря, забил. Не беспокоится о других людях, не заботится о том, чтобы были модели, преподаватели… Да он, честно говоря, делает все возможное, лишь бы Союз художников развалился!

— Неужели все так печально? — удивилась я.

— Печально — мягко сказано! — воскликнул Садальский. — Я пробовал собрать подписи людей, недовольных Огородниковым, чтобы на его место поставили другого человека, более ответственного и разумного. Конечно, Глухова не вернуть, но председателем должен быть художник, который, во-первых, заинтересован в развитии искусства в городе, а во-вторых, он должен относиться серьезно к своей работе. Огородников же заботится только о себе, о своей выгоде. Он получает деньги за то, что является председателем, и на всех углах кричит о том, какой он замечательный и выдающийся. Я, конечно, не знаю, почему он так делает — скорее всего, это от недостатка уверенности в себе и, как ни парадоксально звучит, от низкой самооценки. Только зачем, спрашивается, придумывать о себе то, чего нет на самом деле? Я бы на месте Огородникова занимался живописью серьезно, стажировался у более опытных художников, копировал бы картины, чтобы научиться грамотно пользоваться цветом и художественными приемами… Работал бы, в общем. А не придумывал себе несуществующих покупателей и поклонников. Если он полагает, что таким образом добьется общественного признания, то ошибается. Чего-то достичь возможно только одним путем — непрерывной работой, трудом, а не созданием видимости собственной значимости. Знаете ведь поговорку? Десять процентов таланта, девяносто процентов труда! А Вольдемар Огородников, даже если у него и имеется талант, в чем я не сомневаюсь, делает все возможное, дабы этот талант не развить, а сгубить! И это очень плачевно. Я ведь вижу, что он мог бы многого добиться, если бы тратил свои силы на работу, а не на бессмысленные развлечения и тусовки. А так — во что он превратил Союз художников? В балаган какой-то! Проводит там не выставки, а пьянки-гулянки, кричит о своем таланте, а на самом деле…

Эх, да ну его, этого Огородникова! Вы уж не подумайте, что я пытаюсь очернить его имя — просто мне очень жаль, что такая замечательная организация, как Союз художников, благодаря его безответственному отношению может развалиться! Я ведь помню, что было при Глухове, и вижу, во что все превращается сейчас, и мне это очень печально наблюдать. А сделать, увы, ничего не могу! Я ведь пытался собрать подписи, чтобы выбрали другого председателя, так знаете, чем дело закончилось? Огородников решил, что я завидую его таланту и положению, устроил настоящий скандал. Обвинил меня в том, что я намереваюсь сам усесться в кресло председателя Союза художников, вот и творю за его спиной всякий беспредел.

На самом деле мне не нужно место председателя Союза художников — я прекрасно понимаю, какая это большая ответственность и что не каждый с ней справится. Но я знаю и другое — у нас в Тарасове есть выдающиеся художники и преподаватели, которым эта должность оказалась бы по силам. И именно такой человек и нужен нашему городу, чтобы искусство в Тарасове развивалось, а не угасало! Огородниковых, конечно, пруд пруди — люди охотно пользуются поговоркой «я художник, я так вижу», и это от того, что они не хотят работать над собой, не хотят приложить усилий. Художником быть — трудная задача, вы мне поверьте. Надо пахать, вкалывать до седьмого пота, а люди этого не желают. Ведь куда удобнее заплатить деньги, получить удостоверение, что являешься художником, выставить свою мазню на выставке и заявить, что ты живописец с необычным видением мира. А кто не согласен — тот не разбирается в искусстве. Так многие поступают. Но есть и художники с большой буквы, которые не платят кучу денег за участие в выставках и не стремятся лишь добиться славы, а занимаются каждодневной работой над собой, трудятся до седьмого пота, не участвуют в развлечениях и пьянках… Вот такие люди, по-моему, достойны уважения и признания.

— А почему же Вольдемара Огородникова выбрали на пост председателя Союза художников? — удивилась я. — Раз он такой, судя по вашим словам, безответственный человек?

— Почему — точно сказать не могу, — пожал плечами Садальский. — Но мне кажется, у него связи имеются. Кто-то был лично заинтересован в том, чтобы Огородников занял пост председателя Союза художников, вот и получилось, что ему кресло незаслуженно досталось. А на деле никому мазня Огородникова не нужна, он за всю свою жизнь ни одной картины не продал!

— Но я слышала, что на его последнюю работу — «Богиня огня» — есть покупатель, — заявила я.

На это художник только хмыкнул.

— И вы этому верите? Как наивно! Видел я эту, с позволения сказать, картину. Да кому такая мазня вообще нужна? Ужас, да и только! Мне лично кажется, Вольдемар Огородников сам этого покупателя сочинил, чтобы значимости себе добавить. А на самом деле никакого покупателя и в помине не было! Расчет его прост: если сказать, что картина — такая необыкновенная, что ее хотят приобрести, то работой кто-нибудь заинтересуется, и появится настоящий покупатель. А дальше — дело техники. Вольдемар вполне может повесить лапшу на уши бедняге, сказать: «Ой, вот вы мне больше всех покупателей нравитесь, вам эта картина будто бы предназначена свыше! Я откажу всем другим и вам ее продам!» Само собой, придется этому бедолаге купить картину — ведь художник-то отказал другим, неловко получится. Это попросту удачный коммерческий ход. Вольдемар таким образом и мазню свою кому-то продаст, и деньги получит.

— Правда? — изобразила я искреннее изумление. — Вот уж не думала…

— Да Огородников — тот еще пройдоха, — вздохнул Садальский. — А на войне, как говорится, все средства хороши. Он же денег хочет, и только. Другой работы у него нет, живет на что — неизвестно. Мне кажется, он спонсора какого-то нашел — скорее всего, какую-нибудь доверчивую состоятельную даму, которая вроде хочет прослыть барышней образованной, понимающей в культуре и искусстве. Вот и наплел ей, что он художник выдающийся, талантливый, но бедный. Непризнанный гений, так сказать. А знаете, как женщины падки до гениев, которых никто не понимает? Мало того, материнский инстинкт просыпается — как же бросить такого замечательного творца и не помочь ему! — так еще и хочется прослыть музой художника. Вроде я тебе платить буду, обеспечивать, а ты меня увековечь в своих творениях, чтобы потом, спустя века, мои портреты в музеях висели! Вот такой нехитрый бизнес, основанный на доверчивости людей. Стыдно говорить об этом, но что есть, то есть…

— Я слышала, что у Огородникова имеется вроде дама сердца, Лена, — сказала я. — Думаете, она его обеспечивает?

— Да что вы, что вы! — замахал руками Садальский. — Вы про Ленку Стрелкову, что ли? Да она сама из нищих, крутится, как может, и в основном живет за счет богатых художников. У Ленки фишка такая — связаться с ныне знаменитым художником да жить на его заработки. Признаюсь, она таким образом и меня подловила. Девка-то она эффектная, красивая, мужики вокруг нее так и вьются. А она глазки вниз опустит, бормочет, что в восторге от картин того или иного художника, строит из себя этакую невинную барышню. Ну и разводит потенциального кавалера на букеты-конфеты, потом — на дорогие украшения, шмотки… В общем, бизнес сей стар как мир. А Ленка в этом отношении — дама талантливая, собаку, как говорится, съела. Прежде чем я ее раскусил, она и с меня солидную сумму денег на себя стребовала. Получилась препротивная история. Я же на ней даже жениться собирался, полагал, что она девушка честная и простая, сразу во всем не разобрался. А потом — вот те раз — застукал ее в объятиях молодого любовника. После-то узнал, что она за женщина, только не пойму, что она за меня взялась. Скорее всего, мое имя на слуху было из-за моего участия в выставках и конкурсах, вот она и решила, что нашла подходящего кандидата. Вот так она из одной койки в другую и скачет, и все по художникам специализируется. Сейчас с Огородниковым, а завтра еще с кем будет. Когда я пытался «дружить» с Вольдемаром, то пробовал его вразумить, рассказать, что Ленка за человек. Но тот даже поссорился со мной, решил, что завидую. Пришлось оставить свое мнение при себе. Признаться, долго он уже с Ленкой возится, только не пойму, почему она его не бросит? Может, тоже поверила, что он гениальный творец? Попалась на его удочку, вот и ждет от него дорогих подарков да колечек. В принципе два сапога пара: и Ленка обманщица, и Огородников пройдоха. Ни ее, ни его не жалко, пусть сами разбираются!

— Да, дела… — протянула я. — Кстати, а вам известно, что та картина Вольдемара Огородникова, «Богиня огня», пропала?

Я вплотную подобралась к краже полотна, намереваясь если не застать Садальского врасплох, то хотя бы увидеть его реакцию. Если он украл картину, то как-то это выдаст, уж я сразу замечу! Однако Садальский показался мне искренне удивленным.

— Да что вы говорите? — округлил он глаза. — Может, кто случайно выкинул ее? На ней же не пойми что намалевано…

— А Огородников уверен, что картину украли, — заявила я. — И думает, что сделали это из зависти либо хотят продать картину и получить солидный гонорар!

— Да кто ж ее купит-то? — хмыкнул Садальский. — Если только пациент психиатрической лечебницы, и то маловероятно. Скорее всего, она либо завалилась за другими холстами, либо по ошибке сам Огородников ее на палитру извел! Шутка, конечно, но украсть это…

— И все же, картина пропала либо вчера утром, либо позавчера вечером, — продолжала я. — Я брала интервью у Огородникова, он находился в состоянии весьма плачевном. Говорил, что это его самая прекрасная работа и он как раз собирался ее продать. А теперь — ни картины, ни денег.

— Да, дела… — протянул Роман Андреевич. — Я же и не слышал о пропаже. Дело в том, что сам я недавно вернулся из незапланированной командировки, из Санкт-Петербурга. Вызвали по рабочим делам, вот я там несколько дней и провел. Вчера только с поезда, поэтому и назначил вам встречу на сегодняшний день. Сами понимаете, целые сутки трястись в вагоне — малоприятно. Вот в Петербург ехать легче — утром поезд отходит с вокзала, ночь спишь, и к двенадцати уже приехал. А обратно — кошмар просто. В шесть вечера только в поезд садишься, ночь кое-как поспишь, а потом — целый день до вечера маешься бездельем! Я всю дорогу своей племяннице завидовал. Она же у меня учится, студентка, и со мной в Тарасов возвращалась. У них там незапланированные каникулы вышли, она и решила домой приехать. Так вот, ей дорога вообще легко дается — она как достанет свое вышивание, так спокойно сидит десять часов подряд и горя не знает. Я уж думал, а не взять ли у нее пяльцы да самому крестики не потыкать иголкой. Представляете, вот веселье соседям по купе было бы — пожилой мужик сидит с бабской забавой! Но в этом поезде и не такое творить начнешь…

Я вполуха слушала рассуждения Садальского о дороге в поезде, про себя думая, что версия о его причастности к преступлению с треском провалилась. Как ни крути, у Садальского — железное алиби, на худой конец можно допросить его племянницу, чтобы убедиться в том, что в период, когда была похищена картина Огородникова, Садальский находился в поезде. Что ж, как бы плохо ни относился Роман Андреевич к Вольдемару Огородникову, а к краже он не имеет никакого отношения.

— А скажите, — перебила я воспоминания Садальского о дороге в поезде, — картина Вольдемара Огородникова, которая называется «Богиня огня», она где-то выставлялась? Вы не в курсе?

— Конечно, он ради этой своей… гм… работы даже выставку персональную устроил, — хмыкнул Роман Андреевич. — Только место, конечно, совсем неважное, но на крайний случай пойдет. У нас в Тарасове есть одна галерея, где при желании может выставить свои работы любой, даже начинающий художник безо всякого образования. Для этого ничего не нужно — ни участия в выставках, ни звания художника, ни денег. Только собственные картины да договор на них. Это выставка-продажа, что уж умалчивать, сейчас там находятся мои этюды. Вы, кстати, можете туда приехать и сделать фотографии, дома-то у меня для этого освещение не подходит, да и в галерее, сами понимаете, картины выглядят намного лучше. Я там выставился только потому, что хочу продать хоть что-то из своих картин, хотя это маловероятно в таком месте…

— А что не так с галереей? — поинтересовалась я.

— Да сами увидите, — усмехнулся мой собеседник. — Она находится в торговом комплексе «Звезда», это на пересечении улицы Мира и Фурмана. Сразу найдете, не заблудитесь.

— Я знаю, где этот торговый комплекс. — Я задумчиво кивнула. — Только разве там есть картинная галерея? Что-то не припомню. Картины вроде продаются рядом с точкой антиквариата, но все остальное — это точки с одеждой и ювелирными украшениями.

— А вы в подвал не спускались, поэтому не знаете, — пояснил Садальский. — То, что вы описали, находится на первом этаже, вам же надо спуститься вниз по лесенке, там найдете три выставочных зала с картинами. Не ошибетесь, если что, там вам подскажет администратор галереи ArtMore — так она называется. Огородников — тот вообще фуршет организовывал в честь открытия собственной выставки, народ приглашал. Надеялся, что люди толпами в галерею повалят, чтобы на его «Богиню огня» полюбоваться да что-то из работ его жутких приобрести. Правда, насколько мне известно, редко когда картины в этой галерее покупаются. Вывески же нет, никто понятия не имеет, что она там находится.

— А почему вывески нет? — изумилась я. — Галерея недавно открылась?

— Лет пять уже существует, — покачал головой Садальский. — А почему нет вывески — вы у администратора спросите или у организатора галереи, который отвечает за выставки картин. Я вот не собираюсь дольше месяца там свои этюды оставлять — не купят за это время, значит, и вовсе не купят. Так, абы куда повесить, что называется… В общем, съездите за фотографиями в эту выставочную галерею, чтобы не торопясь все заснять.

— Хорошо, именно так и сделаю, — кивнула я, намереваясь сразу же наведаться в странное, судя по описаниям Садальского, место. — Не подскажете, выставка каждый день работает? Или выходные есть? В музеях, например, понедельник — нерабочий день.

— Эта галерея открыта ежедневно, с десяти утра до восьми вечера. Даже в новогодние праздники, насколько мне известно. Оно и понятно — торговый комплекс, в дни каникул там наибольшее скопление народа.

— Что ж, спасибо за подробный рассказ и информацию, — поблагодарила я Садальского, допивая уже остывший кофе. — Обязательно сделаю фотографии ваших работ. Думаю, для статьи у меня достаточно материала!

— Только в основном речь в вашем интервью касалась Вольдемара Огородникова, — заметил Роман Андреевич. И правда, я думала, он не обратит внимания на то, что я свела беседу к разговору об Огородникове, поэтому пришлось выкручиваться.

— Ну, потому что я в своей статье собираюсь осветить не только современную живопись, но и отношения между художниками, — нашлась я. — Это читателям будет интереснее всего.

— Скандальная хроника, что ли? — немного презрительно хмыкнул Садальский. — Что-то не хочется во всем этом участвовать…

— Не волнуйтесь, — принялась я успокаивать художника. — Ничего такого жуткого и скандального я писать не буду. Вот, например, вы же рассказывали о том, как уважаете прежнего председателя Союза художников? Об этом я обязательно напишу, это необходимо! А про Огородникова — так, два слова. Я же его картин особо не видела, намеревалась сфотографировать нашумевшую «Богиню огня», а ее украли, вот незадача… Но я напишу о ваших этюдах, не сомневайтесь! Про Огородникова, наверно, вообще только упомяну, а рассказывать не буду. А то читатели решат, что живопись у нас в Тарасове и вовсе вымирает.

— Ну, если таких Огородниковых много разведется, то придется признать вашу правоту, — вздохнул Садальский. — Сам я не претендую на звание художника или мастера — по мне, так надо еще много чему учиться и совершенствоваться. Но мне совершенно не нравится, когда человек, который и кисть-то держать правильно не умеет, кричит на каждом шагу, что он гений. Те, у кого на первом месте собственное «я», обычно ничего собой не представляют, попросту хотят славы и известности. Если бы люди побольше трудились и работали над собой, то у нас в городе живопись бы процветала. Знаете ведь, как раньше было? Человек учился не пять лет, а сейчас и того меньше, а пятнадцать, двадцать! Мог годами рисовать одну гипсовую ногу — до тех пор, пока не освоит это идеально. И только потом он получал следующее задание. Поэтому и художники были замечательные — они ведь столько трудились! А сейчас… Мало того, количество учебных лет посокращали — сейчас ведь появился бакалавриат, учеба — три года и десять месяцев. Ну чему за столь короткий срок можно научиться? Даже куб гипсовый не освоишь, а программа — ого-го какая! Все по верхам, учеба ради корочки. Плюс ко всему всевозможные художественные студии выросли, как грибы после дождя. Человек платит деньги и думает, что педагог за полтора-два часа из него Леонардо да Винчи сделает. Ну куда это годится-то?

— В самом деле? — изумилась я. — По-моему, вы несколько преувеличиваете…

— Ага, как же! — в сердцах махнул рукой Садальский. — Я не говорил бы, если б опыта не имел. Как-то меня попросили вести занятия в одной такой художественной студии, «Живопись для всех» называется. Знаете, на что замахнулись? На академический рисунок! Вроде как курс из двенадцати занятий по два с половиной часа. В воскресенье уроки проходили, для абитуриентов и взрослых. Я сперва думал, что люди придут знающие, которым просто надо что-то дополнительно объяснить и попрактиковаться, потому и согласился. Ну что вы думаете? Прихожу в эту студию, там менеджер — администратор, или как там ее, девчонка сопливая. Ну, лет двадцать пять максимум, на вид и того меньше. Дает мне, значит, программу. Первый урок — куб в пространственной перспективе, второй — шар, третий — натюрморт из гипсовых тел, далее — череп, мышцы, античная голова… Ладно, думаю, посмотрим. И представьте себе, приходят на урок три девочки лет по пятнадцать и одна взрослая женщина. Оказывается, женщина и вовсе с рисунком незнакома, но хочет научиться рисовать портреты, а девчонки мечтают стать мультипликаторами, рисовать японские комиксы и создавать аниме. Я, признаться, слегка опешил. Ладно, думаю, стал объяснять куб. Девчонки сидят с открытыми глазами, в ушах — плееры орут. Тетка эта стала вопросы задавать совершенно не к месту. В общем, я им сразу сказал: «Дорогие мои, я вам буду давать домашние задания. Хотите научиться чему-то — работайте дома, и желательно — каждый день. Непонятно про куб — да сделайте себе муляж из бумаги, вот к следующему уроку вам надо нарисовать этот куб в трех разворотах плюс выполнить задания на штриховку». Девчонки ничего не сказали, а тетка возмущаться начала — и вроде у нее времени дома нет, и за что она деньги платит, раз я домашние задания даю. Ну не понимает человек, что я из нее художника не сделаю, свою голову ей не вкручу. А чтобы научиться чему-то, надо собственные усилия прикладывать, ручками шевелить. Нет, она ушла с видом оскорбленного достоинства и больше не приходила. И вот скажите мне, что это вообще за беспредел творится в Тарасове? С каких это пор живопись стала «для всех»? Какая-то коммерция, ей-богу!

Было видно, что Садальского история с теткой задела за живое — он так и продолжал возмущаться и негодовать. Вначале я его внимательно слушала и даже делала в блокноте какие-то пометки, потом поняла, что мне эта вся история никоим образом в расследовании не пригодится. Дождавшись, когда живописец хоть немного угомонится и я смогу вставить хотя бы слово, я прервала его гневный монолог и проговорила:

— Да, это ужасно… Но мне, похоже, надо бежать в галерею — пока свет удачный, сфотографирую ваши работы.

Конечно, покривила душой — какой там свет, если все небо заволокли серые тучи и ни намека на солнечные лучики не было! Однако Садальский не обратил внимания на мой «ляп» и согласно кивнул.

— Да, конечно, заболтал я вас, вы уж простите старика! Просто о наболевшем выговорился.

— Будет вам, какой вы старик! — заверила его я. — Мне очень интересно вас слушать, только надо еще кучу дел успеть сделать, вот поэтому и приходится прерывать разговор… Еще раз прошу прощения!

— Нет-нет, это вы извините за многословие! — далее наша речь напоминала какие-то китайские церемонии из разряда «ах, простите, нет, это вы меня извините!» Не буду слишком многословной — скажу лишь, что Садальский галантно проводил меня до коридора. В прихожей я затеяла возню — пока надевала обувь, сделала вид, что внезапно что-то нашла на полу.

— Ой, это ваше? — Я протянула художнику блестящую запонку, ту самую, которую обнаружила в квартире Огородникова. — Вот тут валялась, наверно, обронили…

Расчет мой был прост: если все-таки это Садальский каким-то образом похитил картину Вольдемара Огородникова, то запонку он признает. Однако Роман Андреевич ничего не понимающим взглядом уставился на мою находку.

— Что это? — посмотрел он на меня удивленно.

— Запонка, похоже, — пожала я плечами. — Ваша?

— Нет… — Садальский отрицательно покачал головой. — Не моя, точно. Я запонками никогда не пользовался, даже в юности. По мне, так они неудобны. Элегантно, конечно, но я предпочитаю обычные пуговицы.

— Может, кто из ваших знакомых обронил? — пожала я плечами, стараясь придать своему голосу равнодушие. На самом же деле внимательно следила за Садальским — ведь если среди его друзей или приятелей имеется некто, кто носит запонки, у меня появится подозреваемый на роль похитителя картины Огородникова! Однако ответ Романа Андреевича меня разочаровал.

— Ума не приложу, как эта запонка сюда попала. У меня нет знакомых, которые носят рубашки с запонками, да и потом, дома гости нечасто случаются. Даже не знаю, странно…

Я постаралась незаметно спрятать запонку, заговорив Садальского, чтобы тот ничего не заподозрил. А то еще решит, что надо бы оставить запонку у себя, раз она каким-то образом оказалась в прихожей, а я расставаться с уликой не собиралась. Но мои опасения оказались напрасны — художник, проявивший галантность, помог мне надеть пальто и напоследок полюбопытствовал, когда выйдет моя статья. Я пообещала, что непременно сообщу ему и даже подарю выпуск газеты с интервью, на чем мы распрощались как давние друзья, и я направилась в выставочную галерею AtrMore.

Прямо на пересечении двух главных улиц Тарасова — Мира и Фурмана — возвышался трехэтажный торговый комплекс «Звезда». Появился он всего пять-шесть лет назад, и изначально его планировали назвать «Мир». Ведь он находится на улице с одноименным названием. Однако торговый комплекс «Мир» в Тарасове уже имелся, поэтому пришлось придумывать другое название. Название «Космос» тоже не подошло — оно повторило бы название сети спортивных комплексов, и возникла бы путаница. Жители Тарасова ведь привыкли, что «Космос» предлагает абонементы в тренажерные залы и спортивные занятия по разным направлениям, поэтому вряд ли будут рады торговому комплексу с подобным названием. Наверняка бы все думали, что в магазине «Космос» продаются товары для занятий спортом и соответствующая одежда, и были бы крайне разочарованы предлагаемым ассортиментом. Хотя точка со спортивным питанием в комплексе имелась, и, как я поняла, она пользовалась популярностью — куда большей, чем отдел ювелирных украшений и изделий из драгоценных камней. В конце концов, решили назвать торговый комплекс «Звездой» — такого названия больше в Тарасове не было, а значит, покупатели будут валом валить в новый магазин. Наверное, поэтому здесь разместили точки с одеждой и товарами для состоятельных покупателей.

Был здесь и продуктовый супермаркет, отличавшийся богатым выбором товаров и заоблачными ценами, где можно было купить самые экзотические фрукты и дорогие вина, однако особой популярностью он не пользовался. Увы, в Тарасове не так много людей, которые одержимы поиском дорогих качественных продуктов питания — в основном народ гонится за выгодой, намереваясь ухватить что подешевле. По этой причине в торговом комплексе «Звезда» было больше продавцов, чем клиентов. Многие заходили сюда либо за спортивным питанием, либо выпить кофе в точке CoffeLike на первом этаже комплекса. Продавщицы одиноко скучали за стойками, у входа ходил взад-вперед пожилой охранник в форме.

Я зашла в зал и огляделась по сторонам. Как и говорил Садальский, никаких вывесок, указывающих на наличие в торговом комплексе художественной галереи, не было. Напротив закутка с кофе находился отдел молодежной одежды, далее — точка с шубами и куртками, отдел ювелирных украшений… Я подошла к охраннику и вежливо поздоровалась, затем изложила суть своей проблемы.

— Простите, а вы не подскажете, где здесь находится выставочная галерея ArtMore? Где картины висят?

— Вниз по лестнице и направо, — коротко пояснил охранник. — Там табличка с указателем туалета, вот в ту сторону идите и не ошибетесь.

М-да, указатель уборной присутствует, а вот вывески галереи нет. Чудные дела творятся в датском королевстве, что тут скажешь…

Я последовала совету охранника и спустилась вниз в подвальное помещение. Если не знать, что здесь располагается выставочная галерея, можно подумать, что просто так постарались украсить проход к туалету — на стенах здесь висели картины. Сбоку я рассмотрела три холста, однако фамилии художников были указаны другие, не Садальского. Темная работа с какими-то желтыми пятнами именовалась «Подсолнухи» и принадлежала кисти некоей И. Адамовой; декоративная работа по батику называлась «Мой город», и выполнила ее гражданка Н. Соловьева. Нечто непонятное из геометрических фигур и вовсе не имело ни названия, ни фамилии автора. Пока из всех работ мне больше понравился батик — по крайней мере, там было понятно, что изображено, и краски художница подобрала яркие и приятные для глаз.

Слева находились двери в какие-то офисы, как ни странно, закрытые. То ли офисы пустовали, то ли рабочий день сотрудников уже закончился. А может, сегодня у них — выходной день? Так и не получив ответ на свои вопросы, я пошла дальше по коридору и вышла прямо в большой светлый зал, увешанный картинами разного формата. Возле противоположной стены стоял красивый резной столик, на нем лежала большая тетрадь — вероятно, какой-нибудь буклет или книга отзывов.

Я подошла к стене и принялась рассматривать картины. Подписано — Р. А. Садальский, то есть это полотна моего знакомого.

В отличие от огородниковской мазни, работы Садальского показались мне весьма профессиональными — красивые пейзажи, которые не выглядели открытками, а передавали атмосферу времени года. Многие картины были написаны словно в туманной дымке, но мне это даже нравилось. От работ Садальского веяло каким-то спокойствием и умиротворением, они показались мне исполненными внутренней гармонии. Я не считаю себя этаким любителем живописи и ценителем искусства, однако от картин Садальского не хотелось отходить. Вроде незамысловатые пейзажи — заснеженные поля, унылые домики, серое свинцовое небо да ворона на переднем плане, — а почему-то возле картины задерживаешься надолго, начинаешь рассматривать ее и словно погружаешься в мир, зафиксированный на полотне. Да, Огородников незаслуженно обзывал Садальского бездарем — скорее, это Вольдемар испытывал к своему коллеге зависть, а не наоборот. По мне, так пейзажи Садальского были выполнены с куда большим художественным вкусом, профессионализмом и любовью, нежели мазня Вольдемара Огородникова.

Я отошла от пейзажей и прошла по коридору в следующий зал. Здесь тоже висели картины Садальского, однако обстановка тут отличалась от обстановки предыдущего зала. Хотя бы тем, что в углу располагался столик, за которым скучала девушка лет двадцати, даже не поднявшая на меня глаза. Я не видела, чем она занималась, но, судя по всему, что-то увлеченно читала. На столике были разложены маленькие картонки, на которых было нечто нарисовано, стоял календарь и лежал блокнот. Возможно, тоже книга отзывов.

Я оглядела картины — также пейзажи, — после чего решила подойти к столику администратора. Как я понимала, девушка им и была.

Она наконец-то подняла голову и посмотрела на меня. Лицо симпатичное, губы слегка накрашены, волосы черные и длинные, забраны в хвост. Одета в белую водолазку, какой низ — не видно за столиком. Может, юбка, а может, и джинсы. Девушка кивнула мне и проговорила:

— Здравствуйте, туалет находится слева, пройдите в арочку.

— Спасибо, но я не ищу туалет, — улыбнулась я. — Пришла вот на картины посмотреть, ведь тут выставка?

— Да, — голос девушки показался мне слегка удивленным. — Извините, я просто привыкла, что меня люди про туалет спрашивают. Редко кто специально приходит картины посмотреть, а тем более купить. В обоих залах представлены работы нашего тарасовского художника, Романа Андреевича Садальского. Он родился в Тарасове, окончил художественную школу, какое-то время учился в художественных училищах, но так и не окончил их. Садальский участвовал в различных выставках и конкурсах, является членом Союза художников. Любую работу на выставке вы можете приобрести, если что-то понравится, я могу дать номер телефона художника, по которому вы с ним свяжетесь. У меня просто в каталоге цены не на все картины, поэтому лучше об этом поговорить с самим Садальским.

— Какие чудесные у него пейзажи! — восхитилась я. — Странно, почему о вашей галерее ничего не известно? Почему нет вывески хотя бы? Она недавно открылась?

— Галерея здесь уже два года, — возразила девушка. — Признаться, я и сама не понимаю, почему Даша — это моя начальница — так и не заказала вывеску. У нас только это есть. — Девушка кивнула на календарь. Я пригляделась к обложке — и правда, написано ArtMore в круге, а фоном служат какие-то линии. Что-то нерадостно для логотипа галереи…

— И как же люди узнают о вашей галерее? — спросила я. — Нигде же в торговом комплексе не указано, что в подвальном помещении висят картины.

— А так и узнают — по пути в туалет, — усмехнулась администратор. — Помню, как-то две женщины искали уборную, идут по коридору, и одна другой говорит: «Смотри-ка, надо же, как красиво проход в туалет оформили, картинами!» Я со смеху чуть со стула не свалилась!

— Так сделали бы вывеску давно! — пожала я плечами. — Сейчас что угодно можно распечатать, делов-то!

— А я сама не понимаю, почему никто ничего не делает, — вздохнула девушка. — Я здесь всего несколько месяцев работаю, поначалу, когда устроилась, стала инициативу проявлять. Ну, мастер-классы проводила, лекции о художниках. Я же в художественном училище училась, вот и решила, что все ждут не дождутся, когда придет в галерею толковый администратор вроде меня. Но Даша запретила мне даже объявления о мастер-классах вывешивать на дверях комплекса, а когда я принесла плакат — сама нарисовала вывеску, — то и вовсе отругала меня. Хотя, если подумать, что я плохого сделала? Всего лишь на ватмане нарисовала пейзаж Левитана, а в центре написала название выставочной галереи. Начальство торгового комплекса согласилось поставить плакат на мольберт, и люди даже специально спустились посмотреть картины. Я обрадовалась, а Даша потом пришла, плакат убрала и мне выговор сделала. Вроде я суюсь, куда не просят, никто мне плакат делать не поручал, а я тут решила сама дел наворотить. После того случая я и перестала лекции с мастер-классами проводить — мне ведь за это не платят, и никому это не нужно. Поэтому сижу и книжки читаю или рисую, чтобы время поскорее пролетело. Скукотища тут смертная — иногда разве что уборщицы зайдут или охранник. Ну и девчонки с точек наверху, на обед или в уборную.

— Да, невесело… — протянула я. Девушка, видимо, обрадовалась, что к ней зашла хоть какая-то собеседница, и продолжала болтать:

— Мне иногда кажется, что Даша и не хочет, чтобы о галерее кто-то знал. У меня даже мысли такие, может, им кто деньги заплатил на продвижение наших художников, вот они их и отмывают. Но это, конечно, предположение. Хорошо, что здесь камер нет — а то меня бы за такие слова уволили! Хотя и пусть увольняют, не такая это шикарная работа — просто сиди да время проводи. Если не брать сюда какое-нибудь занятие, ну, книги или рисование, так вообще со скуки коньки отбросить можно! Мне иногда даже хочется уборщицам помочь полы помыть — хоть какое-то занятие, а так — сиди с десяти утра до восьми вечера…

— Если тут так не нравится работать, почему же вы не уволитесь? — удивилась я. — Нашли бы место получше.

— Да я же учусь параллельно, а тут график можно со сменщицей составлять, — пояснила девушка. — Мы договариваемся, кому когда выходить удобно, и все! Да и привыкла я тут сидеть, кучу книг зато прочла, и к учебе можно готовиться спокойно. Дома же постоянно что-то отвлекает, то одно дело, то другое, так весь день проходит, а ничего не успеваешь. Здесь — совсем наоборот. Отходить можно разве что в магазин, если еду забыла взять, а все остальное время надо в зале сидеть. Следить, чтобы картины не сперли. Поэтому если я в магазин выхожу, то прошу охранника или уборщицу посмотреть за галереей. Трудно представить, конечно, что кто-нибудь стащит картину, тем более когда есть охранник и девчонки с торговых точек, но все же. Представляете, если Садальского упрут? Я же за всю жизнь не выплачу, у него самый маленький этюд не меньше сорока тысяч стоит! А большие — и вовсе за сто переваливают. Поэтому над картинами я трясусь, как не знаю кто…

Один раз случай был — выставлялась девчонка, самоучка, у нее прикольные работы были. Разные техники, абстракция в основном и что-то из жанра фэнтези. Тут ведь кто угодно может выставиться — только с Дашей надо согласовать. Так вот, она в прошлую мою смену взяла картину, чтобы подарить подруге, а я не записала, ну и забыла. Так потом, на другой день, Даша пришла и спрашивает меня: а где картина с мольберта? Почему подпись есть, а работы нет? А у меня совсем из головы вылетело. Я бегом проверять — и правда, нет картины! Ну все, думаю, пропала я. Хорошо еще, что телефон художницы у меня был — еле дозвонилась ей, а она мне напоминает: забирала же накануне работу. Слава богу, обошлось все, но думаю, я за тот день поседела…

Кстати, выставка Садальского недавно открылась, я все хотела по ней сделать нечто вроде экскурсии. Рассказать о самом художнике, о его пейзажах. Люди его живопись не понимают, просто привыкли, что все должно быть ярко и понятно. Вот и хотела рассказать, почему такие тона он берет, что цвета на картине — сложные, показывают профессионализм живописца, передают настроение. Это ж не так просто — намешать нужный оттенок. Куда проще взять краску из тюбика и, скажем, синькой небо замалевать. А на деле, так чистые цвета и вовсе использовать нельзя, потому что не бывает такого в природе. Вот, скажем, для того, чтобы изобразить голубое небо, надо взять ультрамарин, смешать с голубой ФЦ, белилами и каплю холодного желтого добавить. Только при этом следить, чтобы желтый с голубым не дал зеленого, всего по чуть-чуть. Ну и дальше тому подобное. И про композицию картин тоже рассказать можно было бы — ведь нельзя, скажем, на пейзаже с рекой изобразить на половине холста — небо, а половину — реку. Это считается дурным тоном, надо, чтобы чего-то больше было, либо воды, либо неба. И еще…

— Как интересно! — перебила я словоохотливую девушку-администратора, которая готова была мне рассказать обо всех премудростях живописи, что, признаться, меня совсем не интересовало. — Сразу видно, что вы знающий человек, разбираетесь! Вот только я пришла посмотреть работы художника Вольдемара Огородникова, вы о таком наверняка слышали. Он ведь известный у нас в городе, и мне сказали, что тут его выставка. Но, видимо, я опоздала?

— Да, его картины у нас месяц висели, а потом их забрал сам Огородников, — развела руками девушка. — Вы именно его работы хотели увидеть?

— Ну да… — Я сделала вид, что расстроена. — Особенно его картину «Богиня огня», о ней я читала в газете даже. Что это полотно — новаторство в современной живописи, новый взгляд на искусство. Вот и решила познакомиться с творчеством этого гениального художника.

— На самом деле вы мало что потеряли. — Администратор встала из-за стойки и подошла ко мне. Ее стройные ноги идеально облегали узкие джинсы, а фигуре могла позавидовать любая модель. Правда, обувь не очень соответствовала облику — к джинсам и облегающей водолазке больше подошли бы туфли на каблуках, а лучше — на шпильке, а не потрепанные черные тапочки. Но, наверное, девушка выбрала их из-за удобства — и правда, весь день ходить в туфлях на шпильке нога устанет.

— Садальский намного лучше Огородникова! — заметила девушка. — Лично я считаю, что картины Огородникова — попросту мазня какая-то, он вроде хотел удивить публику. Взял пример с Малевича с его «Черным квадратом», и все! Знаете ведь, как была создана эта картина, «Черный квадрат»?

— Представления не имею, — честно призналась я.

— А вот как. Малевич работал над картиной для какой-то выставки или конкурса. Писал, значит, ее очень долго, но у него не получалось, как было задумано. В конце концов художник разозлился, распсиховался, взял на кисть черную краску и в ярости замазал всю картину. А в тот момент к нему в мастерскую пришел приятель. Ну и увидел холст, на котором сквозь черный проглядывали мазки предыдущей картины. Уж не знаю, что перед этим принял на грудь приятель Малевича, но он воскликнул в восхищении, что это гениально. А дальше — дело техники, художник придумал, что картина носит глубокий философский смысл, что у нее есть подтекст, ну и так далее и тому подобное. Это я в Интернете вычитала, когда к одной своей лекции готовилась. Вот и Огородников решил пойти тем же путем — не намешивать сложные цвета и не продумывать грамотную композицию, а, так сказать, изобрести велосипед. Он же свои полотна не просто кистью с краской закрашивает, а всякими трафаретами краску наляпывает, стекло прикладывает, бумагу скомканную, иногда на обувь краски понамажет — и давай по холсту отпечатки подошвы делать. В общем, на все горазд, лишь бы эффект произвести. А потом выставляет свои «шедевры» как новаторство в современном искусстве. Я про него знаете, как говорю? «За изобретательность — отлично, а за предмет — неуд». Помните, это из «Приключений Шурика», когда экзамен он сдавал? Ну, там студент с забинтованным ухом был?

— Да, конечно, помню, — улыбнулась я. — И что же, эта «Богиня огня» — как «Черный квадрат», не разберешь, что нарисовано?

— Именно, — кивнула девушка. — Мне показалось, Огородников купил по трехлитровой банке красной, оранжевой и желтой краски и решил разом от нее избавиться. Вот и наляпал ее самыми разными способами на холст — как в голову взбрело. Может, одним трафаретом, другим, третьим… А потом объявил свое полотно самой выдающейся работой, шедевром современного искусства и устроил выставку. Постарался ведь, с фуршетом, настоящая презентация! За все время моей работы тут это первый художник, который устраивал по случаю выставки банкет. Он созвал всех своих друзей, знакомых, даже меценат из Англии откуда-то взялся, представляете? Тут впервые в жизни галереи, наверное, такая толпа собралась. Моя смена была, мне, конечно, интересно было посмотреть, как проходят богемные тусовки. Думала, так только в западных фильмах бывает — ну, чтобы господа — во фраках, при галстуках, дамы — в вечерних платьях, все с бокалами стоят, и даже в бокалах — шампанское! Я полагала, начальство торгового комплекса запретит спиртное проносить — вроде как нельзя, покупайте себе детское шампанское или сок. Ан нет, разрешили! Видимо, потому, что Огородников — председатель Союза художников, с ним связываться не хотели. Ну и плюс ко всему реклама торгового комплекса.

— Надо же, как необычно! — поддержала я разговор, а точнее, монолог девушки. — И кто же был на презентации выставки?

— Ой, да куча народа, — махнула рукой администратор. — Я же их всех по именам не знаю. Художники, наверно, из Союза, их жены, подруги… Ну, или просто друзья Огородникова, хотя они, думаю, тоже все что-то рисуют. У нас же в Тарасове — куда ни плюнь, везде живописцы сидят. Кого ни спросишь — одни художники, и все что-нибудь рисуют. Вот, посмотрите!

Девушка извлекла из-за стойки увесистый, толстый каталог, на котором был изображен фрагмент картины «Купание красного коня» и значилась надпись — «Художники Тарасова».

— Вот в этом каталоге — только часть наших живописцев! — пояснила девушка. — Видите, сколько страниц? Вы полистайте, тут и Огородников есть, и Садальский. И еще целая куча художников, а на самом деле их, должно быть, в десять раз больше! Вот только настоящих, хороших — очень мало.

Я интереса ради перелистала несколько страниц каталога. Скупая биографическая справка о том или ином живописце сопровождалась цветными фотографиями его работ и их названиями. Администратор была права: имелись в каталоге и страницы с картинами Огородникова и Садальского. Я повертела книжку в руках и вернула ее девушке.

— Они тут часа четыре праздновали, если не больше! — продолжала та. — Начали в пять собираться, потом — торжественная часть, Огородников, наверное, минут сорок рассказывал, какие у него блестящие картины. Едва ли не про каждый свой холст говорил, по какому поводу, с каким настроением он его писал. И про «Богиню огня» эту такую философию развел — закачаешься. Якобы и первобытную стихию он тут изобразил, и собрал верования различных народов, и культ огненных божеств, и поклонение первобытного человека источнику тепла и пищи, и современное искусство жонглирования огненными поями — это такие штучки на цепях, которые надо поджечь и вращать по-всякому. И его интерпретация любви как огненного чувства, страстного порыва и обжигающего танца… Эх, жаль я на диктофон не додумалась записать — его слова можно школьникам в помощь для сочинений про картины приводить. Такое развел — с ума сойти можно!

— Надо же… — поддакнула я. — И что остальные слушатели? Как отреагировали?

— Ну, как и рассчитывал Огородников, — стали восхищаться, естественно! — хмыкнула девушка. — А кто на выставке, точнее, ее презентации, выскажет свое истинное мнение? Представляете, Огородников тут про глубокие смыслы завирает, а кто-нибудь ему в ответ: «Да что ты, Вольдемар, ерунду всякую городишь? Мазня твоя „Богиня огня“, и только!» Я бы, конечно, с удовольствием понаблюдала бы за скандалом, который за этим последовал бы. Нет, конечно, все с открытыми ртами стояли да восхищались, особенно этот меценат. У него такой акцент забавный — он постоянно говорил на ломаном русском «Прэлэстно, чудэстно», а потом — amazing, awesome, incredible — ну, то есть невероятно, восхитительно по-английски. Даже вроде купить ее собирался, про цену спрашивал. Говорил, что из Англии специально за этой картиной приехал, чтобы ее увидеть. А как увидел — так попросту влюбился, якобы она соответствует его настроению и миропониманию. Он все это ведь без переводчика говорил, на ломаном русском. Если не брать в расчет жуткий акцент и коверкание слов, то этот самый меценат довольно сносно разговаривает, наверно, учился долго.

— И что же, купил он картину? — поинтересовалась я.

Девушка пожала плечами.

— Да, наверное, купил. Я даже не знаю расценок на работы Огородникова — он велел мне давать его номер покупателям, потому что цены на свои картины назначает только он. Думаю, он это устроил для того, чтобы разрекламировать свои работы людям, потому что придет человек, увидит мазню, естественно, покупать не станет — на что ему такое сдалось? А вот если Огородников начнет вещать этому человеку, что его работы — это новаторство в живописи, что таких картин отродясь еще никто не писал и не напишет никогда, то человек призадумается и, может, вывалит кругленькую сумму, чтобы знающим в искусстве прослыть. Такой вот маркетинговый ход.

— Но если посетитель видит, что на картине — непонятная мазня, то зачем он будет звонить художнику? — удивилась я.

Администратор снова пожала плечами.

— Многие это делают интереса ради. Просто видят несуразицу какую-то, им любопытно становится, какой псих это намалевал. Спрашивают меня: а что это вообще такое? Ну я отвечаю — картина художника Вольдемара Огородникова, председателя тарасовского Союза художников. Продается, цена — договорная. Диктую номер телефона — человек из того же самого любопытства звонит Огородникову, и тот — благо язык без костей — начинает ему небылицы всякие про живопись выкладывать… Правда, не знаю, чем все дело с «Богиней огня» закончилось — я до девяти вечера просидела, на час дольше своего положенного времени, а потом попросила охранника, чтобы тот за галереей присмотрел. Не могу же я тут ночевать остаться из-за этих художников! Ну и ушла, вот и все дела. Насколько мне известно, с меценатом этим что-то затянулось — вроде ему уехать пришлось или что-то вроде того, но он собирался специально потом за картиной вернуться. Или у Огородникова что-то случилось, но потом он забрал картину, а недавно и выставку снял. Он за работами приезжал не в мою смену, а в смену другого администратора, моей сменщицы Нади.

Так, мне нужно узнать координаты этой самой Нади, подумала я про себя. Остается только сообразить, как бы половчее вызнать у моей собеседницы номер ее телефона. Надо же, столько времени с ней общаюсь, а даже не узнала ее имени…

Я собиралась было спросить у администратора, как к ней обращаться, однако сделать это не успела. Внезапно зазвонил мой мобильный телефон. Я извинилась перед девушкой и вытащила трубку.

— Здесь, в подвале, плохо ловит, — сказала мне тихо администратор. — Вы наверх поднимитесь, чтобы связь не прервалась!

Я кивнула, взглянув на экран мобильника. Звонил Вольдемар Огородников.

— Да, слушаю. — Я поднесла трубку к уху. На том конце были какие-то помехи, поэтому я последовала совету девушки и направилась к лестнице. Слышимость несколько улучшилась, и сквозь дребезжание я услышала взволнованный голос художника.

— Татьяна? Татьяна Александровна, срочно надо с вами поговорить! Алло, алло!

— Да, слушаю вас! — Я уже поднялась наверх. — Что-то случилось?

— Случилось! — едва ли не прокричал Огородников в трубку. — Я знаю, кто украл мою картину!

Глава 3

Из выставочного центра я вылетела пулей, даже не успев попрощаться с болтливой девушкой-администратором. Охранник проводил меня слегка изумленным взглядом, но я не обратила на него ни малейшего внимания. Я пыталась несколько раз перезвонить Вольдемару Огородникову, но телефон все время был занят. В голове роились тревожные мысли — одна хуже другой. Радовало только то, что горе-живописец жив, раз говорил со мной. Но определенно стряслось что-то странное, невероятное — это сразу было понятно по голосу художника.

Гнала я на максимально возможной скорости, игнорируя все знаки уличного движения. Благо навигатор подсказал, как миновать пробки и заторы, образовавшиеся в это время на главных улицах, иначе я совсем бы извелась, теряя попусту время.

Я припарковалась возле дома Огородникова и набрала номер квартиры художника. Мне открыли сразу же.

Сам Вольдемар стоял в дверях, и вид его был совсем не таким самоуверенным и самодовольным, как во время нашей первой встречи. Его глаза испуганно бегали из стороны в сторону, руки тряслись, точно он только что выпил или не мог справиться с нервным возбуждением.

— Что случилось? — спросила я с ходу.

Огородников дрожащим, тихим голосом проговорил:

— Пройдемте… Сейчас вы сами все увидите… Это… это просто невероятно…

Я, едва сдерживая нетерпение, устремилась за своим клиентом в глубь квартиры.

Следы вчерашней попойки были убраны, и даже полы художник вроде как потрудился подмести. Однако в гостиной по-прежнему царил беспорядок, точнее сказать, интерьер комнаты напоминал кадры из фильма ужасов. На полу — кровавые потеки, рваные клочья исписанных холстов и, как последний штрих ко всему этому грандиозному кошмару, огромный кухонный нож с тяжелой ручкой, воткнутый в центр картины, очевидно, принадлежавшей кисти Огородникова. Приглядевшись, я смогла разглядеть на картине изображение какого-то женского лица.

— Что тут произошло? — изумилась я, наклоняясь над кровавыми пятнами. От них пахло чем-то химическим, и, проведя пальцем по липкому пятну, я поняла, что это не кровь, а всего лишь масляная краска. Что ж, по крайней мере, здесь никого не убили — пострадали только картины художника. Не похоже, что сам Огородников учинил такой беспредел — он слишком трепетно относится к своим работам. Тогда кто мог это сделать? Очевидно, недоброжелатель ворвался в квартиру в отсутствие ее хозяина и подверг жестокой расправе холсты Вольдемара. Однако замок на двери не был взломан, следовательно, преступник пользовался отмычками, либо у него были ключи от квартиры.

По телефону Вольдемар сказал, что ему известно имя похитителя «Богини огня», то есть он застал вандала на месте преступления. Но где же тогда этот психопат, который расправился с картинами Вольдемара при помощи кухонного ножа? И зачем он это сделал? Явно, что это не дело рук Садальского, не стал бы тот уничтожать работы Вольдемара из зависти. Я же видела его картины, потому и сделала вывод, что сам Садальский — человек самодостаточный и гораздо лучше пишет картины, нежели Огородников. Но кто это мог быть?

— Вы сказали, что знаете, кто украл картину, — проговорила я. — И, могу сделать вывод, в курсе, кто учинил этот погром в вашей квартире. Верно я понимаю?

— Верно… — прошептал Огородников, который, видимо, сам был еще в шоке от случившегося. — Она… она ворвалась, как фурия, закричала, что ей все известно, что… Вы бы видели, что с ней творилось!

— Она — это кто? — не поняла я. — Лена Стрелкова?

— Да какая Лена, Лена на такое не способна! — отмахнулся Огородников. — Жанна, это она все… Психопатка, истеричка, ненормальная!

— Стоп. Какая еще Жанна? — удивилась я. — Это еще кто такая? И почему вы о ней мне не рассказывали?

— Я думал, это к делу не относится, — покачал головой Вольдемар Огородников. — А теперь понимаю, что Садальский не крал картину. Это сделала она, Жанна! Она все узнала про Лену и таким образом решила отомстить! Я ведь даже не предполагал, что это она, не подумал на нее! Ох, зачем, ну зачем я с ней связался-то?

— Так, давайте по порядку! — велела я строго. Я ведь ожидала увидеть в квартире Огородникова как минимум чей-нибудь окровавленный труп, а выходит, что пострадали только картины Огородникова, невелика потеря. А вот то, что горе-художник скрыл от меня наличие еще одного действующего лица во всей этой истории, мне совершенно не понравилось. Ладно, если бы эта Жанна была случайной знакомой, однокурсницей по художественному училищу или кем-то в этом роде. Но бывшие сокурсники не приходят в дом своего, так сказать, коллеги, и не подвергают жестокому геноциду его работы! А если учесть слова Огородникова «зачем я с ней связался», можно сделать вывод, что отношения между ним и этой самой Жанной довольно близкие. Лично я считаю, что частному детективу необходимо доверять как личному врачу, и, подобно тому, как пациент рассказывает всю историю болезни, клиент обязан мне рассказать все, в том числе о своих близких знакомых.

— Рассказывайте, кто такая эта Жанна, где живет и как с вами связана! — приказала я сурово. — Если хотите, конечно, чтобы я помогла вам найти картину!

— Найти то, что от нее осталось, — мрачно заметил Огородников. — Жанна Глухова — дочь бывшего председателя Союза художников, Федора Ивановича Глухова. После его смерти она возглавила Союз художников на недолгое время, а потом передала правление мне. Она… ну… как вам сказать, ну…

Замялся как школьник, отметила я про себя. Вслух сказала тоном рассерженной учительницы:

— Теперь уж говорите как есть. Если не хотите жестоко поплатиться за свои недомолвки. Видите, к чему приводит утаивание информации? Сказали бы вы про эту Жанну раньше, возможно, не лишились бы своих холстов, точнее, картин! Может, я бы ее проверила в первую очередь! Она ваша любовница, так, что ли?

— Ну, вроде того, — опустил голову Огородников. — Причем я здесь никак не виноват! Это она начала, первая ко мне стала клеиться! Как отец ее умер, она и взялась мне выставки устраивать, хотя я ее не просил. Ну, раз хочет, то ладно, возражать не буду. Как-то я обмолвился, что и сам готов художникам помогать, тогда она заявила, что не хочет место отца занимать, вроде не для нее это. А я художник опытный, со своим видением, и мне это место больше подходит. Ну я тоже не стал отказываться. А Жанка — она такая, своего не упустит! Решила меня на себе женить, представляете? Я сдуру не стал ее прямо отшивать — ну, неудобно, ради памяти покойного Федора Ивановича, что я буду его дочь обижать? Ей уже почти сорок, дама она взрослая, разумная, кто я такой, чтобы ее жизни учить? Сама во всем разберется. Жанне хотелось кому-то вроде отца помогать — мне кажется, она винила себя за то, что не оказывала ему должной поддержки при жизни, и потому переключилась на меня. Я, как это сказать, под руку попался. Обстоятельства так сложились, ну вы же понимаете! И не подумайте, что я с умыслом каким с ней не разрывал отношения, а то решите, что я через Жанну пост председателя Союза художников занял! Ей попросту некуда деньги было девать, а мне, сами понимаете, и на холсты нужны средства, и на краски, и на материалы… Жить тоже где-то надо и работать! Ну а Жанна хотела кому-то помочь, вот только взамен она требовала, чтобы я только с ней был. Она не хотела пока наши отношения афишировать — до свадьбы. Это она решила все про свадьбу, меня как-то не спросила.

Когда я с Леночкой был еще незнаком, то терпел все это, а после того, как встретил Лену, все переменилось. Я собирался Жанне сказать, что все кончено, только пока не знал как. И тут — такое… Она сама обо всем узнала! Я пытался ей объяснить, что Леночка — моя модель, как художнику без модели-то? Ну, чтобы удар для Жанны не был таким тяжелым. Она ведь в таком состоянии ворвалась — я сразу понял, что выпила что-то крепкое, накрутила себя и вломилась ко мне в квартиру. С ней в таком состоянии разговаривать невозможно. Она меня в сторону отшвырнула, сама в гостиную влетела, откуда-то нож взяла и все тюбики красной краски изрезала. Представляете, в какой она была ярости? Тюбики-то прочные, чтобы их проткнуть, усилие нужно приложить. А она — раз ножом, два, краска — вся на полу, а она схватила со стены холст, стала его кромсать. Это Леночкин портрет. — Огородников кивком указал на картину с женским лицом, в которую был вонзен нож. — Жанна орала, что не только с холстами такое сделает, но и со мной, и с Леной. Она не в себе была, и я думал, она точно меня прирежет. Сам ведь в шоке находился, она все кричала, что сначала все картины с Леночкой уничтожит, а затем и ее убьет. Ну а потом выбежала из комнаты вся в слезах, спустилась вниз и уехала. Я сразу вам стал звонить: а вдруг она и правда до Леночки доберется и прирежет ее?

— Жанна знает, где живет Лена? — быстро спросила я.

Огородников пожал плечами.

— Я вообще не понимаю, откуда ей про Леночку известно! — воскликнул он. — И кто сказал, я старался, чтобы Жанна ничего не узнала… Она же ревнивая, точно Отелло в юбке! Уже считает меня своим мужем, все порывается жить вместе. Я ей говорю, что в квартире постоянно работаю, а когда создаю очередную картину, то мне лучше не мешать и со мной без толку разговаривать. Но ей в последнее время все неймется — настаивает на скорейшей регистрации и совместной жизни. А я ведь Леночку люблю, собираюсь на ней жениться! Жанна и украла картину — если не уничтожила ее, как эту. — Он кивнул на портрет. — Из ревности и мести… У нее ведь и ключи от этой квартиры есть, понимаете? Я сразу на нее и не подумал, думал, она не знает про Лену. Картину она видела, но не знает, кто послужил моделью — поди, уверена, что в образе богини огня я ее нарисовал.

— Говорите мобильный Жанны, адрес ее дома, где она проживает, номер и марку машины, — велела я. — И поскорее, если хотите, чтобы ваша Леночка осталась жива и вообще чтобы не было жертв человеческих, а не просто изрезанных картин!

Огородников продиктовал номер дочери покойного председателя Союза художников и ее адрес. Жанна жила неподалеку от центра города, в нескольких кварталах от здания Союза художников. У нее была машина — темно-зеленый «Фольксваген», услугами шофера дама не пользовалась.

— Ясно, — кивнула я, стремительно выходя в коридор. — Ничего не трогайте, оставьте все как есть. Я вернусь, как только разыщу Жанну. У вас есть предположения, куда она могла поехать?

— Она может либо вернуться домой, либо подкараулить Леночку после работы, — предположил Огородников. — Сегодня Лена позирует в училище, мы собирались вместе после занятий поехать в ресторан… Леночка знает о пропаже картины, пытается меня успокоить. Я тоже поеду к училищу, чтобы помешать Жанне навредить Лене.

Я хотела было запретить Огородникову покидать квартиру, но потом передумала. Хочет — пускай едет, я разыщу Жанну быстрее, чем он дождется ее у училища. По крайней мере, в моем распоряжении просто замечательная программа, встроенная в навигатор, которая позволяет мне отслеживать маршрут любой машины, нужно только знать ее марку и номер. Это относительно недавнее нововведение, которое значительно упростило мне работу. Теперь не нужно впопыхах звонить Кирьянову в отделение полиции и просить выслать группу перехвата, если, конечно, дело не касается поимки преступника, в вине которого я уверена на сто процентов. А вот если мне требуется всего лишь выследить определенную машину, я попросту ввожу ее данные в навигатор, и на карте прокладывается путь следования нужного мне автомобиля и время, в течение которого была совершена поездка.

Я ввела номер машины Жанны в навигатор, и тот тут же выдал мне маршрут ее следования.

Убивать Лену, как я поняла из показаний навигатора, Жанна не собиралась — она поехала прямиком к себе домой. Она бы оказалась там раньше, но по пути женщина останавливалась два раза — один раз возле продуктового супермаркета, а другой — возле аптеки. В принципе ничего странного в ее действиях я не усмотрела — вполне себе обычное дело, человек по дороге домой заезжает за продуктами в магазин, а затем — в аптеку за лекарствами. Может, она решила купить успокоительное — судя по рассказу Огородникова, понервничала в тот день Жанна сильно. Однако я не стала зря терять время, нажала на газ и вскоре уже была у дома, где проживала дочь покойного Глухова.

Я несколько раз позвонила на мобильный Жанны, однако женщина не отвечала. Не ответила она и на звонок домофона, хотя ее машина была припаркована возле подъезда. Смутно чуя неладное, я набрала номер соседней квартиры и на вопрос, кто я и зачем, ответила, что проверяю счетчики в доме.

Я быстро поднялась на шестой этаж, где проживала Жанна Глухова. На звонок никто не ответил, поэтому я достала отмычки и быстро открыла дверь.

Едва я только вошла в квартиру, как почувствовала весьма специфический запах. В нос ударило стойкое амбре: запах алкоголя, судя по всему, вина или портвейна, который смешивался с запахом каких-то лекарственных препаратов, судя по всему, успокоительных. В коридоре валялись наспех брошенные вещи — верхняя одежда и обувь. Я услышала доносящийся из ванной шум воды — может, Жанна решила принять ванну?

Не разуваясь и не снимая куртки, я прошла по коридору в кухню. За столом, на стуле, подперев опущенную голову ладонями, спиной ко мне сидела женщина в легком светло-сером свитере и джинсах. У нее были растрепанные темные волосы, сколотые сзади простой заколкой, а рядом на столе стояла откупоренная бутылка красного сухого вина и наполненный наполовину бокал. Тут же лежала пустая упаковка каких-то таблеток — название я не прочла. Женщина судорожно всхлипывала и ничего вокруг не замечала, изредка прикладываясь к бокалу с вином.

— Жанна? — окликнула я ее. Та обернулась не сразу. Подняла голову, я подошла ближе. Лицо у нее было заплаканное, тушь потекла, а помада размазалась, лоб и щеки украшали красные пятна. При виде меня она нисколько не удивилась, только тихо проговорила:

— Я вас не знаю. Уйдите, пожалуйста, не трогайте меня.

Я взяла в руки пустую упаковку из-под таблеток, прочла наконец название. Жанна безучастно следила за моими действиями. Я положила упаковку на стол.

— Сколько вы их выпили? — спросила я.

Жанна в ответ пожала плечами.

— Всю упаковку? — настаивала я.

Женщина неопределенно кивнула. Я огляделась в поисках воды и стакана, наконец нашла то, что мне нужно — пятилитровую бутыль питьевой воды. Взяла из шкафчика большой стакан, налила в него воду.

— Пейте, — приказала я. — Немедленно.

Жанна посмотрела на меня как-то безразлично и заявила:

— Не хочу я пить воду. У меня есть вино. Оставьте меня в покое.

— Хорошо. — Я пожала плечами. — Только имейте в виду: это снотворное, которого вы выпили целую пачку, в сочетании с алкоголем дает совсем не тот эффект, на который вы надеетесь. Я вас разочарую: от него вы не умрете. В вашем мозгу спустя полчаса произойдут необратимые изменения, после которых часть его отомрет. Другими словами, вы останетесь в живых, вот только будете лежать на кровати, пускать слюни и ничего не соображать. Если у вас есть родственники, они будут за вами ухаживать — кормить через трубочку, переворачивать с боку на бок, чтобы не образовались пролежни, выносить за вами судно. Физиологические функции организма останутся, а вот думать, разговаривать, мыслить вы не сможете. Итак, если вы хотите последующие десять, двадцать, а при хорошем уходе — тридцать лет жить растением, вперед! У вас есть в лучшем случае полчаса, чтобы вывести всю эту гадость из организма, я понятно изъясняюсь?

Жанна снова посмотрела на меня, на этот раз выражение ее лица было не таким безучастным, как раньше. Я понадеялась, что мои слова хоть немного ее напугали.

— Не верю я вам! — заявила наконец женщина. — Вы все это насочиняли только что, чтобы напугать меня! Оставьте меня в покое и дайте спокойно умереть, я больше не хочу жить!

— Оставить — пожалуйста, — пожала я плечами. — Мне лично без разницы, останетесь ли вы дееспособным человеком или превратитесь в лежачего инвалида. Родственников ваших жалко просто — представляете, каково столько времени быть сиделкой! А так — воля ваша, хотите превратиться в овощ — вперед, пейте вино, курите сигареты!

— Вы лжете, — прошептала Жанна. Она уже не плакала навзрыд, глаза ее были широко раскрыты от ужаса. — Это неправда, я вам не верю!

— Почему же тогда так боитесь? — вкрадчиво поинтересовалась я. — Хотя, как вижу, боитесь недостаточно. У меня медицинское образование, я превосходно разбираюсь в фармакологии и знаю, что таблетки, которые вы недавно приобрели в аптеке, абсолютно несовместимы с этанолом, то есть с любым спиртным. А ваше вино — сухое, оно гораздо крепче обычного. Так что любой глоток может оказаться последним в вашей сознательной жизни. Вразумлять вас и настаивать на своем я не собираюсь — просто даю вам выбор. Человек здравомыслящий может найти выход из любой ситуации, какой бы тяжелой она ни казалась. А вот инвалид, у которого не функционирует мозг, зависит от своих сиделок и врачей. Хотя врачи такому человеку уже не нужны — все равно они ничего не смогут сделать. Не думайте, что я ваш ангел-хранитель или кто-то в этом роде — я всего лишь врач и, как говорится, случайно мимо пробегала. Ну а тут — вы. Я вас предупредила, делайте что хотите.

Я сделала вид, будто собираюсь выйти из кухни, но Жанна порывисто вскочила со стула.

— Пожалуйста, не уходите! — взмолилась женщина. — Я… я не думала, что так получится, я не хотела! Я не желаю жить, как вы рассказали, я не хочу быть инвалидом! Я… я просто хотела спокойно умереть, и все! Я устала жить, понимаете?

— Дорогая моя, а вы не думаете, что рассуждаете как последняя эгоистка? — сказала я. — Вы красивая, состоятельная женщина, насколько я могу судить по обстановке вашей квартиры. Не сомневаюсь, что у вас есть положение в обществе, у вас нет инвалидности, целые руки и ноги… А знаете, сколько в мире людей, которые вынуждены приспосабливаться к жизни с жуткими увечьями? Да откройте любую страницу Интернета, введите в поисковик запрос о том, как живут люди со смертельными заболеваниями хотя бы! Безногие женщины участвуют в спортивных состязаниях, старичок с раком желудка находит в себе силы, чтобы вселять надежду и любовь в окружающих, дети с ДЦП учатся в университетах! А вы, женщина, у которой все в порядке со здоровьем, которая не бедствует — вы собрались так запросто отказаться от жизни! Да неужели вам не стыдно?

— Я… я… — Жанна всхлипнула и зарыдала. — Вы правы, да, я… это просто моя слабость, я совсем не подумала… просто я такая одинокая, у меня нет отца, нет друзей, нет семьи…

— Отца не вернешь, я согласна. Но друзей и семью можно завести, вам еще просто не встретился хороший человек, с которым можно было бы связать свою судьбу. Вы из-за чего таблеток наглотались? Пейте, вот. А это — отрава. — Я поставила рядом с Жанной стакан с водой, а вино вылила в раковину. — И залпом пейте, если не хотите, чтобы случилось то, о чем я вам рассказывала!

Женщина послушно осушила стакан, я налила второй. Она пыталась пить залпом, но уже на пятой порции воды со вздохом опустила наполовину пустой бокал.

— Пейте, пейте! — велела я. — Никто не обещал, что будет легко. Но это необходимо сделать, поверьте мне как врачу!

Понятия не имею, насколько несовместимы выпитые Жанной снотворные с алкоголем — я не фармацевт, сразу не определю, — но промывание желудка сделать было необходимо. В таком состоянии Жанне и в голову не придет спрашивать у меня удостоверение врача — она поверит всему, что я ей расскажу. Дальнейшие минут десять проходили довольно однообразно — я наливала стакан воды, Жанна его выпивала. Наконец, посчитав, что я залила в женщину достаточное количество воды, я отправила ее в туалет.

— Два пальца в рот, надавите на корень языка! — проинструктировала я ее. — Постарайтесь сделать это сами, без моей помощи!

Она кивнула и послушно выполнила мои указания. Я услышала весьма характерный звук и вздохнула с облегчением — хорошо, что не придется мне лезть ей в рот самой.

Вернувшись на кухню, я повторила процедуру — заставила Жанну выпить еще литр воды, после чего снова отправила ее в туалет. Я успокоилась только тогда, когда убедилась, что женщина избавилась от всего выпитого и съеденного, а потом выдала ей несколько таблеток активированного угля.

— Будем надеяться, что промывание сделано вовремя, — сказала я ей. — Имейте в виду, если почувствуете головокружение, начнутся галлюцинации — сразу вызывайте «Скорую»! И не медлите, ясно?

Жанна обессиленно кивнула. Выглядела она настолько измученной, словно только что пробежала пятикилометровый кросс. Я решила, что ее состояние — идеальное для допроса, сейчас ей и в голову не придет соврать мне. Обычно после подобных процедур человек вообще ни о чем не думает и выложит самую страшную тайну, если таковая у него есть.

— Несчастная любовь? — Я кивнула на бутылку и таблетки. Жанна сделала утвердительный жест.

— Вы ж не школьница, зачем сразу травиться-то? — удивилась я. — Вроде разумная женщина, как вы, не станет лезть в петлю из-за измены…

— Я… я просто подумала, что моя жизнь больше не имеет смысла… — уныло призналась Жанна. — Я ведь думала, что скоро у меня будет свадьба, что мы с Вольдемаром станем жить как настоящие супруги, может, и дети у нас будут… А оказалось, что все это время он мне изменял с какой-то девкой, и ее портреты писал… Музой ее называл…

— Тяжело, конечно, — согласилась я. — Но помимо этого вашего Вольдемара и другие мужчины есть, на нем же свет клином не сошелся!

— Да, я понимаю, но я так старалась, чтобы он полюбил меня по-настоящему! — всхлипнула несчастная. — Я помогла стать ему председателем Союза художников, обеспечивала деньгами… И при этом я думала, что он любит меня, понимаете? А он только пользовался — таскал мои деньги, а тратил их на любовницу! И даже картину написал, где ее изобразил, я хотела найти ее и уничтожить! Чтобы ему было так же больно, как и мне! Он растоптал мои чувства, наплевал в душу, а я бы уничтожила, изрезала его картину!

— Вы про «Богиню огня» говорите? — предположила я. Жанна кивнула.

— Я думала, он меня изобразил, — сказала она. — Гордилась этим, считала, поэтому это полотно принесло ему такой успех. Мне эта картина больше его других нравилась, я видела ее и на выставке, и у него в доме… А когда узнала, что он Ленку свою запечатлел, мне словно крышу снесло! И ведь если б Игорь Леонидович мне не рассказал правду, я так бы и ходила, точно дура, а Вольдемар продолжал бы меня использовать! Я-то сначала не понимала, почему он медлит с женитьбой — все говорил, что ему работать нужно, что не до семьи и когда он картины пишет, то ни с кем не может в одной квартире находиться! А на самом деле вышло, что квартира, которую он на мои деньги содержит, служит ему для свиданий с этой… с этой куртизанкой! Он ведь и на вечеринку по случаю продажи своей картины меня не пригласил — врал мне, что работает, а Игорь Леонидович сказал, что в это время они развлекались! И Ленку он эту пошел провожать на такси, а меня никогда не провожал!

— Скорее всего, этот Вольдемар — герой не вашего романа, — заметила я. — Вы ведь отомстили ему, изрезали картины, украли «Богиню огня» — теперь он не сможет продать ее…

— Толку-то резать картины, — сказала Жанна. — А «Богиню огня» он наверняка уже продал — я ведь ее хотела уничтожить, но в квартире ее не было. Поэтому месть и не состоялась.

Скорее всего, Жанна попросту не расслышала моего обвинения в краже картины, поэтому я повторила:

— Да нет же, картина не была продана. Ее ведь вы украли, да, Жанна? Отомстить так решили Вольдемару? Успокойтесь, я никому ничего не скажу, мне просто интересно!

— Да с чего вы решили, что я украла картину? — Жанна уставилась на меня ничего не понимающим взглядом. — Во-первых, мне ее незачем держать у себя дома, продавать я тоже ее не стала бы — у меня есть деньги, как вы заметили, не бедствую. Если бы я отыскала эту картину, я на глазах Вольдемара изрезала бы ее ножом и тогда, возможно, была отомщена. Но раз Вольдемар уже пристроил ее, не стану же я искать по всей Англии этого его покупателя, чтобы добраться до картины! Тем более когда она продана, Вольдемару дела до нее нет. Пришлось мне уничтожать другие работы с его любовницей, но это — не то совсем.

Я задумалась. Жанна уверена, что Огородников уже продал свою картину, а значит, к краже она непричастна. Даже если и пропажа картины — дело рук Жанны, она была права: ей доставило бы удовольствие уничтожение еще не проданной работы на глазах художника, а не воровство. Конечно, пропажа холста тоже не слишком порадовала Огородникова, но он хотя бы надеется найти картину. А вот Жанна с удовольствием бы изрезала этюд кухонным ножом, если добралась бы до него.

— Картина Вольдемара Огородникова украдена, — сказала я женщине. — Он так и не успел ее продать. По словам художника, она пропала во время той самой вечеринки, о которой вам рассказывал Игорь Леонидович. После он уже не видел картины.

— Вот и поделом ему! — самодовольно кивнула Жанна. — Само провидение вступилось за мою оскорбленную честь, он получил по заслугам! Кесарю кесарево, так ведь говорят! Если б я знала, то не стала бы покупать это снотворное, просто мне показалось, что удача отвернулась от меня… Я поняла, что сама я никому не нужна — даже Вольдемару, которого любила, нужны были только мои деньги и мое положение в обществе. Меня попросту использовали как какую-то вещь, а когда стала ненужной — выкинули. Понимаете, как это тяжело? В этом мире у меня не осталось ни родных, ни друзей, которые бы рады были общаться со мной просто так, а не из-за выгоды. Нет, все стремятся получить от меня что-то, никто не рассматривает меня как человека…

— Друзья, конечно, важны, семья — тоже, — кивнула я. — Но на них свет клином не сошелся! Попробуйте заняться чем-то, что приносит вам радость, научиться быть счастливой без помощи окружающих. Каждый человек самодостаточен по своей природе, у каждого есть таланты. Ведь существует что-то, приносящее вам настоящее удовольствие? Вот и попробуйте в этом найти для себя успокоение!

— Ага, возьму спицы и стану вязать носочки, — хмыкнула Жанна.

— Ирония — уже хороший показатель, — улыбнулась я. — Не нравятся носки — не нужно их вязать. В конце концов, сходите в салон красоты, пройдитесь по магазинам, накупите кучу красивых вещей… Измените прическу — это даст вам уверенность, которой, как я погляжу, вам не хватает. Ну, или отправьтесь в путешествие — вы же можете позволить себе поездку в другую страну или другой город. Да масса всего существует, вы просто зациклились на этом Вольдемаре Огородникове, но на нем ведь свет клином не сошелся!

— Наверное, вы правы, — со вздохом сказала Жанна. — Я хотела сначала сделать все возможное, чтобы отомстить ему, заставить его страдать и мучиться… Вот только понимаю сейчас, что облегчения мне это не принесет. Месть — холодное блюдо, и от него не становится лучше. Может, мне и правда стоит отвлечься? Прекратить общаться с художниками, потому что они постоянно будут мне напоминать о Вольдемаре. Путешествия… Может, это неплохая идея. Я ведь столько лет не покидала Тарасов, сначала — из-за отца, потом заваливала себя делами… А ведь было бы неплохо съездить на море, поваляться там на берегу, послушать шум прибоя… Да, я глупо поступила, это правда. Тем более что не подумала о последствиях — мешать алкоголь со смертельной дозой снотворного… Я ведь правда не превращусь в… инвалида? Вы же врач, да? Я же избавилась от этих таблеток, верно?

— Все будет хорошо, — успокоила я женщину. Потом вытащила из сумочки пакетик с запонкой и протянула ее Жанне.

— Скажите, вам знакома эта вещь? — спросила я ее. — Здесь нашла, в коридоре. Ваша, наверное, потеряли?

Жанна внимательно посмотрела на запонку, потом перевела на меня ничего не понимающий взгляд.

— Вы говорите, у меня ее нашли? — удивилась она. — Но… я не знаю, откуда эта вещь тут появилась. В последнее время ко мне гости не приходили, только Игорь Леонидович. Может, он обронил? Я ведь запонки не ношу, это мужская… Да и носили их давно, у отца были, но не такие, они у меня в ящике все хранятся…

— А можно взглянуть? — спросила я женщину. Та кивнула.

— Конечно, раз вам это интересно. В конце концов, я ведь не помню, какие точно запонки были у отца, может, и такая имелась. Странно, как она оказалась в комнате, или где вы ее подняли?

— В прихожей, — ответила я.

— Я сто лет вещи отца не перебирала, — пожала плечами Жанна. — Ящик его не трогала, не хочется ворошить прошлое, вспоминать… Это ведь очень грустно и больно… Но если вы хотите, мы вместе можем посмотреть, у него много запонок было, красивых, дорогих… Он умел их носить — они шли отцу, делали его таким… стильным, эффектным, импозантным… Придавали ему обаяние и шарм. Наверное, это даже хорошо, что мы вместе посмотрим эти запонки — одна я не достаю вещи отца, потому что слишком живы воспоминания о нем. Он был замечательным человеком, и, хотя прошло столько лет, я до сих пор не могу смириться с тем, что он ушел.

Жанна встала со стула и направилась из кухни в коридор. Я последовала за ней. Женщина так и не поинтересовалась, откуда мне известно про Вольдемара Огородникова, как я вообще проникла в ее квартиру — похоже, она до сих пор пребывала в состоянии шока и ей было абсолютно безразлично, какими судьбами я здесь очутилась. А может, решила, что я этакий ангел-хранитель, который вовремя оказался в нужном месте, чтобы предотвратить ее смерть. Я не спрашивала у Жанны, что она думает по этому поводу — наоборот, мне было как раз на руку, что женщина ни о чем не подозревает.

Мы вошли в большую гостиную, которая чем-то напоминала парадную залу прошлого века. Мебель была не новая, а старинная, с витиеватыми узорами, однако не казалась потрепанной. Скорее всего, за всеми предметами обстановки тщательно ухаживали — вытирали пыль, полировали поверхности. Единственное, что выглядело современным в комнате — так это светлые обои с изображением полевых цветов. Как ни странно, они были к месту — если бы не такой веселенький узорчик, комната внушала бы противоречивые чувства. А так — хоть какой-то яркий штрих в столь торжественной атмосфере.

— Присаживайтесь на диван, — Жанна кивнула мне на уютную, несмотря на старинные изогнутые подлокотники, софу, а сама подошла к шкафу, стоящему возле окна. Женщина открыла дверцу, вытащила оттуда массивную темно-коричневую шкатулку и заняла место рядом со мной.

— Это шкатулка отца, здесь хранятся некоторые его вещи, письма, даже личный дневник, — пояснила Жанна. — Дневник я никогда не открывала, потому что отец записывал туда свои самые сокровенные мысли, и мне кажется, что нельзя читать такие вещи даже самым близким родственникам. А вот письма к маме я читала — они очень трогательные и печальные. Мама ведь умерла рано, когда мне было два года… Отец очень ее любил.

Женщина доставала разные предметы, принадлежавшие ее отцу, и рассказывала о них. Этой расческой он обычно расчесывался, этой тушью писал свои письма, это его самая любимая кисть, а этот карандаш он использовал для графических зарисовок.

Жанна показала мне даже альбом для набросков — ее отец зарисовывал людей, бытовые сцены, животных. Рисунки показались мне изящными и выполненными с любовью, словно художник сам проживал каждое мгновение жизни, которое пытался зафиксировать на бумаге.

Наконец мы дошли до маленькой шкатулки с запонками. Жанна открыла ее, и я с жадностью вперилась в лежавшие в шкатулке аксессуары. Видя мой интерес, женщина проговорила:

— Отец рассказывал мне историю изобретения запонок — ведь он очень любил их. Знаете ведь, что где-то с середины восемнадцатого века возникли приспособления, которые напоминают современные запонки? Правда, они были инкрустированы драгоценными камнями и напоминали покрытые эмалью монетки, соединенные цепочкой. Тогда запонки были настоящим произведением искусства — на них изображались гравюры, миниатюрные картины. Представляете себе такую красоту? Сейчас-то такое можно увидеть разве что в музее, и только… Запонки отца почти все изготовлены в двадцатом веке, вот только эти две — посмотрите, какая прелесть! — достались отцу от прадеда, и вполне вероятно, они были изготовлены в конце девятнадцатого века.

Жанна продемонстрировала мне две серебряные запонки, украшенные какими-то драгоценными камнями, как мне показалось, аметистами. Впрочем, другие запонки из коллекции покойного художника не уступали им по изяществу и красоте. Однако пары к той запонке, которую я нашла в квартире Огородникова, мне обнаружить не удалось. Пришлось смириться со своим поражением — вор, оставивший запонку на месте преступления, явно не носил аксессуары из шкатулки Глухова.

Жанна продолжала рассказывать о том, какие запонки и по какому случаю надевал ее отец. Он очень внимательно относился к своему внешнему виду и следил, чтобы в костюме все было идеально. Немного странно для художника — ведь для живописца главное — излить душу в творчестве, какой там внешний вид! Вспомнить хотя бы Огородникова в белом медицинском халате. Уж ему точно не до стиля, несмотря на высокое положение в обществе. Интересно, как изменится его судьба, если Жанна откажется быть его спонсором? Насколько я могу судить, пока ни одной картины Вольдемар Огородников не продал, да и вообще, не слишком стремился к постоянным заработкам.

— Вот, пары к вашей запонке нет, — развела руками Жанна. — Может, Игорь Леонидович обронил? Когда ко мне приехал для разговора… Правда, не помню, чтобы он пользовался запонками, но вдруг. Я же не так часто с ним общаюсь, для меня его визит был неожиданностью…

Я задумалась. Да, собиралась ведь наведаться к друзьям Огородникова, которые присутствовали на вечеринке, да все руки не доходили. Пока что я ничего не узнала, кроме того, что ни Садальский, ни Жанна Глухова картины не воровали. Уж не знаю, каким образом Игорь Леонидович мог умудриться вынести холст с «Богиней огня», однако если я пойму, какой был мотив у приятеля Огородникова, то смогу и докопаться до истины.

— Что ж, думаю, мне пора, — сказала я, когда Жанна ставила шкатулку обратно в шкаф. — Пожалуйста, не делайте глупостей, хорошо? Прежде чем что-то совершить сгоряча, успокойтесь и поразмышляйте о последствиях. Не надо совершать поступки в состоянии нервного срыва, очень вас прошу!

— Вы опять правы! — улыбнулась Жанна. — Удивительно, как мне повезло, что вы оказались рядом… Я ведь и не предполагала, что могу остаться инвалидом, в мыслях такого не было… Наверное, вы мой ангел-спаситель, по-другому не скажешь!

— Я рада, если мое вмешательство послужило вам на пользу, — ответила я. — Забудьте этого вашего Огородникова и начните жизнь сначала, он вас не достоин!

— Вы правы, бесконечно правы! — повторяла Жанна. Она прошла на кухню, вернулась, держа пустую бутылку вина.

— Если вас не затруднит, не могли бы вы по пути это выбросить? — спросила она. — Я… я сейчас что-то так устала, чтобы спускаться вниз, а мусорные баки рядом с домом… Не хочу, чтобы это вино напоминало мне о случившемся, о моей глупости и безрассудстве.

— Конечно, — кивнула я, осторожно беря бутылку за горлышко. — Алкоголь — не решение проблемы. Счастья и радости вино не принесет, а временное облегчение и забытье лишь иллюзия, которая развеется на следующее утро.

Глава 4

Игорь Леонидович согласился поговорить со мной без лишних вопросов. Я заявила, что являюсь журналисткой и как раз работаю над статьей, посвященной жизни тарасовских художников. Игорь Леонидович лишь слегка удивился, что я хочу брать интервью у него, ведь он всего лишь любитель, а не профессиональный художник.

— Но о вас как о талантливом живописце отзывался Вольдемар Огородников, председатель тарасовского Союза художников, — сказала я. — А так как Огородников — известный ныне живописец, я и решила побеседовать с вами. Читателям будет интересно узнать о людях, которые занимаются живописью для себя, не оканчивая специализированных учреждений. К тому же многие считают, что быть художником — дело трудное и неблагодарное, так как на хлеб этим не заработаешь, а значит, браться за краски не стоит. Цель моей статьи — доказать, что это не так. Живопись ведь полезна любому человеку, благодаря рисованию снимается стресс и уходит напряжение. Поэтому я опрашиваю людей, которые не являются художниками или дизайнерами по профессии, а занимаются рисованием на досуге, так сказать. Вы ведь адвокат, правильно я поняла?

— Совершенно верно, — подтвердил Игорь Леонидович. — Что ж, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы! Сегодня я абсолютно свободен, поэтому приезжайте в любое удобное для вас время!

Я сообразила, что доеду до дома адвоката быстро, поэтому условилась встретиться с ним через полчаса. Игорь Леонидович продиктовал мне свой адрес, и я завела мотор.

Адвокат и близкий друг Огородникова жил в обычном девятиэтажном доме на седьмом этаже. Я набрала номер квартиры, и спустя пару гудков мне ответил громкий детский голос.

— Это кто? — поинтересовался ребенок.

— Привет, позови кого-нибудь из взрослых, — попросила я юное создание. Однако мой невидимый собеседник не спешил выполнять мою просьбу.

— А я сам взрослый! — гордо заявил он. — А вы кто?

— Я к твоему папе, к Игорю Леонидовичу Трубнову. — Я решила, что имею дело с сыном адвоката. — Он дома?

— Да, он за компьютером, — известило меня чадо. — Вам открывать, да? А то мне говорили, что незнакомым людям открывать нельзя, но это если я один дома, а так у меня и мама, и папа дома, только они заняты.

— Мы с твоим папой некоторое время назад договорились о встрече, — пояснила я. — Поэтому можешь спокойно открыть мне дверь, никто тебя ругать не будет. Ты же не можешь взрослых позвать, если они заняты?

— Ага, не могу, — согласился со мной ребенок. — Тогда они точно ругаться будут, если я отвлеку…

— Вот-вот, — подтвердила я.

Дитя, похоже, признало справедливость моих доводов и открыло дверь.

Я поднялась на лифте на седьмой этаж и подошла к открытой двери в квартиру. Меня встречал довольно симпатичный мальчик лет пяти-шести, одетый в детский комбинезон и рубашку. На меня ребенок смотрел с интересом и одновременно с недоверием и подозрительностью. Однако не успела я поздороваться с юным обитателем квартиры, как услышала шаги из коридора и мужской голос:

— Илюш, иди к себе в комнату, это ко мне!

Стало быть, Игорь Леонидович Трубнов, подумала я про себя. И не ошиблась — вскоре показался и сам адвокат, как я могла догадаться, судя по его внешнему виду и манере держаться. На вид Игорю Леонидовичу было лет сорок — сорок пять и, несмотря на то что он был одет в обычные джинсы и рубашку, выглядел мужчина вполне официально и представительно. Может, все дело в осанке, может, в уверенных движениях и прямом, пристальном взгляде, однако трудно было представить себе более подходящее для него занятие, нежели адвокатская деятельность. Чем-то он напоминал собирательный образ адвокатов из популярных американских фильмов — и не подозревая о его профессии, на ум приходит, что этот человек призван заниматься работой, связанной с законами, Уголовным кодексом и защитой преступников.

Мальчик оглянулся на отца и недовольно заявил:

— Я же дверь открыл! Пап, а кто это?

— Это по работе, — сухо ответил Игорь Леонидович. — Илюш, давай, бегом в комнату мультики досматривай. Мама сейчас суп приготовит и подойдет к тебе, хорошо? Мне надо поговорить с человеком, чтобы никто не мешал!

— Так всегда! — со вздохом посетовал парнишка. — Вечно — «не мешай, не мешай»! А ты мне обещал в выходные в кино сходить и в парк!

— Илюш, в парке сейчас противно и грязно, а в кино смотреть нечего, — технично оправдался Трубнов. — Обязательно с тобой сходим на что-нибудь интересное, как только в прокат выйдет. И в парк пойдем, как только погода улучшится. А теперь иди в комнату, я поговорю с тетей и подойду к тебе! Расскажешь мне, чем серия закончилась!

Ребенок обиженно мотнул головой и нехотя отправился к себе, а Трубнов с улыбкой кивнул мне.

— Вы уж извините, что заминка такая вышла. Мне с работы написали, вот пришлось срочно отвечать, поэтому не успел вам открыть. Проходите, не стесняйтесь!

Я заверила Трубнова, что ничего страшного не произошло, с детьми я превосходно общаюсь и вообще особо никуда не тороплюсь, после чего прошла вслед за адвокатом в прихожую. Коридор выглядел уютным и опрятным — сразу видно, квартира не холостяцкая, здесь проживает семья с ребенком. Полы чистые, на симпатичном половичке выстроены в ряд домашние тапочки, куртки — каждая на своем месте, шапки и шарфы лежат на специальной полочке. Рядом с большим трюмо — расчески и щетки для одежды, ничего лишнего и случайного. Я аккуратно повесила куртку и сняла обувь, влезла в специальные тапки для гостей.

— Давайте пройдем в мой кабинет, — предложил Трубнов. — Я бы вас чаем угостил, но на кухне пока орудует жена. А когда она занята приготовлением обеда, лучше ей не мешать — злится и ругается, что из-за присутствия других людей на кухне ей мало места и все подгорает.

— Конечно-конечно, — закивала я. — В кабинете разговаривать даже лучше, удобнее. По крайней мере, легче записывать.

— Вот и отлично! — с улыбкой заметил Игорь Леонидович и провел меня к двери в комнату. Мы вошли в рабочий кабинет адвоката.

Помещение оказалось маленьким и чистым — ничего лишнего, ни намека на беспорядок. Обстановку кабинета составлял рабочий стол, на котором стоял современный компьютер, стул для работы и удобное мягкое кресло. Войдя, я сразу почувствовала весьма странный, но приятный запах — вроде как табака, но в то же время не привычный запах сигарет. Я удивилась: что бы это могло быть? Не освежитель воздуха, но и не сигары или сигарилы. Однако внимательно осмотревшись, я поняла, что это за аромат. Рядом с креслом стояла маленькая тумбочка с пепельницей и курительной трубкой, возле которой находилась коробка с дорогим табаком. Ах вот оно что! Игорь Леонидович предпочитает не современные сигареты, а трубочный табак. Ну ни дать ни взять Шерлок Холмс, да и только! Должно быть, обдумывает дела своих клиентов, удобно устроившись в кресле и попыхивая трубкой, а дым выпускает колечками. Интересно, как жена относится к тому, что в кабинете у Игоря Леонидовича так накурено? Вряд ли он проветривает комнату, учитывая, что окно прочно закрыто. Супруга наверняка ругается, но поделать с вредной привычкой мужа ничего не может. И на кухне запрещает ему дымить, чтобы не травить ребенка. Скорее всего, Трубнов не впускает сына в свой кабинет, запирается.

— Простите, не спросил, — спохватился Игорь Леонидович. — У вас аллергии на табачный дым нет? Просто я курю иногда у себя в кабинете, поэтому тут запах такой. Я уже его не замечаю, но у постороннего человека с непривычки может закружиться голова.

— Нет-нет, не беспокойтесь! — заверила я адвоката. — Сама являюсь курильщиком со стажем, поэтому ничего страшного.

— Тогда хорошо, — кивнул адвокат. — Если хотите, садитесь в кресло, оно удобнее, чем стул.

Я опустилась на мягкое сиденье, бросила взгляд на трубку Игоря Леонидовича. Весьма изящная, с изогнутым мундштуком и деревянной чашей красно-коричневого цвета. Наверняка из вишни или вереска. Я не особо хорошо разбираюсь в курительных трубках, но знаю, что вересковые трубки требует очень тщательного ухода и правильного раскуривания. Посмотрим, что эта вещица может сказать о ее обладателе…

Я взяла в руки трубку и проговорила:

— Надо же, какая красота! А из чего она?

— Вереск, — подтвердил мои предположения Трубнов. — Я курю ее давно, года три уже.

Стало быть, вересковая трубка. Значит, Игорь Леонидович — человек очень аккуратный и бережливый. Трубка очень хрупкая и капризная, а так как Трубнов курит ее давно и она не имеет горьковатого запаха, значит, ухаживает он за трубкой очень тщательно, чистит ее регулярно. И наверняка, прежде чем раскуривать, тщательно изучил всю информацию касательно вересковых трубок. Значит, он весьма хороший адвокат — иногда отношение к мелочам очень точно характеризует человека. Если Трубнов так заботится о целости и сохранности своей трубки, то наверняка внимательно относится к делам своих клиентов. Мундштук гладкий, без намека на царапинки, чистый и не перепачканный. Делаем вывод — Трубнов курит трубку не для того, чтобы расслабиться, а, напротив, чтобы сосредоточиться. Если бы он брал ее с собой на увеселительные мероприятия вроде вечеринок, наверняка на мундштуке имелись бы трещинки и царапинки — если человек выпьет спиртного, он уже не будет столь аккуратен в обращении с трубкой. И во время занятий живописью Трубнов не курит — иначе на трубке были бы хотя бы микроскопические следы краски. Итого, можно сделать вывод: адвокат — человек здравомыслящий, возможно, педантичный, не склонный к импульсивным поступкам. А учитывая тот факт, что сигаретам он предпочитает более древнее изобретение, можно посчитать, что и запонками он пользуется. И если это он украл картину, то сделал это расчетливо, тщательно подготовившись к преступлению.

Завершив свое небольшое исследование, я положила трубку на место. Порой пользуюсь методом Шерлока Холмса, устанавливая по вещи характер ее владельца. Может, получается и не столь виртуозно, как у великого сыщика, однако зачастую мои предположения оправдываются. Не хочу казаться заумной выскочкой, поэтому о своих умозаключениях никому не рассказываю — предпочитаю сама потом находить доказательства своих догадок и гордиться собственной логикой и сообразительностью.

— Мне о вас рассказывал Вольдемар Огородников, — начала я нашу беседу. — Он отзывался о вас как о своем талантливом ученике, поэтому я и решила взять у вас небольшое интервью. Скажите, как давно вы знакомы с нынешним председателем Союза художников?

— Да лет пять где-то, если не больше, — пожал плечами Трубнов. — Мы с ним крепко сдружились, познакомились на одной выставке современных картин. Я тогда просто интересовался живописью как искусством, изучал, так сказать, теорию. Ну, про жизнь художников, их биографии любил почитать. Собственно, и художественные книги тоже, несмотря на то что я предпочитаю научную литературу. Но есть произведения, заслуживающие внимания: та же самая «Жажда жизни» Ирвина Стоуна, «Луна и грош» Сомерсета Моэма… Конечно, нельзя ожидать от художественной литературы точного следования фактам, зато жизнь этих людей она описывает превосходно.

— И вы, как я понимаю, разговорились с Огородниковым, — продолжила я.

Игорь Леонидович кивнул.

— Да, мы обсуждали одну картину, увы, не помню ее названия. Работа нашего современника, Петра Степановича Лепницкого. Весьма спорное произведение с нарушением всех законов живописи и композиции, в общем, яркий протест по поводу всего, чему учат во всех художественных заведениях. Мне картина не понравилась, но я долго стоял возле нее, пытаясь понять замысел автора. Зачем он вообще пренебрег всеми правилами, для чего было класть на холст совершенно несочетаемые цвета? А Огородников тоже заинтересовался работой Лепницкого. Он встал позади меня и стал вслух рассуждать о том, почему эти цвета расположены именно в такой последовательности. Я поинтересовался у него, что он думает об этой картине. Вольдемар показался мне странным человеком — у него весьма необычная наружность, и я сделал вывод, что вполне вероятно, передо мной художник.

Не ошибся — Огородников живо рассказал мне о современной теории искусства, о новых направлениях в живописи, пояснил, откуда что возникло и на чем базируется. Мне показалось, что Вольдемар — человек интересный, и я продолжил с ним беседу. Наверно, часа два мы ходили по выставке и рассуждали о картинах. Огородников рассказал, что он и сам художник, пригласил к себе в мастерскую посмотреть картины. Я обмолвился, что живописью интересуюсь, но никогда ни в какое художественное заведение, даже в школу, не ходил и изучаю это искусство только теоретически. Вольдемар заявил, что живописи может научиться каждый — достаточно только знать основы рисунка и композиции, а дальше — следовать собственным чувствам и ощущениям. Он даже предложил мне показать технику рисования акварелью и углем, и я согласился.

На тот момент неотложных дел у меня не было, поэтому образовалось немного свободного времени. Я подумал — почему бы и нет, никогда не поздно заняться чем-то новым. Так сказать, для собственного развития. В итоге я стал изредка брать уроки у Огородникова по акварели, и могу сказать, что он замечательный график и акварелист. В технике акварели Вольдемар не экспериментирует, как при работе с масляными красками, потому что рассматривает акварель как подготовительный этап к масляной живописи, а не как самостоятельную технику. Но признаюсь честно, мне его графика импонирует куда больше, нежели живописные работы.

— Вольдемара Огородникова считают сейчас гением современного искусства, — заметила я. Игорь Леонидович кивнул.

— Возможно, я и сам преклоняюсь перед талантом этого человека. Вольдемар Огородников — художник необычный во всех смыслах этого слова. И при этом неординарная личность. Порой с ним бывает трудно общаться, особенно когда у него зреет задумка очередной картины. Знаете, один раз случай был презабавный. Приглашает меня Огородников на урок, так сказать, натюрморт с фруктами акварелью писать. Я к маслу так и не подступал, все акварелью занимался. Ну, прихожу с красками — как он и говорил, приобрел себе дорогую, профессиональную акварель для художников, листы бумаги специальные… Звоню в дверь, никто не открывает. Раз позвонил, другой, третий… Ну, думаю, вышел в магазин за хлебом, так сказать. Решил позвонить на мобильник, потом внезапно дверь мне открыли без всяких вопросов. Вхожу в квартиру — Вольдемар, вид у него полубезумный, в руках измазанная палитра, кисть, с которой на пол крупные капли краски падают, глаза как у пьяного или сумасшедшего. Мне показалось, что вначале он даже меня не узнал. Потом говорит, вроде, здравствуй, а ты что тут делаешь? Напоминаю ему, на урок пришел. А он едва ли не вытолкнул меня из квартиры — приходи потом, занят, пишу картину, иначе отвлечешь, забуду все. Вот вам и урок рисования… Я сперва даже обиделся немного, потом подумал: ладно, что с него взять, с такого творческого товарища… Впредь всегда уточнял, не занят ли он, может ли уделить мне время. Чтобы так впросак не попасть.

— Да, тяжело общаться с творческими людьми! — кивнула я. — Но, несмотря на это, вы дружите с Огородниковым, ведь так?

— Я стараюсь поддерживать с ним хорошие отношения, — сказал Игорь Леонидович. — Хотя признаюсь, иногда он просто невыносим. Даже я, человек спокойный и рассудительный, порой прихожу в крайнюю степень ярости из-за его поступков. Не спорю, возможно, Вольдемар — гений, только, как все неординарные люди, он бывает просто ужасен в общении. Иногда мне кажется, он сознательно ведет себя вызывающе, чтобы эпатировать публику. Я даже какое-то время избегал с ним встреч, потому что устал от его манер и вспышек раздражительности.

Чем-то он напоминает мне Ван Гога — может, Винсент в душе и был человеком добрым, отзывчивым, однако жить с ним было невозможно. Даже родной брат Тео, с которым Ван Гога связывала искренняя, теплая дружба, в конце концов не выдержал и от всей души желал, чтобы Винсент съехал с квартиры. С Вольдемаром — та же самая история. С ним можно пообщаться часок-другой об искусстве, послушать необычную точку зрения, но не более того. Постоянно с ним иметь дело невозможно, уж поверьте мне. Наверно, если бы не возможность у него поучиться, я бы разорвал с ним все связи. А так — стараюсь свести визиты в его мастерскую к минимуму. В последний раз мы встречались на фуршете в честь продажи одной его картины, точнее, заключения выгодной сделки. Это последняя работа, «Богиня огня» называется.

Вы уж простите за откровенность, но я бы посоветовал Вольдемару Огородникову бросить масляную живопись и перейти на графику. Без всяких экспериментов в живописи. У него, скажем, чудесные акварельные зарисовки, близкие к реализму, и мне эти работы нравятся куда больше, чем его холсты. Вы только про это в статье не пишите, ладно? Но скажу вам честно: если бы я не видел акварели Вольдемара, а только смотрел его работы маслом, то счел бы Огородникова вообще лишенным таланта художника. Откровенно говоря, мой Илюшка — и тот лучше нарисует. По крайней мере, понятнее будет. Сын тоже любит рисовать, это, наверно, ему от меня передалось. Но я считаю, что искусство живописи состоит не в том, чтобы работать на публику и кричать о себе: вот, смотрите, какой я редкостный талант и неординарная личность! Нет, картины должны быть понятны человеку, лучше, если они выполнены тщательно и аккуратно, скромно… А такие вещи, вроде «Богини огня», вообще не знаю, кому могут понравиться!

Этот англичанин, который вздумал купить работу Огородникова за бешеные деньги, по-моему, настоящий псих, сумасшедший. Потому что только ненормальному может это понравиться… Да, еще раз прошу, не пишите это в газету, а то если Огородников прочтет, начнет беситься и еще рассорится со мной.

— Хорошо, не буду, — пообещала я. — Но, насколько могу судить, вам и самому не слишком хочется продолжать с ним общение?

— Что верно, то верно, — согласился со мной Игорь Леонидович. — Однако Огородников — весьма влиятельная фигура среди художников Тарасова, и лучше с ним лишний раз не конфликтовать. Так я считаю.

Я подумала про себя, что, несмотря на заявления адвоката о таланте Вольдемара, относится к Огородникову он не так дружелюбно, как казалось раньше. Скорее всего, общается с Вольдемаром из-за того, что тот сейчас — знаменитость, и только. Теперь бы я не прочь услышать подробности о той вечеринке, после которой пропала картина, и выяснить, кому принадлежит найденная мною запонка.

— Да, вы рассказывали, что в последний раз встречались с Вольдемаром Огородниковым на фуршете в честь продажи его работы, — как будто вспомнила я. — Можете рассказать о празднике? Читателям нашей газеты интересно, как развлекается на торжествах тарасовская богема. О чем разговаривают, в каких нарядах приходят…

— Ой, да ничего особенного! — махнул рукой адвокат. — Это так называется — фуршет. А на деле обычная гулянка, не более того. Огородников устроил сабантуй исключительно для своих друзей, пригласил меня, Леночку Стрелкову и Сергея-философа, как мы его прозвали. Ну что там необычного? Встретились, сели за стол, закуски в тарелки разложили, разлили шампанское… Вольдемар сказал, что очень рад удачной сделке, точнее, она еще не состоялась, но договор был заключен. Предложил отпраздновать это событие. Леночка потом говорила, что Огородников — великолепный художник, замечательный человек, Сергей припомнил какой-то философский трактат… Ну а после — еда, питье, Леночка настояла на танцах, правда, танцевала она одна, а все остальные смотрели. Ближе к вечеру мы отправились в магазин еще за шампанским, но, как оказалось, лучше бы этого не делали — Леночка прилично набралась, и пришлось ее провожать до такси.

Мы с Вольдемаром посадили ее в машину, а время было позднее, полночь. Ну и я засобирался, пару кварталов мы прошли с Вольдемаром, разговаривали о живописи, как водится. Потом я пошел к себе домой — жена меня ждала, хоть и сказал ей, что поздно дома буду, она все равно рассердилась. Со мной-то она не пошла, с Ильей сидела, потому что ребенка одного оставлять дома мы не любим. А брать с собой мальчика тоже не вариант — что ему смотреть, как взрослые пьют да едят. Устанет, домой захочет плюс ко всему краской надышится. У Вольдемара ведь, сколько ни проветривай, запах масла и растворителя не уничтожишь, все вещи им пропитаны. Хоть из всех приглашенных я и был самым трезвым, Иринка, супруга моя, все равно обиделась, что так поздно пришел. Конечно, моя вина — я-то обещал раньше быть, да как-то незаметно время пролетело. Несмотря на то что я редко когда без жены выхожу в свет, она все равно обижается. Ревнует еще, вот к Лене стала ревновать, несмотря на то что та с Вольдемаром… Да что с них взять, с женщин — они такие. Надумают себе невесть что, а ты потом крайний…

— Да, это верно, — подтвердила я. — И все-таки фуршет в среде художников — вещь необычная. Дамы, точнее, дама в вечернем платье, мужчины — в костюмах да рубашках с запонками… Вольдемар рассказывал, что вы внимательно относитесь к своему внешнему виду и, как в былые времена, пользуетесь рубашками с запонками, верно?

Игорь Леонидович посмотрел на меня ничего не понимающим взглядом.

— Рубашки с запонками? — изумился он. — Почему вы так решили?

Я вытащила пакетик с найденной запонкой и протянула ее адвокату.

— Вот, вы обронили в квартире у Огородникова, — пояснила я. — Вольдемар попросил вам вернуть, поди, ищете пропажу.

Адвокат внимательно осмотрел аксессуар, повертел запонку в руках, а потом развел руками.

— Какая-то ошибка, — сказал он. — Вольдемар ошибся, уж рубашки с запонками я не носил никогда в жизни. Вообще, мне кажется, сейчас редко кто ими пользуется.

— Как это? — удивилась я. — Но я была уверена, что вы носите запонки! Они же показывают статус, престиж… А вы адвокат все-таки. Раз запонка не принадлежит Вольдемару, значит, она ваша!

— Странный вывод, — заметил Игорь Леонидович. — Но честно вам признаюсь, эту вещь я вижу впервые. Может, Сергею-философу она принадлежит? Или Лена хотела подарить Вольдемару запонки в честь его успеха, но одну потеряла, и поэтому преподнести подарок не удалось. Или вообще, может, запонку потерял кто-нибудь из гостей Огородникова? С чего вообще вы решили, что именно я обронил ее во время того раута?

— Сама не знаю… — Я изобразила растерянность. — Вроде подобные аксессуары подходят больше бизнесменам или политикам. А еще юристам, адвокатам, может, людям творческим…

— Если вам так не дает покоя эта вещица, спросите Лену, — посоветовал мне Трубнов. — Может, я прав оказался и она хотела подарить их Вольдемару? Хотя это только мое предположение… И я вообще не понимаю, что вы так из-за этой запонки беспокоитесь.

Да и не поймете, подумала я про себя. Для вас это — простая вещица, а для меня — улика, вот только кому она принадлежит, пока установить не удается.

— Да вещь-то хорошая, — пожала я плечами. — Вот и хочется отдать ее человеку, который потерял. С одной-то запонкой, что сделаешь? Пара нужна, поэтому вас и спрашиваю.

— Но это точно не мое, — снова повторил Трубнов. — Правда, спросите Лену. С нее станется — купить подарок и не подарить его из-за забывчивости или неловкости.

— Пожалуй, так и поступлю, — кивнула я.

Неожиданно в дверь постучали, Игорь Леонидович недовольно встал со стула и громко проговорил:

— Да, что такое?

— Игорь, ты скоро закончишь? — услышала я женский голос. — У меня все готово, постарайся побыстрее, суп остынет!

— Ирин, я занят! — без всякого раздражения, но твердо проговорил Трубнов. А вот жена его, напротив, выказывала недовольство:

— Как хочешь, конечно, но второй раз я разогревать не буду! И вообще, можешь курить свою трубку поменьше? Уже во всей квартире чад стоит, хоть о ребенке подумай! На меня-то тебе наплевать, сына бы не травил!

Игорь Леонидович открыл дверь и сказал, обращаясь к жене:

— Ириш, а можешь не решать семейные проблемы при посторонних людях? Ко мне журналистка приехала, из газеты. А ты при незнакомом человеке на меня кричишь. Кому это понравится?

Я увидела супругу Трубнова. Довольно миловидная, стройная женщина — непонятно, сколько ей, так как ухаживает она за собой весьма тщательно, — однако все портил разгневанный, сердитый вид. Губы поджаты, глаза мечут молнии. Видимо, совсем она изводит своего мужа, хотя тот держится, старается.

Несмотря на то что недавно Ирина возилась у плиты, она была одета в стильное платье, видимо, домашнее, которое едва прикрывало колени и выгодно подчеркивало изгибы точеной фигуры. Под такой характер больше подходит образ тетки в цветастом бесформенном халате и с волосами, закрученными на бигуди, но никак не ослепительной красотки. Однако мне ясно дали понять, что сейчас в этом доме я — лишняя, поэтому я торопливо начала собираться.

— Мне пора, — пояснила я. — Игорь Леонидович, спасибо огромное за интервью, Ирина, не знаю как по отчеству, благодарю за гостеприимство!

Да, окончание фразы получилось язвительным, с сарказмом, к счастью, ни один из супругов этого не заметил. Игорь Леонидович бросился меня провожать, то и дело извиняясь за прерванную беседу, Ирина удалилась в комнату к сыну. Я поспешила одеться и обуться и покинула квартиру Трубновых.

Что ж, пока я выяснила не слишком много: запонка принадлежит не Трубнову, а кому-то другому. Картину тоже не Игорь Леонидович украл — у него попросту не имелось возможности незаметно вынести ее из квартиры Вольдемара, потому что они вместе провожали Леночку. Не в пакет же с мусором он ее засунул! И не очень крепка дружба между Вольдемаром Огородниковым и адвокатом — тот вроде говорит о нем как о талантливом художнике и в то же время негативно отзывается о его масляных полотнах. Могу поспорить, «дружит» Игорь Леонидович с Огородниковым из каких-то корыстных соображений. Надеюсь, в скором времени мне удастся выяснить, из каких именно…

Поговорить с Леночкой Стрелковой оказалось не так просто, как я думала. В вечер того дня, когда я беседовала с Трубновым, мобильный девушки не отвечал, а Вольдемар Огородников понятия не имел, где находится его без пяти минут благоверная. Мне показалось это странным — как это так, будущая супруга и муза куда-то исчезла, а художнику как будто все равно, что с ней случилось. Любой другой мужчина давно бы запаниковал, вдруг с дамой сердца приключилось несчастье, а Огородников и ухом не ведет!

— Вдруг Лена в беду попала? — спросила я Вольдемара. — На звонки же она не отвечает!

— Да с ней ничего случиться не должно, — заверил меня Огородников. — Скорее всего, она мобильник забыла в училище, а возвращаться на работу ей лень. Завтра утром придет в аудиторию и заберет.

— Лена в училище работает? — уточнила я.

— Да, она завтра с девяти утра до часа позирует для портрета, — ответил Огородников. — Все-таки хотите с ней поговорить? Картину же Жанна украла, наверняка она ее уничтожила…

— Я разговаривала с Жанной, — ответила я. — Вашу картину она не брала, хотя и сказала, что было у нее желание порвать холст. Но Жанна тут ни при чем. Она вообще чуть не свела счеты с жизнью!

— Ха, да Жанка на такое не способна! — хмыкнул Огородников. Мне его тон совершенно не понравился, и я не удержалась:

— Вообще, вы с ней нечестно поступили! — заявила я. — Пользовались ею, как могли, а за глаза обманывали! Это низко и подло!

— Это она вам наговорила? — презрительно спросил тот. — Больше ей верьте! Это она попользовалась мною, потому что я — гений, а она — всего лишь дочка своего отца, которая и кисть в руках держать не умеет! Да она не смогла бы справиться с должностью председателя Союза художников, а я ей помог! Без меня бы все это развалилось! Да она мне по гроб жизни обязана, что я дело ее отца продолжил! И вообще, — закончил он после недолгой паузы, — я вас нанял, чтобы вы нашли мою картину, а не нотации мне читали! А раз вы не можете справиться со своей работой, так и скажите, я найду другого частного детектива получше и поопытнее!

— Вообще-то, в отличие от некоторых, я со своей работой справляюсь! — язвительно прошипела я в трубку, намекая на несостоятельность Огородникова как художника. — И, в отличие от тех же некоторых, не кричу направо и налево о своей исключительности, а просто делаю свое дело!

И, не дожидаясь ответной реплики, я отключилась. Вольдемар Огородников нравился мне все меньше и меньше, и я с радостью бы прекратила поиски его «шедевра», если бы дело не казалось мне столь интересным и запутанным. Бросить расследование означало бы спасовать перед трудностями — ведь пока мне не за что зацепиться. Поэтому, невзирая на мое отрицательное отношение к художнику, я задалась целью докопаться до истины и узнать имя похитителя картины.

Поэтому на следующий день, ровно к девяти утра, я приехала к Тарасовскому художественному училищу. Я не успела расспросить Вольдемара, какой группе Леночка позирует — не хотелось больше с ним разговаривать, — поэтому решила сама найти Стрелкову.

Училище представляло собой трехэтажное длинное светло-желтое здание, которое смотрелось сейчас довольно уныло, возможно, из-за хмурого неба. Будь погода солнечной и ясной, желтый цвет училища мог бы выглядеть нарядно и жизнерадостно, однако в этот пасмурный день он казался грязным и тусклым. В дверях толпились студенты — в основном девушки с большими папками и этюдниками, все как одна с озабоченным видом. То ли у них слишком сложные предметы, то ли учиться мало кому хочется. Обычно всеобщая паника наступает во время сессии, однако сейчас для экзаменов еще рановато, поэтому причин для такого упаднического настроения я не видела. Впрочем, меня совершенно не волнует, что там творится на парах — мне нужно найти Лену Стрелкову и побеседовать с ней.

Я прошла вслед за толпой студенток в вестибюль, на стенах которого висели большие картины, выполненные в реалистичной манере, а сбоку размещалась стойка дежурного. Как я поняла, вход производился по пропускам — учащиеся по очереди прикладывали карточки и входили через контрольно-пропускной пункт. Дождавшись своей очереди, я подошла к охраннику, пожилому мужчине с хмурым лицом, и проговорила:

— Доброе утро. Мне нужно найти Елену Стрелкову, она позирует для портрета, только какой группе, — я не знаю. Не могли бы вы мне помочь?

— Паспорт у вас есть? — безразлично поинтересовался охранник. Я кивнула и вытащила из сумки документ.

— Пройти можете, но ищите вашу Елену Стрелкову сами, я информацией по поводу моделей не располагаю, — заявил мужчина. — В коридоре есть стенд с расписанием.

Я миновала вестибюль, вышла в коридор со светлыми стенами. По обе стороны располагались запертые белые двери учебных аудиторий, стенд с расписанием находился возле кофейного автомата. Я прикинула, что учиться мастерству рисования портрета не могут студенты первого курса — если учитывать тот факт, что обучаются в училище сейчас около четырех лет, можно предположить, что на первом курсе, в первом семестре изучается что-то простое наподобие натюрморта. Сложные вещи вроде портретов начинаются либо со второго семестра, либо со второго курса. Учитывая то, что сейчас у учащихся не закончился первый семестр, нет смысла смотреть расписание первокурсников. Значит, Леночка позирует либо второму, либо третьему курсу.

Немного поразмыслив, я пришла к выводу, что мне нужно смотреть расписание именно второкурсников — если четвертый год отводится на написание диплома, то на третьем курсе проходят фигуру. Ну, или в первом семестре пишут портрет. Все-таки круг поисков заметно сузился — сегодня утром две пары живописи были только у второго курса, а сдвоенный рисунок — у третьего курса дизайнеров. Я запомнила номера аудиторий. И рисунком, и живописью занимались на третьем этаже, в кабинетах под номерами триста один и триста пять.

Я поднялась по лестнице, заглянула в первую от входа аудиторию. В кабинете триста один, как я поняла, занимались рисунком — у студентов на планшетах были прикреплены листы бумаги, все сосредоточенно зарисовывали фигуру какого-то мужчины среднего возраста в средневековом костюме. Лица его практически не было видно за массивным головным убором, напоминающим тюрбан, камзол отличался пышными рукавами, на ногах были высокие сапоги с золотистыми пряжками. Это явно не Лена, подумала я про себя. Я смогла разглядеть рисунок девушки, сидевшей спиной к двери — мне видна была с моего места только натура да эта студентка. На ее листе была намечена фигура сидящего мужчины, и девушка уже начала штриховать фон рисунка. Студентка работала увлеченно, старательно, штриховала спадающие складками ткани очень бережно и красиво. Вдоволь насмотревшись на нее, я прошла дальше по коридору и заглянула в приоткрытую дверь триста пятой аудитории.

На этот раз я смогла разглядеть не позировавшую студентам натурщицу, а работы двух девушек, сидящих спиной к двери. Студентки писали маслом — в руках у них были палитры, а на мольбертах находились холсты с начатыми портретами. Работа, насколько можно было судить по этюдам студенток, пока была в самом разгаре. Девушка, находившаяся дальше от двери, только приступила к прорисовыванию кожи лица, зато та, что сидела поближе, сделала и фон, и практически все лицо целиком. С холста на меня смотрело лицо молодой женщины вполоборота, с бледной, почти прозрачной кожей и выразительными темными глазами. Волосы женщины были черными, за счет чего лицо выглядело едва ли не мертвенно-бледным, однако не болезненным. Напротив, взгляд незнакомки на портрете излучал энергию, словно ей хотелось немедленно вскочить и побежать куда-то.

Художнице удалось не просто прорисовать черты лица модели, но и отразить ее характер, благодаря чему портрет казался живым, несмотря на свою незаконченность. Сейчас хозяйка холста работала над губами — я видела, как она тоненькой кисточкой старательно вырисовывала очертания верхней губы и сглаживала чересчур резкую линию середины рта. Мне не было видно преподавателя группы, однако я сделала вывод, что учитель находился в аудитории, так как слышались его комментарии относительно чьей-то работы.

Наверняка пишут портрет Леночки Стрелковой, подумала я про себя. Что ж, судя по работе студентки, холст которой я рассматривала, дама сердца Огородникова и впрямь чем-то напоминала испанку, хотя бы цветом волос и глаз. Похоже, Леночка и впрямь эффектная дама… Вот только я ошиблась, приехав в училище так рано, — придется теперь ждать окончания второй пары, чтобы побеседовать с девушкой. Что поделать, раз ждать, так ждать. По крайней мере, можно придумать повод для разговора с Леной — я так и не решила, кем представлюсь и как именно буду расспрашивать ее об украденной картине и найденной мною запонке.

Около окна находился «зеленый уголок» с цветами, а вокруг него стояли длинные скамейки. Цветов было много, все они были на удивление ухоженные. Я села возле окна на пустую скамейку, и пышная зелень практически полностью скрыла меня от посторонних глаз. Раздумывая над предстоящей беседой, я тоскливо смотрела на пустой коридор.

Когда сидеть мне уже надоело, внезапно из аудитории живописи тихо вышли две девушки, в одной из которых я узнала художницу, чью работу я видела. Другая студентка была мне незнакома. Первая держала в руках закрытый термос, а другая — кружку. Девушки направлялись ко мне.

Я понадеялась, что меня они не заметят, и затаила дыхание. Девушки уселись на лавочку прямо напротив меня, действительно не заметив мою персону. Разговаривали студентки тихо, однако мне было слышно каждое слово.

— Может, пойдем в столовую? — предложила одна из них, та, у которой была в руках пустая кружка. Одета девушка была в синие джинсы и светло-зеленую толстовку, белокурые длинные волосы ее были забраны в высокий конский хвост. Та, что писала на портрете Леночки губы, отличалась слишком выраженной худобой, и создавалось ощущение, что одежда не соответствует ее размеру и болтается на ней, как на вешалке. Волосы у нее были темные и короткие, они неряшливо торчали в разные стороны, точно их обладательница и не подозревала о существовании такой замечательной вещи, как расческа.

— Не хочется, — пожала плечами худая. — Давай тут посидим, Мишаня не заметит.

— Достал уже, — хмыкнула блондинка. — Псих ненормальный… Только и знает, что орет… «Работайте, опять вы едите!» Сам-то какого лешего посреди пар уходит? Поди, в столовую или к себе в аудиторию, чаек с Серегиным пьет.

— Не обращай внимания, — посоветовала худосочная. — Просто надо его игнорировать и делать что хочется. Поорет и перестанет, на худой конец валерьянки ему в чай подсыплем.

Блондинка прыснула, ее подружка тоже тихо засмеялась. Видимо, девушки живо себе представили, как подсыпают успокоительное в чай преподавателю.

— Будешь макароны? — предложила худая свой компаньонке. — У меня сегодня много, могу поделиться.

— Тебе еще не надоело одними макаронами питаться? — удивилась белокурая. — Ты кроме них хоть что-нибудь ешь? Вообще, существует картошка, рис, гречка… По-моему, уже вторую неделю ты эти несчастные макароны таскаешь…

— Не нравится — не ешь, — заявила худая. — Между прочим, гречка сейчас дорогая, с картошкой возиться долго, а рис продают ужасный. Макароны — самая удобная вещь, сварил — и готово. Дешево и сердито.

— Ну-ну, — хмыкнула вторая. — Ты бы в них хоть сахару добавила, мясо, я смотрю, ты не ешь.

— Да-да, в вегетарианки заделалась, — язвительно хмыкнула та. — Выбирать приходится — или неаполитанскую телесную с грунтом покупать, или мясо. Пока что я остановилась на первом варианте.

— Ладно, давай свои макароны, — вздохнула блондинка, подставляя свою кружку. — Я проспала утром, не успела позавтракать, а сейчас в желудке пусто… Надеюсь, Мишаня сейчас не выбежит и не начнет возмущаться. Мол, «работать надо, вы что, сюда есть пришли?» А я, вообще-то, не робот, мне на голодный желудок живопись не лезет.

Некоторое время подружки сидели молча, я слышала только звуки, с которыми ложки ударялись о стенки посуды. Однако после завтрака возвращаться в аудиторию девушки не спешили — отставив в сторону термос и кружку, они продолжили беседу.

— Надоело мне ее уже писать, — вздохнула блондинка. — Не получается ничего… Не похожа.

— Да ладно тебе, это ж первый наш опыт! — утешила ее худая. — Мне вот больше нравится рисовать портреты пожилых людей — у них такие морщинки классные, их выписывать — одно удовольствие! А молодых — скучно. Лица гладкие, кожа без оттенков почти, не за что зацепиться… Может, повезет, и следующей моделью какую-нибудь бабульку посадят.

— Да не в том дело, — возразила белокурая студентка. — Мне-то без разницы, чей портрет делать. Но Ленку эту писать не хочу. Вот кого угодно буду делать, только не ее!

— Да ладно, почему? — удивилась худышка. — Нормальное у нее лицо, на контрастах можно выехать. Кожа ведь бледная, а если на лоб несколько прядей темных добавить, как живая получится. И в глазах не по одному, а по два блика посадить, тоже выигрышно будет смотреться.

— Я не о том говорю, — сказала девушка. — Как бы тебе объяснить… Не то чтобы лицо мне ее не нравится, наоборот, лицо красивое, даже завидно. Я просто знаю о Ленке чуть больше, чем остальные. Ты Ваську Ефимцева с третьего курса знаешь?

— Нет, — слегка удивленно возразила худосочная. — А кто это?

— Да приятель мой, с отделения дизайна, — пояснила блондинка. — У них Ленка на фигуре стояла. Так он мне про нее такое рассказывал — с ума сойдешь! И после этого всего мне совершенно не хочется ее писать, вообще душа не лежит!

— Заинтриговала! — ответила девушка. — А что она такого натворила? Интересно же!

— Если я тебе расскажу, ты портрет не допишешь! — заявила белокурая. — Сначала работу доделай, а потом про Ленку узнаешь. Так-то у тебя из всей нашей группы лучший этюд головы будет.

— Ну уж нет! — живо возразила худышка. — Говори сейчас, раз начала! И потом, какая мне разница, чем эта Лена занимается? Да хоть бы она наемная убийца, все равно портрет надо написать. Даже интереснее было бы. Задача художника-то какая? Не просто правильно форму головы передать, все черты лица изобразить и светотень передать. Это, знаешь ли, картинка выйдет, а не портрет. А вот характер показать в этюде — сложно. Но без характера голова живой никогда не станет! Я вот когда работаю над портретом, всегда представляю человека — чем он занимается, какой у него характер, какие увлечения… В художке, понятное дело, не станешь модель расспрашивать, поэтому приходится придумывать. Вот Ленку я представила в образе танцовщицы. Знаешь, которая в ресторане на высоких каблуках-шпильках, в огненно-красном пышном платье танго с кавалером танцует. Или восточные танцы — тоже ей подойдет, она ж такая яркая… Когда все это представишь себе, и писать интереснее, и работа только выигрывает!

— Вот и думай лучше, что она танцовщица, — буркнула блондинка. — А Васька мне совсем другое рассказывал. Про кавалеров-то оно верно, вот только не танцует с ними Ленка, а… сама понимаешь, что…

— Да ну? — изумилась худышка. — Она что — проститутка?…

— Вроде того, — презрительно отозвалась белокурая. — Только не на улице клиентов ловит, а богатых и известных художников кадрит. Раскручивает их на рестораны, дорогую выпивку, подарки, деньги из них выкачивает, а как только кого получше себе подыщет, предыдущего «жениха» бросает. Она же и на обнаженке натурщицей подрабатывает, представляешь? И, кстати сказать, с преподавателем обнаженки Ленка в любовной связи состоит! С ней, по-моему, весь мужской преподавательский состав училища переспал! Как она только ухитряется все провернуть так, чтобы никто ничего не узнал… Между прочим, Ленка даже семью одну разрушила, мне Васька рассказывал. Помнишь художника Гихоренко? Мы на первом курсе на его выставку ходили.

— Помню, конечно, — подтвердила худенькая. — Реалист, мастер пейзажа. А что, Лена и с ним роман крутила?

— Ха, крутила! — воскликнула блондинка с явным негодованием в голосе. — Да знаешь, какая история вышла? У Гихоренко — семья, жена и двое детей. Ему уже скоро полтинник стукнет, а жена на десять лет моложе. Дети уже в школу ходят, а Гихоренко своими картинами зарабатывает. Так вот, Ленка сперва втерлась в доверие к его жене и детям, а потом интрижку с самим художником завела. Он за ней бегал, как собачонка, цветы дарил, конфетки-сигаретки… Она жила как содержанка — он ее и деньгами снабжал, и шмотками дорогими. Ленка так его обворожила, что Гихоренко сказал жене, что бросает ее. Та умоляла супруга не ломать семью, подумать о детях, но безрезультатно. Гихоренко развелся с женой, сделал Ленке предложение. А та нашла себе художника побогаче и сделала несчастному ручкой — «адьё, дорогой!» Вот и результат — сломала жизнь и Гихоренко, и его жене с детьми. Хороша, правда?

— Ничего себе! — изумилась худенькая. — Я и не думала, что она такая…

— И не только с Гихоренко она так! — продолжала белокурая. — Кого ни возьми из тарасовских художников, она со всеми подряд романы крутит! И с Садальским она шашни водила, и еще бог знает с кем… В общем, та еще дамочка… И нам ее писать надо. Вот она у меня и не получается, потому что не хочется такую мерзостную девку рисовать! Я после обхода холст с ней загрунтую и новый этюд писать буду. Не хочется, чтобы эта Ленка мне глаза мозолила.

— Да уж… Малоприятная особа… — согласилась вторая девушка. — Но знаешь, я с ней работу оставлю. Просто постараюсь ее характер передать. И даже, может, назову этот этюд как-нибудь… «Развратная женщина», например? А что, неплохо было бы! Я, конечно, не художник, но можно было бы так попробовать…

— Ну-ну, удачи! — хмыкнула блондинка. — Войдешь в историю за счет этого портрета! И будут про тебя искусствоведы писать что-нибудь вроде: «Она писала падших женщин, все деньги тратила на краски, а питалась недоваренными макаронами ради живописи».

— Почему это — недоваренными? — удивилась худышка. — Вроде они нормальные были, макароны мои.

— Потому что готовить ты, если честно, не умеешь, — вздохнула блондинка. — И макароны тебе удаются намного хуже, чем этюды. Ты их не только не доварила, но и посолить забыла. Ладно, не переживай, все равно мы их уже съели. Я никому не расскажу об этом, успокойся!

— Нормальные макароны! — обиделась худенькая. — Я же тоже их ела!

— Потому что ты привыкла питаться не пойми чем! — заявила белокурая. — Вот что. Ты меня угостила своим завтраком, тогда после живописи во время обеденного перерыва пойдем в столовку. Я за тебя заплачу, не беспокойся! Хотя бы поешь по-человечески, а то потому ты и худая такая, что еду нормальную не покупаешь, питаешься всякой гадостью. Закажем хоть обед человеческий, идет?

— Да ладно тебе! — запротестовала девушка. — Зачем ты будешь за меня платить? Я и дома поесть могу, и совсем я не голодаю…

— Не голодаешь, успокойся, — заверила ее подруга. — Считай, что я тебя пригласила. Не в ресторан и даже не в кафе, а всего лишь в нашу столовую! Просто дружеские посиделки, или «постоялки», если народу будет полно. И не думай, что я тебя там отблагодарить за твои ужасные макароны хочу или помочь бедствующей художнице. Дудки, мне просто скучно одной, без компании есть. Ну что, соглашаешься?

— Ладно, согласна, — развела руками худенькая. — Давай тогда в кабинет вернемся, а то Мишаня заметит, что мы вдвоем вышли, еще крик поднимет, рассердится. В туалет же с термосом и кружкой не ходят, верно?

— Да ну его к лешему! — махнула рукой блондинка. — Но ты права, а то мы тут уже минут двадцать торчим, если не больше. Лучше не нарываться. Хотя эту Ленку жуткую целых полторы пары еще писать надо, с ума сойти…

Девушки встали с лавочки, по-прежнему, не замечая меня, и направились обратно в аудиторию. Я же осталась на своем месте, глубоко задумавшись.

Итак, мне повезло случайно подслушать разговор двух учениц с курса живописи, которые в настоящее время пишут портрет Лены Стрелковой. И то, что я о ней услышала, характеризует пассию Огородникова далеко не с самой лучшей стороны. Красивая девчонка выбрала самый простой способ заработка, то есть совращает состоятельных мужчин-художников и спокойно живет за их счет. А позирует удовольствия ради. Может, ей нравится смотреть потом на свои портреты. А может, таким способом следующего кандидата в любовники подыскивает? Тоже возможно. Пока сидит, глазками в преподавателя стреляет, а после пар сводит с ним более близкое знакомство. Что ж, совсем неплохо — и работать не нужно пять дней в неделю, и деньги всегда есть, и дорогие шмотки… В общем, хорошо устроилась барышня, ничего не скажешь. Вопрос еще в том, почему она выбирает для своих «жертв» именно художников, ведь в большинстве своем работники искусства — люди небогатые, а Лена умудряется выискивать каким-то образом богатых живописцев.

А может, художники — просто ее «фетиш»? Ну нравится ей крутить романы именно с живописцами, а не с политиками или бизнесменами. Или у нее типаж, который привлекает только портретистов и пейзажистов? Или ей кажется слишком простым делом совратить олигарха — их-то пруд пруди, а вот поди сыщи богатого да гениального живописца!

Ладно, что толку сейчас гадать — лучше подожду удобного случая да побеседую с этой барышней лично. Я-то из нее всю информацию вытащу, меня ей обдурить не удастся!

Близился конец пары — часы на моем мобильном телефоне показывали без четверти одиннадцать. Я помнила, что в расписании говорилось, что первая пара заканчивается в одиннадцать часов пять минут. За короткую перемену вряд ли мне удастся завязать знакомство с Еленой — придется дожидаться часа дня. Журналисткой представляться не буду — может, сказать ей, что я хочу поработать моделью и нуждаюсь в консультации опытного человека? Тоже не слишком хороший вариант. Леночка может побояться конкуренции и отказаться со мной разговаривать. Тогда с кем Лена не побоится откровенничать? Точно, назовусь ей преподавателем художественного кружка для взрослых и попрошу побыть моделью у меня в студии. От дополнительного заработка она не откажется — как я понимаю, девица денежки любит, тратит их направо и налево на себя любимую. А чтобы меньше думала да подозревала, предложу заоблачную плату. Скажем, двести долларов за несколько часов. Такую «таксу» беру я за день работы, и это немало. Конечно, многовато, но посмотрим по обстоятельствам.

Мои размышления прервал звук открываемой двери. Выходили из триста пятой аудитории, однако на сей раз не студентки. В коридор вышла сама Лена.

Тощая художница «с макаронами», как я прозвала про себя девушку, весьма точно изобразила модель — на портрете она уловила особенности внешности Елены, и я сразу же узнала натурщицу. Копна густых черных волос, угольно-черные огромные глаза, как у персонажей аниме, ярко-красные губы, идеальная стройная фигура — вылитая топ-модель, да и только. Неудивительно, что мужчины ради такой красотки запросто бросают свои семьи и готовы на все, лишь бы Леночка обратила на них свое царственное внимание. Остается вопрос: почему она выбрала Огородникова на роль своего нынешнего почитателя? Может, потому, что он неожиданно обрел известность? Скорее всего, вряд ли тут речь шла об искренних чувствах девушки.

Леночка подошла к скамейке, на которой сидела я, и, так же, как и студентки, не заметила моего присутствия. Оказывается, комнатные растения — весьма неплохая маскировка, уже для третьего человека я остаюсь невидимкой. Может, все потому, что подружки были увлечены разговором, а все внимание Леночки занимал телефонный звонок? Красавица говорила по мобильному телефону взволнованным голосом.

— Да, поняла. Я постараюсь через час приехать… Хорошо, спасибо, что позвонили.

Она закончила разговор, поднялась с лавочки и зашла обратно в аудиторию. Однако минут через пять-семь вышла оттуда — с верхней одеждой и сумочкой. Похоже, планы Леночки поменялись, она не собиралась оставаться на вторую пару. Что же стряслось, по какой причине девушка спешно покидает училище?

Она заспешила к лестнице, я подождала, когда она отойдет на достаточное расстояние, и поднялась со скамейки. Хорошо, что вещи я не сдала в гардероб — пришлось бы спускаться туда и терять время, а это могло привести к тому, что я упущу Елену из виду.

Лена на ходу набирала какой-то номер на мобильнике, и спустя минуту я услышала ее голос:

— Алло, здравствуйте. Любую машину на угол Бельинской и улицы Мира, к Тарасовскому художественному училищу. Едем на проспект Литовского. Да, областная клиника номер три. Хорошо, буду ждать…

Я быстро обогнала Лену на лестнице, чтобы успеть к своей машине. Мне нужно посмотреть, какой автомобиль подъедет за девушкой, чтобы проследить за ним. Областная клиника номер три… Там-то что Лена забыла?

Я пулей вылетела на улицу и уселась за руль своей «девятки». Лена покинула здание чуть позже, остановилась возле улицы Бельинского и вытащила из кармана пачку сигарет. Мне было прекрасно видно, как она подносит к сигарете зажигалку, закуривает, выпускает облачко дыма. Даже за курением Леночка выглядела словно фотомодель — стильное пальтишко, шапочка-берет, сумочка… Одежда идеально подходит к ее внешности, и сигареты нисколько не делают ее вульгарной, а, напротив, добавляют шарма и обаяния.

Где-то через четыре минуты подъехала белоснежная «Ауди», я запомнила номер автомобиля. Вбила комбинацию в навигатор, настроила режим слежки за машиной. Теперь я могла быть уверена, что не потеряю такси из виду, даже если застряну в пробке или каким-то образом отстану от машины.

Однако в это время никаких заторов не было, и до областной больницы мы добрались менее чем за час, несмотря на то что находилась она на другом конце Тарасова. Я знала, что в этой клинике огромное количество корпусов и в ней лежат пациенты с самыми разными патологиями — начиная с заболеваний сердца и заканчивая психическими расстройствами. Среди всевозможных отделений можно было заблудиться, поэтому я подождала, когда такси Леночки остановится и девушка выйдет из него, чтобы проследить за ней.

Я всегда считала себя замечательным мастером маскировки — когда требуется, могу запросто смешаться с толпой и даже при отсутствии мест, где можно спрятаться, передвигаюсь незаметно для того человека, за которым слежу. Поэтому Леночка меня не заметила, впрочем, она и не оглядывалась. К тому же на территории клиники сейчас находилось много народу — скорее всего, родственники пациентов, которые шли навестить больных, и персонал, перемещавшийся из одного корпуса в другой. Больница была окружена высоким забором, въезд преграждался шлагбаумом, однако на контрольно-пропускном пункте никого не просили предъявить паспорт — люди проходили беспрепятственно.

Прямо по центру, равноудалено от корпусов, возвышалась маленькая церквушка с золотым куполом. Леночка шла прямо к церкви, и я, немного поколебавшись, двинулась за ней. В конце концов, откуда мне знать, зачем девушка приехала в эту клинику? Может, никого она не навещала, а целью ее была именно эта церковь? Поэтому я решила отслеживать все ее перемещения.

Девушка подошла к лестнице, ведущей в храм, три раза перекрестилась. Поднялась по ступенькам, открыла дверь и вошла внутрь. Спустя секунду то же самое сделала и я, затворив за собой тяжелую коричневую дверь.

Внутри храм был небольшой и мало чем отличался от остальных церквей города. Как водится, у входа — церковная лавка, по центру алтарь, по обе стороны от которого — иконы Христа, Богородицы и святых. Слева от алтаря — бак со святой водой, рядом с ним стойка поминовения усопших.

За прилавком с церковными товарами стояла пожилая продавщица, и Леночка встала в очередь, намереваясь что-то купить. Всего в церкви находилось помимо нас еще три прихожанки — одна покупала свечи, две другие стояли возле икон Богоматери и Николая Чудотворца. Я встала за Леночкой, она по-прежнему не обращала на меня никакого внимания. Продавщица уныло отдавала сдачу полной женщине, а затем спросила Леночку, что та хочет купить.

— Две свечки, пожалуйста… Вот те, по двадцать пять рублей… — тихо попросила девушка и протянула продавщице сторублевую купюру. — Сдачи не надо.

Я внимательно осмотрела товары. Свечи в церкви стоили пять, десять, пятнадцать и двадцать пять рублей. Леночка взяла две самые дорогие свечки, а сдачу забрать не пожелала. О чем это может говорить? Может, она внезапно осознала неправильность своих поступков по отношению к другим людям и решила раскаяться? Тогда зачем ехать на другой конец города, в церковь при больнице, когда рядом с училищем имеется храм? Стало быть, у Лены кто-то из родственников болеет, поэтому она и зашла в церковь по пути к больному. Но почему Огородников ничего не рассказал мне о том, что у его дамы сердца кто-то лежит в больнице? Как он мог об этом не знать? Или решил, что меня об этом извещать не полагается, вот и скрыл такую подробность, равно как и наличие у него богатой покровительницы в лице Жанны? Нет, не понимаю я Вольдемара. То ли он не заинтересован в поиске своей картины, то ли настолько глуп, что не хочет сообщать мне важную информацию относительно возможных подозреваемых. Надо бы еще раз с ним поговорить по душам, не нравится мне все это, ох как не нравится…

Леночка отошла от прилавка, я тоже попросила две свечки. Краем глаза я наблюдала за девушкой — та поставила одну свечку около иконы Николая Чудотворца, а другую — у большого образа Богородицы. Как мне показалось, икона Богоматери в этом храме была самой красивой и самой почитаемой — возле нее останавливались все посетители церкви. Леночка довольно долго стояла перед этой иконой, опустив голову вниз и что-то шепча одними губами, а Богородица задумчиво и печально смотрела на нее всепрощающим взглядом.

Наконец девушка отошла от иконы и направилась к выходу. У дверей она обернулась, трижды перекрестилась и вышла из храма. Я поставила две свои свечки возле образа Богоматери и двинулась вслед за Леночкой.

Глава 5

Ближе к полудню погода улучшилась, на улице стало уже не так уныло и промозгло, как утром. Небо расчистилось, и на золотом куполе церкви заиграли солнечные зайчики. Надо же, наверное, впервые за несколько недель установилось такое приятное осеннее тепло, словно природа внезапно вспомнила, что осень принято называть золотой, а не серой и дождливой.

Однако Леночка, казалось, не замечала ни солнца, ни чистого голубого неба — понурив голову, она быстро шла по дороге к двухэтажному длинному корпусу. Надпись на табличке гласила «Шестнадцатое отделение», и девушка направилась к входу в больничный корпус.

И вот тут я стушевалась. Если Лена навещает кого-то из своих родственников, ее, ясное дело, пропустят. Но что делать мне? С собой у меня не имелось никакого поддельного документа о том, что я являюсь врачом или медсестрой, из знакомых у меня в больнице никто не лежал. Сказать, что я пожаловала к господину или госпоже Стрелковой? А если Леночка навещает человека с другой фамилией? Может, она успела сменить свою девичью, и даже если больной — ее отец или мать, вполне вероятно, что они носят другую фамилию.

Леночка поднялась по лестнице и нажала на звонок, а я осталась стоять неподалеку. Вскоре дверь открыла пожилая санитарка или медсестра в больничной униформе, Леночка что-то ей сказала, и девушку пропустили внутрь, закрыв за ней дверь. Я решила было идти напролом и попытаться проникнуть в корпус — в принципе можно сказать, что я мечтаю устроиться работать санитаркой или медсестрой, хочу побеседовать с главным врачом или намереваюсь проконсультироваться по поводу своей больной бабушки (тети, дяди, далее по списку). Однако немного подумав, я отказалась от подобной идеи. Даже если мне повезет и санитарка или уборщица в данный корпус действительно требуется, скорее всего, меня отправят в отдел кадров или в кабинет главного врача. А тем временем Леночка может покинуть корпус, и я выпущу ее из поля зрения. Нет, лучше посижу тут на лавочке, покурю спокойно и дождусь свою подозреваемую, а далее буду действовать по обстоятельствам.

Леночка не выходила из корпуса долго — прошло по меньшей мере минут сорок, а ее все не было. Пока я сидела на лавке в тени клена, почти распрощавшегося со своими узорчатыми листьями, мимо меня проходили люди — самых разных возрастов, с самой разной скоростью передвижения. Одни казались задумчивыми и усталыми, другие — печальными или расстроенными. Единственное, что их всех объединяло, — это отсутствие радости на лицах и потухшие, разочарованные взгляды. Словно они утратили последнюю надежду и не верят ни во что хорошее. Одна я отличалась от прочих посетителей корпуса — ведь у меня здесь не лежит родной или близкий мне человек.

Наконец дверь корпуса открылась, и я увидела Леночку, медленно спускавшуюся по лестнице. Вид у нее был изможденный и уставший, точно за это время она полностью утратила все свои силы. Девушка, как ни странно, пристально взглянула в мою сторону и направилась к той самой лавочке, на которой я сидела. Я даже не успела удивиться такому повороту событий, как Лена, остановившись напротив меня, спросила измученным голосом:

— Кто вы и зачем за мной следите? Что вам от меня нужно? Не делайте вид, что случайно здесь оказались. Я видела, как вы выходили из училища, а потом шли за мной в церковь и к корпусу. Глупо отпираться, рассказывайте начистоту!

Отлично, решила действовать напрямую и выложила все свои козыри. Что ж, хочешь начистоту — пожалуйста. Твой выбор.

— Частный детектив, Татьяна Иванова. — Я вытащила свое удостоверение и помахала перед Леночкой. — Вам тоже отпираться бесполезно, я все знаю про вас и Вольдемара Огородникова, а также о вашей связи с Садальским, а заодно и с Гихоренко и другими художниками. Кроме того, мне известно, что вы похитили картину Вольдемара Огородникова, которая называется «Богиня огня». У меня имеются все доказательства и улики. Единственное, что вы можете сделать, дабы облегчить свое положение, так это рассказать мне, зачем вы украли работу и где она находится. Как вы наверняка знаете, чистосердечное признание облегчает вину. Итак, будем рассказывать? Или вызывать оперативную группу?

На лице Леночки не промелькнуло ни удивления, ни испуга. Она лишь медленно покачала головой и проговорила таким же усталым голосом:

— Вызывайте кого хотите. Хоть оперативников, хоть снайперов, хоть террористов. Нет у вас никаких улик и доказательств — картина мне не нужна и красть ее я не крала.

— Но связи с художниками вы отрицать не станете? — предпочла я не давать Леночке повода почувствовать себя хозяйкой положения. — Вы используете состоятельных живописцев, живете за их счет, временами подрабатываете моделью для студентов. Богатенькие художники на все готовы, только бы вы были с ними, а вы нагло пользуетесь своей внешностью и разрушаете чужие семьи! Этого-то вы отрицать не будете?

— Нет, не буду, — безразлично пожала плечами девушка, по-прежнему стоя напротив меня. — А разве является преступлением любовный роман между мужчиной и женщиной? Спят они со мной не под дулом пистолета, я никого не заставляю! И проституцией не занимаюсь, можете проверить по своим базам! Если, конечно, вы та, за кого себя выдаете!

— Я вас не обманываю, — спокойно заявила я. — И все же, объясните: почему именно художники? Почему вы не совращаете бизнесменов, политиков? Мне кажется, найти богатого живописца — задача весьма непростая. У вас что, страсть к художникам, что ли?

Леночка не отвечала. Она села на лавочку рядом со мной, достала сигарету и элегантно закурила. По-прежнему не говоря ни слова, девушка уставилась на выпускаемый ею дым, словно разглядела в нем что-то чрезвычайно интересное, заставившее ее позабыть и обо мне, и о моих вопросах. Я посмотрела на лицо Леночки. Из больших, широко раскрытых глаз внезапно робко выкатились две слезинки и упали на воротник пальто. Девушка словно не заметила этого, не вытерла слезы рукой, не достала платка. Просто сидела молча и курила.

— Лена… — тихо проговорила я. — Скажите, в шестнадцатом отделении… Там кто-то из ваших родственников, да? Вы к нему ездили?

Лена, по-прежнему молча, кивнула. Немного подождав, она проговорила:

— Моя мама… она там… опухоль головного мозга, а это не лечится…

Возникла неловкая пауза, которую прервала сама девушка.

— Она совсем меня не узнает, не помнит, хотя я к ней приезжаю так часто, как могу. Мне приходится врать Вольдемару, чтобы он ничего не узнал, приходится скрывать… Врачи все пробуют и пробуют новейшие препараты, вкачивают в нее лекарства, ставят системы… Эта клиника — единственная в городе, куда я смогла положить маму за очень высокую плату. Когда это с ней случилось, я пробовала устроиться сразу на несколько работ — посменно работала официанткой, ночами — уборщицей, но денег все равно было слишком мало, а здоровье мое не выдержало. Я обращалась за помощью к отцу — он ушел от нас, когда мне было десять лет. Женился на другой женщине. Он художником был, но его картины никто не покупал и жил он за счет этой своей новой жены. Я ему рассказала, что маме нужно дорогостоящее лечение, что у меня нет денег оплачивать ей лекарства, саму клинику… А он попросту закрыл дверь прямо перед моим носом. И тогда — тогда я решила ему мстить. Я узнала, что у него есть приятель, известный живописец, который выставляется не только в Тарасове, но и в столице, и за рубежом. У него — семья, жена и ребенок, дочка. И я подумала, что отомщу отцу, разрушив семью его друга. Я никогда не была наглой, но человек всему учится. Я заставила художника влюбиться в меня, требовала с него ювелирные украшения, которые потом сдавала в ломбарды и получала за них деньги. Естественно, я не рассказывала ему о матери… А потом — жестоко бросила его. Ну и после как-то само собой стало получаться, что я крутила романы с известными художниками, получала от них деньги, а после — бросала. Сперва я делала это из-за злости и обиды на отца, а потом… Потом я привыкла так жить. Я использовала этих людей, мне казалось, что они виноваты в том, что моя мама так тяжело болеет. Можете считать меня чудовищем, но мне ни капли не было жаль этих мужчин, ведь они похожи на моего отца как две капли воды. Я испытывала по отношению к ним только злобу и ненависть, такую же, какую испытывала и испытываю к отцу. Вот только маме это не помогает — улучшение так и не наступает, с каждым днем все хуже и хуже…

— И Вольдемара Огородникова вы тоже собираетесь бросить? — спросила я.

Лена кивнула.

— Собираюсь. И брошу. Потому что Огородников — подлец. Он, по сути своей, поступает точно так же, как и я, вот только деньги, которые он выкачивает из Жанны, идут на удовлетворение его прихотей. Он думает только о себе, ему наплевать на других людей. Заботится только о том, как бы получить славу, признание и деньги. Брошу его я — найдет себе другую любовницу, что ему будет? Наверное, Огородников — самый отвратительный тип из всех, кого я встречала. Не считая моего отца. По сути дела, я всего лишь восстанавливаю справедливость — как он относился к другим, то же и к нему вернется. Не думайте, что я оправдываюсь — мне совершенно безразлично, что вы обо мне подумаете. Для меня на этом свете существует только один человек, которого я люблю, — это моя мама. Ради нее я готова на все — все, что угодно, только бы она выздоровела, только бы к ней вернулась память и она начала узнавать меня.

— И поэтому вы похитили картину Вольдемара Огородникова, — проговорила я. — Решили одновременно и отомстить ему, и продать ее какому-нибудь ценителю искусства, чтобы получить деньги на лечение матери.

— Послушайте, я вам уже сказала, что картину я не воровала! — воскликнула Лена. — Сколько раз повторять можно? Я вообще к этому отношения не имею! Да и зачем мне это? Вы видели работы Вольдемара? Да кто их купит-то? Это же мазня мазней, студенты-первокурсники в училище и то гораздо лучше рисуют! А это даже живописью назвать стыдно!

— А Вольдемару вы совсем другое говорили, — заметила я. — Вовсю восхищались его талантом, называли его гением…

— Естественно, — пожала плечами девушка. — Я всем художникам говорю, что восхищаюсь их гениальностью. Когда женщина сообщает мужчине, что поражена его необыкновенными способностями к чему бы то ни было, она сразу становится в его глазах и ослепительно-красивой, и поразительно умной, и вообще достойной всяческого обожания. А если дело касается художников, писателей, поэтов, то их надо хвалить как можно чаще, тут не переборщишь. У них самомнения — воз и маленькая тележка, они не терпят конкуренции и ненавидят своих коллег. Вот подумайте сами, а разве есть у Вольдемара Огородникова настоящие друзья? Он считает меня своей девушкой, адвоката Игоря Леонидовича и Сережку, моего однокурсника, — верными друзьями. Только на деле все совершенно иначе. Я Огородникова презираю и ненавижу, Игорь Леонидович хочет за счет положения Вольдемара устроить собственную выставку графики и акварели, а Сереге просто жить негде, и ему нужна только квартира Огородникова, чтобы перекантоваться. Вот увидите, холода наступят — Сережка начнет так Вольдемара уважать и преклоняться перед ним, что тот к себе его подселит, квартирантом сделает бесплатным. Сейчас-то Сережа может и со своими приятелями-бомжами перекантоваться, а как зима завернет — начнет искать, где холода пережить. Он, по сути дела, тоже паразитический образ жизни ведет, как вы и про меня думаете. Если у человека есть жилье и можно у него вписаться, Сережа с ним общий язык находит, дружбу заводит. А нет вписки — нет и дружбы. Снимать за деньги Сергей квартиру не желает, а зачем? Весь Тарасов ему — хорошие знакомые, кто-нибудь да предложит перекантоваться… Только Жанка, которой Вольдемар лапшу на уши вешает, искренне в него влюблена. И чего, спрашивается, она в нем нашла? Вот ее мне по-человечески жаль, только узнай она обо мне, так сразу возненавидит. Я же не смогу объяснить ей, что Огородников мне совсем не нужен.

Я посмотрела на Лену. Она сейчас не выглядела такой потерянной и бесконечно уставшей, как после выхода из корпуса. Напротив, рассказ ее заметно взбодрил — она охотно выговаривалась мне, совершенно не заботясь, стану ли я ее осуждать и порицать или нет. Думаю, пожелай я прервать беседу с ней, девушка бы не обратила на это ни малейшего внимания, а так и продолжала бы изливать мне душу. Временами она останавливалась, наверно, чтобы собраться с мыслями, но уже через несколько мгновений возобновляла свой монолог.

— Думаете, мне самой нравится моя нынешняя жизнь? — продолжала Лена. — Ни капли! Я не получаю от жизни удовольствия, иногда я хочу, чтобы это у меня была опухоль мозга! Мне абсолютно не нужна ни красивая внешность, ни успех у противоположного пола… Я никогда по-настоящему не влюблялась, никогда не встречала человека, с которым бы мечтала создать семью. С десяти лет — когда ушел отец — я стала считать мужчин подлецами, которые только используют всех ради своих целей. И сама, представляете, такой стала! Посмотрите…

Внезапно Лена кивнула в сторону, и я повернула голову. Сейчас солнце светило еще ярче, чем раньше, и купол маленькой церквушки сверкал, точно огромный золотой камень. Создавалось ощущение, что от него на небо разливается золотистый ореол и само небо приобретало от этого яркий золотой оттенок.

— Красиво, правда… — прошептала девушка. — Ни мама, ни отец не были верующими людьми, и я некрещеная. Мама в церковь не ходила, а я вот стала ходить. В эту, при больнице. Всякий раз, как к маме иду, две свечки ставлю — одну Богородице, другую — Николаю Чудотворцу. Я где-то слышала, что о выздоровлении тяжелых больных надо именно Николаю свечки ставить и он вроде помогает. Все время вот ставлю, но пока не помогает… А Богородица мне сама по себе нравится, та, которая в церкви на иконе изображена. Знаете, почему это моя любимая икона? Потому что она — добрая. Добрая, красивая и никого ни за что не осуждает, не порицает. Я никогда не бывала на службах, мало понимаю, чем католическая религия отличается от православной, не читала никаких молитвословов… Была у меня мысль сходить на исповедь, но я боюсь священников. Мне кажется, они осудят меня, скажут что-нибудь, тогда как мне и так плохо… А вот Богородица — она совсем другая. Она не злится на меня за мои жуткие поступки, не прогоняет от себя как совсем опустившуюся грешницу. Я даже подумывала купить где-нибудь икону с изображением Богоматери, но такую, как в этой церкви, нигде не видела. Все остальные — не то, не мои. А эта — как раз для меня была бы… Я бы с ней никогда не расставалась, всюду бы… всюду… простите…

Внезапно Лена опустила голову и навзрыд разрыдалась. Она плакала так сильно, так надрывно и безутешно, что казалось, будто уже случилось с ней непоправимое горе. Берет сполз набок, густые черные волосы выбились из-под головного убора и неровными прядями спадали ей на лицо. Проходящие мимо люди смотрели на нас сочувственно, с жалостью, точно понимая ее отчаяние. Я мягко погладила ее по волосам и тихо прошептала:

— Ну-ну, успокойтесь, Лена, успокойтесь. Все у вас наладится, все будет хорошо. Ваша мама пойдет на поправку, в жизни не бывает сплошных черных полос… Не отчаивайтесь.

Веселые солнечные лучи сейчас падали на голову девушки, играя с ее шелковистыми черными волосами, и словно не понимали, почему она плачет, раз на улице так хорошо. А Лена все плакала и плакала, не в силах успокоиться.

Запонку Леночка тоже не признала — не собиралась она дарить Вольдемару Огородникову никаких аксессуаров и сама запонками никогда не пользовалась. Все там же, на лавочке, когда девушка немного успокоилась, я вытащила запонку, но уже не сочиняла, будто нашла ее. Девушка сейчас находилась в таком состоянии, что, даже если б пожелала скрыть про аксессуар правду, выражение ее лица и тон голоса наверняка бы выдали ее. Но нет, ничего подобного не произошло. Лена вела себя как человек, который впервые в жизни видит мою улику, поэтому не смогла мне ответить ничего вразумительного.

— Я в этом не разбираюсь, но, может, запонки носит Игорь Леонидович? — предположила она. — Спросите у него. Вольдемар точно ими не пользуется, Сергей — тем более…

— Скажите, а как можно найти Сергея? — поинтересовалась я у Лены. — Если у него нет определенного места жительства?

— А только по телефону, — пожала плечами девушка. — Так вы его не найдете. Он же по всему городу шляется, где есть вписка, там и Сергей.

Телефон «бомжа-философа» у меня имелся, поэтому после беседы с Леночкой, когда та наконец успокоилась и сказала мне, что ей пора ехать домой, я вознамерилась встретиться с последним подозреваемым, бывшим на светском рауте Огородникова. У меня пока не имелось к Стрелковой вопросов, и я отпустила Лену. Девушка даже поблагодарила меня за то, что я ее выслушала, нисколько не рассердившись из-за моей слежки. Я смотрела, как удаляется в сторону выхода хрупкая, поникшая фигурка, и мне, несмотря на Ленино поведение в отношении художников, стало по-человечески жаль эту несчастную красавицу.

Телефон Сергей взял только после пятого гудка. Может, спал себе спокойно, а может, поиски мобильника заняли некоторое время. Однако голос его не казался сонным, поэтому я решила, что верно второе предположение.

— Да, слушаю вас, — проговорил в трубку весьма приятный мужской голос. — С кем я разговариваю?

— Здравствуйте, — произнесла я. — Меня зовут Татьяна Иванова, я писатель. В настоящее время я работаю над произведением, главный герой которого — художник, и его обманом лишили квартиры и выставили на улицу. Я разговаривала с нашими тарасовскими живописцами, чтобы книга получилась живой и удачной, и мне посоветовали встретиться с вами, вроде у вас сложилась похожая жизненная ситуация. Скажите, я правильно позвонила?

— Ну, я-то не художник, — заметил Сергей. — А кто вам дал мой номер?

— Вольдемар Огородников. — Я решила не скрывать факта своего знакомства с председателем тарасовского Союза художников. — Вы сможете уделить мне время?

— Да в принципе могу, что в этом такого, — заметил Сергей. — Только вы не будете возражать, если мы побеседуем в городском парке? Погода сейчас хорошая, я как раз собираюсь на прогулку.

— Да, конечно, как скажете, — согласилась я. — Во сколько вам удобно?

— Хоть сейчас, — проговорил мужчина. Мы условились о встрече через час, и я, положив телефон в карман куртки, направилась к своей машине.

Городской парк Тарасова довольно большой, и, чтобы не плутать, мы решили пересечься возле колеса обозрения. Я доехала до парка быстро, припарковала машину на стоянке и отправилась к аттракционам.

Из-за хорошей погоды парк выглядел по-осеннему нарядным и ярким, несмотря на то что листва с деревьев почти полностью опала. Я шла по дорожке, вдоль которой неторопливо прогуливались молодые мамочки с колясками и пары с детьми. По искусственно созданному пруду плыли две лодочки — аттракционы еще работали, и люди пользовались последней возможностью покататься на них.

Я миновала полукруглый мостик, на перилах которого висели замки, по традиции оставленные во время свадеб. Новобрачные охотно посещали городской парк, и даже сейчас я заметила пару — жениха в костюме и невесту в пышном белом платье, позировавших фотографу. Со стороны лотков с горячей кукурузой и сладкой ватой доносились знакомые мне с детства запахи, я даже вспомнила, как, будучи ребенком, я любила бывать в парке и кататься на каруселях.

Объявление на входе в парк аттракционов сообщало, что они работают до первого ноября, и я миновала калитку, собираясь пройти прямиком к колесу обозрения. Несмотря на будний день, здесь было много народу — в основном родители с детьми. Посетители постарше приходят в парк ближе к вечеру, предпочитая экстремальные аттракционы вроде «Кобры», «Камикадзе», «Хип-хопа». В пору моего детства подобных вещей не было, а сейчас у меня уже не тот возраст, чтобы кататься на каруселях ради адреналина. В конце концов, драйва мне и на работе хватает, поэтому испытывать острые ощущения на каруселях мне совершенно не хотелось.

Я пожалела, что не попросила Огородникова показать мне фотографию Сергея — как выглядел «бомж-философ», я не имела ни малейшего представления, а возле колеса обозрения толпился народ. Я решила действовать методом исключения. Семейные пары меня не интересуют, мамы и папы с детьми — тоже. А так как на аттракционе жаждали покататься именно эти представители тарасовского населения, я сделала вывод, что Сергей еще не подошел. К тому же у него не будет билета на колесо обозрения, так как мы условились с ним о встрече возле данного аттракциона, но кататься на нем не собирались.

Я нашла себе местечко возле тоненькой березки, полностью сбросившей свое желтое одеяние, и стала ожидать Сергея. Может, я просто приехала раньше, а он не успел подойти? Что ж, ждать я привыкла, да и не похоже, что «бомж-философ» позабыл о нашей встрече. Голос у него был вполне трезвым, да и насколько я знаю, Сергей не являлся алкоголиком, по крайней мере, ни Огородников, ни Леночка или Игорь Леонидович об этом не упоминали. Поэтому забыть о нашей встрече Сергей не мог, а следовательно, попросту опаздывал.

Какой-то мужчина в джинсах и черной куртке подошел к аттракциону, цепочка на двери которого была закрыта. В руках он держал два билета на колесо обозрения. Наверно, мой «товарищ по несчастью», решила я про себя. Должно быть, ждет свою девушку, для которой и купил второй билет, а барышня, как водится, опаздывает.

От скуки я принялась разглядывать внешность мужчины. Ничего примечательного: черные волосы, расчесанные на прямой пробор, телосложение скорее худое, рост выше среднего. Наверное, это были самые яркие особенности наружности незнакомца. Одежда мало что говорила об этом человеке, но за внешним видом он явно не особо следил. Вот куртка, хоть и без дыр и потертостей, но старая, это сразу видно. И джинсы подобраны неправильно — велики мужчине и потому смотрятся на нем мешковато. А может, он специально взял себе на размер больше, чтобы скрыть чрезмерную худобу. Только ошибся с выбором — наоборот, в таких штанах он кажется еще более худым, чем есть на самом деле.

Мужчина огляделся по сторонам и, заметив меня, с улыбкой направился в мою сторону. Я удивилась своей догадке, но поняла, что не ошиблась. Худой мужчина с двумя билетами на аттракцион и впрямь оказался Сергеем.

— Татьяна Иванова? — проговорил он уверенно. — Меня Сергей зовут. Сергей Марецкий. Вы писательница, да? А какие книги у вас уже изданы?

— Да, я пишу роман, — кивнула я. — Пока у меня нет изданных книг, но я надеюсь, что та, над которой я сейчас работаю, будет опубликована.

— Что ж, я с удовольствием ее прочитаю! — заверил меня Сергей. — Пойдемте на колесо обозрения? Я билеты купил…

— Как мило! — улыбнулась я. Сергей галантно пропустил меня вперед, после чего отдал оба билетика администратору. Та велела нам садиться в зеленую кабинку, как только та окажется низко над землей, и мы подошли к аттракциону.

Кабинка вскоре медленно опустилась вплотную к земле, и мы прошли внутрь. Сергей застегнул цепочку на кабинке и с улыбкой посмотрел на меня.

— В детстве я всегда боялся колеса обозрения, — проговорил мужчина. — Мне казалось, что на самом верху внезапно с аттракционом что-нибудь случится и я застряну там, высоко над землей. Знаете, по мере продвижения кабинки наверх всегда раздается какой-то скрип, и кажется, что кабинка движется все медленнее и медленнее, вот-вот остановится. На самом деле это ведь делается специально — чтобы люди, которые катаются на колесе обозрения, смогли рассмотреть город с высоты. Но ребенку же этого не понять…

— А мне больше лодочки нравились, — призналась я. — И аттракцион «Вихрь». Он не страшный, но веселый.

Мы еще обсудили аттракционы — пришли к выводу, что современные и экстремальные немного портят парк, потому что и без них он был достаточно хорош, а пруд сейчас стал совсем мелким и грязным, и летом по нему плавает слишком много лодок и катамаранов, создавая эффект затора. Кабинка оказалась на самом верху, и я плавно перевела беседу в интересующее меня русло.

— Скажите, Сергей, а вы давно знакомы с Вольдемаром Огородниковым? — поинтересовалась я.

— Вроде того, — кивнул мужчина. — Мы на выставке разговорились…

Сергей поведал мне историю, которую я уже знала, и я задала пару вопросов о его отношении к живописи.

— Признаться, сам я рисовать не умею, — сказал мужчина. — А искусством интересуюсь чисто в образовательном плане. Расширяю свой кругозор, так сказать. Мне больше интересна философия и история религий, я предпочитаю читать книги.

— Простите, если лезу не в свое дело… — Я сделала вид, что замешкалась. — Не подумайте ничего такого, мне это для книги надо… Но я слышала, у вас проблемы с жильем, так? Вроде ваша жена обошлась с вами не совсем честно и лишила вас квартиры…

— Увы, такое событие имело место, — кивнул Сергей. — Но сейчас я уже привык к тому, что у меня нет постоянного жилья. Зимой приходится снимать квартиру, если заработок позволяет. Но обычно деньги уходят на повседневные нужды, поэтому приходится где-то перекантовываться. Неприятно, конечно, доставлять людям неудобства, но приходится. Дело в том, что те специальности, работникам которых предоставляется общежитие, мне не подходят по разным причинам. К примеру, грузчиком не могу работать из-за слабого здоровья.

— Но неужели вы не пытались добиться справедливости и отсудить у жены квартиру? — поразилась я.

— На составление судебного иска требуется немалая сумма, — хмыкнул Сергей. — Увы, таковой у меня нет и не будет. Да что там — я привык уже. Летом вот живу в лесу, в палатке. Выбираюсь только за продуктами, а как деньги заканчиваются — в город на заработки. Летом, что удобно, — можно в городском парке на аттракционах работать. Самое оптимальное — устроиться продавцом на квас, там такие деньги можно заработать! Но для этого требуется огромное количество медицинских справок, медкнижка, которой у меня нет… Приходится перебиваться случайными заработками. Я-то по окончании университета планировал на кафедре остаться, но у меня на тот момент проблемы в личной жизни начались, и не сложилось мое преподавание. А потом и места не нашлось, и с жильем началась вся эта тягомотина… В общем, получилось, что получилось, да что толку говорить… А потом, мне как-то все до жути надоело, неохота жизнь свою тратить на бесполезные дела вроде подработок, но приходится.

— Да, печально, что тут скажешь, — согласилась я. — А расскажите все-таки, вот вы общаетесь с Вольдемаром Огородниковым, что вы думаете о его картинах? Я слышала, что известность принесла ему его последняя работа — «Богиня огня». Вы видели эту картину?

— Конечно, видел, — кивнул Сергей. — Как раз я у Вольдемара Огородникова на вечеринке по поводу ее удачной продажи присутствовал. Там чисто для своих было — ну, как водится, стол, закуски, выпивка… Отличие от банального гулянья только в том, что темой для разговоров было обсуждение живописи Огородникова. Я там, помню, всяческие философские байки рассказывал — про жизнь философов и мудрецов античности и все в том же духе. Игорь Леонидович с Вольдемаром о живописи все беседы вели, Ленка танцы затеяла… Посидели весело, только зря мы по второму разу шампанское пошли покупать. Получилось так, что намешали всего, и меня прямо вырубило, что редко бывает. Мне кажется, из-за коктейлей — Ленка вдруг почувствовала в себе талант бармена и принялась различные алкогольные напитки смешивать. В принципе вкусно, не спорю — вроде алкоголя совсем не чувствуется, вот я на эти коктейли и подналег. Даже не помню, что потом было — как-то незаметно меня в сон сморило, а проснулся я только под утро. Огородников еще спал, я кофе себе сделал да разбудил его, чтобы дверь за мной закрыл. Мне в тот день надо было по поводу жилья вопросы решать — подвернулся удобный вариант комнаты, на зиму хотел снимать. Но хозяйка цену заломила как за квартиру, плюс ко всему куча требований к жильцу. Мало того, что я ежемесячную плату должен был вносить, так еще и убираться не только в своей комнате, но и в кухне, а также в ванной с туалетом. Про мусор, чистку раковины вообще молчу. Короче говоря, бабулька эта хотела не просто себе постояльца пустить, но и заставить его еще и уборкой за так заниматься. Удивляюсь, что не потребовала на свои деньги продукты ей покупать да готовить. Пришлось отказаться и срочно искать вписку — Вольдемару не до меня было, ему ж картину надо свою продавать, я и не стал к нему на вторую ночь напрашиваться. Короче говоря, закрутился совсем… Ой, смотрите-ка, нам уже выходить из кабинки — мы к земле совсем приблизились!

Я пожалела, что карусель так не вовремя завершила свой круг, и решила, что обязательно возобновлю беседу, когда мы выйдем. Сергей спрыгнул на землю, галантно предложил мне руку, чтобы я, не дай бог, не споткнулась и не упала. Мы поблагодарили администратора и вышли за ворота.

— Может, прогуляемся? — предложил Сергей. — Или еще на каком-нибудь аттракционе хотите покататься?

— Нет-нет, одного колеса обозрения вполне достаточно! — заверила я своего спутника. — Мы можем выйти из парка аттракционов и посидеть где-нибудь на лавочке возле пруда. Давно я в парке не бывала, а сегодня солнечно и тепло, грех не воспользоваться такой возможностью!

Мы нашли свободную лавочку, которая стояла рядом со скульптурой какого-то сказочного волшебника в длинной широкополой шляпе, и устроились рядом. Я улыбнулась и проговорила:

— Вы рассказывали про Вольдемара и его картину. Как, удалось ему продать ее?

— Да, наверное, — пожал плечами Сергей. — Сделку ведь с этим англичанином Огородников заключил, на следующий день меценат должен был картину забрать и деньги заплатить. Наверняка все получилось — видели бы вы, с каким восторгом англичанин о картине отзывался! Вот думаю, может, у них, на Западе, менталитет такой? Ну, в смысле, восхищаться странными вещами, вроде вольдемаровского шедевра. Вот я, если честно, вообще живопись его не понимаю — по мне, так наляпана куча краски да размазюкана по холсту. И то неровно — кое-где сам пустой холст видать. Но что хотел изобразить Огородников — ума не приложу. Он все твердит, что душу в каждую картину вкладывает, и могу утверждать, что душа у него престранная. Даже страшно подумать, что в этой душе творится и как он вообще так живет. Знаете, при взгляде на полотна Вольдемара так и хочется посоветовать ему к психиатру сходить — явно в голове у него что-то неладно. Я, конечно, ничего не говорю — раз все превозносят его картины, то и я следую примеру окружающих. А то Вольдемар еще разозлится, общаться со мной не станет, а мне этого как-то не хочется. Вот и думаю — пускай малюет себе, что хочет, бог с ним. К тому же у него и почитатель нашелся — меценат этот странный. Раз есть спрос — так почему бы и не делать предложение?

— А вы, говорите, видели этого мецената? — спросила я.

Сергей кивнул.

— Видел, конечно. Чем-то он на Вольдемара похож — со стороны тоже выглядит сумасшедшим. Вечно глаза таращит да говорит с таким жутким акцентом, что уши заткнуть хочется. Вообще, не слишком приятный тип, я бы не хотел с таким никаких дел иметь. Но Вольдемару-то виднее — что ему, продал картину да забыл про покупателя.

— А скажите, когда вы уходили, картина была на месте? — поинтересовалась я, про себя надеясь, что Сергей не заподозрит ничего крамольного в моем вопросе. Тот пожал плечами.

— Да, наверное, на месте. Не ночью же Вольдемар встречался с англичанином, на нетрезвую голову! Должно быть, он днем собирался отдавать свой шедевр, но точно не знаю, я же ушел. Да и не мое это дело, когда Огородников с меценатом своим встречается.

— То есть вы не помните, была ли картина в гостиной? — уточнила я. Теперь Сергей посмотрел на меня с удивлением. Я поспешила договорить:

— У меня в книге один эпизод есть, там как раз о светском рауте богемы. И надо описать утро одного из гостей, который проснулся в доме и не помнил, что происходило вечером. Ну, тоже вроде как выпил лишнего. Представляете, какое совпадение? Я же этот эпизод сама придумала, а тут вы мне рассказываете то же самое, только случилось это на самом деле! Мистика какая-то!

— Ну, я до такого состояния не допивался, — заметил Сергей. — Проснулся и понял, что я в квартире Вольдемара Огородникова, в спальне его. Не помню только одного — как до спальни добрался, вечеринка же в гостиной проходила. Не похоже, чтобы кто-то меня дотащил до кровати — вряд ли Огородников или Игорь Леонидович стали бы стараться… Ну и Ленка, само собой, тоже. Значит, я доплелся до спальни и там спать сразу улегся. Проснулся утром, отправился на кухню, кофе пить. А, беспорядок помню жуткий — Ленка, видать, на кухне что-то готовила перед вечеринкой, она один салат сама делала, Вольдемар все хвастался. Ну, вроде не только Леночка — умница и красавица, но еще и хозяюшка. Наверное, эта хозяюшка в порыве творческого вдохновения что-то на плиту пролила, поэтому она грязной оказалась. Плюс ко всему на полу скорлупа от яиц, кожура от огурцов… Ладно, это не моя забота за порядком у Вольдемара следить. Я отыскал кофе для варки, вытащил турку, заварил себе крепкий, как пот дьявола, кофе. Мгновенно в себя пришел — как в прорубь ледяную прыгнул. За это крепкий кофе и люблю, что мигом на ноги ставит. Вольдемар сонный в кухню зашел, я его и попросил дверь за мной закрыть. Угостил своим эспрессо, он тоже вроде как проснулся. Потом я оделся, вышел из квартиры. Огородников все пытался в меня оставшиеся салаты засунуть, но сами понимаете, после «перепелов» есть совсем не хочется. Только ближе к полудню я пожалел, что не воспользовался предложением Вольдемара — надо было все-таки запихнуть в себя хоть ложку съестного. Ладно, что там говорить, думаю, вас мои мучения по поводу голодного желудка да расстройство из-за комнаты мало волнует. Ну, собственно, и все мое утро. Ничего примечательного и интересного.

— И Вольдемар Огородников ничего вам не говорил про картину? После вечеринки? — удивилась я.

Сергей пожал плечами.

— Я видел пропущенные вызовы от него, сначала не услышал, что Вольдемар мне звонил. Разговаривал с хозяйкой, поэтому телефон на беззвучный режим поставил. Перезванивал потом, но у Огородникова все занято было, а затем я забыл. Ладно, думаю, если понадоблюсь, сам позвонит.

— То есть вам ничего не известно про пропажу картины? — спросила я. Сергей посмотрел на меня с изумлением.

— Как это — про пропажу? — удивленно поднял он брови. — Да что вы говорите! Неужели такое случилось? Он же почти продал ее! Я правильно понял, «Богиня огня» пропала?

— Она самая, — кивнула я. — Когда я беседовала с Вольдемаром, он убивался из-за утраты своего шедевра и говорил, что картина исчезла как раз после вашей вечеринки. Странно, что вы об этом ничего не знали…

— Эх, вот же не повезло ему! — вполне искренне огорчился Сергей. — Вроде сделка такая удачная, покупатель нашелся… Не Ленка же или Игорь Леонидович картину сперли! Им-то зачем?

— Понятия не имею. Я писатель, а не сыщик, — улыбнулась я. — Могу рассматривать похищение картины только как сюжет для своего романа, не более того.

— Вот досада, что я в гостиную утром не зашел! — воскликнул философ. — Сразу бы увидел, что картины нет… А так — неизвестно, когда точно ее стащили. Да, надо было мне зайти в гостиную, что говорить…

Сергей замолчал. Я пристально посмотрела на него, а потом залезла в свою сумочку.

— Чуть не забыла, — пояснила я. — Вольдемар Огородников попросил меня, чтобы при встрече с вами я вернула вам вашу вещь. Поди, ищете ее повсюду, вот…

Я вытащила пакетик с запонкой и продемонстрировала своему собеседнику аксессуар. Тот воззрился на меня с еще большим удивлением, нежели когда я сообщила ему про исчезновение вольдемаровского шедевра.

— Это что? — изумился он. — Пуговица, что ли, какая-то?

— Запонка, — пояснила я спокойно. — Она не принадлежит ни Вольдемару, ни Игорю Леонидовичу, ни Лене. Стало быть, ваша, только вы помимо них присутствовали на вечеринке.

— Ах, вот оно как называется! — понял Сергей. — Да их же в древности носили! Ну, то есть в девятнадцатом или двадцатом веке. Сейчас-то все пуговицами пользуются! Наверняка это какая-нибудь семейная реликвия Огородникова, у него вроде много всяких старинных штучек… У него то ли предки дворянских кровей, то ли что-то в этом роде. Он упоминал нечто подобное, только я забыл. У меня-то откуда этой запонке взяться? Квартиры ведь собственной нет, не то что фамильных ценностей.

— Да нет, запонка современная, — возразила я. — Ими сейчас пользуются, я бы сказала, эти аксессуары снова вошли в моду. И эта вещь далеко не старинная.

— Не старинная, так ладно, — пожал плечами Сергей. — Но не моя, это точно. На моей рубашке вон даже пуговица отлетела, все никак не пришью…

Он продемонстрировал мне рукав рубашки, выглядывавший из-под куртки. Я внимательно оглядела его, про себя отметив, что и впрямь рубашка Сергея не предназначена для использования запонок. Конечно, возможно это не единственная его рубашка, но что-то подсказывало мне, что и Сергею запонка не принадлежит. Выходит, опять я не нашла след преступника. Могу сказать, что хоть Сергей и остается в списке подозреваемых, подобно остальным участникам вечеринки, но явных улик и доказательств его вины нет. А жаль, я надеялась, что не зря потрачу время на встречу с «бомжом-философом», однако опять я топталась на ложном пути.

— Что ж, не ваша, значит, не ваша. — Я с улыбкой вернула запонку обратно в пакет. — Что-то не получается вернуть ее владельцу, а жаль.

— Ну, думаю, хозяин запонки все-таки не сильно переживает по поводу ее потери, — заметил Сергей. — Вот что картина пропала, это да… Ладно если бы она просто так у Вольдемара висела, а на нее ж и покупатель нашелся! Представляю, каково ему сейчас. Такая выгодная сделка сорвалась!

Мы еще немного побеседовали на отвлеченные темы, не относившиеся к делу об исчезновении картины, после чего я сказала, что мне пора идти.

— Работа, — развела я руками. — Надо книгу писать, а то дело на месте стоит. Спасибо вам огромное за беседу и за колесо обозрения!

— Вам спасибо за приятную компанию! — не остался в долгу Сергей. Он проводил меня до выхода из городского парка, после чего побрел куда-то по своим делам. Я села в машину и завела мотор.

Глава 6

Приходилось признать тот малоприятный факт, что у меня осталась одна-единственная зацепка к разгадке всей этой запутанной истории. Прошло несколько дней с того момента, как я начала расследование дела Вольдемара Огородникова, а продвинуться вперед мне так и не удалось. Все, что я узнала, — так это то, что Огородникова никто гением не считает и все его друзья общаются с ним лишь для личной выгоды. Леночка выкачивает из Вольдемара деньги для больной матери, Сергей «дружит» с художником ради вписки, Игорь Леонидович надеется устроить с помощью Огородникова свою личную выставку. А Садальский и Жанна, на которых можно было бы подумать, также непричастны к краже, хотя доказательств невиновности друзей Огородникова у меня пока нет.

Меня не оставляло ощущение, что все это время я не замечаю чего-то важного, гоняюсь за фантомами, тогда как истину не вижу. И это ощущение не давало мне покоя. Сидя дома за далеко не первой уже по счету чашкой кофе, я пыталась собрать все детали дела воедино, надеясь построить логическую цепочку преступления и выяснить, кому потребовалось похищать картину. Единственный человек, которого я пока не проверила, — это «безумный» меценат, как о нем отзывались окружающие. Следовательно, мне надо поговорить с ним как можно скорее. Кто он такой и почему решил купить картину Огородникова? После того как я выяснила правду о Елене Стрелковой, мне уже ничто не могло показаться странным. Может, у этого англичанина какое-нибудь психическое расстройство? Мания, заставляющая его приобретать непонятные картины русских художников? Или он когда-то оскорбил живописца, создававшего странные шедевры, и теперь, мучаясь от осознания своей вины, таким способом заглаживает свой проступок? Ладно, что толку гадать, на одних предположениях далеко не уедешь.

Я набрала номер англичанина и, надеясь про себя, что тот не уехал к себе на родину, стала ждать ответа. Эх, зря я его не проверила с самого начала: вдруг меценат, разочаровавшись в жизни из-за пропажи картины, давным-давно улетел в свою Англию? И как мне его искать прикажете?

Номер мобильного тарасовский, и, если идут гудки, значит, меценат еще пользуется этой сим-картой. Если бы его уже не было в городе, скорее всего, номер оказался бы заблокирован. Значит, пока есть надежда…

На мое счастье, трубку взяли несмотря на мой поздний звонок. Я никогда не видела мецената в лицо и не слышала его голос, однако, судя по акценту, моим собеседником был именно безумный англичанин.

— Слушаю вас-с, — произнесли медленно, делая акцент на последних слогах. — Кто это?

— Добрый вечер, — проговорила я. — Прошу прощения за столь поздний звонок, мне ваш номер дал Вольдемар Огородников. Я слышала, вы интересуетесь живописью тарасовских художников, и у меня есть выгодное для вас предложение. Правда, это не телефонный разговор… Скажите, мы могли бы с вами встретиться?

— А какое прэдложэниэ? — поинтересовался англичанин. — У мэня отшэнь мало врэмэни, послезавтра самольет.

— Если вы сможете уделить мне немного времени завтра, я смогу подъехать, когда вы скажете! Понимаете, это вас очень заинтересует, у меня есть много ценных картин… Антиквариат, дореволюционные монеты, старинные книги…

Я перечисляла все, что приходило мне на ум, надеясь, что в чем-то да угадаю. Может, меценат собирает какие-нибудь редкости или что-то коллекционирует?

— Альбомы с марками, фотографии девятнадцатого века… — изощрялась я. — Иконы, коллекция фарфоровых кукол и посуды…

— Как интэрэсно! — отметил англичанин. — Что ж, завтра утром я свободен, если вы так хотите, мы можем с вами встретиться где-нибудь… Я остановился в гостинице, рядом есть рэсторан русской кухни, там готовят русский борщ и русские котлеты.

— Да, замечательно! — отметила я. — Обожаю русский борщ и русские котлеты! Скажите, где этот ресторан находится и во сколько вам удобно поговорить со мной?

Мы условились встретиться в десять утра возле «рэсторана», который оказался обычной тарасовской столовой для приезжих. После нашего телефонного разговора я распечатала на принтере фотографии из Интернета с различными старинными вещами, о которых я рассказывала меценату. Нашла по одному изображению сервизов, монет царской России, немного подумав, добавила фотографии картин саратовского художника Вячеслава Курсеева, который писал тарасовские пейзажи. У меня получилась весьма увесистая папка распечатанных фотографий, и я понадеялась, что хоть что-нибудь да заинтересует странного поклонника Вольдемара Огородникова.

Утром следующего дня я наспех позавтракала своим обычным кофе, выкурила энное количество сигарет и принялась готовиться к встрече с меценатом. Итак, мне надо было изобразить даму, которая владеет изрядным количеством предметов старинного и современного искусства. Не будем вдаваться в подробности моей легенды — скажу англичанину, что часть реликвий досталась мне от прабабушки, а часть собирали мои родственники и после их смерти я получила весьма внушительное наследство всевозможного антиквариата. Или я сама увлекалась коллекционированием всевозможных редкостей, а сейчас решила продать их в «добрые руки»? Мало ли какие у меня могут быть обстоятельства — предположим, позарез требуются деньги, вот и приходится расставаться с дорогими сердцу вещами. Поэтому идею облачиться в эффектное красное платье я отмела сразу же. А вот длинная юбка в сочетании с удлиненным серым пуловером как раз подойдет.

Итак, я оделась, волосы заплела в длинную косу и при помощи шпилек уложила сзади в строгий пучок. Теперь лицо… Не мешало бы мне прибавить себе лет пять возраста для солидности. Я взяла тени для век и тональный крем, при помощи макияжа придала лицу несвежий вид и даже слегка тронула область под глазами. Пускай думает, что несчастная хозяйка реликвий не спала всю ночь от переживаний за свою коллекцию, с которой придется расстаться. Критически оглядев себя в зеркале, я осталась довольна своим перевоплощением. Часы показывали половину девятого утра, и я решила подъехать к «рэсторану» пораньше, чтобы припарковать свою машину подальше от места нашей встречи. Не нужно знать меценату, что у меня имеется собственный автомобиль, ведь если мне так дороги фамильные ценности и картины, я могла бы запросто продать машину, а не семейные реликвии. Да и потом, измученная дама в образе «монашки» вряд ли пользуется личным автомобилем, а разъезжает на общественном транспорте. Однако добираться до нужного места на автобусе я не собиралась — вполне вероятно, машина мне еще сегодня понадобится.

К столовой я подъехала в девять утра и решила изучить окрестности. Сегодня было значительно холоднее, чем вчера, и, хотя дождя не было, небо снова заволокли серые тучи. Вдобавок ко всему дул промозглый октябрьский ветер, и вчерашний погожий денек с ярким солнцем и чистым голубым небом казался не более чем ошибкой в замыслах природы. Такая затянувшаяся осень изрядно надоедает, и хочется, чтобы поскорее пришла зима — если тепла не предвидится, пусть хотя бы выпадет белый снег, и то лучше.

По всей видимости, меценат остановился в гостинице неподалеку от столовой. По крайней мере, других отелей поблизости я не нашла, значит, проживает он в большом здании с вывеской «Отель „Желтая гора“». Надо же, какое название! Лучше бы они назвали гостиницу «Желтый дом» — как нельзя лучше подходит для таких личностей, как мой полусумасшедший меценат! А может, зря я его в психопаты записала? Ведь такой вывод я сделала исходя из слов людей, которые с ним знакомы, но это могло оказаться всего лишь видимостью. Почему, спрашивается, англичанина считают безумцем? Только из-за того, что ему пришлась по душе картина Огородникова? Ну мало ли у кого какие вкусы, зачем сразу человека причислять к категории сумасшедших?

Отель «Желтая гора» выглядел вполне современно. Несмотря на необычное название, я сделала вывод, что проживание в нем обходится приезжим не слишком дешево — здание было длинным, светлым, с аккуратными окнами, и больше походило на европейский отель. У меня было полно времени, и я решила осмотреть отель изнутри.

На ресепшене сидела молоденькая администратор, уткнувшаяся в экран монитора современного компьютера. Время от времени она щелкала мышкой, видимо, что-то искала или проверяла. Однако, услышав мои шаги, девушка подняла голову и приветливо улыбнулась мне. У нее было свежее лицо, красивые серые глаза миндалевидной формы и короткие прямые волосы, уложенные в модельную прическу. Одета девушка была в строгий костюм — юбку и пиджак, из-под пиджака виднелась белоснежная блузка.

— Доброе утро! — обратилась ко мне администратор. — Чем могу помочь?

— Здравствуйте! — улыбнулась я в ответ. — Я недавно приехала в Тарасов, мои вещи в камере хранения… Скажите, могу ли я заказать у вас номер? Мне на одни сутки, не более.

— Конечно! — заверила меня девушка. — В нашем отеле вы можете выбрать комфортабельный двухместный или одноместный номер. Нашим постояльцам предоставляется бесплатный Wi-Fi в лобби, бассейн, бар в отеле, спа и ресторан. Завтрак бесплатный, на втором этаже имеется кафетерий с кофе на любой вкус и круассанами. Вы какой номер хотите заказать — одноместный или двухместный?

— Мне одноместный, — сказала я.

— Одноместный номер будет стоить от полутора тысяч рублей в сутки, — продолжала администратор. — Вы можете оплатить проживание сразу в отеле, сейчас или когда будете заселяться.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Я подумаю, если что, подойду чуть позже!

Администратор снова одарила меня лучезарной улыбкой и пожелала приятного дня, а я вышла из отеля. Что ж, вполне возможно, что номер в этой гостинице мне понадобится…

За двадцать минут до условленного времени я вошла в столовую. Мы договорились встретиться у входа в «рэсторан», но ждать на улице мне не хотелось, поэтому я позвонила меценату и сообщила, что нахожусь в ресторане за столиком около окошка. Англичанин сказал, что будет минут через пять, и извинился за то, что мне приходится его ждать.

— Ничего страшного! — заверила я его. — Это моя вина, что я приехала раньше десяти утра.

Я заняла место за столиком возле окна и оглядела «рэсторан». Типичная столовая с большим выбором блюд, в основном традиционной русской кухни. За стойками стояли официантки, которые в зал не выходили — крупными буквами на табличке, висящей на стене, было написано: «У нас — самообслуживание. Поел — убери за собой!» В принципе вскоре я поняла, почему в зале не было официантов: из-за низкой стоимости блюд в столовой все время толпился народ, и даже три официантки на пункте раздачи не успевали выполнить все заказы посетителей. Наверное, цены в ресторане отеля «Желтая гора» были значительно выше, вот постояльцы и спешили поесть в столовой по бюджетным расценкам. Хотя в гостинице предоставлялся бесплатный завтрак, что здесь утром жители отеля забыли? Или завтрак потому и был бесплатным, что блюда не отличались достойными вкусовыми качествами? Если в отеле кормили бутербродами с маслом да чаем из пакетиков или какой-нибудь манной кашей с комочками, тогда я понимаю, почему все спешили поесть в ближайшей столовой.

Я решила подождать мецената и пока ничего не заказывать. Кофе я и дома успела попить, а брать себе комплексный завтрак да поглощать его до прихода своего собеседника не казалось мне удачной затеей. Благо пока ко мне никто не подходил и не требовал либо сделать заказ, либо покинуть столовую, поэтому я задумчиво посмотрела в окно в ожидании появления англичанина.

В столовую постоянно входили люди и устремлялись к стойке, стараясь избежать длинной очереди. Посетители здесь были самые разные: студенты, женщины и мужчины зрелого возраста, возможно, работники близлежащих офисов, семейные пары с детьми… Однако одинокого мужчины с внешностью англичанина я пока не видела. Интересно, как должен выглядеть этот меценат? Опять же, из описаний я сделала вывод, что это весьма странный человек с каким-то сумасшедшим взглядом. Итак, будем смотреть, кто из посетителей столовой больше всего подходит под это определение…

И все же его я сразу узнала среди других клиентов «рэсторана». Невысокий господин, одетый с иголочки — куртка скромная, но аккуратная, серые брюки прямого кроя и стильные мужские ботинки. На голове — коричневый берет, лица пока я не разглядела. Движения порывистые и неловкие, словно у него какие-то проблемы с координацией или он не знает, куда девать руки. Почему-то выражение «безумный англичанин» как нельзя лучше подходило этому типу. И правда, все его жесты были дергаными, нервными, словно он неустанно о чем-то беспокоился и переживал. К стойке с блюдами он не подошел, торопливо оглядел зал, а потом, видимо, приняв какое-то решение, устремился к моему столику.

Я нацепила на лицо приветливую улыбку и дружелюбно кивнула. Англичанин изобразил нечто похожее на клоунский поклон, чересчур утрированный и из-за этого комичный, а потом заболтал на ломаном русском языке:

— Доброе утро, Татьяна Иванова! — затрещал он, точно болтливая сорока. — Оччэнь рад знакомству, прэлэстно, чудэстно!

— Здравствуйте! — ответила я на приветствие, тем временем разглядывая лицо мецената. И администратор галереи, и друзья Огородникова не преувеличивали — и правда, взгляд у него был какой-то сумасшедший, а глаза он таращил и вращал ими так, словно пытался разом оглядеть все вокруг, включая то, что находилось у него за спиной. Я даже побоялась — как бы от таких усилий у него не приключилось что-нибудь со зрением. Ни дать ни взять хамелеон, а не человек, ей-богу!

Меценат стянул берет, продемонстрировав блестящую лысину. Даже не смогу сказать, сколько ему лет — вроде не старик, но и не молодой человек. На вид англичанину могло быть и тридцать пять, и все пятьдесят. Что и говорить, впечатление он производил незабываемое.

— Давайте что-нибудь поедим! — сразу предложил меценат. — В гостинице есть завтрак, но там овсянка, а я ее ненавижу! Поэтому я даже не стал смотреть, что сегодня принесут, сразу решил, лучше завтракать в рэсторане! Русский борщ — самое невэроятное, что тут есть, amazing food!

Да, вспоминается знаменитое «овсянка, сэр!» из «Собаки Баскервилей». Наверное, ненависть к столь полезной каше у всех англичан в крови, подумала я про себя. Вслух же сказала:

— О да, я тоже сегодня не завтракала. По утрам я пью кофе, но не ем. Давайте пройдем к стойке, выберем блюда!

Мы оставили верхнюю одежду на вешалке около столика, меценат положил на столик свои перчатки, дабы показать другим посетителям, что данное место занято. Как я и догадывалась, одет англичанин был в строгий пиджак и светло-бежевую рубашку, идеально отутюженную и чистую, словно ее ни разу до этого не носили.

Мы встали в очередь, и, когда подошел наш черед, меценат остановил свой выбор на «русском борще» и «русской картошке» с солеными огурчиками, из напитков заказал компот из сухофруктов. Я ограничилась яичницей с беконом и кофе с круассаном.

— Яичница — вэсьма хороший выбор! — отметил меценат, когда мы уселись со своими подносами за столик. — Дома, в Англии, я всэгда завтракаю яичницей с бэконом, it’s a very good breakfast! Но в России, в Тарасовэ, я всэгда хочу есть только русский борщ! У нас в Англии такое не готовят, поэтому надо пользоваться возможностями!

На какое-то время мы занялись едой, после того, как и я, и англичанин позавтракали, он внезапно спохватился и торопливо произнес:

— Ох, простите мэня! Я же не успел познакомиться с вами! Карл Вагнер, к вашим услугам!

— Татьяна Иванова! — улыбнулась я в ответ.

Меценат тоже расплылся в довольной улыбке и проговорил:

— Вэликолепный рэсторан, вэликолепный русский борщ и русская картошка с огурчиками! Татьяна Иванова, вы говорили, у вас есть что-то старинное?

— Да. — Я кивнула и достала из сумочки большой конверт с фотографиями. Карл Вагнер с интересом и нетерпением протянул руки, стремясь взять конверт и посмотреть, что внутри. Из-под пиджака выглядывали белоснежные манжеты его рубашки, внезапно на правом рукаве что-то сверкнуло, но я не успела разглядеть, что именно, так как в ту же минуту Карл Вагнер взял конверт, и рукав пиджака скрыл странную блестящую вещь.

— О, да это же картины Курсеева! — восхитился он, оглядывая мои фотографии. — Чудэсно, amasing artist… О, у вас даже есть старинные иконы? Какой это век?

— Думаю, семнадцатый или восемнадцатый, — предположила я, поняв, что Вагнер сейчас разглядывает фотографии икон Богоматери и Иисуса Христа, которые я распечатала для количества. Оказалось, не прогадала — раз он проявляет такой интерес к этим изображениям. Поэтому я добавила:

— У меня еще иконы есть, это не все фотографии…

Англичанина также заинтересовали альбомы с марками и старинные фотографии, тогда как к дореволюционным монетам он почему-то остался равнодушен. Но, судя по выражению лица мецената, он был весьма доволен снимками — когда он посмотрел на меня, глаза его горели жадным огнем.

— Сколько вы за них хотите? — спросил Карл Вагнер. Распечатывая фотографии, я проглядела информацию о стоимости этих старинных вещей, поэтому назвала вслух сумму. Англичанина это не смутило, и он заявил:

— Я хочу увидэть это своими глазами. Можно ли посмотреть мне на ваши вещи?

А вот это в мои планы явно не входило. Где я ему раздобуду все то, что я распечатала из Интернета? Ладно, как-нибудь выкручусь.

— Конечно, — кивнула я. — Могу показать вам все завтра вечером, вас устроит?

— Завтра вэчэром… — задумчиво повторил Карл Вагнер. — Но завтра вэчэром у мэня самолет…

— Во сколько вы улетаете? — поинтересовалась я.

— В двадцать часов пятнадцать минут рейс, — ответил тот.

— Мы можем встретиться до этого времени, — предложила я. — Заодно вы купите те вещи, которые вам приглянулись. Скажите, что вы готовы приобрести у меня?

— Много чэго… — неопределенно протянул англичанин. — Вы говорите, у вас не все фотографии, так? Я хочу видеть все эти вещи, до единой!

— Хорошо, завтра вечером все они будут у меня, — кивнула я. — Просто они достались мне от родственников и не все находятся у меня дома. Я не собиралась расставаться с коллекцией, но сейчас мне очень нужны деньги… Мне посоветовал поговорить с вами Вольдемар Огородников, ведь вы хотели приобрести его картину?

— О да, — закивал Карл Вагнер. — Чудэстная картина, необыкновенная, какая экспрэссия, какой динамизм! Когда я увидел ее, то понял: это творение, это необыкновенное волшебство должно висеть у меня дома! Вольдемар словно почувствовал мое настроение, словно угадал мою душу! Он как бы создал эту картину для меня, она должна была принадлежать мне!

Англичанин замолк, а потом продолжил:

— Но случилась трагедия, случилось ужасное! Татьяна Иванова, вы себе это не представляете! Я до сих пор не смирился с потерей, для меня это такой удар, такой удар! Картина, созданная для меня, исчезла! Прэдставляете, она исчезла, пропала, ее похитили! О, это потрясение, это такое потрясение!..

Карл Вагнер картинно заломил руки, точно актер на сцене, которому надо пантомимой изобразить чудовищное горе. Он закрыл лицо, при этом рукава его пиджака задрались, обнажив отутюженные манжеты рубашки. Я, точно гончая, учуявшая запах добычи, вперилась взглядом в рукава сорочки. То непонятное блестящее оказалось не пуговицами, а… запонками! Только не такими, как моя улика, — запонки выглядели более дорогими, а в центре сверкал какой-то сиреневый камешек.

— Я очень сочувствую вам, — произнесла я, не в силах отвести взгляд от запонок. Но Вагнер опустил руки, и пиджак снова скрыл сверкающий аксессуар. Я намеревалась было спросить, принадлежит ли англичанину найденная мною запонка, но потом передумала. Если это действительно так, меценат станет отпираться и, чего доброго, заподозрит, что я не та, за кого себя выдаю. В конце концов, он мог обронить запонку во время визита к Огородникову, рассматривая картину. Или просто имело место случайное совпадение — не один же человек во всем мире использует запонки в качестве аксессуара! Однако не мешало бы проверить англичанина. По крайней мере я нашла человека, который носит запонки. То есть необходимо выяснить, есть ли у Вагнера пара к той, что лежит у меня в пакетике. И, кажется, я придумала способ, как это сделать.

— Не переживайте так сильно! — сказала я. — Может, найдется картина еще…

— О, да я потерял надежду, это без… без… — Вагнер замешкался, видимо, подбирая нужное слово. — Это безнадэжно, ведь такой шедевр, такая утрата… Тот, кто украл картину, никогда с ней не расстанется, никогда! А я надеялся, я так хотел… Я просил Вольдемара написать копию картины, но он делает единственные в своем роде шедевры.

— Как печально! — сочувственно заметила я. — Но вы ведь видели другие работы художника, может, вам подойдет что-то другое?

— Нет-нет, на выставке только эта, только эта… — запричитал Карл Вагнер.

— А дома у Вольдемара Огородникова вы смотрели другие картины? — осторожно спросила я. Англичанин пожал плечами.

— Я только видел те, что были на выставке, — заявил он. — Дома у него я не был, хотя Вольдемар приглашал меня посмотреть его картины… Но я был только на выставке, только на выставке!

Ага, Огородников тоже говорил, что меценат увидел «Богиню огня» на выставке в галерее. И администратор рассказывала, что англичанин присутствовал на открытии. Стало быть, Вольдемар Огородников не приглашал Карла Вагнера к себе в квартиру. Кому же все-таки принадлежит найденная мною запонка?…

— Уверена, в моей коллекции вы точно найдете то, что вам по душе, — сказала я вслух. — Стало быть, мы встречаемся с вами завтра вечером? Во сколько вам будет удобно?

— Думаю, не позже пяти вечера, — немного подумав, проговорил Карл Вагнер. — Если вы все-таки сможете пораньше, я буду очень… очень… призва… признаватэлэн…

— Я постараюсь, — пообещала я.

Англичанин церемонно склонил голову, а потом вдруг спохватился:

— Уважаемая Татьяна Иванова, вынужден сообщить, что мне надо очень, очень спешить! Меня тут, в Тарасове, ждут неотложные дела! И надо успеть зайти в гостиницу за вещами, поэтому я очень, очень вынужден извиняться перед вами! Простите еще раз, что так быстро покидаю вас!

— Ничего страшного! — заверила я его, про себя отметив, что было бы просто замечательно, если бы Карл сейчас покинул отель. Что ж, прослежу за ним, а там буду действовать по обстоятельствам.

Англичанин еще раз выразил искреннее сожаление, что не сможет побеседовать со мной подольше, после чего взял поднос, отнес его куда следовало и вернулся за верхней одеждой. Когда он надевал свою куртку, рукав пиджака снова задрался, продемонстрировав мне сверкающую запонку. Я обрела надежду, что мои поиски все же увенчаются успехом.

Карл двинулся к выходу, я отнесла поднос на стойку с грязной посудой. Удостоверившись, что англичанин вышел из столовой, я быстро накинула куртку и двинулась вслед за ним. Держалась я на порядочном расстоянии, чтобы не попасть впросак, как во время слежки за Еленой Стрелковой. Удивительно, как это девушка меня заметила? Хотя, возможно, она видела, как спешно я покидаю училище, а потом захожу вслед за ней в церковь. Что ж, этот случай послужит мне наукой, чтобы я не была чересчур самоуверенной и не слишком недооценивала своих подозреваемых.

Карл направился в сторону гостиницы, я же подошла к своей машине и села за руль. Вырулила на дорогу и медленно подъехала к зданию отеля. Заглушив двигатель, я достала карманное зеркальце и влажной салфеткой удалила свой макияж. Затем раскрутила строгий пучок и распустила волосы, зачесав их на косой пробор. В машине у меня была одежда на случай, если понадобится срочно замаскироваться: короткая черная юбка и светло-серая обтягивающая водолазка. Обувь тоже имелась, но я не стала переобуваться. Вполне хватит и того, что я сменю старушечью длинную юбку на ультрасовременное мини и водолазку, подчеркивающую каждый изгиб моей идеальной фигуры. Теперь уж Вагнер точно меня не узнает — еще бы, ведь он только что завтракал с усталой, измученной теткой, одетой в какую-то мешковатую одежду, а сейчас я выглядела как юная, уверенная в себе фотомодель, и могу поспорить, сейчас вряд ли бы кто-нибудь дал мне больше двадцати пяти лет.

Вагнер скрылся за дверями отеля и пока не выходил из гостиницы. Чтобы не терять время, я достала свой смартфон и открыла Интернет. Так, посмотрим, чем этот меценат занимается помимо того, что тяжко скорбит о пропаже «шедевра» Огородникова…

Я ввела запрос интернет-базы, в которой можно найти информацию о большей части людей, проживающих на планете. Будем надеяться, что Карл Вагнер — настоящие имя и фамилия, а не вымышленные. Так, посмотрим, что там у нас…

Я ввела запрос «Карл Вагнер», и мне открылось около десяти тысяч лиц с такой фамилией. Да, многовато у нашего мецената тезок, сама я все это не просмотрю никогда в жизни… Тогда попробуем по-другому. Я принялась сужать круг поиска, вводя категории «пол», «страна проживания» и «профессия». Стоп, про Карла Вагнера я знаю только то, что он меценат. Но это же не является профессией! Ладно, может, база откликнется, если я введу в графе «профессия» слово «меценат». Однако на этот раз поиск не дал никаких результатов. Я поняла, что абсолютно ничего не знаю о Карле Вагнере, к тому же не уверена в подлинности его имени и фамилии. Да, пока дела мои плохи… И времени в обрез. Что же делать?

Я нажала на телефонную книгу мобильника и принялась просматривать занесенные в нее имена и фамилии. Так, кто у нас хорошо разбирается в интернет-базах и может без труда найти нужного человека? Кирьянову звонить не буду, он сейчас вроде в отпуске, а напрягать его своими делами мне не хотелось. Андрей Мельников? Но он не особо шарит в поисковых базах, конечно, помочь он поможет, но это займет у него какое-то время, а мне опять-таки не хотелось бы запрягать его. Если не удастся найти кого-нибудь еще, придется обращаться к Андрею, что поделаешь…

Я пролистывала справочник, параллельно поглядывая на гостиницу. Вагнер оттуда не выходил, никто из постояльцев, впрочем, тоже. Ладно, продолжим поиски…

Я дошла до фамилий на букву К, и внезапно меня осенило. Точно, как же я сразу не подумала! Вадик Кузнецов, вот кто может мне оказать неоценимую помощь!

С Вадиком мы учились на одном курсе, но еще тогда он проявлял повышенный интерес ко всему, что связано с компьютерами и со Всемирной паутиной. Возможно, если бы Кузнецов не решил служить закону, он стал бы злым компьютерным гением. Хакер по природе, Вадик в два счета мог взломать любой пароль, отыскать нужную страницу на безграничных просторах Интернета и уж точно все разузнать о человеке по его имени и фамилии. Окончив Академию права, Вадик стал работать вместе со мной в прокуратуре, но, в отличие от меня, прижился там и остался. Специализируется он в основном на компьютерных операциях, занимается тестированием, установкой и апробированием новейших программ для сыскного дела. Если мне удастся дозвониться до Кузнецова, можно быть уверенной, что я узнаю абсолютно всю информацию о Карле Вагнере, которую только можно найти в сети, причем за рекордно короткое время.

Мне повезло, Вадик взял трубку сразу.

— О, Танюха! Сколько лет, сколько зим! — поприветствовал он меня. — Как это ты про меня вспомнила?

— Да ладно тебе, я про тебя и не забывала, — ответила я. — Ты как поживаешь? Все в порядке?

— Ну, жив, раз с тобой разговариваю! — усмехнулся тот. Мы обменялись взаимными колкими любезностями (Вадик — та еще язва, даже мне не уступает), после чего Кузнецов спросил уже серьезно: — Как я понимаю, ты по делу какому звонишь? Ни за что не поверю, что наш Шерлок Холмс в юбке просто соскучилась по бывшему однокурснику и решила поболтать о том о сем.

— Ты, как всегда, прав, — подтвердила я. — Мне от тебя помощь нужна, ты не слишком занят?

— Ради прекрасной дамы готов отложить все дела! Но звезду с неба или солнце в тоскливом октябре даже для тебя не пообещаю.

— А мне и не нужно, — усмехнулась я. — То, о чем я тебя попрошу, для тебя вообще труда не составит. Насколько я знаю, ты в базах ведь разбираешься? Узнать информацию об одном человеке нужно.

— Ах, это… — голос Вадика показался мне разочарованным. — Я-то думал, что поинтересней, позаковыристей…

— Не спеши с выводами, — предупредила я Кузнецова. — Дело в том, что я не уверена, настоящие ли это имя и фамилия человека… Просто если они липовые, то и смысла искать о нем информацию нет.

— Все же скажи имя и фамилию, может, повезет, и они окажутся настоящими, — произнес Вадик. — А также все, что ты знаешь об этом человеке.

— На самом деле немного, — пояснила я. — Он вроде как англичанин, меценат. Интересуется старинными вещами, фамильными ценностями, иконами и картинами, в частности хотел приобрести работу нашего тарасовского художника Вольдемара Огородникова. Огородников — председатель Союза художников Тарасова. Зовут этого англичанина Карл Вагнер, он довольно субтильного телосложения, чудаковатый. Внешность, я бы сказала, непримечательная, только из-за его манеры общаться, привычки жестикулировать он кажется едва ли не безумным. Постоянно таращит глаза. Фотографии этого мецената у меня нет, поэтому тебе будет нелегко его найти. Возраст тоже сложно определить — от сорока до пятидесяти пяти лет. И вот что еще мне о нем известно — завтра у него самолет в двадцать пятнадцать. Улетает к себе в Англию, точного названия города не знаю. Как видишь, не так уж много фактов… Ах да, маленькая деталь. Карл Вагнер носит рубашки с запонками — я видела их у него на манжетах. Наверно, это все.

— Что ж, попробуем найти этого твоего мецената, — пообещал Вадик. — Как что узнаю, позвоню тебе. Или лучше СМС-сообщением прислать?

— Давай эсэмэской, а я тебе перезвоню, — предложила я. — Хорошо?

— Как скажешь, — согласился Кузнецов и отключился. Я же продолжила свои наблюдения за отелем.

Минут через десять появился англичанин, который держал в руках маленький чемоданчик. Интересно, что в нем? Может, портативный нетбук? Для ноутбука сумка слишком маленькая, а вот нетбук вполне мог бы уместиться. Эх, жаль, не смогу одновременно и проследить за ним, и наведаться в отель… Будем надеяться, что я выбрала верный вариант, оставшись возле гостиницы.

Карл Вагнер перешел дорогу, даже не взглянув в мою сторону, а через пару минут подъехала бежевая машина — стало быть, вызвал такси. Я запомнила номер — пять восемь пять — и марку автомобиля. Забила данные в навигатор — по крайней мере, узнаю, куда Вагнер поехал.

Я дождалась, когда такси скроется из поля видимости, после чего вышла из своей «девятки» и направилась в гостиницу.

Та же девушка-администратор, с которой я разговаривала утром, подняла на меня глаза и поздоровалась, после чего поинтересовалась о цели моего визита. Я сделала вывод, что моя маскировка удалась — она не узнала во мне утреннюю посетительницу. Улыбнувшись, я проговорила:

— Здравствуйте. Я хочу снять у вас номер на одни сутки. Подойдет любой одноместный.

Администратор выдала мне уже слышанный мною монолог о списке услуг, предлагаемых в отеле, а потом поинтересовалась, устроит ли меня цена в одну тысячу восемьсот рублей. Я заверила ее, что согласна на любую цену, а потом добавила:

— Только знаете, у меня одно пожелание… я бы сказала, просьба… Боюсь, это покажется вам странным или неуместным, но у меня непростая ситуация…

— Я вас слушаю, — вежливо взглянула на меня девушка.

— Понимаете, я недавно вышла замуж, — начала я рассказывать придумываемую на ходу легенду. — У меня замечательный муж, мы очень любим друг друга, но он чрезвычайно ревнивый. Я по долгу службы вынуждена разъезжать по разным городам, работаю в средствах массовой информации. Но мой супруг с некоторых пор подозревает меня в измене с одним человеком, с которым мне пришлось общаться по работе. Человек этот — англичанин, возраст его примерно сорок пять — сорок семь лет. Я даже не знаю точно, сколько ему, потому как не питаю к нему никакого личного интереса. Но мой муж вбил себе в голову, что между нами роман, и теперь я боюсь, что он нанял кого-то следить за мной.

Я остановилась и посмотрела на администратора несчастными глазами. Та ответила мне сочувствующим, но ничего не понимающим взглядом.

— Что ж, у вас тяжелая ситуация, ревнивый муж — это беда, — сказала девушка. — Но о какой услуге вы хотели бы меня попросить? Пока я не понимаю, чем могу вам помочь…

— Позвольте, я все объясню! — попросила я. — Если за мной следят, то мужу уже известно, в каком отеле я остановилась. И если среди постояльцев есть некто, напоминающий ему о человеке, которого он подозревает в связи со мной, меня ждет жуткий скандал! Поэтому я очень вас прошу, посмотрите, пожалуйста, нет ли у вас постояльцев-англичан, подходящих под мое описание? Понимаю, что звучит это странно, но войдите в мое положение! Я готова заплатить вам сколько угодно, ведь дело касается моего брака!

По виду девушки было понятно, что ей одновременно и жаль меня, и в то же время она боится, что я стану просить ее каким-то образом превысить ее служебные полномочия. Несколько секунд спустя она спросила меня:

— Вы хотите найти гостиницу, в которой нет иностранцев, подходящих под ваше описание?

— Это было бы идеальным решением! — воскликнула я, картинно заламывая руки наподобие того, как это делал Карл Вагнер. — Но я уже была в двух гостиницах, и представляете, в обеих есть англичане, мужчины как раз того возраста! Муж ведь не станет проверять, тот ли это человек или нет — если он только узнает, что поблизости от меня крутится англичанин, подходящий под описание того мужчины, я боюсь, он с ума сойдет и сделает что-нибудь ужасное! Я уже поняла, что не смогу найти отель, в котором нет иностранцев. Только если возможно, мне бы такой номер снять, чтобы он находился подальше от всяких там англичан… Не могли бы вы посмотреть, есть ли в вашем отеле мужчины из Англии в возрасте от сорока до пятидесяти лет?

— Что ж, в вашей просьбе вроде нет ничего такого криминального, — с облегчением в голосе заметила девушка. — Так, постойте…

Она защелкала мышкой, внимательно вглядываясь в экран монитора. Потом сказала, обращаясь ко мне:

— Думаю, вам не о чем волноваться. У нас в отеле есть один человек, который приехал из Англии, Карл Вагнер. Но он живет в триста пятой комнате, это на третьем этаже. Вам я предлагаю одноместный номер на первом, поэтому вы вряд ли как-то будете с ним пересекаться. Единственное, где вы можете встретиться, так это в ресторане на третьем этаже или у кофейной стойки на втором. Но это же чистая случайность, вас не в чем будет обвинить!

— Что ж, думаю, меня это устроит, — кивнула я, стараясь завершить разговор. Я уже узнала то, что мне было нужно — в частности, номер комнаты Карла Вагнера. Меня порадовал тот факт, что не пришлось каким-то образом отвлекать администратора, чтобы порыться у нее в компьютере и узнать номер комнаты, где остановился англичанин. А так, девушка сама мне его назвала, и теперь нельзя было терять ни минуты.

Администратор внесла мои данные и выдала ключи от комнаты. Я поблагодарила ее и направилась разыскивать свой номер. Комната сто семь, в которой мне полагалось пребывать нынешние сутки, оказалась весьма чистой, убранной и комфортабельной. Я бегло оглядела помещение, затем закрыла дверь на ключ и отправилась на третий этаж.

Будем надеяться, что час времени на осмотр номера Вагнера у меня имеется, но я старалась действовать как можно быстрее. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости нет никого из постояльцев или персонала отеля, я постучала в комнату триста пять на случай, если каким-то невероятным образом меценат вернулся в гостиницу, а я не заметила. Мои опасения оказались напрасными, никто мне не ответил. Я выждала несколько секунд, а потом достала отмычки и открыла дверь. Быстро вошла внутрь, затворив ее за собой, и огляделась по сторонам.

У Карла Вагнера тоже был одноместный номер, и обстановка комнаты оказалась точь-в-точь такой же, как и у меня. Отличие составляло лишь наличие одежды англичанина и портативного ноутбука на столе. Значит, в чемодане у англичанина находилось нечто другое, не нетбук, как я подозревала раньше. Или у него два ноута — один, так сказать, стационарный, а другой — переносной? Да зачем ему это? Проще взять один и использовать его как в отеле, так и за его пределами. И чего я привязалась к этому чемодану? Почему в нем должен был находиться именно переносной компьютер, а не что-то еще? Может, Вагнер взял его в качестве сумки и положил туда бумажник, документы и разнообразную мелочь? Другой сумки у него не было, поэтому пришлось использовать чемоданчик, чтобы не распихивать вещи по карманам и не брать пакеты. Ладно, оставим все эти предположения и теории по поводу чемодана, займемся осмотром комнаты.

Я надела перчатки и принялась исследовать вещи Вагнера. Прежде всего меня интересовали рубашки англичанина — есть ли там запонка без пары. Я осмотрела все сорочки мецената, однако не нашла то, что хотела. Но запонками Карл Вагнер пользовался, это точно — у него имелось их несколько пар, судя по следам на рубашках. Интересно, где он хранит эти аксессуары? Ничего похожего на шкатулку, куда можно было положить столь небольшие вещи, я не обнаружила. Отложив в сторону одежду мецената, я подошла к рабочему столу и включила ноутбук.

Модель весьма современная, компьютер новый, судя по тому, что он чистый и буквально блестит, Вагнер тщательно ухаживает за ноутбуком. Посмотрим, что у него в личной переписке…

Экран ноутбука послушно загорелся синим светом, а потом быстро открылся рабочий стол. Папок на нем было немного, и абсолютно все предусмотрены конфигурацией компьютера. «Корзина», «Мой компьютер», «Музыка», «Галерея»… Абсолютно никаких «Новых папок» или документов — у меня возникло ощущение, что ноутбук Вагнер еще не использовал.

Я щелкнула по значку «Почта» и ввела запрос электронной почты. Ага, почта у англичанина имеется, вот только к ней надо подобрать пароль. Попробуем ввести в качестве логина имя и фамилию «Карл Вагнер», а в строке пароля — номер его мобильного. Однако почта не открылась — мне тут же высветилась надпись «Пароль неверный. Попробуйте другой пароль!» Ладно, подумаем еще…

Я ввела логин Вагнера, который высветился в строке записи, когда я пыталась открыть почту англичанина. Внизу появилась картинка с символами, которые требовалось ввести в нужную строку. Я переключила клавиатуру на латиницу, затем внимательно набрала символы. Нажала на кнопку «продолжить», после чего мне предложили ответить на секретный вопрос, выбранный при регистрации. Существовало несколько вариантов вопросов, но я понятия не имела, какой из них выбрал Карл Вагнер. Под списком с вопросами опять возникла комбинация символов, которые необходимо было ввести. Я сделала и это, ожидая, что мне предложат создать новый пароль и обновить страницу. Не знаю, каким образом защитил свою электронную почту Карл Вагнер, но вместо этого система снова затребовала старый пароль.

Рассердившись и на себя, и на англичанина, который изобрел такой шифр, я закрыла вкладку и сделала еще несколько попыток подбора пароля. В конце даже ввела название картины Огородникова, которая пропала. Однако все мои попытки потерпели сокрушительное фиаско. А между тем мне просто не терпелось открыть почту Вагнера — раз она так защищена, стало быть, в переписке я найду ценную секретную информацию! Увы, я бродила вокруг да около, ни разу не попав в цель.

Что ж, придется опять обращаться за помощью к Вадику Кузнецову, решила я.

Старательно переписав серийный номер ноутбука, МАС-адрес, имя компьютера и логин Вагнера, я сочла эти данные достаточными для того, чтобы опытный хакер вроде моего приятеля взломал пароль. Посмотрела на часы. Что ж, помещение я осмотрела, пора уходить отсюда, пока безумный меценат не вернулся в отель и не застукал меня на месте преступления. Я тщательно убрала все следы своего обыска, выключила ноутбук и закрыла его. Достала салфетки, протерла крышку ноутбука, чтобы меценат даже не заподозрил, что кто-то до него дотрагивался. Затем я подошла к двери, прислушалась. Вроде никого поблизости нет, можно выбираться из номера англичанина. Я вышла в коридор и заспешила к лестнице, ведущей на первый этаж.

Глава 7

У себя в номере я закрыла дверь и набрала номер Вадика Кузнецова. Приятель ответил почти сразу же.

— А, Танюх, я только что собирался тебе звонить! — сообщил он. — Нашел я твоего Карла Вагнера, причем чудом!

— Да ну? — изумилась я. — Стало быть, не менял он имени? Оно настоящее?

— Настоящее, это да, только у них в Англии Карл Вагнер — все равно что у нас Иван Иванович Иванов. Все население — сплошные Джоны да Карлы. Причем нет ни одного мецената с таким именем.

— В самом деле? — удивилась я. — А кто же тогда мой Карл Вагнер? Ты точно его нашел?

— Он это, точно, — заверил меня Вадик. — Твои описания пригодились. На фотографии я сразу его узнал, и только потому, что снимок сделан не только с лица, но и захватил руки человека. Как ты и говорила, по фото возраст не определишь. Щупленький такой, плешивый, даже лысый. Твой англичанин ведь тоже лысый? Не помню, говорила ты или нет…

— Да-да, волос на голове у него не наблюдается, — подтвердила я. — По описанию подходит.

— Но самое главное все же другое, — продолжал Вадик. — Фотография захватила кисти его рук. Он одет был в белую рубашку, с манжетами. А на манжетах — угадай что?

— Запонки, — ахнула я. — Серьезно?

— Именно! — торжествующе отозвался приятель. — Рубашка с запонками, не пуговицами — я внимательно рассмотрел! Ну что, готова дальше удивляться?

— Не терпится узнать, что ты про него раскопал, — сказала я. — Ну и кто он на самом деле?

— Карл Вагнер, возраст — пятьдесят один год, и никакой он не меценат и не коллекционер картин, — начал Вадик. — Данный гражданин занимается тем, что выполняет заказы клиентов на куплю-продажу ценных бумаг на бирже. То есть он брокер, или, как правильно называть, трейдер. Действует Карл Вагнер по собственной инициативе, но иногда и берет заказы. Могу сказать, он весьма преуспел в этой деятельности — он точно анализирует текущую ситуацию на рынке, заключает торговые сделки. Спекуляция на бирже приносит Карлу Вагнеру хороший доход. Про биографию его известно не так много. Родился Карл Вагнер в Лондоне, все свое детство он провел там. Нельзя сказать, что его отрочество было легким — с малых лет ему пришлось зарабатывать на жизнь. Когда ребенку было десять лет, умер его отец, и, чтобы прокормить мать и сестру, он вынужден был работать мальчиком на побегушках. В частности, он подносил мячи для гольфа в клубе, где играли в основном обеспеченные люди. Карл наслушался разговоров богатых людей о больших деньгах и тоже захотел стать богатым и успешным человеком. К слову сказать, мальчик был весьма умным и расторопным. Из бесед предпринимателей и инвесторов Карл Вагнер впервые узнал такие слова, как капитал, инвестирование, биржа, акции, кредит и фонд. Ну и появилась у ребенка мечта разбогатеть и тоже употреблять эти слова, тогда казавшиеся ему волшебными. После окончания средней школы Вагнер поступил в бостонский колледж, причем сам, благодаря своим знаниям и смекалке. Окончив колледж, англичанин стал магистром делового администрирования в Бертоне. Первые деньги он получил, приобретя акции компании, которые вскоре принесли первую прибыль в размере десяти тысяч долларов, а это, по тем временам, весьма неплохо. Далее его приняли на работу в компанию Freebet, и там он работал исследователем-аналитиком. Специализировался он в металлургии. При этом находчивый англичанин налаживал контакты с нужными людьми, заводил полезные знакомства и ежемесячно назначал порядка пятидесяти встреч. Ежедневно Вагнер делал порядка десяти звонков, а также занимался исследованием различных компаний. Карл Вагнер не боялся рисковать, считая, что риск — это цена, которую должен заплатить каждый, кто мечтает о финансовом благополучии. Благодаря своей работоспособности он практически никогда не ошибался и почти всегда выигрывал на бирже. Уж не знаю, как ему это удавалось — может, свою систему придумал, может, еще что, но со стороны порой кажется, что англичанин — авантюрист, которому попросту везет. Лично я думаю, что он просчитывает каждую ситуацию и заранее знает, какой ход следует сделать, а потому и выигрывает. Скорее всего, он разработал свои правила, которым и следует до сих пор.

— Надо же… — пробормотала я. — Вот тебе и меценат… Это точно тот самый Карл Вагнер, ты уверен?

— Лысый, субтильный, в рубашке с запонками. Глаза серые и немного вытаращенные, — описал внешность моего англичанина Вадик. — Этот тебе требуется?

— Похоже, этот… — задумчиво произнесла я. — И что, в биографии ничего не сказано, что он картинами интересуется или антиквариатом? Может, увлечения у него есть такие, помимо биржи?

— Нет, ничего нет, — сказал приятель. — По крайней мере, в подробной биографии Вагнера нет ни слова о том, что этот англичанин разбирается в искусстве. Мне кажется, картины его интересуют точно так же, как меня — коллекционирование фарфоровых кукол.

— Замечательно, — мрачно констатировала я. — И каковы же его цели визита в Тарасов? Вряд ли случилось так, что он буквально влюбился в картину Огородникова и вознамерился во что бы то ни стало приобрести ее. Играл бы дальше у себя на бирже в Англии, зачем через всю Европу лететь?

— Ну, это мне знать не дано, — заметил Вадик. — Тебе тут карты в руки, ты же у нас и Шерлок Холмс, и мисс Марпл, и Эркюль Пуаро в одном лице. Информацию я тебе предоставил, но больше ничем помочь не могу.

— Спасибо за комплимент, — отозвалась я. — У меня к тебе еще одна просьба. Я только что была в номере Вагнера и нашла там ноутбук. Вот только не смогла подобрать пароль для электронной почты, а мне позарез нужна его переписка. Ты же можешь по марке компьютера и логину взломать почтовый ящик?

— Конечно, могу, — сказал Вадик. — Диктуй данные…

Приятель пообещал позвонить, как только найдет пароль от почты Вагнера. Итак, если я буду знать кодовое слово, то смогу сама открыть переписку. А для этого не мешало бы удостовериться, что в ближайшее время Вагнера не будет в гостинице.

Минут через пятнадцать раздался телефонный звонок. Голос приятеля показался мне изумленным.

— Вронский! — выпалил он, едва я только взяла трубку.

— Что? — не дошло до меня.

— Пароль почты — Вронский! — пояснил Вадик. — Я взломал систему, выяснил кодовое слово. Даже не спрашивай, почему твой англичанин вознамерился использовать в качестве пароля русскую фамилию! Этого я тебе сказать не могу.

— Ладно, я над этим подумаю, — пообещала я. — Слушай, а ты, часом, не открыл переписку? С кем общался Вагнер по Сети? От кого получал электронные письма, кому отправлял?

— Ну, конечно же, я ведь пароль знаю, — хмыкнул Вадик. — Хочешь, продиктую тебе содержание всех писем? Я глазами пробежался, но там абсолютно ничего криминального. В основном письма от какого-то N. Dermak — и то ничего конкретного. Вот послушай. Письмо совсем недавнее — от двадцать третьего числа. Пишет этот Dermak: «Все в порядке». Вагнер отвечает: «Понял, все как условлено». И все в таком духе. Правда, последние сообщения какие-то странные. Я их прочитал, по-моему, тут замешан какой-то религиозный фанатизм. Либо это шифр, либо у адресата и адресанта не все в порядке с головой. Но это надо тебе посмотреть, может, сама что поймешь. Если хочешь, я могу распечатать тебе переписку — заедешь на досуге, сама прочитаешь.

— Хорошо, я скоро буду, — пообещала я Вадику, про себя порадовавшись, что мне не придется снова подвергаться риску быть обнаруженной, во второй раз проникая в номер англичанина. Про себя я надеялась, что, прочитав письма лжемецената, я пойму, как связаны между собой странности во всей этой истории. Больше всего мне не давал покоя странный пароль. Почему и зачем английский брокер или трейдер взял себе столь странное кодовое слово? Кто такой этот Вронский? Может, фамилия принадлежит русскому родственнику Вагнера, которого англичанин горячо любит? Бред, если честно. Так, надо разузнать, кто такой этот Вронский, а потом сообразить, какая связь между паролем и Карлом Вагнером.

— Я выезжаю, — сказала я Вадику, подходя к двери своего номера. Мы условились о встрече, и я покинула отель.

Вадик передал мне распечатку, как и обещал, я поблагодарила приятеля и поехала обратно в отель. Подъезжая к гостинице, я вспомнила, что намеревалась проследить, куда уехал Карл Вагнер, и включила навигатор. Судя по показаниям программы, англичанин совершил поездку в торговый центр, находившийся на главном проспекте города, после чего снова взял такси и сейчас возвращается в отель. Я не стала выходить из машины, а припарковала ее неподалеку от гостиницы, чтобы проследить за появлением англичанина. Решила просмотреть переписку лжемецената прямо в своем автомобиле и подумать над странным паролем.

Вадик говорил мне о странных сообщениях, и в конце второго листа распечатки я обнаружила их. Карл писал своему единственному собеседнику: «Богородице Дево, радуйся», а тот ответил: «Яко Спаса родила еси душ наших». Я несколько раз перечитала странный диалог, после чего открыла Интернет с мобильного телефона и ввела в поисковик фразу Вагнера. Оказалось, что собеседники цитировали слова короткой православной молитвы к Пресвятой Богородице. Постойте, как это так? Молитва ведь православная, а насколько мне известно, на Западе сплошь католики и протестанты! Я не могла поверить, что у лжемецената и этого N. Dermakа не все в порядке с головой. Скорее всего, слова молитвы — какой-то шифр. Но что они означают? И почему Карл Вагнер написал первую фразу, а сама молитва в сообщениях не прозвучала? N. Dermak ведь ответил последним предложением молитвы. Что же это означает?…

Я совсем перестала что-либо понимать. Ладно, оставим переписку в покое, лучше займемся выяснением происхождения странного пароля на ноутбуке англичанина. Вронский… Кто бы это мог быть? Фамилия не современная, чем-то отдает веком восемнадцатым или девятнадцатым. Чтобы без толку не гадать, я попросту вбила ее в поисковик Интернета. Ага, вот оно что… Итак, по порядку.

Алексей Вронский — это персонаж романа Толстого «Анна Каренина». Гм, стало быть, Карл Вагнер — не только истовый православный христианин, но еще и горячий поклонник Льва Толстого? Надо же, какой интересный трейдер! Играет на бирже, а по утрам да вечерам ходит в православный храм, замаливает грешки, а на сон грядущий перечитывает «Анну Каренину». Да, хоть роман пиши — надо же, как все запутано!

Я решила еще посмотреть статьи во Всемирной паутине, открыла страницу популярной интернет-энциклопедии. Там говорилось, что Вронский — топонимическая фамилия, которая произошла от названия польской деревни Wronion и имеет польское, украинское или еврейское происхождение. Фамилию Вронский носили советский геолог Борис Иванович, актер театра и кино Василий Михайлович, оперный певец Евгений Алексеевич, а также женщины — балерина и пианистка. Иностранец с такой фамилией известен только один — Вронский-Гёне, Иосиф-Мария, который считается выдающимся математиком и философом.

Все это, конечно, замечательно, спасибо Интернету за познавательную информацию, вот только мне данные сведения никоим образом не помогли. Не был Вагнер поклонником Льва Толстого, не восхищался он русскими людьми, носившими фамилию Вронский. Здесь что-то другое, надо копать глубже…

Быть может, посмотреть, жили ли в Тарасове Вронские? Ведь наш фальшивый меценат прилетел зачем-то именно сюда, в Тарасов. Может, город связан со странным паролем на ноутбуке? Так, мне потребуется доступ в городской архив. Простым пользователям не попасть на нужную страницу в Интернете, так как база засекречена. Но я в свое время завела неплохие связи и могу спокойно зайти в интернет-архив и там искать нужную информацию. Правда, для этого мне нужен мой стационарный компьютер — с телефона получить доступ к архиву невозможно. Что ж, придется покинуть парковку у отеля и ехать домой. Жаль, конечно, что я не прослежу за Карлом Вагнером, но сейчас для меня главное — установить связь между необычным для англичанина паролем и его весьма странной перепиской. Может, если я пойму, почему лжемеценат выбрал подобный шифр, мне станет ясен и смысл его сообщений?

Я посмотрела на часы мобильного телефона. Надо же, как быстро летит время! Совсем недавно я завтракала с Карлом Вагнером в «рэсторане», а сейчас время близится к трем часам дня. Что ж, посмотрим, какую информацию выдаст мне электронный архив города…

Я завела двигатель и выехала на дорогу. Вскоре я уже выходила из «девятки» рядом с подъездом своего дома. Едва войдя в квартиру, я скинула куртку и обувь и направилась в комнату с компьютером. Мне не терпелось заняться поисками в городском архиве, и я едва сдерживала нетерпение, пока компьютер включался. Сразу же вбила в поисковик нужный запрос и внимательно просмотрела результат.

На первой же странице мне открылся внушительный список Вронских — геологов, библиотекарей, жителей Украины, даже Вронских, которые были осуждены за какие-то преступления. Я прочитывала краткую информацию, но не открывала подробности. Что-то подсказывало мне, что пока я хожу вокруг да около. Тогда я изменила запрос, введя в поисковик словосочетание «династия Вронских». Тут же архив сообщил, что Вронские — это некогда влиятельная в России графская династия и до революции носители этой фамилии были известными состоятельными людьми. Однако после нее последний из династии Вронских, Карл Филиппович, эмигрировал в Англию. Этот человек имел семью — жену и двоих детей, однако, что сталось с супругой Вронского и наследниками, неизвестно. Судя по всему, жена Вронского бесследно исчезла на просторах молодой социалистической республики, и как она жила, и какова ее судьба, остается неизвестным. Зато про Карла Филипповича говорилось, что за границей он имел связь с некоей танцовщицей из кабаре. Судя по всему, это была мимолетная интрижка — на Клаудии Вагнер Вронский не женился, по крайней мере, брак зарегистрирован не был. А вот сын от Вронского у женщины был, но носил он фамилию матери, которая так и не связала свою судьбу ни с одним мужчиной. Таким образом, фамилия Вронских канула в Лету, а вот от сына Клаудии Вагнер родились дети, которые тоже носили фамилию отца.

Я закончила чтение и посмотрела в окно. Итак, Вагнер… Точь-в-точь такая же фамилия, как и у «моего» англичанина. Стало быть, Карл Вагнер — потомок Клаудии Вагнер? Но фамилия ведь распространенная, может, никакой связи между ними и нет. А если есть? В принципе все складывается: Вронский поступил нечестно, не предложив своей любовнице руку и сердце, а потому род прервался. Клаудия рожает сына, тот потом заводит семью, а Карл является пра-пра- неизвестно каким правнуком Вронского.

Замечательно, только что мне делать с этой информацией?

Ладно, что сейчас толку думать да гадать — у меня все равно недостаточно сведений, чтобы сделать правильные выводы. Но что-то в этом есть — полагаю, найденная информация о графской династии Вронских и о танцовщице Клаудии Вагнер мне еще пригодятся. И все же мне не давал покоя тот факт, что пока у меня нет связных мыслей по поводу личности этого Карла Вагнера. Я еще раз просмотрела весь городской архив, но ничего нового так и не нашла. Голова уже раскалывалась от догадок, в основном бестолковых. Терпеть не могу ситуации, когда расследование заходит в тупик. Ведь сколько времени прошло, а я так и не отыскала картину Огородникова! Ведь поначалу казалось, что дело выеденного яйца не стоит.

Ее украл Карл Вагнер, который не захотел платить за работу художнику? Отлично, только куда он подевал картину? В отеле ее нет, я бы увидела полотно в номере, с собой англичанин ее тоже не брал — полотно не поместилось бы в его чемоданчик. Где может прятать картину человек, который живет в гостинице? Не на улице же, в самом деле. Может, передал ее знакомому? Тогда кому и зачем Карлу Вагнеру лишние свидетели? И потом, если бы я увидела работу художника на выставке и она мне неожиданным образом очень понравилась, то я бы по-тихому утащила ее, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Зачем лжемеценат так неистово восхищался «Богиней огня» и даже пообещал купить ее за немалые деньги?

Вопросы, вопросы и еще раз вопросы. Порой случается, что и логика, и здравый смысл, и хваленая дедукция оказываются бессильны. В таком случае я поступаю иначе.

Имеется у меня заветный мешочек, к которому раньше я обращалась весьма часто. Сейчас я как-то забросила гадания на костях: все-таки Татьяна Иванова — частный детектив, а не гадалка и не ясновидящая. Но порой ничего другого, кроме как понадеяться на высшие силы, не остается. Факты гадательные кости сообщить не могут — предсказания весьма абстрактные, и над ними тоже порой приходится поломать голову. Но подсказать направление действий кости могут, и именно с этой целью я взяла в руки свой мешочек.

Мысленно я задала вопрос о том, где мне искать картину Огородникова. Затем перемешала кости в мешочке и наугад выбросила их на стол. Кости представляют собой нечто вроде игральных кубиков с гранями. На каждой грани стоят числа от 1 до 12, от 13 до 24 и от 25 до 36. Случайным образом возникает комбинация из этих цифр, трактовка которой и подсказывает ответ на заданный вопрос.

Я склонилась над гадательными костями. На верхних гранях сложилось следующее сочетание цифр: 14, 28, 10. Я стала спешно перелистывать страницы книжки с толкованием комбинаций. Мои цифры означали следующее: «шумное обсуждение неожиданных событий». Я несколько раз перечитала предсказание и задумалась.

Судя по всему, в ближайшее время должно произойти что-то странное, что-то, что вызовет толки и пересуды. В принципе не могу сказать, что толкование имеет негативную окраску — по крайней мере, остается вероятность того, что случится нечто важное и, если повезет, я получу новую зацепку в расследовании. Это было бы как нельзя кстати — пока что я топчусь на одном месте.

Был у меня великий соблазн бросить кости во второй раз, однако я не стала этого делать. Конечно, было бы великолепно, если бы разгадку расследования подсказали гадания: подошла бы я к преступнику и сказала бы ему: «Знаешь, Ваня, я тут на досуге карты Таро разложила, так вот, мне они сказали, что убил ты десять человек. Доказательств не имею, но карты-то не врут!»

Увы, такое в моей практике недопустимо. Поэтому я сложила кости обратно в мешочек и достала распечатки переписки Вагнера. В который уже раз принявшись за чтение сообщений, я время от времени забивала в поисковик Интернета новые вопросы.

Утро следующего дня началось с привычного «думанья мыслей» под кофе, как я называла про себя свои посиделки с чашкой эспрессо и пачкой сигарет. Сегодня вечером Карл Вагнер улетает к себе в Англию, и, если лжемеценат как-то замешан во всей истории с пропажей картины, у меня остается совсем мало времени. К тому же надо где-то раздобыть антиквариат и картины, чтобы напроситься на встречу с англичанином. Как ни крути, ситуация тупиковая. Редко когда бывает, что Татьяна Иванова не знает, что дальше делать и как быть. Увы, сейчас именно такой случай.

Мои унылые размышления прервал звонок мобильного телефона. Я посмотрела на настенные часы. Гм, интересно, кто может звонить мне в восемь утра?

Номер оказался знакомый — звонил Вольдемар Огородников. Я взяла трубку и нажала на зеленую кнопку.

— Татьяна Иванова? — раздался резкий, взволнованный голос художника. Я поняла, что произошло нечто серьезное.

— Да, слушаю, — обошлась я без обычных приветствий.

— Вы можете срочно приехать? — перешел к делу Огородников. — Это очень важно, разговор не телефонный! Чем скорее приедете, тем лучше.

— Да, скоро буду. — Я не стала задавать лишних вопросов, на ходу оделась и выбежала во двор к машине.

На улице моросил мелкий, противный колючий дождь, который наверняка зарядил с ночи. На асфальте поблескивали лужи, в которых тонула грязная опавшая листва, по тротуарам было не пройти из-за грязи. Бледно-серое небо затянули тяжелые тучи, в которых невозможно было увидеть ни проблеска рассвета. Я быстро добежала до машины, чтобы не мокнуть — зонтом никогда не пользуюсь, все равно пешком почти не передвигаюсь. На всех центральных улицах города машины стояли в заторах, и я настроила навигатор на маршрут, где пробок не было. Поэтому у дома Вольдемара Огородникова я очутилась уже спустя каких-то пятнадцать минут со времени моего выхода из дома.

Художник нетерпеливо поджидал меня на пороге своей квартиры. Его глаза бегали, взгляд казался безумным, и он с трудом сдерживал бешеную жестикуляцию. Я перепугалась, что с Вольдемаром еще чего доброго случится какой-нибудь нервный припадок, и с ходу спросила:

— Что произошло?

— Пройдемте, сами все увидите! — Огородников повернулся ко мне спиной и направился в свою квартиру. Я последовала за ним.

Он провел меня в гостиную, где уже не было большого стола, как после памятной вечеринки в честь удачно сделки. Зато около окна стояла большой, кое-где перепачканный грязью холст, на края которого налип маленький осенний желтый лист. Невозможно было не узнать эту работу — на полотне свирепствовала буря красных, желтых и оранжевых красок, которые местами были наложены так густо, что создавали неведомый рельеф. Где-то холст и вовсе оказался незакрашенным — то ли у художника не хватило масляных красок, то ли это была авторская задумка. Я сразу узнала эту картину, несмотря на то, что раньше не видела этого холста. То была украденная «Богиня огня», которую Огородников намеревался продать Карлу Вагнеру.

— Как вы нашли ее? — спросила я с удивлением. — Ведь это та пропавшая ваша работа!

— Совершенно верно! — воскликнул Вольдемар Огородников. — Вы мне не поверите! Это вообще не поддается никаким объяснениям! С ума сойти можно!

— Рассказывайте, каким образом вы отыскали картину! — потребовала я. Мне тоже не терпелось узнать, как полотно попало к художнику.

— Это Сергей нашел, — заявил Огородников. — Помните, я вам рассказывал про моего друга, который из-за жены остался без жилья? Так вот, представляете, он позвонил мне сегодня утром. И говорит: мол, узнал, что мою «Богиню огня» похитили, и в курсе, где она находится. У Сергея есть знакомые — не подумайте ничего такого, мало ли ситуаций в жизни бывает… Вот эти друзья, точнее, знакомые, они тоже жилья не имеют, и периодически им приходится ночевать… ну, где попало. В общем, на городской свалке, если погода позволяет. И вы можете себе это вообразить? Они обнаружили мою картину, мое бессмертное, гениальное полотно на… на городской свалке! Это ужасно, это невероятно, подло, невообразимо… Моя картина, мой шедевр, моя… мой богатый внутренний мир, излитый на полотно, моя страсть и любовь к женщине — все это валялось на какой-то помойке! Полотно все грязное, в листьях, хорошо, что масляным краскам от воды никакого вреда нет. Но все равно это вопиющее неуважение, жуткая несправедливость! И ладно было бы, если бы картину похитил человек для себя, повесил ее дома или продал музею… Но выкинуть такую работу на свалку — нет, я этого не могу понять…

От избытка чувств и негодования Огородников запнулся, а потом продолжил свой страстный монолог:

— Теперь-то вы арестуете этого гада Садальского? Я не сомневаюсь, я уверен на все сто процентов, что это он украл мою картину, из зависти! А потом выбросил ее на помойку! Хотел таким образом унизить, уязвить меня, мою гордость! Нет, что за подлец! И ведь добился своего — я вне себя от ярости и негодования! Так опозорить, оскорбить, опорочить меня! Нет, уму непостижимо, это… это не поддается никакому описанию! Я требую, чтобы вы немедленно засадили его за решетку! И пускай гниет в тюрьме до конца своей жизни за такое-то злодеяние! Самое ему там место, пусть поплатится за все!

— Почему вы так уверены в том, что картину похитил именно Садальский? — спросила я. — Да, понимаю, личная неприязнь, соперничество… Но я говорила с ним, и на тот момент, когда была похищена картина, у Садальского имеется алиби. Он никак не мог украсть вашу работу по той простой причине, что возвращался поездом из Санкт-Петербурга!

— Ага, как же! — хмыкнул мой собеседник. — Наговорить можно все, что угодно! Да ничего он не ехал, а если вы ему так верите, почему же не попросили показать билеты?

— У Садальского есть свидетель, — настаивала на своем я. — Он возвращался со своей племянницей. Если вы желаете, можно расспросить ее.

— Вот и расспрашивайте! — взвился Огородников. — Это ведь ваша работа, а не моя! А я как ваш клиент настаиваю на том, чтобы преступник получил по заслугам! Мою картину выбросили на помойку, и я должен это терпеть! А между прочим, она была уже почти продана, и покупатель не поскупился! И что вы думаете, как я ему продам свою картину, когда на холсте — грязь? Вон даже лист прилепился…

Художник подошел к своему холсту и отлепил пожухлый листок. Потом смял его, как будто несчастный лист был повинен в том, что «бессмертное творение» очутилось на свалке.

— Беспредел какой-то! — продолжал возмущаться Огородников. — А Карл Вагнер, поди, уже у себя в Англии! Из-за того, что вы не могли справиться со своей работой, я понес убытки! Как это вообще называется? Мне говорили, что вы квалифицированный частный детектив, я понадеялся на вас! И что в результате? Картину нашли не вы, преступника вы не поймали… За что я вам вообще деньги плачу?

— Полегче, не кипятитесь, — произнесла я, про себя стараясь сдержаться, чтобы не наговорить колкостей. — Я сложа руки не сидела, занималась вашим делом. И кое-что узнала. Вы в курсе, что ваш Карл Вагнер — никакой не меценат и живописью не интересуется?

— Бред какой-то! — заявил Вольдемар Огородников. — С чего вы вообще это взяли?

— Я наводила справки и узнала, что Карл Вагнер занимается тем, что играет на бирже. Он известный у себя на родине трейдер или, как это говорят в народе, брокер. Картины ему вообще не нужны, равно как и другие предметы искусства.

— Ну и пусть не нужны, — пожал плечами Огородников. — А моя «Богиня огня» ему понравилась. Что вы думаете, раз человек не художник, ему и картины не могут нравиться? Увидел этот брокер мою работу и решил ее купить. Не вижу в этом ничего такого невозможного.

Понятно, спорить с Огородниковым бесполезно. Он вбил себе в голову, что его работа гениальна, и я точно его не смогу переубедить. Ладно, бог с ним, пускай думает о себе что хочет. Моя-то задача — не внушить ему, что его живопись — мазня, а установить имя вора. И чутье подсказывало мне, что целью преступника была не картина, а что-то другое. Зачем похищать работу художника, а потом выкидывать ее на помойку? Вроде как взял, повесил на стенку, потом картина разонравилась, и вор решил от нее избавиться. Глупое предположение. Нет, суть кроется в чем-то другом…

— Вольдемар, а скажите, пожалуйста, вам говорит о чем-нибудь фамилия Вронский? — спросила я. Огородников пожал плечами.

— А в чем дело? — подозрительно покосился он на меня. — Какое это имеет отношение к похищению моей картины?

— То есть знакома, — констатировала я. — Если да, то буду весьма признательна вам, если вы расскажете все, что знаете об этой фамилии. А потом я объясню, как связаны некие Вронские с вашим делом.

Огородников снова пожал плечами с таким видом, словно я занимаюсь полнейшей ерундой, и нехотя проговорил:

— Моя прабабка была служанкой в доме Вронских. Эти дворяне были вроде знаменитой династией. Я занимался генеалогией своего рода, поэтому знаю эту историю. Мою прабабку звали Катериной, и от бедности она пошла на службу в дом Вронских. Граф и графиня были состоятельными людьми, богатыми. Одно только — детей не имели, графиня все никак забеременеть не могла. Потом, правда, случилось чудо. Прабабка моя очень привязалась к хозяйке, всегда с ней вместе была, когда граф отлучался по делам службы, от графини ни на шаг не отходила. Но потом — революция. Сами понимаете, какая это была трагедия для всех дворян. Господа решили эмигрировать, но графиня от волнений и переживаний серьезно заболела. К тому же беременность тяжело протекала, и женщина вовсе слегла. Прабабка моя ухаживала за госпожой, но так и не смогла ее выходить. Когда граф находился в отъезде, графиня умерла, так и не успев родить. Перед смертью она подарила моей прабабке семейную реликвию — икону Богородицы, графиня очень любила эту икону. Мало того, что она старинная, так еще и инкрустирована драгоценными камнями. Эта икона досталась мне по наследству. Да что рассказывать, если хотите, могу вам показать ее.

— Да, пожалуйста, — кивнула я. — Мне очень хотелось бы взглянуть на эту реликвию.

— Только зачем вам это? — недоумевающе пожал плечами художник. — Речь-то идет о моей картине, а не об иконе. И кстати, кто вам про Вронских рассказал?

— У меня имеются свои способы получения информации, — уклонилась я от прямого ответа. — Покажите сначала вашу икону, а потом, если вам будет интересно, обсудим ваше дело более детально.

Огородников, видимо, понял, что спорить со мной бесполезно, и, пожав плечами с показным равнодушием, подошел к шкафчику с выдвижными ящиками. Открыл верхний — я разглядела, что там лежат какие-то бумаги, а также несколько шкатулок. Может, еще какие фамильные ценности? Вольдемар посмотрел на содержимое ящика, и, по всей вероятности, то, что он увидел, не слишком ему понравилось. Он вытащил несколько шкатулок, затем, бумаги, среди которых были ежедневники и старые фотоальбомы. Медленно перебрал все тетради и фотоальбомы, потряс их. Потом с ничего не понимающим видом воззрился на меня.

— Икона лежала здесь, рядом со шкатулками, — развел он руками. — Я тут храню всяческие старинные вещи… Она ведь на самом верху лежала, не могла никуда завалиться. Странно…

— Вы уверены? — внимательно взглянула я на художника. — Точно икона находилась в этом ящике? Не в других?

— Да точно, я же сам ее сюда клал… — пробормотал он. — Может, конечно, Лена переложила? Хотя вряд ли, она по моим ящикам никогда не лазила. Жанна? Но ей-то зачем?

— Все-таки проверьте остальные ящики, — посоветовала я Огородникову. — Возможно, вы перепутали?

— Да нет же, я точно помню! — настаивал на своем художник, однако по очереди выдвинул остальные ящики шкафа. Однако ни в одном из них иконы не было. Огородников перетряхнул все вверх дном, уже не заботясь о порядке в шкафу, но все его поиски оказались безрезультатны. Я пришла ему на помощь, и вдвоем мы обыскали всю квартиру — даже передвинули стол в надежде, что икона каким-то образом упала и находится за столом. Тщательному осмотру подверглись абсолютно все шкафы, я даже вытащила книги из книжного шкафа, но, увы, икону мы не нашли. Если бы она находилась в доме Вольдемара Огородникова, то мы бы точно ее обнаружили. Однако оставалось признать: икона мистическим образом исчезла.

— Да что же это такое! — в отчаянии всплеснул руками художник. — Не квартира, а Бермудский треугольник! То моя картина исчезает, то икона теперь… Нет, что это за шутник такой, который вознамерился свести меня с ума? Я не удивлюсь, если завтра еще что-нибудь пропадет! Меня что, до психушки хотят довести?

Я посмотрела на Огородникова испытующим взглядом.

— Скажите, а эта икона, она… она имела какую-то ценность? Вы вроде упоминали, что вещь старинная, вдобавок ко всему инкрустированная драгоценными камнями. Во сколько бы вы оценили ее стоимость?

— Точно не могу сказать, — пожал плечами тот. — Должно быть, не дешевая, но икону я продавать не собирался, она для меня как память о покойной прабабке. И хотя в принципе мне икона особо не нужна, но я всегда хотел ее сохранить для потомков.

— Когда вы последний раз видели икону? — спросила я.

Огородников снова пожал плечами.

— Да я не помню… Говорю же, не доставал я ее… Только когда еще на эту квартиру переезжал, вещи раскладывал, сюда ее и положил, в этот ящик. Даже не помню, открывал ли я после этого шкаф…

— И икона была на виду, так я понимаю? — снова задала я вопрос.

Художник кивнул.

— А от кого мне ее прятать? Да, конечно, вещь старинная, но я как-то об этом не думал… Судя по всему, камни, которыми она была инкрустирована, не поддельные, настоящие. Я подозреваю, что там есть и аметисты, и рубины, и изумруды. Правда, я точно не знаю датировку написания, только приблизительно, около семнадцатого века.

— Кто знал о существовании иконы? — поинтересовалась я. — Хорошенько вспомните, кому вы показывали ее или кому рассказывали о семейной реликвии. Это очень важно. Возможно, ваши слова прольют свет на исчезновение вашей картины и позволят узнать имя вора!

— Вы думаете, что он спер и мою картину, и икону? — удивился Огородников. — Странно…

— Ничего странного, — покачала я головой. — Расчет преступника был прост. Картину он украл только для того, чтобы вы не обратили внимания на другую кражу. Целью вора была именно икона, а не ваша картина, понимаете? Это же ясно как день: вы в первую очередь обратите внимание на пропажу полотна и мысли не допустите, что из дома было еще что-то украдено! Начнете подозревать людей, как-то связанных с вашей картиной, тогда как об иконе вы даже не вспомните! А картина оказалась не нужна грабителю — получив то, что хотел, он попросту выбросил ее за ненадобностью! Своей цели он добился, реликвию заполучил, вот и от полотна решил избавиться. Поэтому вспоминайте, кому было известно о существовании иконы?

Вольдемар Огородников наморщил лоб и глубоко задумался. Наконец он снова взглянул на меня, все так же растерянно, как и раньше.

— Да никто про нее не знал, — медленно проговорил он. — Ни Жанна, ни Лена, ни Игорь Леонидович, ни Сергей… Ни Садальский… Я никому об иконе не рассказывал!

— Точно? — пристально посмотрела я на своего собеседника. Тот молча кивнул.

Я встала со стула и начала ходить по комнате. Меня не отпускало ощущение, что разгадка совсем рядом — надо только хорошенько вспомнить все детали и сложить их воедино. Что мне известно? Картину украли в качестве прикрытия, но целью преступника была икона. Вронские — графская династия, у которых служила прабабка Огородникова. Графиня очень любила икону, раз она с ней не расставалась. Последний из династии Вронских эмигрировал из России, судя по всему, он приходился родственником графу, жена которого умерла, так и не успев родить ему наследника. Вронский заводит роман с танцовщицей из кабаре, Клаудией Вагнер, и та рожает от него ребенка. Династия Вронских прерывается, так как графиня не смогла родить ребенка, а что стало с женой последнего представителя Вронских, неизвестно. И появляется потомок последнего Вронского, который носит фамилию Вагнер. Вагнер… Карл Вагнер. Если он прямой потомок Клаудии Вагнер, то…

— Вольдемар, на иконе ведь был изображен лик Богоматери? — тихо спросила я художника. Тот кивнул. — Богородице Дево, радуйся… — пробормотала я задумчиво. — Яко Спаса родила еси душ наших…

Внезапно меня осенило. Я хлопнула себя по лбу, даже не понимая, как я раньше до всего этого не додумалась. Художник посмотрел на меня как на сумасшедшую. Поди, подумал, что частный детектив Татьяна Иванова и вовсе рехнулась.

— Подождите минуту, — не обращая внимания на взгляд Огородникова, велела я ему. Потом набрала номер Вадика Кузнецова. Едва приятель взял трубку, я, даже не поздоровавшись, быстро сказала:

— Вадик, срочно проверь, пожалуйста, почту того лжемецената. Есть ли там новые сообщения?

Кузнецов понял меня без лишних слов и ответил:

— Тебе срочно, я так понимаю? Так, минутку, мне надо в базу забить…

Я ждала, пока Вадик проверит почту Карла Вагнера, с трудом сдерживаясь, чтобы от нетерпения не закурить сигарету прямо у Огородникова. Прошло несколько долгих, томительных минут, и Вадик наконец проговорил:

— Тань, есть сообщения, но тут сначала вообще только цифры. Сперва вопрос от Карла Вагнера. Он спрашивает этого N. Dermakа: «Двадцать?» А тот пишет: «Нет, семнадцать». А дальше — фраза: «Двенадцать — М. Катков, номер двести пятьдесят один». Ну ответ — опять бред какой-то… Значит, этот N. Dermak пишет: «Сущую Богородицу тя величаем». По-русски, но, кстати сказать, это не он сам фразу набирал на компьютере, а она скопирована откуда-то. Моя программа определить может. Все, больше ничего нет…

— Спасибо, Вадик! — от всего сердца поблагодарила я приятеля. — Могу сказать тебе, что ты только что помог мне раскрыть одно весьма запутанное дело!

Глава 8

В аэропорт я гнала на запредельной скорости, не обращая внимания на сигналы недовольных автомобилистов, которых я без всякого стыда и совести подрезала на дороге. Но сейчас мне было абсолютно наплевать на все правила дорожного движения, на штрафы, которые мне пришлют, на противный непрекращающийся дождь, который только усиливался… Единственное, о чем я думала, так это как бы успеть до вылета рейса номер двести пятьдесят один, на котором контрабандой должны были провезти икону Огородникова.

Когда Вадик озвучил мне последнюю переписку Карла Вагнера с Dermakом, все сразу стало ясно. Точнее, еще раньше я догадалась о смысле слов из молитвы. На самом деле это был шифр: первая фраза молитвы «Богородице Дево радуйся» сообщала, что икона украдена, тогда как ответная фраза могла означать, что все в порядке, можно отправляться из России. Число «20» означало время вылета самолета Карла Вагнера, а его собеседник почему-то настаивал, чтобы англичанин вылетел рейсом в 17 часов. Цифра «12» — не что иное, как время, в которое икону передали перевозчику, то есть Dermakу. Фамилия Катков, скорее всего, принадлежит человеку, через которого можно было беспрепятственно пройти таможню, без обыска. Судя по всему, икону уже час назад передали перевозчику, и тот в скором времени осуществит ее доставку на самолет.

Как ни старалась я обогнать время, целый час был потерян. Кто знает, вдруг икону переправят более ранним рейсом? Планы Вагнера поменялись — вместо восьмичасового рейса он собирается сесть на самолет, вылетающий из Тарасова в пять вечера. А икону будут переправлять на Британские острова другим рейсом, судя по всему, за это ответственен неведомый Dermak. К чему такие сложности? Скорее всего, Карл Вагнер не хочет подставляться, вот и доверил перевозку иконы другому человеку. И, хотя я изо всех сил жала на газ, сама понимала: одной мне не справиться.

На светофоре, который я не рискнула пролететь на красный свет, я набрала номер Володи Кирьянова. Про себя я молила небо, Бога, Вселенную, чтобы Киря находился на работе или хотя бы был в зоне доступа. Как всегда некстати, вспомнила, что приятель сейчас наверняка не на работе — вроде он взял отпуск или больничный. К черту приличия и вежливость, пусть выручает, уж я в долгу не останусь!

— Таня? — раздался в трубке голос приятеля. — Привет, давно тебя не было слышно…

— Киря, дело срочное! — заорала я в трубку. — Мне немедленно нужна оперативная группа в аэропорт! Надо во что бы то ни стало задержать самолет, который вылетает двести пятьдесят первым рейсом! Арестовать двоих — Карла Вагнера, его приметы у меня имеются, и еще одного человека, его подельника… Увы, мне известно только его имя или ник из электронной почты — Dermak.

— Что еще ты можешь сказать о них? — деловито поинтересовался приятель. — Помогу чем смогу, только мне нужна абсолютно вся информация о тех, кого надо задержать.

— Карл Вагнер — трейдер, и он заказчик. Вагнер украл фамильную реликвию, старинную икону Богородицы у тарасовского художника Вольдемара Огородникова. Он собирается переправить ее к себе на родину, в Англию. У него есть сообщник, с ним Вагнер переписывается по электронной почте. И еще один человек — Катков — как я полагаю, таможенник, которого они подкупили. Икона в двенадцать дня была доставлена перевозчику, и я подозреваю, он собирается вылететь рейсом номер двести пятьдесят один. Я еду сейчас в аэропорт, но боюсь не успеть. Я смотрела, этот рейс вылетает в четырнадцать часов десять минут. У меня в запасе чуть больше получаса. Если я не успею, сможешь распорядиться, чтобы рейс задержали и проверили всех пассажиров?

— Хорошо, — коротко ответил Кирьянов. — Высылаю группу.

Красный свет светофора сменился желтым, а потом загорелся зеленый, и я с силой нажала на газ. Машина взвизгнула так, что я тут же пожалела о своем действии — погоня погоней, а свой автомобиль все-таки жалко. Однако моя бешеная гонка дала свои результаты: у стоянки аэропорта я припарковалась в тринадцать часов тридцать пять минут. Быстро захлопнув дверцу своей «девятки», я со всех ног бросилась в здание аэропорта.

До объявления посадки оставалось десять минут, и я ринулась в зал ожидания. Передо мной стояла очередь пассажиров с сумками, чемоданами и тележками, которые проходили досмотр. Минуя толпу, я устремилась к полицейским, проверяющим багаж и документы.

Один из них был постарше, другой — помоложе. Последний показался мне более лояльным, поэтому я подбежала к нему и сунула прямо в нос удостоверение частного детектива.

— Мне нужно срочно попасть в зал ожидания! — заявила я ошалевшему от моего боевого натиска парнишке. — Рейс двести пятьдесят один, на нем собираются контрабандой провезти украденную вещь. Фамильную ценность, поисками которой я занимаюсь. Пропустите меня, у меня слишком мало времени!

— Но… сударыня, вообще-то, все вещи пассажиров осматриваются на пункте досмотра, — заметил молодой полицейский. — Ничего контрабандного обнаружено не было, сначала пассажиры проходят проверку у нас, а потом только их впускают в зал ожидания!

— Тогда проверяйте всех по второму разу! — тоном, не терпящим возражений, заявила я. — И отдайте распоряжение задержать рейс!

— Но для этого требуется особое распоряжение… — начал полицейский.

Я нетерпеливо перебила его:

— Хорошо, пропустите меня хотя бы в зал ожидания вне очереди!

— Да, если другие пассажиры согласятся вас пропустить…

— Согласятся! — отрезала я. — Мне лететь никуда не нужно, я…

Я оглянулась на толпу, надеясь, что люди в очереди не станут возмущаться и требовать, чтобы я не нарушала порядок очереди. Внезапно я резко обернулась к полицейскому, тот по-прежнему глядел на меня ничего не понимающим, бестолковым взглядом. Парень повернул голову к напарнику, надеясь, что тот поможет разобраться с неловкой ситуацией. Я снова посмотрела на людей в очереди, и…

— Забудьте! — Я резко повернулась спиной к полицейскому и побежала в сторону выхода. Человек, который только что вышел из очереди с небольшим саквояжем в руках и устремился к кофейному автомату, внезапно изменил свое решение. Автомат перестал его интересовать, он ускорил шаг, заспешив к выходу. Я перешла на бег. Человек — тоже.

Кроме маленького саквояжа, у него не имелось при себе абсолютно никаких вещей, и саквояж не помешал мужчине перейти на бег. В здание входили все новые и новые люди. Мужчины и женщины с детьми, катившие тележки на колесиках, постоянно попадались мне на пути, я то и дело маневрировала, стараясь не столкнуться с ними. Вслед мне раздавались недовольные возгласы и восклицания, но я не обращала на них никакого внимания. Больше всего я боялась ошибиться: вдруг человек, за которым я бегу, не тот, кто мне нужен? Тогда почему он так резко решил покинуть здание аэропорта, едва услышал, что я требую проверить пассажиров?

Мужчина выбежал из здания аэропорта, и я намеревалась тоже покинуть его, как внезапно в дверях столкнулась с весьма необъятной дамой, которая катила перед собой тележку. Я со всей силы врезалась в мягкие телеса, не успев вовремя затормозить. Толстушка взвизгнула и заорала, я же попыталась обогнуть препятствие и подбежать к проходу. Но не тут-то было! Разгневанная полная дама цепко схватила меня за запястье и гневно прошипела:

— Ах ты, мелкая дрянь! Что ты себе позволяешь, ты сейчас ответишь за то, что ударила меня! Я тебя в полицию отведу!

— Не сейчас. — Я резко вывернула руку так, что полная кисть дамы оказалась в неестественном положении. Та снова заверещала, но меня отпустила, и я, совершив хитрый маневр и обогнув необъятную тушу, устремилась к проходу. Вслед мне доносились всевозможные обвинения и пожелания мне скорейшей мучительной кончины.

Проклятая непредвиденная заминка сыграла свою роль — когда я выбежала из аэропорта, мужчина с саквояжем уже садился в такси. Я ринулась к своей «девятке», на ходу запоминая номер автомобиля, за которым мне предстояла погоня. Я уже не терзалась сомнениями, что догоняю не того человека, которого нужно: выбор свой я сделала, и либо я приняла верное решение, либо нет. Если имеет место последний вариант, то икона уже скоро будет в пути в Англию, и придется подключать спецслужбы. Конечно же, мне не хотелось этого допускать — если обращаться к помощи международной полиции, можно считать, что свое дело я провалила.

Такси уже выехало на дорогу, а я только подбежала к своей «девятке». Быстро забила в навигатор номер и марку такси и завела мотор. Такси удалялось на высокой скорости, я тоже с ходу разогнала машину.

Мы ехали по главной улице города, но не похоже было, что человек с саквояжем пытается просто оторваться от погони. Нет, такси ехало по заранее определенному маршруту, как будто стремилось попасть в определенную точку города. Точнее, не города — такси выехало за пределы Тарасова и теперь мчалось по магистрали.

Я выжимала из своей «девятки» максимально возможную скорость, но автомобиль, который я преследовала, был гораздо новее и потому превосходил мою машину по всем параметрам. Я и так неслась со скоростью под двести километров в час, но так и не могла догнать такси. Впереди замаячила табличка с указателем «Варговка» со стрелочкой направо. Такси на все той же высокой скорости резко свернуло на проселочную дорогу, я, доехав до поворота, сделала то же самое.

Дорога была неровной, поэтому автомобилю впереди пришлось несколько сбавить скорость, чтобы не повредить колеса. Я подпрыгивала на ухабах, про себя надеясь, что моя несчастная «девятка» выдержит столь экстремальную езду. Не знаю, что человек с саквояжем забыл в этой самой Варговке и почему велел таксисту свернуть туда, но я хотела верить в то, что вскоре сама узнаю это.

Вдали маячили приземистые домики какого-то населенного пункта, однако туда такси не повернуло. Вместо этого машина въехала в какой-то лесок, тянувшийся вдоль дороги. Поворот был слишком резкий, и я не сумела вовремя нажать на тормоз. Машину занесло, я въехала в жидкую вязкую грязь. Нажала на газ, но моя «девятка», похоже, застряла. Ругаясь на чем свет стоит, я набрала номер Кирьянова.

— Вышли срочно наряд в Варговку! — заорала я в трубку. — Номер машины «девять восемь пять», синяя «Ауди». Подозреваемый — невысокий человек в черном пальто, в руках — саквояж. На голове черный берет. Его надо задержать!

— Понял, высылаю, — лаконично ответил приятель.

Все же мне удалось выбраться из тарасовской «трясины», и я выехала на дорогу. Такси в поле моего зрения не было видно.

Я со всей силы нажала на газ и тоже въехала в лес. На мое счастье, сейчас была осень, и листва с деревьев практически вся опала, поэтому я издалека заметила такси. Но машина не двигалась, а стояла на месте. Я быстро подъехала к автомобилю, вытащила из «девятки» сумку со всеми необходимыми для задержания преступников принадлежностями и остановилась неподалеку от такси. Хлопнув дверью, я подбежала к автомобилю, за которым гналась, открыла дверцу.

Однако в машине сидел только один человек — таксист. Человека с саквояжем на втором сиденье не было.

— Где ваш клиент? — накинулась я на таксиста, крупного мужчину лет сорока пяти с бородой и в очках. Тот меланхолично посмотрел на меня и пожал плечами.

— Вышел, — спокойно ответил он. — Мне-то какая разница, куда везти клиентов?

— Куда он пошел? — резко оборвала я его. Таксист снова пожал плечами и махнул рукой куда-то в сторону.

— Туда вроде, — спокойно отрапортовал он. — А что случилось? Почему вы за нами едете?

— Ваш клиент — преступник и контрабандист! — заявила я. — Если он появится, не трогайтесь с места, иначе сядете вместе с ним за решетку! Номер вашего такси передан в отделение полиции, скоро сюда приедет наряд! Так что, если хотите остаться на свободе, делайте как я сказала!

Уж не знаю, дошло ли до таксиста то, что я ему приказала, видимо, он был тугодумом. Я побежала в ту сторону, куда он показал, надеясь, что мужчина не ошибся и не пустил меня по ложному следу.

Из-за дождя вся земля была размыта, однако свежие следы я разглядела. Стало быть, я не ошиблась, и преступник недавно здесь проходил. Но куда он шел и зачем?

Впереди среди деревьев забрезжил просвет, и я устремилась по направлению к лесной поляне. Но на самом деле то была совсем не поляна, а пруд, спрятавшийся в лесных дебрях. Среди стволов я заметила черную фигуру и со всех сил ринулась к ней.

Человек был уже без саквояжа. Он обернулся на звуки моих шагов и недоуменно посмотрел на меня. Я вытащила пистолет и направила оружие на него.

— Руки вверх! — резко вскрикнула я. Человек поднял руки.

— Што вам надо? — изумленно проговорил он на ломаном русском языке. Лицо у него было худое и бледное, глаза — темные и, как мне показалось, без всякого выражения. Крючковатый нос выглядел карикатурно на этом продолговатом лице.

— Зачэм вы гонитэс за мной? Зачэм мэшаетэ любовацца красотой русской прыроды?

— Где ваш чемодан? — Я вплотную подошла к человеку и вытащила из сумки наручники. — Отвечайте. У меня есть все основания задержать вас.

— Ничэго нэ понимаю, кто вы? Зачэм угрожаэтэ мнэ? Я буду жаловацца в полицию!

Без лишних слов я застегнула один браслет наручников на его правой руке, а второй браслет прицепила к толстой ветке дерева, показавшейся мне надежной. Человек пытался вырываться, но я только с силой заломила его руку, по-прежнему направляя на него пистолет.

— Где ваш саквояж? — угрожающе спросила я. Внезапно человек расхохотался прямо мне в лицо.

— Нэт саквояжа, тэпэр нэт! Так што вы нэ можэтэ мэня задерживать, если вы саквояж хотите!

— Он у вас был! — резко заявила я. — Говорите, где он сейчас, если не желаете, чтобы я вас покалечила! За вашу простреленную руку в тюрьму я не сяду, а вот вам будет очень больно и неприятно!

Конечно, не собиралась я ничего ему простреливать — не хватало мне еще проблем с законом. Вообще, получение разрешения на пистолет Макарова — штука весьма хлопотная, и пользоваться оружием я не любила, предпочитая все дела решать «полюбовно». Но вот задержанному это знать не обязательно.

— В саквояже была икона, так? — скорее утвердительно, нежели вопросительно проговорила я. — Вы должны были ее переправить через границу, а потом отдать Карлу Вагнеру! Мне все известно — я читала вашу переписку и разгадала шифр! А на таможне вам должен был помочь некий Катков! Так что отпираться бесполезно, скоро вас доставят в тюрьму! Ваш заказчик Карл Вагнер уже там дожидается!

— Ниччэго нэ знаю! — закудахтал мужчина. — Вы несете ерэсь какую-то!

— Не хотите отвечать… — произнесла я задумчиво. — Вы полагаете, что Карл Вагнер на свободе, да? И не случайно поехали в Варговку, вам нужен был именно этот населенный пункт. Почему именно он? Села и леса есть и в других местах, ближе к Тарасову. Но вам понадобилась именно Варговка… А не из-за этого ли пруда?… Вижу, на ваших ботинках грязь, но она слишком жидкая, следовательно, вы спускались к пруду и немного замочили ноги… А с какой целью вам понадобилось туда спускаться? Не для того ли, чтобы избавиться от саквояжа, который потом достал бы Карл Вагнер?…

Не дожидаясь, когда контрабандист что-либо ответит, я отошла от него и спустилась к пруду. Свежие следы в грязи подходили вплотную к воде. Светло-серую гладь пруда тревожили только методично падающие капли дождя, и больше ничто не нарушало осеннего меланхоличного спокойствия маленького озера.

Я не стала снимать ботинки — все равно вымочу ноги, — ступила в холодную, ледяную воду пруда. Если этот N. Dermak, а судя по всему, это был именно он, зашвырнул свой саквояж в пруд, он не бросил его слишком далеко, чтобы Карл Вагнер смог найти свою икону. Следовательно, искать надо где-то поблизости от берега…

Мои ноги совсем озябли: октябрь, как ни крути, не самый подходящий месяц для купания, а особенно в такую дождливую погоду, — однако я упорно нащупывала ногами дно. Внезапно моя правая ступня ударилась о какой-то камень. Я резко нагнулась, опустив руку по локоть в воду, нащупала предмет, послуживший мне преградой. А потом с торжествующим видом вытащила на свет черный саквояж контрабандиста.

— Итак, что вы на это скажете? — Я продемонстрировала чемоданчик N. Dermak, но тот пафосно заявил:

— Вы ничэго нэ докажэтэ! Это нэ мое, у вас нэт доказательств!

— Зато у меня есть показания таксиста, который вас сюда привез! — парировала я. — Думаете, он не заметил саквояж? Посмотрим, что там у нас внутри…

Слегка подрагивая от зябкого холода, я вышла на более-менее ровную площадку возле пруда и положила саквояж на землю. Открыла замок, запустила руку внутрь. Нащупала нечто большое и прямоугольное.

Вытащив запакованную коробку, я посмотрела на свою добычу. Подарочная коробка дорогих шоколадных конфет, запакованная в целлофан. Однако, тщательно ее рассмотрев, я сделала вывод, что упаковка не фабричная, а самодельная. Кто-то склеил целлофан бесцветным клеем так, чтобы невозможно было отличить от магазинной упаковки.

Я разорвала целлофан и открыла коробку. Но вместо аккуратно уложенных шоколадных конфет внутри оказалась небольшая икона Богородицы. Хоть я и не являюсь знатоком церковной живописи, но сразу смогла определить, что икона старинная. Сохранилась она отлично, никаких повреждений не наблюдалось. Лик Богородицы смотрел задумчиво и печально, и создавалось ощущение, что Богоматерь на иконе смирилась со своей судьбой и прощает всю несправедливость, все несовершенство этого мира и людей.

По краям икона была инкрустирована драгоценными камнями. Огородников не ошибся — это были изумруды, рубины и аметисты. Я не ювелир и точно определить ценность реликвии не могу, но не вызывало сомнений, что эта вещь стоит целое состояние.

Я закрыла коробку, положила икону обратно в чемоданчик. N. Dermak с безучастным видом наблюдал за моими действиями. Он лишь повторял как заведенный, что будет говорить только в присутствии своего адвоката.

Эпилог

Оперативной группе Кирьянова удалось задержать и Карла Вагнера, и таможенника Каткова. Как я и предполагала, он должен был помочь контрабандисту беспрепятственно пройти таможню и не настаивать на том, чтобы коробку с шоколадными конфетами открыли. N. Dermak по-прежнему отпирался, даже когда в Варговку прибыла группа оперативного реагирования. А вот Карл Вагнер, увидев, что икона находится в руках полиции, сразу раскололся и во всем признался. Правда, он настаивал, что не украл икону, а попросту вернул себе то, что должно принадлежать ему по праву. Он заявил, что является прямым потомком танцовщицы Клаудии Вагнер, с которой Вронский поступил омерзительно. Бросил ее и даже не помогал женщине содержать ребенка.

— Эта икона должна принадлежать мне, только мне! — твердил свое лжемеценат. — Она моя по праву, я всего лишь взял свое, вы не имеете права арестовывать меня за это! Я специально узнавал, я потратил столько времени, чтобы найти ее, чтобы вычислить, у кого она сейчас находится! Я искал ее долгие годы и только недавно узнал, что икона у этого шута Огородникова! Она ему совсем не нужна!

Однако, как ни возмущался Карл Вагнер, как ни кичился своим происхождением и ни взывал к справедливости, на исход дела все это вряд ли повлияло. Ведь он мало того что украл икону, но и, воспользовавшись случаем, похитил картину Огородникова, пусть та и не может называться шедевром. Таким образом ему удалось на время отвлечь внимание потерпевшего от главной кражи.

Я выяснила, что Карл Вагнер был в курсе того, что Огородников собирается устроить вечеринку, и следил за его домом. Дождавшись, когда Вольдемар, Лена и Игорь Леонидович уйдут из квартиры, он прокрался к дому и позвонил в домофон. Но на звонок не ответили, поэтому находчивый англичанин сообразил, что еще один участник вечеринки находится в невменяемом состоянии и не сможет ему помешать. Дальше — дело техники. Пошли в ход отмычки, и Карлу Вагнеру очень быстро удалось найти икону. А вот дальше все пошло не так: когда он снимал со стены «Богиню огня», то ненароком зацепился за другой холст и потерял запонку. Сразу он этого не заметил, а вот у себя в отеле обнаружил, что второй запонки на манжете нет. Он пошел на «дело», одевшись максимально неприметно, но от запонок, пусть и простых, отказаться не мог, так как все его рубашки были с соответствующими манжетами. Потере дешевой запонки англичанин не придал особого значения — аксессуар мог потеряться и на улице, просто выбросил вторую, однако, как оказалось впоследствии, даже эта маленькая деталь туалета привлекла к нему дополнительное внимание.

Огородников в конце концов получил обратно свою икону, однако это никак не подняло ему настроения. Мало того, что картина, которую он считал своим шедевром, в результате оказалась никому не нужна, так еще обе его пассии одновременно оборвали с ним все отношения. Жанна объявила, что больше не станет оплачивать художнику жилье и бытовые расходы, а Леночка сказала, что никогда не испытывала к Вольдемару никаких чувств. Она призналась, что ухаживает за больной матерью и это единственное, что для нее по-настоящему важно. Насколько мне известно, она перестала крутить романы, извлекая из них выгоду, а всеми силами ищет хорошую работу.

Игорь Леонидович так и не устроил свою выставку, так как Огородников потерял должность председателя Союза художников. Не только Садальский был недоволен его деятельностью, но и другие живописцы, поэтому Вольдемару пришлось оставить этот пост. Сергей по-прежнему живет на вписках, Жанна все же встретила своего мужчину и теперь наслаждается жизнью.

Ну а что касается меня, я осталась вполне довольна своей работой и теперь, в отсутствие неотложных дел, провожу время в свое удовольствие, предпочитая не выходить на улицу в столь мерзкую осеннюю погоду. Конечно, до тех пор, пока в один прекрасный день не раздастся звонок моего мобильного телефона, предвещающий начало очередного захватывающего расследования.

Content

Марина Серова
ТАЙНА МЕЦЕНАТА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог