Джо Холдеман

Миры обетованные

В конечном счете это тебе, Кирби.

Глава 1

Земля и Космос

Ты никогда по-настоящему не поймешь космос, если не родился там. Хотя, вероятно, ты сможешь к нему привыкнуть.

Ты никогда не сумеешь по-настоящему полюбить землю планеты, если ты родился на орбитальной станции. Даже Землю и ту не сумеешь полюбить. Она покажется тебе чересчур большой, перенаселенной людьми; и так странно стоять на ней, между тобой и небом – ничего, никаких преград. И все предметы, которые ты не смог удержать в руках, падают.

Но люди Земли продолжают летать в космос, а люди космоса – на Землю. И каждый такой перелет изменяет человека, и эти изменения порой носят необратимый характер.

Глава 2

Миры обетованные

Жизнь не закончилась в двадцатом веке. Да, на нашей планете произошла ужасная катастрофа, следы разрушения стали составной частью пейзажа; на протяжении почти всего следующего столетия они настолько подавляли человека, что и заботы о хлебе насущном, и мысли о будущем как-то отошли у людей на второй план.

Многие, хотя и не большинство, полагали, что единственная реальная возможность выживания человечества заключается в том, чтобы, покинув Землю, обосноваться на орбитальных станциях-комплексах, где население, кстати, к началу восьмидесятых годов двадцать первого века приближалось уже к полумиллиону человек. Казалось, что с этих станций, с этих автономных Миров человечество сможет начать новый отсчет своего времени, причем начать – словно с чистой страницы, не сковывая себя рамками земной поверхности и атмосферы. Так думали большинство обитателей этих Миров, да и кое-кто из жителей планеты тоже.

Люди привыкли к слову «Миры», употребляя его в обиходе, но вовсе не собираясь подчеркивать какую-то особую степень независимости Миров от Земли и не вкладывая в это понятие некий потаенный высший смысл. Некоторые из орбитальных комплексов, например «Салют» или «Учуден», являлись обыкновенными колониями поселенцев, сохранившими абсолютную лояльность по отношению к государствам, что вывели их на орбиту. Другие Миры оставались верны корпорациям, построившим космические комплексы, – таким как «Беллкам» или «Скайфэк». Население одной из станций оставалось верно Церкви.

Всего существовал сорок один Мир. Их размеры варьировались от крошечных и тесных научно-исследовательских лабораторий до гигантского Ново-Йорка, давшего приют сразу четверти миллиона человек.

Ново-Йорк был политически независим, по крайней мере на бумаге. Но после сорока лет непрерывного экспорта с Земли энергии и других ресурсов он попал в сильную материальную зависимость от Соединенных Штатов Америки, и особенно от штата Нью-Йорк. Так продолжалось до 2010 года, до тех пор, пока сравнительно небольшим космическим заводам типа «Девона», его второе название «О’Нейл», вдруг не улыбнулась удача. Добыча металла в космосе стала обходиться так дешево, что Ново-Йорк смог легко компенсировать затраты на потребляемую энергию и во многом их перекрывать. Два кита легли в основу процветания Ново-Йорка: пеносталь, и, как ни удивительно, туризм.

Фортуна явилась людям в образе астероида, называемого Пафос, в недрах которого и возник Ново-Йорк, – именно освоение Пафоса позволило астронавтам склонить чашу весов в свою пользу.

Пафос – №1992 ВН – был маленьким, по космическим меркам, астероидом с орбитальным циклом в девять лет. Раз в девять лет он приближался к Земле на расстояние 750 000 километров, что составляет примерно полмиллиона миль. Это была железо-никелевая глыба, практически чистая сталь.

Короче говоря, в руки «текло» двести пятьдесят триллионов чистой стали. В 2001 году орбитальная станция вышла на перехват Пафоса и легла на его поверхность. В последующие девять лет сотни тщательно рассчитанных ядерных взрывов тихо гремели внутри астероида, подправляя его орбиту до тех пор, пока он наконец не изменил её, приблизившись к Земле. Потом, с 2010 года в небе над Северной и Южной Америкой засияла новая «звезда», она горела ровно и ярко, даже ярче, чем Венера.

Бомбы, которые на протяжении девяти лет рвались внутри планетоида, корректируя его траекторию, были шарообразными, и это дало побочный эффект – внутри планетоида образовались пустоты правильной формы. Когда Пафос «прибыл на новое местожительство», его сердцевина оказалась полой, что дало возможность людям поселиться внутри астероида. Понятно, что теперь Пафос вращался вокруг оси куда быстрее, чем любой другой астероид, в результате чего внутри Пафоса возникла сильная искусственная гравитация.

Мощные ядерные заряды, с помощью которых удалось увести Пафос с его родной орбиты на новую, были предоставлены Ново-Йорку Соединенными Штатами – их инженеры сняли боеголовки с устаревших ядерных бомб, после того как в минувшем веке завершилась гонка вооружений, – в обмен на договор, по которому Ново-Йорк обязывался вести дела с США в режиме наибольшего благоприятствования. Один процент всей стали, добываемой в Ново-Йорке, ежегодно в течение тысячи лет поставлялся Соединенным Штатам бесплатно, тогда как все без исключения остальные страны должны были платить.

Ново-йоркцы запломбировали на Пафосе входные отверстия, закачали в полую сердцевину воздух, завезли сюда воду, почву с Земли и сельскохозяйственные растения, провели электричество; они создали великолепный пейзажный ландшафт, сочетающий в себе элементы дикой природы и парковой зоны. Люди стали обживать астероид. Поначалу это были инженеры и шахтеры-первопроходцы, чьи гигантские машины выгрызали сталь из цельной глыбы прямо под мягкой зеленой травкой и дремучим лесом. Игра стоила свеч, в стали нуждались все: и страны, и корпорации, выводящие новые орбитальные станции в космос. Само собой, девяносто девять процентов всей добываемой стали ново-йоркцы продавали землянам по цене земного металла. Из-за очень низкой стоимости солнечной энергии, используемой при буксировке металла, транспортировка космического груза на любую орбиту обходилась буквально в гроши.

Шахтеры проработали на Пафосе около года, а потом к ним присоединились инженеры-строители, перед которыми стояла задача построить в туннелях, шахтах и пещерах уникальный город. Ново-Йорк должен был разбить собственный Центральный парк, но этот парк имел бы для города куда большее значение, чем Центральный парк для Нью-Йорка, ибо на станции создавалась единственная в своем роде зеленая «отдушина» для людей, проводящих большую часть жизни в стальных пещерах.

Производство дешевого металла привело к созданию энергетической базы, что в свою очередь позволило быстро развить такую отраслевую сферу, как туризм, только, правда, для очень состоятельных землян. Они прибывали сюда, чтобы полетать на дельтапланах (когда летишь на крыльях над осью с нулевой гравитацией, усилий не требуется) и полюбоваться (многие часами торчали на смотровых площадках возле иллюминаторов) дикой, постоянно находящейся в движении красотой Вселенной. Брачные пары в медовый месяц и просто богатые любовники устремлялись сюда, чтобы испробовать секс в условиях относительной невесомости – он и впрямь изумителен до тех пор, пока у вас не закружится голова, – а также дабы потешить свое тщеславие, выбрасывая по две тысячи долларов в ночь за крошечный номерок в «Хилтоне». Тонкие ценители изысканных вин просаживали целые состояния, только чтоб добраться до Пафоса и продегустировать вина, которые никуда никогда не экспортировались: «Сан-Эмильон», «Шато-д’Ике» и «Ню-де-Пап». На этикетках никто не обозначал год урожая, годы выдержки, ибо каждый год здесь повторял предыдущий, и каждый урожай удавался на славу, и вино, произведенное только что, – оказывалось таким же отменным, как и столетнее.

Конечно же, туризм был двусторонним. Едва ли не любой взрослый и ребенок из Ново-Йорка мечтал увидеть Землю. Однако баланс цен складывался так, что на каждую тысячу землян, прилетавших на Пафос, приходился лишь один житель Ново-Йорка, отправляющийся на Землю.

Марианна О’Хара попала в число счастливцев. Впрочем, счастье – понятие относительное, и все, зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это понятие.

Глава 3

Кланы

В отличие от многих сверстников и сверстниц, О’Хара не была излишне обременена знанием своего генеалогического древа. Она довольствовалась информацией о том, что рядом, в Ново-Йорке, все ещё жила её родная прабабка. Во тьму веков О’Хара не заглядывала.

Но заглянуть туда, дабы познать свою сущность, в общем-то стоило – хотя бы в тот момент, когда она очутилась на пороге полового созревания, и в туманном образе Прекрасного Принца стали отчетливо проступать черты примитивного самца. Люди, населявшие Миры, жили преимущественно кланами, так что почти каждый здесь имел целую кучу родственников. На эту тему даже ходила распространенная шутка: собираясь на свидание, проверь на компьютере степень родства со своим милым (милой), чтобы потом ненароком не наплодить выводок выродков от близкого родственника. Поколение О’Хара было в её роду четвертым поколением землян, осваивавшим Миры. Родословная при желании прослеживалась по шести ветвям, и целых три такие ветви замыкала на себе бабка О’Хара, которая в свое время и в одиночку способна была произвести на небесах целый демографический взрыв.

Самые древние семейные предания восходили к огненно – рыжей красотке, которая в конце девятнадцатого века в Пруссии неудачно выскочила замуж черт знает за кого и вскоре после этого сбежала от супруга в Америку. Там она снова вышла замуж, на этот раз известно за кого – за кузнеца, и родила ему семерых детей. Одного из её сыновей, к несчастью, попутал дьявол, и парня занесло в Богом проклятый город Чикаго, где юноша зарабатывал себе на жизнь, развозя по различным адресам какие-то сомнительного происхождения деньги, и попутно обшаривал карманы благопристойных граждан. Не жалея ног и не покладая рук, он усердно трудился и на той и на этой ниве, всякий раз оказываясь в нужном месте в нужный час; но однажды вышло с точностью до наоборот, и парня кто-то пристрелил – весьма типичный удел юных карманников в том старом Чикаго. Карманник, правда, успел сделать ребеночка одной знакомой проститутке; шлюха немедленно сплавила сына в сиротский приют. Малыш воспитывался под присмотром монахинь и с годами превратился в занудливого профессора, изучающего историю Древней Греции. В семье историка родилась девочка с огненно-рыжими, точь-в-точь как у беглянки-пруссачки, волосами. В характере этой девочки самым удивительным образом перемешались взрывной, бунтарский дух предков и занудство, упрямство и усидчивость папаши-профессора. Девочка выросла, закончила аспирантуру, защитив диссертацию по биохимии, и, поскольку её тема имела непосредственное отношение к космосу, получила возможность поработать на орбите. Там у неё появилась незаконнорожденная дочь, которая осталась в космосе навсегда, связав свою судьбу с работой на ново-йоркскую корпорацию. Очевидно, эта женщина и была прабабкой Марианны. А Марианна, когда пробил её час, взяла себе фамилию О’Хара.

Мать Марианны расстроилась, когда узнала, что её дочь берет себе фамилию О’Хара. Становясь женщинами, девочки обычно выбирали себе фамилии знаменитых людей, как бы называя себя в их честь; однако ни Марианна, ни её мать никогда и слыхом не слыхивали ни о ком, кто бы носил фамилию О’Хара. Марианна заявила, что остановилась на ней потому, что фамилия хорошо звучит и хорошо сочетается с её именем; и действительно, «Марианна О’Хара» звучало куда приятнее, чем «Марианна Скэнлэн»: Скэнлэн – девичья фамилия Марианны. В действительности девочка проштудировала целую гору литературы, подбирая себе благозвучную фамилию, – она трудилась до тех пор, пока имена и фамилии не поплыли у неё перед глазами.

В ночь перед менструацией она физически ощущала, что её тело переполнено чем-то чужеродным. Из-за таблеток, ускоряющих физиологический процесс, её мозг был словно в тумане. Поэтому в конце концов, когда под руку девочке попался список популярных в двадцатом веке романистов, она решила назвать себя в честь Джона О’Хары: буква «О» в середине алфавита, а это значило, что М.О’Хара никогда не оказалась бы в конце списков, составленных в алфавитном порядке.

Следует отметить, что у её матери напрочь отсутствовал слух, иначе, нося фамилию Нейборз, она не дала бы девочке имя Марианна. Они стали Скэнлэнами, когда Марианне исполнилось пять лет, а её матери – семнадцать.

Надо сказать, что большинство жителей Ново-Йорка принадлежали к какому-либо клану. Каждый, кто не уподоблялся нынешним землянам и не зарывался, как крот-отшельник, «в собственную нору», рано или поздно присоединялся к одному из кланов. Этот обычай уходил корнями в Америку рубежа двадцатого-двадцать первого веков и был порожден сумасшедшим ростом налогов.

Поначалу кланы получили широкое распространение в Нью-Йорке, где налог на наследство стал достигать девяноста процентов от стоимости недвижимости. Одним из способов уклонения от налогов был вариант с оформлением семьи как корпорации, когда каждый член семьи входил в Совет директоров компании. Книги, объясняющие, как все это осуществить легально, приобрели популярность бестселлеров.

Власти тотчас сделали ответный ход, заставив корпорацию, Совет директоров которой состоял сплошь из родственников, доказывать в суде, что корпорация создана не для того, чтобы уклониться от налогов, но во имя каких-то иных целей. Это породило бурю возмущения в прессе, а также вызвало целый ряд высокопарных заявлений политиков, временно оказавшихся не у дел. Потом второй поток «бестселлеров», нашпигованных отрывными бланками, обрушился на обывателей, втолковывая им на все лады, что наипростейший путь обойти новый закон – это слить воедино компании: вам предлагалось объединиться, по крайней мере на бумаге, с такой семьей, с которой вы не связаны никакими родственными отношениями.

В ту пору Америку захлестнула очередная волна сексуальной вседозволенности – люди «объединялись» в постелях так же легко и охотно, как и на бумаге. Вновь пошла мода на коммуны. Первые коммуны возникли в тихих, укромных уголках страны, но вскоре сексуальная лихорадка охватила и гигантские города, Нью-Йорк лидировал и тут, и сразу стало ясно, что объединения владельцев недвижимостью, не связанных кровными узами, могут быть необыкновенно крепкими. Довольно редко употребляемый термин «клан» наполнился новым содержанием и стал обыденным понятием, расхожим словцом сначала в Калифорнии – здесь члены клана объединялись под одной, общей для всех семей фамилией, – а затем перекочевал на Восток и Север.

Обходя законы, кланы, как на Земле, так и в Мирах обетованных, очень скоро научились вести себя по отношению к властям очень жестко, демонстрируя притом определенную гибкость. Сменилось всего два поколения, а движение, начатое как скромный эксперимент, приобрело повальный характер и превратилось в традицию. Конечно, если вы не хотели принадлежать к какому-либо определенному клану, вам никто не мешал выйти из него и присоединиться к другому или основать свой собственный. Было бы желание.

Так, например, клан Скэнлэн был образован семьями, называемыми «тройниками», в каждой – супруги и ребенок. Обычно люди в «тройнике» жили довольно замкнуто, что позволяло семье в большей или меньшей степени сохранять родовые черты. Члены клана Нейборз не отличались особой щепетильностью, когда дело касалось моральных устоев, – внутри клана молодые ребята охотно сходились с опытными женщинами, а девушки – со взрослыми мужчинами, при этом смена партнеров происходила часто и просто. Мать Марианны едва достигла двенадцати лет, когда и глазом не моргнув родила дочь. Но затем выяснилось, что отец Марианны не только не являлся никем из Нейборз, но и вообще не принадлежал ни к какому клану, и мать с новорожденной на руках была бесцеремонно выставлена за порог.

Для того чтобы стать Скэнлэн, матери Марианны следовало доказать, что она способна выносить в чреве своем новый нормальный плод и, во-вторых, либо войти в состав разрушенной семьи-»тройника», либо объединиться с двумя здоровыми в половом отношении мужчинами, что вовсе не предполагало групповой секс. Мать Марианны выбрала второй вариант: она привела с собой в клан двух мужчин, её тогдашнего любовника и отца Марианны, который, впрочем, как то и было оговорено, уже через неделю вернулся на Землю к своей законной жене.

Оставшись без отца, маленькая девочка оказалась никому не нужным приложением к распавшейся семье. Вдобавок юная мать Марианны по возрасту годилась дочери в сестры – женщины клана рожали первенцев куда позже. Марианна росла в своем мирке обособленно, словно в коконе; другие дети не питали к ней особых симпатий. Мальчики Скэнлэн были намного старше Марианны и обращались с ней скверно – наверное, поэтому Марианна избегала мужского общества так долго, как только могла.

Когда же наконец она переросла свое девичество, миру явилась не то чтобы ослепительная красавица, но очень эффектная, очень яркая особа – сказались гены прародительницы-пруссачки, жившей на Земле два столетия назад, – с густыми темно-рыжими волосами, зелеными, как старый омут, глазами и кожей, белой как воск. При виде Марианны люди попросту обалдевали.

Глава 4

Сестры по крови

Многие только посмеются, если вы начнете живописать им ужасы менструации. Многие, но только не те, с кем этот кошмар случается в первый раз. И действительно, не слишком-то приятно, когда рушится весь твой привычный уклад жизни и твое девичество в буквальном смысле слова с кровью уходит из твоего тела.

Теперь и для О’Хара стало ясно, что она перепила вина. Вином она пыталась перебить кислый привкус рвоты во рту. Ее тошнило и рвало оттого, что она приняла слишком много успокаивающих таблеток. Перебор лекарств давал о себе знать – спазмы накатывали на горло волна за волной. Возможно, если бы Марианна имела терпение хоть немного посидеть спокойно и прислушаться к себе, к своему организму, телу, она бы почувствовала, как вокруг её чахлых подростковых сосков грудь потихоньку обрастает плотью. Но Марианна не могла усидеть на месте – не было такого положения, такой позы, что удовлетворила бы её. Она встала – движение тотчас вызвало очередной приступ тошноты, – вышла из дома, побродила по парку, что облегчило её страдания на минуту. Больше идти было некуда, разве что податься в открытый космос? В её состоянии и эта мысль казалась заманчивой. Кровотечение прекратилось; но Марианна чувствовала себя так, словно её изнасиловали одеревенелым тампоном. Она не кричала, не плакала. Но если бы ещё какая-нибудь, кроме матери, женщина протянула к Марианне руку, Марианна зубами перегрызла бы ей глотку.

– Бедная девочка! – причитала мать. О, как Марианне хотелось её ударить… – Ты страшно бледна! Все ещё мучаешься?

– Ладно, мам, – цедила Марианна сквозь зубы. – Я уже все позабыла.

– Но не стоит пить столько вина. Ты же понимаешь, это не поможет.

– Слушай, мам, – кривилась Марианна, – впервые, что ли, у меня разламывается голова? Нервы. Сейчас уже все позади. Это всегда проходит, рано или поздно.

Мать засмеялась, но как-то неуверенно, странно:

– Когда ты говоришь со мной серьезно, я просто теряюсь и не знаю, как себя с тобой вести.

– Никогда не бываю серьезна. Иногда бываю рассержена, раздражена – это да. Но серьезна – никогда. – В горле словно ком стоял. Марианна проглотила слюну и шмыгнула носом. – Парень. Вот с чем теперь будем сталкиваться из года в год.

– Ну, с этим ты сама справишься, – успокаивала дочку мать. – Только помни, чему тебя учил доктор Джонсон.

Последние пять лет за Марианной наблюдал гинеколог. Истина: чем старательнее ты оттягиваешь решение какого-либо вопроса, тем больше тебя этот вопрос достает. В конце концов, когда Марианне стукнуло семнадцать, перед ней встала дилемма: или стимулировать менструацию, или готовиться к осложнениям в области тазового пояса. Так считал врач.

– Доктор Джонсон разбирается во всем этом примерно так же, как я в том, как мочиться в потолок, – сказала дочь.

– О, Марианна! – воскликнула мать.

– Но это правда, – сказала О’Хара. – Он никогда не мог сообщить мне ничего такого, чего бы я сама уже не знала. Хотя он страсть как любит покопаться в интимном… Особенно у маленьких девочек.

– Как ты груба!

– У девочек постарше – тоже.

– Да он прекрасный человек! – возразила мать.

– Безусловно, – кивнула Марианна. – Когда он держит свои инструменты в шкафу, он не только прекрасен, но и чист.

Мать укоризненно покачала головой:

– Бедное дитя, я понимаю, через что ты прошла.

Марианна откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

– Не сомневаюсь, что понимаешь. Ведь у каждой из нас есть по этой козьей щели. С тобой это когда случилось, в двенадцать?

– В одиннадцать. В двенадцать я уже тебя родила, – сказала мать.

– В одиннадцать… – протянула дочь, – Так вот, не смей больше называть меня «девочкой». Я через пять лет я буду вдвое старше, чем ты была тогда.

– Что?

– Помоги подняться, а? – Марианна протянула матери слабую руку. – Хочу поискать что-нибудь выпить, да покрепче.

– А потом сляжешь…

– Нет. Если хочешь знать, я собираюсь проверить, возьмет ли вообще меня теперь спиртное. – И Марианна засеменила от матери прочь, бормоча по пути: – О, моя благословенная долбаная зрелость!

Глава 5

Промелькнувшая юность

Еще когда Марианна была девочкой, она сделала вывод, что люди делятся на две категории: одну категорию девочка просто раздражала своим присутствием, другую – пугала. Должны были пройти годы, прежде чем Марианна научилась управлять собой и производить на собеседников благоприятное впечатление. А до тех пор люди, в обществе которых появлялась Марианна, неизменно воспринимали её не иначе как нечто не от мира сего, как некое маленькое чудовище.

Она была прямодушна и ярко, разносторонне одарена. Аттестат зрелости, который в Ново-Йорке выдавался после окончания средней школы, Марианна получила уже в двенадцать лет, а в пятнадцать – степень бакалавра наук, ценимую одинаково как в Мирах, так и в Америке. Девочка побеждала в соревнованиях по спортивной гимнастике и в чемпионатах по ручному мячу. Она играла в оркестре. Курсовые работы, которые О’Хара писала, будучи студенткой, публиковались в академических журналах, издаваемых и в Мирах, и на Земле. Научный совет академии Ново-Йорка предоставил О’Хара редкую возможность отправиться на год на Землю и завершить там, в университете, свое образование.

Ее мать, бросившая школу, не доучившись в ней два года, считала, что Марианна так серьезно нажимает на учебу и добивается значительных успехов в ней только для того, чтобы как можно дольше оставаться на положении ребенка. И надо признать, доля правды в этом была. Свидания с парнями Марианна расценивала как пустую трату времени, а о сексе и слышать не могла без содрогания. Она понимала, что большинство людей относится к сексу совершенно иначе. Однако знала и то, что отличается от этого большинства, как небо от земли, поэтому использовала свое совершенно законное право на «отсрочку от призыва» во взрослые особи, в самки.

Первые пару месяцев после начала менструаций у Марианны были все основания желать, чтобы у неё все, в смысле образа жизни, оставалось по-старому. Марианну постоянно подташнивало. Она потеряла так много крови, что врачам дважды пришлось делать ей переливание. Новые груди и бедра Марианны быстро росли и, обретая округлые формы, тупо ныли. О’Хара чувствовала себя неловкой, усталой, разобранной на куски, на части, и к тому же на теле стали появляться волосы.

Она менялась не по дням, а по часам и обретала истинную себя, становилась женщиной – природа делала свое дело споро и основательно. Конечно, Марианна заранее прочитала соответствующую литературу, и, кроме того, преодолевая смущение, успела задать бесчисленное количество специфических вопросов сведущим людям. Она ограничила свою учебную нагрузку до минимума. Теперь у неё появилось время для того, чтобы оглядеться по сторонам: где он, красавец-избранник?

Судьба, однако, свела её с человеком, которого и симпатичным-то трудно было назвать.

Все без исключения студенты Ново-Йорка, вне зависимости от степени их одаренности и успехов, были обязаны определенное время заниматься общественно-полезным трудом. О’Хара было предписано выходить по четвергам на сельскохозяйственные работы, а по субботам – на строительные. О’Хара красила в какой-то сногсшибательный цвет длиннющую стену, когда познакомилась с Чарли Инкризом Девоном.

Клан Девонов являлся самым большим кланом в Мирах, хотя в Ново-Йорке девонитов жило не слишком-то много. У них была собственная станция-комплекс, свой Мир, и этот Мир представлял нечто среднее между монастырем и публичным домом.

Как и все прочие девониты, Чарли принадлежал к новобаптистской общине. С традиционными баптистами девонитов не связывало ничто – может, лишь обряд посвящения, при котором использовалась вода, был общим. Они и христианами-то себя не считали. Их баптистская церковь была унитарной, все девониты являлись принципиальными нудистами и поклонялись голому телу. Они разработали множество любопытнейших и разнообразнейших обрядов и ритуалов, таких, например, как посвящение юношей в мужчины. Правда, и в двадцать первом веке подобные обряды вызывали у некоторых туристов лишь недвусмысленные ухмылки. Девониты вступали в беспорядочные половые связи, их женщины постоянно ходили беременными, и все это никоим образом не противоречило заповедям, по которым они жили.

Чарли безусловно произвел на О’Хара впечатление: он был самым крупным мужчиной из всех, которых когда-либо видела Марианна. В свое время он добывал из астероида сталь и накачал себе целую гору мускулов, что не мешало ему, однако, двигаться с грацией барса. Серьезный и уравновешенный молодой человек, Чарли не отличался, впрочем, повышенным интеллектом. Как и другие девониты, он брил голову наголо и носил белую одежду. Как большинство из них, Чарли был почти фанатично религиозен, но удерживался на уровне этого «почти»: в ортодоксальные крайности не впадал.

О’Хара являла собой полную противоположность Чарли: ярко выраженный агностик, она интеллектуально возвышалась над своим окружением. От родителей она унаследовала маленький рост и мятежную натуру. Казалось, судьба послала Марианне Чарли в качестве идеального сексуального партнера, с кем стоило начать приобретать необходимый опыт, не осложняя при этом свою жизнь: шекспировские страсти в этом романе не проглядывались.

Неизвестно, расширяла ли Марианна кругозор, просмотрев пару-тройку допотопных фильмов с участием Клаудет Колбет («держите ушки на макушке»), но вышло как в кино – Марианна и Чарли мгновенно выделили друг друга из толпы, и это было очень сильное обоюдное влечение. А как только Чарли ввел Марианну в мир чувственных наслаждений и она познала оргазм, эти двое уже не могли существовать по одиночке, их притягивало, словно полюса магнита.

Правда, счастливая развязка романа даже не предполагалась. Чарли на роду было написано с двадцати трех лет «стругать» детей для клана девонитов – пока ему исполнился лишь двадцать один. В противном случае он противопоставлял себя законам клана. Без сомнения, О’Хара испытывала к Чарли нечто сродни страсти, но из этого никак не следовало, что Марианне надо срочно брить голову налысо, а потом всю оставшуюся жизнь штамповать Чарли Девону и его соплеменникам детенышей.

Конечно, О’Хара и Чарли не раз пытались объяснить свои точки зрения один другому и перетянуть на свою сторону собеседника. Чарли выслушивал доводы Марианны с тем уважением, с которым на кладбище приличные люди провожают знакомых в последний путь, – О’Хара не могла поколебать позицию девонита. В свою очередь, она воспринимала аргументы Чарли Девона куда менее сдержанно. Дважды сорвавшись, она крепко обидела Чарли и в конце концов решила попридержать язык. В конечном счете он уговорил её немного погостить на Девоне, и О’Хара согласилась, несмотря на то, что уже сама мысль о Мире, где разрешена одна-единственная религия, внушала Марианне стойкое отвращение. Другие соблазны Девона, впрочем, были не слаще. Похоже, поездка сулила Марианне мучения вроде тех, что Господь некогда наслал на жителей Содома и Гоморры за их прегрешения.

Глава 6

«Лестница Якова»

Все, наверное, помнят о событии, разыгравшемся 14 марта 2082 года. В этот день рухнула с неба знаменитая «Лестница Якова».

«Мир Христа» был создан как евангелистская организация с очень широким допуском в члены – вскоре «Мир Христа» стал насчитывать около ста миллионов человек. В 2018 году, когда верующие отмечали столетнюю годовщину со дня рождения основателя этого евангелистского движения, руководство «Мира Христа» заказало Мартину Мариетте Боингу «Лестницу Якова» – огромный роскошный орбитальный комплекс, на котором разместилась бы система, объединяющая функции храма, монастыря и отеля. Многие из паломников останавливались тут на неделю или на месяц, чтобы помолиться Господу, находясь в условиях невесомости – буквально между небом и землей. Две сотни набожных монахов молились и жили здесь постоянно, что вызывало к ним неослабевающий интерес со стороны ученых, занимающихся проблемами выживания человека в условиях невесомости; «Мир Христа», однако, не разрешал своим монахам подвергаться научному обследованию.

Экономии ради «Лестницу Якова» пустили кружить вокруг планеты на низкой околоземной орбите с перигеем около двухсот пятидесяти километров. Это и привело комплекс к гибели. Его электронный мозг мог корректировать орбиту спутника – на случай, если комплекс отклонится от заданной траектории и войдет в более плотные, чем допустимо, слои атмосферы. Станция вошла в такие слои, и 13 марта 2082 года соответствующая корректировка была произведена, но, к несчастью, – с грубой ошибкой. В результате вместо круговой орбиты комплекс перешел на эллиптическую и, естественно, опустился в атмосферу Земли ещё глубже. Он успел сделать ещё шестнадцать витков вокруг планеты, опускаясь все ниже и ниже, и сгорел, рухнув в Индийский океан.

Если бы падающий спутник продержался в воздухе ещё минуту, расплавленный храм врезался бы в Индийский полуостров и, вне всякого сомнения, унес бы с собой миллионы жизней. Полуостров не пострадал, и комментаторы из «MX» тотчас возблагодарили за это Господа. Они также заявили, что катастрофа – очередное предупреждение Всевышнего грешникам.

Евангелистская организация стала быстро распадаться. Суммы, которую «Мир Христа» получил за орбитальный комплекс по страховому полису, с лихвой хватило бы на создание новой «Лестницы к Богу», но второй комплекс так никогда и не был построен.

А потом настало четырнадцатое число, пятница, и, как обычно по пятницам, О’Хара направилась на прогулку в парк вместе с Джоном Ожелби.

Вообще-то калеки – страшная редкость в Мирах. Джон Ожелби был именно калекой, он и сам ощущал себя им, опирающийся на палки горбун, метрового роста существо с внешностью персонажа из мультика. Он прилетел в Миры потому, что уровень гравитации здесь был намного ниже, чем на Земле, и сочленения, при помощи которых Джон приводил в движение свои конечности, работая, не причиняли Ожелби такой боли, как на Земле. Имелась и вторая причина, чисто психологическая. Джон рассудил, что маленький Мир – все равно что маленький город: люди быстро привыкают к тебе и перестают пялиться.

В инженерно-проектной мастерской Джон сразу же пришелся ко двору – кому не нужен очень талантливый и вместе с тем пунктуальный работник? Джон попытался вскрыть глубинную тенденцию, согласно которой гений всегда обращает свое уродство, если таковое имеется, себе на пользу, выковывая как бы обоюдоострый меч, где одно из лезвий – обостренная восприимчивость, а второе – отточенный ум. Джону удавались злые и тонкие шаржи на кинозвезд и знаменитых политиков.

В чем он ошибался, так это в том, что Мир – мал. Даже когда вокруг тебя живет всего пара сотен тысяч человек, всегда отыщется один, который прежде тебя не встречал, – он-то и разинет рот, глядя на тебя. Джон научился не обижаться на людей, но совсем уж не реагировать на их изумленные взгляды и раскрытые рты – этому он научиться не мог.

Впервые столкнувшись с Марианной О’Хара, Ожелби был удивлен – при виде Джона она не подпрыгнула на месте и не свалилась со стула, она смотрела на Джона мягко, как то делают старые, познавшие все на свете люди. Затем она догадалась принести Ожелби стакан пунша: чаща с пуншем находилась на стойке – слишком высоко для того, чтобы низкорослый инвалид сумел до неё дотянуться. О’Хара и Джон провели, беседуя, вместе целый день и расстались только под вечер. О’Хара держалась очень просто и не скрывала своей симпатии к Джону. На следующий день она пришла к нему в лабораторию взглянуть на уникальное оборудование. Затем они пообедали вдвоем.

То, что происходило дальше, нельзя назвать любовью? Иногда жалость, иногда – элементарное любопытство или жажда быть понятым, стремление к интеллектуальному общению. Когда как здесь же не наблюдалось ничего подобного. Кроме того, у О’Хара был роман с Чарли Девоном. Почва для конфликтов тоже отсутствовала – тонкая натура Джона, в которой причудливо переплелись интеллектуальная мощь и физическая немощь, как бы уравновешивалась здоровым примитивизмом Чарли. При первой же встрече они прониклись взаимной симпатией, хотя Чарли так и не сумел понять, как это Марианну не подташнивает при виде горба Ожелби, а Джона в свою очередь слегка передергивало, когда он видел хрупкую Марианну в могучих клешнях Девона. И каждый из мужчин был горд, что мог дать Марианне то, чего не в силах был дать другой.

С Джоном О’Хара проводила намного больше времени, чем с Чарли. Марианна и Джон играли в настольные игры, шатались по Ново-Йорку и беспрестанно болтали, обмениваясь шутками. По пятницам они встречались в ресторане, а потом подолгу гуляли вместе по аллеям парка. Джон чувствовал себя не слишком комфортно, гуляя по аллеям, но отдавал себе отчет, что, если не будет заставлять свои мышцы работать на площадках с относительно высоким уровнем гравитации, мышцы начнут атрофироваться, и тогда у него возникнут проблемы с передвижением по секциям и с низкой гравитацией, то есть в блоках, где он жил и работал. Обычно по пятницам к концу дня он чувствовал себя немного «не в своей тарелке», потому что за время прогулки успевал принять изрядное количество обезболивающих таблеток, а они вызывали у Джона головокружение.

В ту пятницу, четырнадцатого числа, Джон не принял, однако, ни одной таблетки, и все его суставы, скрюченные ноги и искалеченная спина болели, а кровь, бешено пульсирующая в жилах, казалось, выжигала адским огнем сосуды изнутри. Джон стоял и ждал Марианну у входа в ресторан. В этот час он был в ресторане единственным посетителем.

Появилась Марианна. Она шла по аллее очень быстро, её влажные после бассейна волосы развевались. О’Хара приблизилась к Ожелби и, приветствуя его, уже хотела было услужить другу – взялась за дверную ручку, как вдруг Джон резко оборвал Марианну, да таким грубым голосом, от которого даже сам вздрогнул.

– Слышала о «Лестнице»? – прокаркал Ожелби.

– О «Лестнице Якова»?

– Станция сошла с орбиты, – сказал Джон, и О’Хара вскинула бровь, не понимая Джона. – Катастрофа. Они не в силах её спасти.

– Ч-что?

По пути к лифту, который должен был поднять Марианну и Джона в квартиру Ожелби, тот поведал Марианне о той невероятной, непростительнейшей ошибке, что была допущена при корректировке траектории полета спутника, и о том, что шаттлы техпомощи рванули вверх на выручку комплексу слишком поздно. Комплекс вошел в слои земной атмосферы и уже на втором витке стал вращаться вокруг своей оси. Он полностью потерял управление – шансов на его спасение не осталось. Большинство прихожан храма погибло сразу же, как только спутник начал вращаться вокруг своей оси. Верующие крестились и заламывали руки, в то время как сила нарастающей гравитации размазывала их по стенам и полу, разбивала о потолок и алтари, о мраморные изваяния и о каменную глыбу, доставленную в церковь с Голгофы. Оставшиеся в живых поначалу призывали на помощь землян, потом молили о спасении Господа, а потом связь с ними прекратилась.

Люди Земли и Миров оказались неспособны помочь несчастным. Они наблюдали за тем, как «Лестница Якова» приближалась к планете, – каждые девяносто минут спутник опускался на виток. Соединенные Штаты Америки, Объединенная Европа и Советский Союз договорились, что до возникновения непосредственной угрозы жителям Земли ракеты не станут расстреливать падающий с неба спутник.

Молча потягивая кофе, Марианна и Джон целый день и почти всю ночь провели у видеоприемника, транслирующего программу новостей с Земли, и у телеэкрана, передающего картинку, получаемую с телескопов информсистемы Миров. Они следили за тем, как «Лестница» кружит вокруг планеты, за тем, как, опускаясь все ниже и ниже, проносится над земными материками и океанами. На пятнадцатом витке летающий храм стал красно-вишневым. На борту он нес две тысячи тлеющих угольков, две тысячи сгоревших мучеников. Расчеты показали, что следующий виток будет для орбитального комплекса последним – станция рухнет в океан. Военные наконец-то выключили свои ракетные системы и с облегчением повытирали пот со лбов.

Это было кошмарное зрелище: несущийся над океаном раскаленный крест, пылающий в ночном небе Африки. Промчавшись над Лаккадивскими островами, он поднял звуковую волну, после которой на островах в окнах домов не осталось ни одного целого стекла, а в ушах островитян – ни одной целой барабанной перепонки. Но шок был столь силен, что ещё долго никто из островитян этого не замечал. Коснувшись поверхности океана, «Лестница» пошла на дно со скоростью четыре мили в секунду и затем практически без пауз взрывалась десять тысяч раз; мощность каждого взрыва как у ядерной бомбы. Невероятный по высоте вал океанской воды перехлестнул через долины Кералы, напрочь смывая все живое и мертвое на своем пути, – уцелело лишь несколько сот тысяч жителей, успевших достигнуть высокогорья.

Крест ушел под воду, но Марианна и Джон не выключали экран видеокуба, передающего подробности трагедии с планеты, до тех пор, пока наконец не стали ясны истинные размеры катастрофы. Время от времени О’Хара и Ожелби, как бы невзначай, касались друг друга коленями и локтями и даже хватали друг друга за руки. Инициатива принадлежала Марианне, и положение, в которое она ставила себя и Джона, выглядело достаточно двусмысленным.

– Джон! – вдруг сказала она. – Я никогда у тебя не спрашивала, ты веришь в Бога?

– Нет, – ответил Ожелби.

Он бросил взгляд на свою уродливую руку и выдернул запястье из – ладони Марианны.

– Иногда я верю в дьявола, – сказал он.

Они немного подискутировали – возможен ли конец света, а затем попробовали заняться любовью, что выглядело как ещё один, уже второй за эту ночь, кошмар. Лишь через год они смогли, повстречавшись, заговорить о том втором кошмаре и даже нашли в себе силы слегка пошутить над своим совместным постельным опытом. И остались добрыми друзьями. Остались и тогда, когда Чарли убрался в свой мир, превратившись в машину по зачатию детей на Девоне. Место Чарли в жизни Марианны заняли иные мужчины, не слишком достойные Марианны, по мнению Джона, но зато круг их был весьма широк. А затем, когда О’Хара улетела на Землю, она стала писать Ожелби и писала ему намного чаще, чем кому-либо другому. Она отправляла свои послания Джону до тех пор, пока была в состоянии это делать.

Глава 7

На зов старой дудочки

О’Хара обожала играть на кларнете. Она получила серьезное, классическое образование и, поскольку её музыкальной «коронкой» был кларнет, умела без труда, хоть ночью её разбуди, взять любой, даже самый сложный пассаж из занудного наследия Клозе. Как-то раз она удостоилась чести играть в составе Ново-Йоркского оркестра. Она испытывала огромное наслаждение, когда душа её растворялась в сложнейших ритмах и гармонии симфоний, а кроме того, ей очень нравилось чувствовать себя своей в больших оркестрах, среди исполнителей-профессионалов. Однако настоящей её любовью был джаз, обыкновенный американский джаз, и в особенности диксиленд.

В фонотеке Марианны преобладали записи как видеокассеты, так и просто аудио, на которых звучала музыка американских джазменов двадцатого столетия. Оставаясь с этой музыкой один на один, О’Хара часто пробовала вплести в джаз и голос своего инструмента. Ей хорошо удавались стилизации, скажем, гудменовского соло из хита «Синг, Синг» или фаунтейновского – из «Свинг Лоу». Один приятель, разбирающийся в аппаратуре, подарил Марианне запись «Голубой рапсодии», вычленив из звукоряда тему кларнета; разучивая, в семнадцать лет, эту партию, О’Хара потратила на нее, наверное, часов триста.

К двадцати годам О’Хара оценивала свои достижения в музыке уже достаточно объективно. Она понимала, что с формальной точки зрения её техника «очень даже на уровне», а иногда и просто блестяща. Но ей не хватало собственного исполнительского стиля и импровизаторского дара. Он, может, и развился бы, этот вкус, если бы рядом с Марианной играли люди, знающие толк в старом добром джазе, но никто из Ново-Йоркских музыкантов – знакомых Марианны историей джаза, её корневыми формами не увлекался. В ту пору доминировала школа Аджимбо. Эта школа, с её маниакальным пристрастием к шестнадцатым долям и бесконечным выпендрежем прихлопыво-притоптывающей группы сопровождения, сумела навязать моду на свой «джаз» не только молодому поколению, живущему в Мирах, но и юным землянам. Для Марианны же было очевидным, что направление Аджимбо – ветвь творчески тупиковая. Да и композиции их были неоправданно усложнены. Впрочем, кто-то другой, не разделяющий точку зрения Марианны, мог то же самое сказать о диксиленде. Если, конечно, хоть когда-нибудь слышал его.

Так появилась ещё одна причина, по которой стоило посетить Землю. Чикаго, Сан-Франциско, Нью-Йорк – уже фонетика звучала как музыка. Но более всего Марианну тянуло в Новый Орлеан. Побродить по улицам, названия которых стали названиями знаменитых песен: Буэбн, Бейсн, Рампат… Посидеть на жесткой скамье в соборе, посмаковать дорогие вина в разрушающихся старинных барах или просто постоять на аллее Французского парка, слушая негров, возрождающих к жизни мелодии двухвековой давности. Джон Ожелби англичанин, но учился в Америке, в Батн-Руж, и хорошо знал эти места. О’Хара готова была часами говорить с Джоном о Новом Орлеане. Пожалуй, она отправилась бы туда даже в том случае, если бы ей рассказали, что её там, бедную, ждет.

Глава 8

Новый мир как вызов старому и его обитатели

По правде говоря, О’Хара не собиралась на Девон. Когда ей и Чарли выпала неделя каникул, они оба всерьез обсуждали вопрос: в какой другой, кроме Девона, обетованный Мир им отправиться? О’Хара склонялась к тому, что это будет Мир Циолковского. Или Мир Мазетлова. О’Хара всего-навсего шутила, говоря, что они с Чарли могут слетать и на Девон. Но Чарли воспринял её слова буквально и намертво уцепился за эту мысль. А вскоре купил билеты на Девон, два билета в один конец. Так Марианне, не перестававшей проклинать себя за шутку, пришлось убедиться в том, что мечта Эдварда Д.Девона вполне материализовалась: вот он, этот чертов Мир, существует – и не сковырнешь.

Мир Девона был самой первой станцией, выведенной людьми на эту орбиту. Поначалу он назывался О’Нейл, в честь основателя. Девяностолетний дуб, посаженный тут О’Нейлом собственноручно, естественно, пережил старика. Со временем станция стала родным домом для десяти тысяч рабочих, занятых на строительстве других больших космических комплексов. Из материалов, доставленных сюда с поверхности Луны, люди соорудили энергоблоки, подняли «звездные» заводы, гигантскую больницу, работавшую в условиях невесомости, а также новые Миры – всего здесь было создано тридцать два больших орбитальных комплекса и множество маленьких. Но минули годы. Первые поселенцы отошли от дел. Когда до власти добрались их наследники, картина резко изменилась.

В первую очередь это, конечно же, вина Ново-Йорка, вытеснившего жителей Девона из привычной для них сферы предпринимательства. Пеносталь, рекой потекшая из глубин Пафоса, оказалась несравненно дешевле, прочнее и удобнее в обработке, чем тот алюминий с примесью лунных пород, на котором работали девонцы. Они, правда, все ещё получали кой-какой доход от производства солнечных батарей и некоторых уникальных изделий, таких, например, как громадные, поглощающие испарения зеркала.

Трудоспособная молодежь дружно потянулась в Ново-Йорк. Богатая ново-йоркская корпорация позволила себе ряд таких великодушных жестов, как выплата рабочим компенсаций за транспортные расходы, весьма высоких зарплат и процентов, начисляемых с доли прибыли. Чтобы обеспечить себе постоянный приток мужчин и женщин с Земли, их в первую очередь следовало научить работать в специфических условиях космоса. В ту пору, когда массы трудящихся стремились «осваивать целину», Эдвард Д. Девон и его «новые» баптисты, которые, как выяснилось, действительно обладали даром предвидения и провели целое десятилетие в тщательнейшей подготовке к задуманной акции, вдруг обособились на Девоне. Человечество не знало столь значительного, крупного переселения религиозной общины в космическом пространстве со времен Бригхэма Младшего.

Для Чарли поездка на Девон была своеобразным паломничеством. Чарли покинул Девон десять лет назад, будучи подростком. Марианна же летела на Девон скорее не как любовница Чарли, а как антрополог, если только предположить, что антропологи отправляются в путешествия, в которые им отправляться просто-напросто страшно. Марианну легко понять: одно дело в нормальном мире спать с сексуальным маньяком, и совсем другое – быть запертой в маленьком мирке с десятью тысячами таких маньяков. О’Хара захватила с собой на Девон кипу учебной и научной литературы, намереваясь всерьез заняться учебой в номере отеля, закрытом изнутри, пока Чарли будет делиться сексуальной энергией со своими сестрами по вере. О’Хара ревновала, но решила, стиснув зубы, не давать волю, чувствам.

Как нетрудно было догадаться, Чарли имел иное мнение на этот счет. Помимо всего прочего, он хотел использовать на Девоне выпавший ему шанс, отличный, между прочим, шанс и, по-видимому, последний, и обратить Марианну в свою веру. О’Хара поразмыслила немного и в какой-то момент пошла было кое в чем Чарли навстречу. Она не слишком щадила его самолюбие, но зато сполна удовлетворила свое весьма острое сексуальное любопытство и, надо признать, получила куда больше того, на что рассчитывала.

В своем «священном» писании «Храм Плоти» Эдвард Д.Девон подводил религиозно-теоретическую базу под фактически любое половое извращение, объявив вне закона лишь садизм и гомосексуальные связи. Чарли оживился, глядя на Марианну, и решил, вероятно, начать с О’Хара все сначала – так или иначе склонить её на свою сторону.

Марианне пришлось признать, что Мир Девона – без всяких преувеличений – благоустроен и красив. Таким он, впрочем, и должен был быть, учитывая то, что восемьдесят процентов его дохода давал туризм. Ново-Йорку туризм приносил лишь одиннадцать процентов от общего дохода. Но жизнь на Девоне оказалась дороговата для Чарли и Марианны. Цены отражали действительность: Девон не являлся местом массового туризма, а богачи-одиночки погоду в экономике Девона сделать не могли. У Чарли едва хватило денег; чтобы снять комнатку в гостинице в районе, считавшемся на Девоне «задворками». Номер в Шангриле съел бы все совместные накопления Марианны и Чарли за полчаса.

Орбитальная станция имела форму колеса. Территория вокруг городов представляла собой в основном парковую зону. Ее вылизывала целая армия садовников и парковых рабочих. Отдавая должное классической строгости, выверенной чистоте стиля рекреационных зон Девона, О’Хара все же предпочитала им полудикую природу Ново-Йоркского парка. Ее также приводил в полное замешательство тот факт, что пары тут сношались обыденно, открыто, едва ли не за каждым кустом, а то и вовсе посреди людной аллеи. Чарли, не без жеманства, разглагольствовал: пары, мол, не сношались бы на глазах у всех, когда бы не хотели поделиться своей радостью с другими. О’Хара казалось, что этими радостями уместнее делиться друг с другом в интимной обстановке.

Но самым отвратительным местом был огромный, занимающий много акров бассейн, где народ занимался любовью, – там шла натуральная случка, парная и групповая, кому как нравится. Принимая водно-сексуальные процедуры, люди вели себя очень непринужденно. Поглядеть со стороны – никто не испытывал и тени смущения. О’Хара водила за нос Чарли довольно долго, но в конце концов уступила, позволив ему покрыть голую Марианну в воде при столпотворении блаженствующих самок и самцов и, как ни странно, разозлилась из-за того, что никто ни разу даже не взглянул на неё и Чарли.

Следующим решительным шагом на пути к раскрепощению Марианны, и на этом настаивал Чарли, должен был стать секс с совершенно незнакомыми людьми, с прохожими. Люди, окружавшие Марианну на Девоне, были неизменно вежливы, подчас дружелюбны; и наступал час, когда вы просто-напросто привыкали к предложениям прохожих, желающих немедленно заняться с вами любовью, причем каким-нибудь таким замысловатым способом, который не примерещится вам даже в бреду. Несмотря на вежливость и приветливость, большинство этих людей были необыкновенно привязчивы, настырны и настолько же самодовольны, сколь и невежественны. Их абсолютно не интересовало, что происходит сейчас в Ново-Йорке, они не интересовались даже новостями Земли, зато каждый считал своим долгом пробубнить вам на ухо раз и навсегда заученный набор длиннющих фраз о роли и проблемах клана, религии, секса и работы, причем всегда – именно в этой последовательности. О погоде, к примеру, речь не заходила. Да и какая тут могла быть погода? Вечно одно и то же.

Марианна играючи перепробовала почти все, что предлагал ей Чарли, и опыт ошибок дал ей неизмеримо больше, чем опыт удач. Кое-что просто потрясло её.

Вот, скажем, сюжетец о женщине, привязанной к седлу. Чарли с жаром расписывал прелесть этого состояния – чуть ли не с библейским пафосом он прочитал Марианне притчу о совершенно беспомощном человеке, полностью доверяющем своему насильнику. На словах все выглядело весьма безобидно, хотя и ужасно глупо, но когда Чарли перешел к практике и начал связывать Марианну, она взбунтовалась. Ее охватил безотчетный ужас. Она ударила Чарли даже тогда, когда он решил снять с неё веревки. Внезапно О’Хара поняла, что весь её роман с Чарли был замешан в основном на любви к самой себе, на гордости, которую она испытывала, укрощая в Чарли Девоне зверя. А с другой стороны, её охватывал страх перед необузданной силой этого хищника.

Чарли вспыхнул, вспылил. В сердцах продемонстрировал рану от укуса на своем «красном черте» – О’Хара его не пожалела. Их отношения резко изменились. Разгневанный Чарли тотчас ушел из гостиницы и целый день где-то пропадал. Он вернулся поздно вечером, сразу же завалился спать и проспал всю ночь.

Теперь О’Хара почти все время проводила над книгами, наверстывая упущенное. К тому моменту, когда Марианна и Чарли поднялись на борт шаттла, отправляющегося в Ново-Йорк, они научились держаться друг с другом подчеркнуто корректно, соблюдая известную дистанцию. Через два месяца Чарли навсегда улетел на Девон, оставив в душе Марианны горький осадок, смутное чувство стыда и бесценный, пусть и неупорядоченный опыт – он ещё сослужит Марианне добрую службу, когда О’Хара окажется в Лас-Вегасе, там, где и не мечтала побывать.

Глава 9

Песни Иуды и Прометея

(Из «Песен Прометея»: неофициальная история «Чертового яблока» и Проекта Януса, Джон Ожелби, авторское право © 2119 г., Изд. корпорация Галф/Вестерн, Ново-Йорк.)

Меня зовут Джон Ожелби. Это именно я познакомил Марианну О’Хара с Дэниелом Андерсоном. И Дэн, и я, мы оба – «чернь, черви, вылупившиеся из комьев грязи», и будем ими всегда, хотя я решил до конца жизни остаться в Ново-Йорке, а у Дэна не пропадает желание когда-нибудь вернуться на Землю.

Дэн был крупным ученым, он получал деньги в Международном химическом научно-исследовательском институте «Цианомид интернэшнл». Институт занимался проблемами цианомидов. Дэн считался докой в своей области – структуре сланцевых масел, являясь очень ценным сотрудником отдела «СС», где я был оформлен научным сотрудником.

«СС» расшифровывается как «Carbonaceous Chondrit» (углистый хондрит) – понятие из двух слов, которое подавляющее большинство обитателей Миров, вне всякого сомнения, перевело бы одним великим словом: Свобода. Наш отдел считался одним из самых важных и перспективных в институте. В восьмидесятых годах это было необычайно престижное место работы. Любое простейшее действие с электронной лампой или кронциркулем, находящимися здесь, преисполнялось высочайшего смысла, а атмосфера, царившая здесь, способствовала тому, что сотрудники отдела сознавали не только значимость, но и значение своей деятельности. На плечи сотрудников, однако, давила такая страшная ответственность, что сковывала даже нас с Дэном, – мы то и дело оказывались в тупике и снова начинали поиск с нуля. На Земле все воспринималось бы проще, но на то она и Земля под небом, а не сердцевина крутящегося астероида, полного людей со слегка «поехавшей крышей». Чудесных людей, но что касается их «крыш» – тут я прав.

Анализируя прошлое, должен признать, что мой тогдашний взгляд на положение вещей был весьма близорук. Но так как давно уж никто не разделяет ту мою точку зрения, а следовательно, и не помнит, позвольте, я хотя бы вкратце познакомлю вас с ней. Быть может, выслушав меня, вы лишь повертите пальцем у виска или посмеетесь надо мной, но надо мной многие смеялись, и я этому никогда не препятствовал.

Между Луной, с её карьерами и шахтами, и Ново-Йорком, с его недрами, находятся орбитальные станции – Миры, число которых не трудно увеличить хоть в тысячу раз, если учесть, что каждый из Миров представляет всего-навсего корабль-сосуд, накачанный кислородом, защищенный от радиации. Дело, правда, в том, что для жизнедеятельности человека, кроме кислорода, необходимы также органические вещества и вода, хроническая нехватка которых делает наше существование на орбите невыносимым.

Налицо тенденция: Миры стремятся к образованию замкнутой, независимой от Земли системы. Для того чтобы это когда-нибудь произошло, Мирам нужны свои собственные источники углерода, водорода и азота. Говоря в двух словах, когда вы сжигаете водород, вы получаете воду. Сжигая углерод, получаете углекислый газ, необходимый для производства пищи. Добавляя в почву азот, обогащаете пищу протеином. Автономная сельскохозяйственная система не может быть эффективна на сто процентов. Поэтому для того, чтобы позволить населению нормально жить и развиваться, вы должны обеспечить Мир постоянными инъекциями этих трех элементов – водорода, углерода и азота.

Есть три источника, откуда их можно добыть: Земля, астероиды и кометы – порядок отражает степень доступности космических тел. Что касается астероидов – нам могут быть полезны лишь астероиды углисто-хондритового типа; большинство из них находятся на чертовски труднодоступных орбитах. Люди обнаружили только один, до которого в принципе были способны, дотянуться. Они назвали его «Чертово яблоко» и послали на это яблочко, группу инженеров – судьба их ужасна, – дабы отбуксировать астероид поближе к орбите Ново-Йорка.

Тут требовалась ювелирная техника. Операция была рассчитана на двадцать восемь лет. Мы не могли использовать мощные направленные взрывы, как на Ново-Йорке, потому что астероиды углисто-хондритового типа по фактуре довольно хрупки. Один заряд, подобный тем, что рвались внутри Пафоса, – и вы бы в момент обрели бы десять миллионов тонн дерьма, разлетающегося по всей Вселенной. И вот первая команда инженеров и техников на корабле, близком по массе к станции О’Нейла, высадилась на астероиде, оседлала оба полюса, приготовилась к долгой кропотливой работе – и вдруг все они погибли. То, что случилось, случается раз в миллион лет. Но это был именно тот раз: двухтонный метеорит столкнулся с астероидом. Мне дико повезло – меня не включили в эту команду. Не включили меня и в те, что шли следом. Мозги мозгами, но кому нужен астронавт-урод, на которого невозможно подобрать скафандр?

Мы с Дэном посчитали, что предприятие не было подготовлено должным образом. Лет через сто оно бы, наверное, удалось. А так – авантюризм, донкихотство… Миры по-прежнему импортировали с Земли органику в виде великолепной пищи: качество её действительно соответствовало высоким стандартам. Хорошо, правда, если из массы аппетитных продуктов вам удавалось купить хоть что-нибудь. Так, по крайней мере, обстояло дело с ценами в Ново-Йорке. Дружище канзас-сити-стейк тянул на дневную зарплату. Я позволял себе брать его по воскресеньям и, слава Богу, – со спаржей. А запивал мясо колой. Я терпеть не мог рыбу и весь этот ново-йоркский козлино-курино-крольчачий ассортимент, после которого человек, привыкший к здоровой мясной пище, вдруг начинал подумывать о вегетарианстве.

Дело осложнялось тем, что все эти стейки, спаржа, икра и прочие радости, привозимые с Земли, поступали из шаттлов непосредственно в биосферу, и где-то через годик у вас на тарелке вполне мог оказаться кусок козлятины, синтезированный из молекул, под соусом из куркумового корня, чеснока и пряностей аналогичного происхождения (кстати, мое «наилюбимейшее» из всей проклятой ново-йоркской кухни блюдо). Каждый Мир был обязан обеспечить рециркуляцию сточных вод. СО2 уходил на изготовление пищи. Поскольку органических веществ не хватало, Земля поставляла их Мирам, тоннами завозя на станции свои пищевые отходы. Производство качественных продуктов из ледяной скалы требовало совершенно иных подходов, иной технологии, конечно же дорогостоящей; но когда мы бы достигли желаемого результата, здесь появилась бы в достаточном количестве и нежная форель, и чудные отбивные, и мне по-прежнему было бы по карману время от времени заказать себе стейк. О, если б хоть теоретически существовала возможность превратить этот чертов астероид в стада коров – чем только я бы не пожертвовал ради этой цели!

Итак, мы с Дэном ошибались. Когда бы люди умели изменять мир, как умеют менять свои взгляды на мир, они б плевать хотели даже на законы термодинамики. Впрочем, я отвлекся – ведь я собрался рассказать лишь о том, как свел Дэна и О’Хара друг с другом.

Не ведаю, что нас объединяло, никогда толком не размышлял над этим, но факт остается фактом – я и О’Хара были довольно близкими друзьями. Не стану упоминать о классических перчатках, скажу только, что в ту пору О’Хара обзаводилась очередным новым мужчиной, пожалуй, чаще, чем покупала себе новую майку. И вот я решил, что мне, её товарищу, вполне позволительно эту карусель слегка поломать. Я решил познакомить Марианну с Дэном. Ну, в самом деле, отчего бы не помочь человеку увидеть за всеми этими фонтанами нефти немного чистой химии?

Когда у меня закончился рабочий день, а у Марианны – лекции, мы встретились в «Хмельной голове», в славном кабачке, где уровень гравитации был в четыре раза ниже, чем на Земле. Кабачок располагался этажом ниже моей квартиры. Я появлялся тут довольно часто, и не только потому, что здесь было более слабое поле тяготения, но и потому, что в «Хмельной голове» подавали вполне приличный «Гиннесс».Пиво на вкус уступало тому, что вы получили бы в Дублине, качество ухудшалось при транспортировке, но все же сильно отличалось от того жиденького варева, коим потчевали вас в большинстве ново-Йоркских баров. Вдобавок я ощущал себя здесь добропорядочным гражданином, который в отличие от многих других граждан не загрязняет биосферу Ново-Йорка, а, напротив, способен одарить родной город парой пинт чистой, после рециркуляции, воды из реки Лиффи. Каждый раз на Троицу мы снова и снова убеждались, что вода из этой речки, даже пропущенная через наши почки, во-первых, не приобретает дурной запах, а во-вторых, не теряет свой товарный вид.

Дэн прибыл к нам из старого Нью-Йорка. Именно там Марианне предстояло провести большую часть из отпущенного ей «земного» времени. До отлета на Землю в её распоряжении оставалось два месяца, и я надеялся, что ей будет и интересно, и полезно пообщаться с Дэном.

В тот день, похоже, мы оба (и я, и Дэн) встали, как говорится, не с той ноги. Когда в ресторане появилась О’Хара, мы обсуждали проблему буксировки «Чертова яблока». Проблема была из наисерьезнейших, и мы встретили девушку холодновато. Сразу подключившись к разговору, она принялась горячо отстаивать право Миров на независимость и, не совсем к месту, провела историческую параллель с Соединенными Штатами, которые, по её мнению, стали наращивать экономическую мощь лишь после того, как отделились от Англии и обрели независимость. Пример был неудачным, но я промолчал. Дэн же не преминул заметить, что Канада с успехом прошла тот же путь, оставаясь в составе Британской Империи. И во многом благодаря этому фактору сумела избежать двух гражданских войн.

О’Хара была слишком молода и горяча, чтобы принять этот взвешенный, аналитический подход к проблеме. Кроме того, она считала себя специалистом по истории Америки. Реплика, Дэна здорово задела самолюбие Марианны. Защищая свою точку зрения, она вывалила нам на голову целую гору любопытнейших фактов и аргументов; она говорила о демографической ситуации в США и Канаде, о климатических условиях, о природных ресурсах, о сепаратизме и ещё Бог знает о чем – мне эту лекцию по достоинству не оценить, хотя я и жил в Америке, я изучал там теорию сплавов, а не историю США. Дэн внимательно выслушал Марианну и тут же окончил спор, согласившись с её доводами и даже извинившись перед ней. Не знаю, действительно ли она убедила Дэна или существовала какая-то иная причина, побудившая его прекратить полемику.

При всей своей неординарности Марианна мало чем отличалась от прочих смертных, когда видела, что её оппонент сдается. Чтобы завоевать её расположение, иногда вам достаточно было признать её правоту. Остаток вечера прошел в очень сердечной обстановке, чему, безусловно, в немалой степени способствовал и принятый нами алкоголь. Дэн и О’Хара покинули «Хмельную голову», что называется, рука об руку. В течение последующих нескольких дней Дэн постоянно опаздывал на работу и выглядел при этом очень усталым. Полагаю, что и О’Хара в те дни пропустила немало утренних лекций.

Я ни в коей мере не осуждаю поведение Марианны. Напомню, что «на дворе» стояли восьмидесятые, а пуританство, мягко говоря, тогда было не в моде. Чего же следовало ожидать от молодой незамужней женщины, не связанной обязательствами ни с одним из кланов? Вот она и перепархивала из постели в постель, как бабочка с цветка на цветок.

Минули недели, и я ощутил, как нарастает во мне глухое раздражение, – я ведь собственными руками толкнул Дэна и Марианну друг к другу в объятия. А Дэн напрочь лишил меня общения с Марианной, он просто-напросто украл её у меня! Но что поделаешь, встретились люди, созданные для взаимной любви. Третий тут – лишний. Так они и были неразлучны до того самого дня, пока О’Хара не улетела на Землю.

Глава 10

Уроки химии

Поначалу Дэн не понравился Марианне. Они сидели в «Хмельной голове», в чудесном уютном баре, но это лишь для мужчин он был чудесным – женщины обычно чувствовали себя здесь весьма неуютно, ибо внимание их кавалеров было отдано не им, а стриптизерше, плавающей (низкий уровень гравитации) над сценой. О’Хара ровным счетом ничего не хотела от Андерсона, но самолюбие её оказалось уязвленным – рассеянный взгляд Дэна то и дело ускользал в сторону. Марианна не выдержала и наговорила мужчинам кучу грубостей. Впрочем, только для того, чтобы привлечь к себе их внимание.

Так, споря и переругиваясь, О’Хара и Дэн скоротали первый в их совместной жизни часок. Потом примерно с полчаса они расточали друг другу комплименты. Глаза Дэна перестали рыскать по сцене, взгляд его приобрел осмысленное выражение. О’Хара обнаружила, что её собеседник довольно симпатичен и, по обыкновению, решила испробовать на нем силу своих чар. Коса, однако, нашла на камень.

То была трудная пора в жизни Марианны. Ее эмоции часто перехлестывали через край. Совсем недавно от неё навсегда умчал на Девон Чарли. Девятнадцатилетней Марианне не хватало элементарного житейского опыта, чтобы одолеть свою тоску и, набравшись благоразумия, взять себя в руки. Словно злой рок вел её, когда она ложилась то в одну, то в другую, то в …надцатую постель – переспать с ней сумел бы, наверное, каждый, кто сильно пожелал бы этого. Случайно так вышло или тут сыграло роль её подсознание, но никто из партнеров О’Хара в подметки не годился ей по уровню интеллекта. В этом смысле Дэниел Андерсон мог дать фору любому из мужчин Марианны. В том-то и был фокус.

По меркам девонитов Дэниел не тянул и на среднего самца-производителя. Он явно не мог похвастаться своими физическими данными, и вдобавок жалкий набор его сексуальных приемчиков не шел ни в какое сравнение с тем богатейшим арсеналом приемов, коими мастерски владели, и очень тем гордились, девониты. Положение О’Хара, однако, не было таким удручающим, как кому-то покажется на первый взгляд. Судьба бросила ей под ноги перчатку, и О’Хара с радостью приняла вызов. В новой роли она заблистала, любуясь и наслаждаясь собой, – ей было кому продемонстрировать свои таланты. А Дэниел стал последним из тех рекрутов, что были призваны Марианной на службу в постель, благодаря, как ни странно, Чарли и тому, что его угораздило родиться и получить религиозно-сексуальное образование на Девоне.

При этом Дэниел стал первым мужчиной Марианны, который не лез из кожи вон, дабы ей угодить. Да, конечно, он был весьма приятен в общении, всегда с готовностью шел Марианне навстречу, старался помочь; но с самого начала их знакомства О’Хара отметила: содержание её мозговых извилин интересует Дэна куда больше, чем изгибы и складки её тела. Теперь, когда Дэн хвалил её, О’Хара настораживалась: искренне ли хвалит? Не льстит ли? А прежде любую похвалу в свой адрес она воспринимала как должное.

О’Хара прислушивалась к мнению Дэна, это и послужило толчком к тому, что она влюбилась. Она наслаждалась интеллектуальным соперничеством, схваткой. Она докапывалась до самых потаенных глубин и уголков души Дэниела, подвергала разгромной критике его тезисы, порой откровенно высмеивая его убеждения. Он отвечал ей тем же. Они препирались, ссорились, с ликованием сажали друг друга «в лужу» – перемирие, как правило, наступало только в постели. Ссоры и ласки, яд и бальзам, острый перец и мед… Это были странные отношения, но именно они и удовлетворяли влюбленных. Прошли считанные дни, а Марианна и Дэн уже сердцами прикипели друг к другу, и с каждым часом их любовь становилась все сильнее и сильнее, и так продолжалось все два месяца, отпущенные им судьбой на астероиде Пафос.

Глава 11

Отъезд

– Будь благоразумна.

Тесно прижавшись друг к другу, они лежали на кровати, которая занимала треть крошечной комнатки Андерсона.

– Я знаю, я знаю!

О’Хара села на постели, сжавшись в комок, уронив подбородок на колени и обхватив их руками. Она сидела, уставившись в белую стену.

– Ну, что ты мучаешь себя? Все равно теперь уже ничего не поделаешь.

– Бюрократы чертовы!

О’Хара пыталась отложить, свою поездку на Землю на полгода. Через полгода Андерсон должен был возвращаться на Землю. О’Хара написала прошение в высокую инстанцию, и вот спустя восемь недель ей пришел ответ: «В просьбе отказать».

– Ты не имеешь права упускать этот шанс. Другого такого, вероятно, не представится.

– Но мой рейтинг…

– Твой сегодняшний рейтинг покажет только одно: то, что у тебя были отличные возможности, чтобы преуспеть в жизни, но ты их не использовала, променяв карьеру на любовь. Выпьешь?

– Нет.

Дэниел приподнялся на локте, плеснул в бокал немного вина.

– Не возражаешь? – В руке он держал сигарету.

Здесь, на орбите, он позволял себе выкуривать по одной сигарете в неделю.

– Кури! – Едкий запах табака мгновенно распространился по комнатке. Для О’Хара курение было чистой экзотикой. Ей захотелось чихнуть. – Наверное, на Земле дымят все кому не лень.

– Не везде. Есть места, где курение запрещено. Например, в Александрийском Доминионе. – Дэн поставил бокал с вином на столик и придвинулся к Марианне. – Хочешь попробовать затянуться?

– Нет. Боюсь, понравится.

Нигде в Мирах не выращивали табак.

О’Хара скользнула под простыню, натянула её себе на грудь, уголком простыни промакнула слезы на глазах.

– Пожалуй, не пойду тебя провожать.

– Вот и славно, – сказала Марианна. – Я рада. – Наступила гнетущая тишина. – Впрочем извини. Ничему я не рада. Это не честно.

– Все у нас с тобой честно, – сказал Дэниел. О’Хара убрала руку под простыню, коснулась ладонью мужского бедра.

– Все на свете – обман. Первый закон Вселенной.

– Философия, – проворчал Дэниел и пустил колечко дыма в потолок.

– Господи, – простонала О’Хара, – ну когда ты уже оторвешься от своей поганой соски?

Глава 12

Вниз, на Землю

Богатый турист может добраться из Ново-Йорка до Земли почти за сутки. Марианне предстояло преодолеть тот же путь за две недели.

Все расставание с Дэниелом Андерсоном прошло очень нервно, болезненно и совсем не по тому сценарию, что ими задумывался. Впрочем, так всегда – мы предполагаем, а Господь располагает.

Джон Ожелби одарил Марианну поцелуем заботливого дядюшки накануне вечером и на космодром не поехал, сославшись на крайнюю занятость, что, конечно же, было неправдой.

На борт суденышка, в просторечье называемого «корытом», О’Хара садилась совершенно подавленная, рассеянная и слегка одуревшая от вина. Зато Марианну нисколько не беспокоило то обстоятельство, что ей придется долгих две недели болтаться в невесомости.

В принципе это «корыто» было уникальной штукой, своего рода вершиной инженерной мысли – его «предки» первыми стали курсировать между высокой орбитой и планетой, перевозя на планету огромные партии товаров. Суденышки двигались по спирали и страшно медленно – транспортировка занимала месяцы.

Вес нескольких дюжин пассажиров, вкупе со всем их багажом, составлял не более двух процентов от веса груза, который теперь нес с орбиты гигантский космический лайнер. Это был коммерческий груз, в основном – промышленные материалы, непроизводимые на Земле: легкая и сверхпрочная, в брусках и балках, пеносталь из Ново-Йорка, матричные волокна с Фон Брауна, тонны изумительно чистого бериллия с Девона, редчайшие сплавы с Бишмалла Мишаллах и Мира Мазетлова. Рейсы совершались раз в неделю. Стоимость груза, который брал на борт гигантский лайнер, равнялась, в денежном выражении, валовому доходу небольшого государства. Именно промышленные материалы, а не люди, представляли истинную ценность для владельцев транскомпании и экипажа лайнера. Верхний отсек, где размещали пассажиров, и пища, которой их кормили на корабле, служили тому наглядным подтверждением.

В полете О’Хара старалась как можно больше времени уделять физическим упражнениям. Три стационарных тренажера типа «велосипед» – новинка среди аппаратов такого рода – позволяли человеку поддерживать необходимую нагрузку и в том случае, когда человек прекращал работать ногами и переключался на «ручную тягу». Понимая, что ей целый год придется ходить по Земле при нормальном для планеты уровне гравитации, О’Хара усиленно тренировала мышцы ног. Следует отметить и то, что «велосипед» являлся единственным местом в – пассажирском отсеке, где путешественник, привязанный к аппарату ремнями, мог сидеть – ведь эта поза совершенно неестественна для человека, находящегося в условиях невесомости. О’Хара трудилась в поте лица, и этот пот, собранный по каплям, потом, возвращался к ней в виде относительно чистой, литр в день, воды. Вода шла на умывание.

На сон О’Хара не жаловалась. Как и другие, она спала стоя, пристегнутая к стене. Она часами читала книги и журналы и проводила у телевизора так много времени, как, пожалуй, никогда раньше. О’Хара вполне контролировала свое состояние. Она прекрасно сознавала, что ей предстоит целый год общаться с чужеземцами, живущими, как правило, по принципу «сам себе голова», вне кланов, общаться с червями, землянами. Там она должна позабыть эти слова. И, кроме того, не бросаться с кулаками на каждого, от кого доведется услышать обиходные на планете словечки: звездун, звездунья. Как будто для землян не существует разницы между девонитами и йоркцами.

Один день сменял другой, а Земля, казалось, была все так же далека от корабля, как и прежде: тот же самый пейзаж Марианна наблюдала на протяжении всей своей жизни – Ново-Йорк ходил по кругу над северной Бразилией. Но вот там, внизу, появился краешек Африки и краешек Европы и потихоньку стала таять Америка. Потом в иллюминаторе О’Хара увидела желтые цвета Азии, громадой нависшей над Индийским океаном. В какой-то из дней целые сутки за бортом стояла сплошная вода – Тихий океан, обрамленный узенькими полосками Австралии и Аляски. Шар начал надвигаться, расти, и с каждым часом становилось все заметнее все очевиднее: он вращается!

Пузатый тягач, работающий на ядерном топливе, ждал их на границе зоны Ван Аллена. Лодки-корыта, пашущие на ионах, пробиться сквозь эту зону были не в силах. Лайнер начинал разгрузку. Потом он должен был принять на борт товары с Земли – кислород, пищевые продукты, кислоты и немного пассажиров эконом-класса, включая танцевальную труппу, проклинающую своего менеджера-скупердяя.

О’Хара и её спутники впервые отчетливо ощутили увеличение силы тяжести, мягкие толчки. Лайнер опустился на низкую околоземную орбиту. Возникло совершенно новое чувство пространства: далеко-далеко внизу медленно – один виток за девяносто минут – поворачивался глобус. Пассажиры пересели в маленький шаттл; груз был перемещен в прибывшие за ним огромные аппараты-баржи. Одна за другой баржи отчаливали от лайнера и, ведомые роботом-буксиром, уходили в горячие слои атмосферы, где товар уже поджидали заказчики и покупатели.

Несмотря на то, что О’Хара приняла успокаивающие таблетки, она не могла унять возбуждение, не могла избавиться от какого-то мрачноватого предчувствия. В космосе транспортировка всегда осуществлялась плавно, изящно, если тут допустимо это слово, и очень медленно – зевать хотелось. Здесь дело обстояло иначе. О’Хара знала, что шаттлы – резки, стремительны, хотя и безопасны: на её памяти только два шаттла потерпели крушение.

Марианна пристегнула ремни и стала ждать. Странно, но перед глазами не оказалось циферблата с отсчетом времени в обратном порядке. Марианна чувствовала, как стремительно возрастает – будто океанская волна – сила земного притяжения. Из окна она видела, как отпрянули от борта лайнера баржи. Вскоре они исчезли из поля зрения. Окунувшись в атмосферу, шаттл стал тормозить. И вновь О’Хара оказалась в невесомости, и вновь ей показалось, что корабль не движется. В черном иллюминаторе зажглись яркие звезды.

Медленно-медленно текли минуты, и ничего не происходило. Затем в окне закрутилась кромка Земли, остановилась и поплыла в обратную сторону. У Марианны чуть-чуть закружилась голова. Десяток раз она видела эту картину по телевизору и поэтому ничуть не испугалась. В ушах зазвенело, нет, то был высокий-высокий вой, ещё на два тона выше – и он был бы не слышен, – пилот прервал форсирование тяги. Плотный земной воздух приглушил этот вой.

О’Хара наверняка сравнила бы свои впечатления от полета, данного его отрезка, с катанием на серфинге, если бы, конечно, знала, что такое лететь по океанской волне на серфинге. Уже не Земля вертелась, а шаттл. Его качало из стороны в сторону, бросало вверх и вниз, он планировал, слава Богу, находясь под контролем пилота и компьютера. Небо, загоревшееся за окном, поражало своим великолепием, богатейшей гаммой – от чернильно-фиолетового цвета до лазурного. Звезды поблекли.

Шаттл летел над побережьем Флориды. Марианне казалось: ещё миг, – и она задохнется – то ли от пережитого, то ли от невиданной ранее чужой, земной красоты. Закатное солнце, стоявшее низко над горизонтом, затягивала легкая дымка, позволяя глядеть на него в упор. Высоко в небе плыли подпаленные лучами малиновые и серебряные кучевые облака. Хлопья пены, разбросанные по черной воде океана, впитывали в себя нежный розовый свет. Горизонт перестал изгибаться: впервые в жизни О’Хара увидела Землю не как космическое тело, пусть и планету из планет, но как Мир.

От береговой линии к горизонту простирался запутанный лабиринт – дома и дороги. Если вывернуть Ново-Йорк наизнанку и ухитриться как-нибудь расстелить его на ровном месте, он все равно не занял бы и одной десятой площади этого лабиринта. А ведь О’Хара не обманывалась: под кораблем лежал маленький провинциальный городишко.

Пейзаж резко изменился, когда шаттл приблизился к территории космодрома. То была удивительная местность – заболоченная низина, кустарники, заросли мангрового дерева, кружева ручьев, зеркала озер. По широкой, перечеркнутой мостами реке речные буксиры тянули тяжелые речные баржи. Где они «приземлятся»? Где дозаправятся?

Шаттл упал совсем низко, невероятно низко, и Марианне показалось, потерял скорость. О’Хара знала, что это иллюзия, но от страха у неё перехватило горло – в нем застрял крик; под нею, под ними под всеми вдруг засверкала земля, шаттл ударился об нее, подпрыгнул, и на Марианне, словно живые, застонали ремни. Потом выстрелили тормозные ракеты, и Марианну с силой бросило на крепления. Она почувствовала боль в бедре, в плече, но в этот момент шаттл уже катил по посадочной полосе, катил все мягче, все медленнее и наконец остановился. Глаза Марианны были полны слез. И она начала хохотать.

Глава 13

Три письма

Джон!

Не знаю, с чего и начать. Ты был в Кейпе, поэтому не стану описывать его тебе. Здесь я здорово продрогла – спасалась от холода в здании Космического вокзала. Я насчитала десяток мощнейших лазерных станций слежения, выдвинутых на платформах далеко-далеко в океан – так далеко, что кажется, иные из них уходят прямо за горизонт. О, горизонт! На этой чертовой планете он изгибается вопреки всем законам физики. Не удивлюсь, если все эти станции слежения – сплошная бутафория. Как только они работают?

До Нью-Йорка мы добрались на подземке, что заняло у нас около часа. Поезд останавливался в Атланте, Вашингтоне и Филадельфии.

Из-за нехватки времени я не могла подняться на поверхность и хоть краем глаза взглянуть на эти города. Надеюсь, у меня ещё будет возможность там побывать.

Мы прибыли на станцию – её почему-то называют Пенсильванская, хотя Пенсильвания находится в ста километрах отсюда, – и я сразу же позвонила в университет. За мной приехала пожилая женщина, которая некогда эмигрировала на Землю с Фон Брауна, – она эмигрировала в тот год, когда там, ты помнишь, Джон, разразилась эта ужасная катастрофа.

После Второй Революции Нью-Йорк пришел в упадок, но сейчас американцы принялись отстраивать его заново и делают это очень лихо. Фотографиям и телерепортажам верить нельзя: они не передают ни масштаб строительства, ни его красоту – оказавшись на улице, я едва не упала в обморок.

Понимаю, ты на Земле все видел и все знаешь, и поразить тебя ничем нельзя. Разве что скажу: нынешний Лондон и побольше, и постарше Нью-Йорка. Юмор оценил? Прежде тебе это иногда удавалось.

Представь, я запрокинула голову вверх, и голова у меня закружилась. Наверное, те же ощущения, что были у тебя, когда ты впервые ступил на Пафос, только с обратным знаком. Я ведь привыкла воспринимать мир, глядя прямо перед собой в окна обзора, в экран телекуба… А здесь – можно смотреть ввысь! Самой высокой штуковиной, которую мне прежде удавалось видеть, была шахта лифта на Девоне. В Нью-Йорке лифты такой высоты и выше – на каждом шагу, на любой улице. Никто не обращает на них внимания.

Из подземки мы поднялись на поверхность. Эскалатор – страшно длинный. Вывез нас на 34-ю улицу. Я остолбенела. Миссис Норрис, казалось, ожидала от меня подобной реакции: смешно, она поддержала меня за локоть. Что же касается облаков, они, как объяснял мне Дэниел, есть результат – «продукт» – работы промышленных предприятий, расположенных к югу от нас, то есть результат выброса в атмосферу всякой химической дряни. Люди пытаются удержать эту дрянь в облаках на высоте тысячи метров над поверхностью земли при помощи разного рода электронных ухищрений, но электроника у них барахлит.

Воздух здесь очень плотный и с легким запашком – странно, он совсем не противный, этот запашок. Думаю, через пару дней я перестану его замечать.

Миссис Норрис подошла к радиобую – столбу, торчащему у края тротуара, и дважды нажала на кнопку. Она вызывала такси. В Лондоне тоже вызывают такси? Какие они? Здесь это управляемая компьютером двухместная тачка. Понятно, что можно заказать и более вместительную. Принцип такой: ты залезаешь в тачку и задаешь роботу программу – адрес, – и компьютер выбирает оптимальный маршрут с учетом интенсивности дорожного движения на улицах Нью-Йорка. Так, по крайней мере, должно быть. Некоторые студенты, однако, утверждают, что аппараты запрограммированы так, чтобы взимать с клиента максимальную плату.

Я проехала на такси один раз и больше им не пользуюсь. И не собираюсь пользоваться. Разве что заблужусь… Но для чего тогда улицы с их названиями?

Мы доехали до небольшого скверика в главной части города; рядом стоит мемориал, сооруженный в память о жертвах войны, а в центре его – руины Эмпайр-Стейт-Билдинг, ржавый остов. Впечатление жуткое. Но, похоже, это самое высокое – километр – сооружение в мире.

И вот что, кстати, заинтересует тебя как специалиста в области сопротивления материалов. Строительство по новым технологиям, с использованием композитных материалов, привело к тому, что теперь люди любуются городом, глядя на кварталы небоскребов с крыш старых домов. Прежде вы смотрели на Нью-Йорк сверху вниз, с видовой площадки Эмпайр-Стейт. Здесь каждый метр земли страшно дорог. И все больше дорожает – чем прикупать, дешевле тянуть небоскребы ввысь.

Мы прибыли в университет. Моего багажа там не оказалось. По ошибке его отправили в Италию, в Рим. Миссис Норрис успокоила меня – могло быть хуже. Хорошо еще, что не загнали багаж на околоземную орбиту и не отправили его назад, в Ново-Йорк. Такое у них случается. По крайней мере что-то напутать и вывезти мои вещи на орбиту – им запросто.

Медицинская карта, слава Богу, никуда не запропастилась, и меня ещё до обеда определили в общежитие. Но пришлось подождать и поволноваться. Врачи изучали медицинскую карту целый час, и за этот час я извелась. Представь, менструация началась на неделю раньше срока!

Вещи вернули ночью, причем безо всяких сколько-нибудь внятных извинений. Черви проклятые. Все вы такие.

Вчера для нас, новеньких, была организована экскурсия по городу. Нам надавали массу «ценных» советов: как следует вести себя в городе туристам. Объяснили, в какие районы нельзя ездить ночью, в какие вообще не стоит соваться. Уровень преступности на душу населения у них вряд ли выше, чем в Ново-Йорке. Но ты прикинь – сколько тут этих душ!

Все говорят о том, что ситуация выйдет из-под контроля властей. В Лондоне тоже водятся бродяги и банды юных подростков? Здесь, прямо в многолюдной толпе, тебя могут растерзать; и сумасшедший начинает неистовствовать и убивать всех подряд, без разбора. Иногда орудуют ножами или просто чем попало, иногда палят из огнестрельного оружия. В прошлом году один маньяк отправил на тот свет на остановке подземки две сотни человек.

Когда мне рассказали историю про маньяка, я вспомнила, что уже слышала о ней (передавали в новостях), но не придала ей большого значения в то время. Тогда мы все думали: чего ещё ждать от этих кротов? На то они и кроты, чтоб в слепой ярости совершать безумные поступки. Мне кажется, я постепенно начинаю избавляться от подобных предубеждений.

Главная улица Нью-Йорка – Бродвей. Это огромный мясной рынок, и ничего больше. Всевозможный секс. Но не просто секс, а обязательно с какой-то сумасшедшинкой, будто Мир Девона кто-то взял и вывернул наизнанку. Официально проституция в Нью-Йорке запрещена. Однако полицейские считают: пусть Бродвей существует в нынешнем виде и собирает шлюх и «голубых» со всего города – на ограниченной территории их легче контролировать. Один из студентов поведал мне, что такая же картина наблюдалась здесь и в девятнадцатом веке. Правда, тогда власти и полиция закрывали глаза на бродвейских проституток, потому что так им, властям и полиции, легче было собирать незаконную дань. То был большой бизнес.

Вид полицейских устрашает. Все они – исключительно мужчины, причем мужчины огромного роста. Они выглядят даже крупнее, чем есть на самом деле, поскольку их экипировка – это настоящие доспехи, броня, а на головах – зеркальные шлемы. Вдобавок ко всему, стражи порядка ещё и вооружены до зубов.

Но как-то я перебросилась несколькими словами с двумя из них, спрашивала, как найти улицу, и они показались мне весьма приветливыми землянами.

Город переполнен древностями. Я, конечно, понимаю, что ты ходил в школу в Дублине и для тебя нью-йоркские древности в лучшем случае – заслуживающая уважения старина. Самой древней штуковиной, которую я когда-либо видела в Ново-Йорке, был спутник, установленный на постаменте в нашем парке. Но, может, я просто чересчур эмоциональна. Я брожу по городу, иду, как правило, одна и наугад, куда глаза глядят, и повсюду буквально спотыкаюсь о древние камни и нос к носу сталкиваюсь с Историей. Как-то я забрела на площадь Вашингтона – там начинались события, приведшие потом ко Второй Революции. Уолл-стрит! Тиффани и Мейси!

Я допустила серьезную ошибку, решив прокатиться на подземке одна, без сопровождения кого-либо из местных. Я никогда не умела хорошо читать карты, поэтому карта подземки была мне понятна не более, чем наскальные письмена майя. Так вот, я села в поезд на верхней станции, тогда как садиться надо было на нижней; и поезд умчал меня вместо юга на север. Кончилось тем, что я очутилась На 195-й улице, а это место с жуткой репутацией, там нам и днем не велено появляться. Я вышла из вагона, но не стала подниматься наверх. И все равно натерпелась страху. Это несмотря на то, что на платформе дежурила пара полицейских. Меня испугали великолепно одетые, под одеждой угадывались горы мышц, молодые люди, что слонялись неподалеку от меня как бы безо всякого дела и тем не менее не отрывали от меня глаз. А вокруг была беспросветная нищета и грязь. В ней копошились убогие калеки – похоже, неизлечимо больные или даже умирающие. Я знаю, что и городское, и федеральное правительства приняли социально-медицинские программы. Ни для кого тут, правда, не секрет, что больницы города переполнены и что невероятно трудно получить койку в родильном отделении, если только у тебя нет «лапы» в правительстве или в Конгрессе.

Все это было более чем странно. Я никогда не ощущала себя такой живой, никогда не чувствовала себя настолько человеком. И я уже скорблю о том, что через год мне придется оставить Землю. Я могла бы провести весь год – одна – в библиотеках и музеях Нью-Йорка и ни в чем толком не разобраться, ничего, по сути, не постигнуть. Через несколько месяцев для меня начнется отчаянная гонка «галопом по Европам» по Земному шару, семьдесят пять дней курса «Культура планеты». Затем я снова вернусь в Соединенные Штаты. Помимо того, программой предусмотрено посещение двух независимых штатов, если тамошние власти сочтут меня достаточно благонадежной и впустят на свои территории: в Неваду и Кетчикан. Невада слывет страной, которой правят индийская секта душителей и анархисты. Кетчикан представляет собой нечто среднее между расистским государством и сельскохозяйственной коммуной. И все время – учеба. Но по крайней мере работу над диссертацией можно отложить до возвращения в Нью-Йорк.

Я начала вести дневник. Так он у меня условно называется, но, по-моему, я безотчетно тяготею к какому-то другому жанру. Время летит стремительно. Я уже возненавидела свою писанину за то, что трачу на неё непозволительно много драгоценного времени. Но, с другой стороны, у меня накапливается такая масса впечатлений, что, боюсь, все их не сумею удержать в памяти.

Должна бежать. Передай мой самый сердечный привет Дэниелу, но сначала не забудь отломить от этого привета и себе кусочек, Квазимодо.

Марианна.

* * *

Дэниел, милый!

Посылаю тебе весточку, чтоб ты знал, что со мной все в норме. Обо всем напишу поподробнее после того, как приведу в порядок свои первые впечатления.

Дело выглядит так, словно на год я дала обет воздержания – и все для того, чтобы осуществить здесь – свои блестящие планы. Большинство прибывших сюда из Миров, – ученые с университетских кафедр или аспиранты, за исключением двух девонитов и такой лакомой кобылки, как я. Понятно, что нью-йоркцы для нас – существа, иной планеты. Бедные… Но как у тебя обстоят дела? Проводишь ночи с этой обдирочной машиной из «Хмельной головы»? Одумайся, Дэн. Женщины её типа неизлечимо фригидны. Кроме того, у нас в Ново-Йорке они не бойцы: резко сдают, слабеют, попадая в поля с низкой гравитацией. Не злись! Ты полагаешь, что я не заметила, как ты пялился на нее, когда она кувыркалась на сцене, изящная, точно картошка в картофелечистке?

Нью-Йорк оказался таким, каким я представляла его по твоим рассказам. Но значительно богаче. Многогранней. Просто на некоторые вещи ты не обращал внимания: они само собой разумелись. Вот, монеты… Мои карманы всегда забиты монетками и поэтому раздуты. Дэн, кусай себе локти, представляя мои нынешние формы. Как ни пополняй их запас, они улетучиваются быстрее, чем я успеваю выяснить, где производится ближайший размен. О, эти жалкие алюминиевые кружочки. В одной половине города их за деньги не считают и не принимают, а в другой, когда дают сдачу, кассирши засыпают их тебе в карман лопатами.

Но я уже влюблена в Нью-Йорк. Каждый мой день здесь – сага, эпос! Утро начинается с занятий в университете. Я просыпаюсь – и мне уже жаль тратить время на учебу. Хотя, пока сидишь на лекциях – экономишь деньги. Как ни скромно я живу, но тех ста тысяч долларов, что Высокий Совет определил мне на год, едва ли хватит мне месяца на четыре. Правда, я имею все шансы неплохо подзаработать. На Бродвее. Ты ведь знаешь – благодаря стараниям Чарли кое-каким ремеслом я владею совсем неплохо.

Надеюсь, что тебе хорошо работается в Ново-Йорке; думаю, ты отбросил свой скептицизм и признал, что твоя работа чрезвычайно важна для Миров. Меня эта идея окрыляет, и я становлюсь немножечко сепаратисткой: проживем и отдельно от Земли. А может, на меня повлиял жуткий случай в нью-йоркской подземке – случайно заехала на 195-ю улицу. Чувствую, земного опыта мне ещё набираться и набираться.

Буду счастлива видеть тебя на планете. Как скоро ты намерен прилететь? Загляни в график работ, сообщи конкретную дату. Вероятно, в это время я буду за пределами США (если ты действительно скоро здесь появишься). Но любовь не знает преград, да? Так сказал Соломон.

Над моей кроватью висит твое фото, то, что тебе самому нравилось. На нем ты паришь… а другого тебя я вижу, когда ночью закрываю глаза. Тебя, конечно, мое признание вгонит в краску, но от второго «фото», поверь, есть и практическая польза.

Люблю.

Марианна.

* * *

Чарли!

Пишу тебе, чтобы напомнить: я больше не живу в Ново-Йорке. Целый год я пробуду на Земле. Основная цель – учеба.

Мой адрес, указанный на конверте, будет действителен в течение всего года, хотя сама я, вероятно, отправлюсь в путешествие. Сейчас живу в милом старом Нью-Йорке. Этот город, признаться, – одно из самых странных мест, которое ты только можешь себе представить! У него есть что-то общее с Миром Девона времен вашего декаданса (почитай литературу, лентяй!). Отличие: Нью-Йорк почти весь состоит из зданий и дорог. А помнишь сценки, которые мы с тобой видели на Девоне? Здесь творится примерно то же, но как бы при другом освещении – небо в облаках. И такое впечатление, что через Нью-Йорк только что пронесся ураган.

Я наблюдала здесь солнце только однажды, в праздничный день – День Труда. Заводы, расположенные к югу от города, не работали, и небо не затягивали облака.

В моей памяти осталось солнце, которое стоит над твоим Миром. Самое яркое впечатление от дней, проведенных мною на Девоне. Но и над Землей солнце ещё проглянет.

Надеюсь, ты занял достойное место в клане. Уверена, люди, которые тебя окружают, – прекрасные люди. Появился ли на свет твой первый ребенок? Я бы и сама завела одного, если бы нашелся кто-нибудь… кто выносил бы его за меня.

Твой верный друг.

Глава 14

ИЗ ДНЕВНИКА

4 сентября 2084. Первый учебный день привести расписание на четверть: Пн/Ср Менеджмент (темы) Пн/Ср/Пт Американская литература (семинар) История Америки Бизнес Религия Америки Вт/Чт Американские диалекты и креольский 10.00–12.00 Линдси 7837 Индустрия Развлечений (семинар) 15.00–17.00 2099 Линдси Сб Индустрия развлечений по обстоятельствам (практика)

«Индустрия развлечений (практика)» – это меня заинтриговало. Что на деле – выясним завтра. Думаю, какое-то шоу. Или знакомство с бродвейскими шлюхами.

Учебный день. Стоит верить:

19.00–21.00 138 Расселл 09.00 4579 Линдси 11.00 447 Расселл 13.00 8006 Линдси

5 сентября. Вчера вечером я с компанией ходила во вьетнамский ресторан. Такой удивительной еды я никогда не пробовала: сквид (моллюски), ветчина и ещё что-то со специями, не имеющими аналогов. Из всего предложенного мне была знакома только уха. Ветчина мне напоминала блюдо, которым Джон угощал меня в прошлом году, но вьетнамский вариант оказался намного вкуснее. Без малейшего страха я перепробовала все, что подавали.

Они почти никогда не едят здесь козлятину и крольчатину, ни здесь, ни где-нибудь в другом районе страны. Едят в основном рыбу, свинину, курятину и говядину. Долорес Броди с Митцубиши – она проучилась здесь уже две четверти – рассказала, что как-то им подали жареную говядину, а мясо отдавало тухлятиной. Наверное, я перестану подмечать такого рода высказывания, когда сама стану попахивать тухлятиной. Завтра попробую натуральный бифштекс. Такой черный, и чтоб кусина был зажарен на решетке… И, может, повару удастся приготовить мясо получше, чем его приготовили для Долорес.

В свое дневное меню американцы включают две «мясных» еды, рыбу они за мясо не считают, – утром и в полдень. Потребляют крахмала больше, чем я привыкла. Высматриваю рис и мамалыгу.

Семинар по развлечениям не имел ничего общего ни с индустрией, ни с развлечениями. Преподаватель Марле Гвинн напустила на себя такой серьезный вид, какой обычно напускают учителя, когда пытаются возвести свой предметишко в ранг академических наук, тем самым возвышая и себя. Я написала ей грустную работу, в которой сравнивала секс на Земле с сексом в полях с пониженной гравитацией. Разве секс не развлечение? Практические занятия, наверное, будут поинтереснее – спектакли, старые кинофильмы, танцы, спортивные игры, концерты, много чего. И надо постоянно помнить: развлекая и развлекаясь, не расслабляйся! Ведь это дело серьезное?

Что касается курса «Диалекты» (креольский, ей-богу, не знаю…), представляет ли он какую-то ценность? Курс для историков? В основном для воинствующих гуманитариев и неучей.

Из всей группы на семинаре по менеджменту я единственный представитель Миров. А также единственная женщина. Пока решила не нажимать – демократия так демократия! – и не маккиавелльничать, хотя, насколько я знаю, сам дух управления диктует жесткий принцип подчинения единой власти. Но все же я взяла инициативу в свои руки и «завела» группу, раскрутив дискуссию по вопросу об управлении Мирами. Тема заинтересовала всех, включая руководителя семинара. Здесь я, однако, для того, чтоб изучать модели землян. Ошибки землян.

Не знаю, что и сказать о курсах «Бизнес» и «Религия Америки». Оба включают в себя обширные лекции. Первый день был посвящен разным формальностям: нам на уши вешали всякую собачью лапшу про успеваемость и посещаемость. Посещаемость! Что мы – дети?

Любопытен семинар «Американская литература». Его ведет немец – герр доктор Шауманн. Угасающий дедок, он сумел сохранить чувство юмора – так старые вояки до самой своей смерти держат порох сухим. Чем-то Шауманн напоминает Джона, глубиной, упрятанной в подкорку интеллигентностью, что ли. По отношению к нашей аудитории Шауманн вел себя весьма агрессивно, активно используя сократовскую методу оболванивания собеседника. Он закидывает вам самый простенький вопрос, но на закидушке – уйма крючков. Так поднимем же тост за систему образования, принятую в Ново-Йорке!

На этом семинаре я не встретила ни одного человека с орбиты. А семинар был прелюбопытнейший, и аудитория его в корне отличалась от той, группы, что слушает, скажем, «Бизнес-курс» или «Теорию управления». Один из студентов, посещающий класс Шауманна, поэт-бородач Бенни Аронс, сразу же привлек мое внимание. Я даже задумалась, не пофлиртовать ли с ним.

Дэниел хотел, чтобы я сразу, как прилечу на планету, с головой окунулась в земную, «нормальную», со всеми её перипетиями и сексом, жизнь. Но это для меня чертовски сложно. Пока предпочитаю вспоминать тело Дэна, нежели спать с кем-то другим. А сколько ещё предстоит перелопатить дел! Поэтому я и не завела интрижку с Бенни, хотя мне и доставило удовольствие то, как он смотрит на меня, полагая, что я не чувствую его взгляда. Впрочем, быть может, он глазеет на меня просто из интереса, из-за того, что я явилась из космоса, и мои роковые чары тут ни при чем.

Миссис Норрис поведала мне, что женщины Миров пользуются на Земле репутацией дам, которых легко «завоевать». Право, часть американцев, да и не только американцев, весьма странно относится к сексу. Они воспринимают секс не как любовь или игру, но как соревнование или испытание. Женщины для мужчин здесь одновременно – и партнеры, и призы. До сих пор не знаю, как поступить: принять предложенные правила игры или и далее держаться неприступной. Чтобы узнать землян получше, следовало бы, конечно, принять их правила. Но я не большой любитель компромиссов. Можно, естественно, и немножко попритворяться, сказав себе: сейчас ты – актриса. Понаблюдать за американскими женщинами со стороны, поизучать их бессознательные рефлексы.

Ну, не знаю. Лучше всего – плыть по воле волн. И если тебя хотят – уступить, даже если у мужчины весь интерес к тебе ограничивается интересом к твоей, гм, канализационной системе. Но это ещё та дорожка! К тихому омуту, который, не исключено, кишмя кишит чертями. Можно запросто нарваться – изнасилуют. А то вспомни, Марианна, что ты – владелец роскошной собственности. Вот и начни приторговывать ею. То есть своим телом.

Не разумнее ли начать с поэта? Сознавая, что движет тобой один лишь холодный расчет.

6 сентября. Сегодня позвонил Джон; Дэниел подсоединился к линии, и мы коротко, но очень непринужденно поболтали. Они ещё не получили мои письма. Парадоксально, но дешевле переслать письмо из Нью-Йорка во Флориду самолетом, чем передать текст из того же Нью-Йорка в космос по радиолучу. Вероятно, письма застряли на сортировке. Или их отправили в Рим. Чокнутая планета.

Собралась попробовать мясо. Пусть вот только закончится менструация. Меня все время подташнивает. Но это ерунда. Лучше спазмы в горле, чем вроде бы такое привычное, но такое обильное на этот раз кровотечение – никогда прежде не вытекало из меня столько крови. Я обратилась к врачу, и мне ответили, что это периодически случается с каждой женщиной, вне зависимости от того, прилетела ли она с орбиты, где пониженный уровень гравитации, или всю жизнь провела на Земле. У меня якобы менструация протекает нормально. Посоветовали мне принимать препарат железа, о чем я и без них догадалась. Я уж совсем перестала обращать внимание на тошноту, внимание сконцентрировано на ином – все силы уходят на борьбу с Землей, с её притяжением, и все болит, ноги, спина и плечи. Каждое утро просыпаюсь в синяках и шишках. Долорес, живущая по соседству со мной, сказала, что у неё период адаптации занял пару недель, а на Митцубиши уровень гравитации тот же, что и у нас – 0,8 от земного. Каждое утро заставляю себя заниматься ритмической гимнастикой, а потом ползу в душевую и стою под горячей струей так долго, сколько удается выстоять. Кубометры израсходованной тобой воды здесь никто не подсчитывает, хоть залейся ими, но сама вода – серая, нью-йоркский вариант рециркуляции. Пить её нельзя, и, кроме того, она с запахом: слегка попахивает вареной человечиной и очень сильно галоидами и мылом. Ванн ни у кого нет. Да и понятно: кто захочет купаться в супе?

Готовилась к семинару, читала Готорна и По. Эдгар – и полегче, и позанимательнее Готорна, а Готорн, как стилист он сильнее По, весь окутан религиозной мистикой – до сути добраться трудно. Легче всего я воспринимала литературу двадцатого столетия. Кстати, мы потратили на неё довольно много времени, ибо она – конек Шауманна.

Курсы «Бизнес» и «Религия» – вотчина НАО (Национальной ассоциации образования). Лекции рассчитаны на не посвященных в предмет и носят обзорный характер. В принципе задумано неплохо: за каждую тему отвечает отдельный лектор, который полностью отрабатывает её со студентами, являясь при этом одним из ведущих в мире специалистов в данной области. От специалиста требуются не только глубокие знания и наличие авторитетного имени в мире науки, но и умение доходчиво преподносить свой материал аудитории. Добиться звания профессора НАО – мечта чуть ли не каждого ученого Земли, ибо лучшего места, в смысле высокой заработной платы и страховки, на планете просто не существует. Мы также удостоились чести видеть живого проктора, предположительно живого, – если следовать теории, которую сам же проктор развивал на семинаре по религии. И у него была своя метода: последние десять минут лекции он уделял подведению итогов, обобщению материала и ответам на вопросы. Конечно, мы имели возможность получить ответы на любые вопросы, подключившись к компьютерной сети НАО в библиотеке или общежитии, но это стоило денег.

Ужасно раздражает, что, находясь в аудитории, вы можете заткнуть вещающего с экрана лектора только одним способом – швырнув в экран кирпич. Швыряя кирпич в «предположительно живого» проктора, стоящего на кафедре, вы рискуете сделать его однозначно мертвым.

Через десять минут после начала сегодняшней лекции по «Бизнесу» из класса испарилась добрая половина студентов. Характеризуя меркантилизм как экономическое учение старой Европы, профессор тараторил со страшной силой, и я подумала, что уследить за его скороговоркой человеку, не изучавшему историю Европы, необычайно тяжело.

Почитаю-ка ещё Готорна. Хочется «устроить цирк» на семинаре по литературе доктору Шауманну. Или Бенни?

7 сентября. Сегодня между парами «Диалекты» и «Развлечения» я заглянула в «Космос-клуб». Там кто-то по какому-то поводу устраивал завтрак. Разговор показался мне занятным. Решила, что останусь до конца, если только мне опять не испортят настроение. Я уже ученая и, с тех пор как один деятель, ведущий программу, прицепился к нам, новичкам, в контакт на подобных мероприятиях лишний раз стараюсь не вступать. Но вскоре я ушла из клуба – толпу интересовала в основном дармовая жратва: старая знакомая крольчатина. Противно было смотреть. Противно об этом даже говорить… Ладно, сходим на следующее мероприятие. Вечером во вторник.

Университет меня доконает. Кажется, что в основу учебного процесса здесь положен принцип «масло масляное», и пора уже награждать университет памятной медалью с этим изречением. На оборотной стороне надо отчеканить формулу «deja vu2» (в квадрате). С утра мы мусолили «Розовое письмо», после чего слушали лекцию о пуританизме. Курс, «Диалекты» обогатил нас сказочкой про Елизавету Английскую, которая якобы спаслась, выжила и сбежала в один из анклавов в Аппалачских горах. На паре «Развлечения» нас потчевали фольклорным гарниром: на экране в течение получаса умирала и никак не могла умереть старуха, терзающая гитару и бубнящая себе под нос нечто невероятно нудное, в то время как за кадром вкрадчивый женский голос фантазировал на тему: как же спаслась Елизавета. И так без конца. Я догадалась где собака зарыта. Тайный заговор! Они основали свой университет, дабы убедить меня, что я – умалишенная.

8 сентября. Неудачный день. Вчера вечером я решилась наконец отведать жареное мясо и присоединилась к группе студентов, направляющихся в супермодный ресторан «Сэм и Педро ТексМекс салун». Все было просто потрясающе – декор, мебель, костюмы обслуживающего персонала. От всего веяло киношным девятнадцатым веком, Диким Западом, каким его любили изображать режиссеры в классических ковбойских лентах в двадцатом столетии. Я долго изучала меню. Единственным блюдом, которое отвечало моим представлениям о натуральном бифштексе, оказался стейк «чили» – добротный, хорошо прожаренный ломоть мяса, залитый ароматной и острой приправой. К подобным соусам я привыкла с детства. Короче – то, что надо… Как выяснилось позже: то, да не совсем. Это я поняла в шесть часов утра.

Все утро я металась между постелью и унитазом да изредка отвечала на телефонные звонки. Врач посоветовал мне посидеть дома, не выходить на улицу до тех пор, пока дело не пойдет на поправку. Смешно, не правда ли? Еще он посоветовал мне попить водички. Я позвонила доктору Шауманну, узнала задание на понедельник – Билли Бадд и Том Сойер. Это я уже читала. Затем я связалась с библиотекой и заказала на дом, на экран телекуба, лекции по «Бизнесу» и «Религии». Я попыталась заказать на дом и две следующие лекции из этих курсов, но мне ответили, что они выдаются «только в связи с особыми обстоятельствами и по специальному разрешению». Абсурд. Они боятся, что ты можешь затребовать сразу все лекции, восемнадцать часов, и за пару дней прослушать весь курс. Не переступив порог аудитории. Но что в этом плохого? В Ново-Йорке твои знания и твои способности оцениваются по тому, как ты сдал экзамен или по результатам твоей курсовой работы. За кого они здесь нас принимают?

К полудню моя пищеварительная система справилась наконец с отравлением. Я, правда, все ещё валялась в постели. Праздновать мое выздоровление было ещё рановато, а то соседи по этажу наверняка бы обрадовались. Я немного позанималась. Потом написала письма Джону и Дэниелу. Посмотрела по телекубу половину идиотского порнофильма. Дешевый фарс.

Лишь одно приятное событие произошло за сегодняшний день – позвонил Бенни Аронс. Он сообщил, что готов принести мне конспекты пропущенных мною лекций, и предложил вместе пообедать. Я объяснила Бенни, в каком я нахожусь состоянии – в разобранном и горизонтальном, – и мы решили перенести эксперимент – наш первый поход в ресторан – на следующий день. Мы выбрали ресторан, построенный на территории зоопарка.

Я описываю разговор с Бенни так, словно он буквально навязал мне свидание, но в действительности он вел себя очень скромно, если не сказать застенчиво. Мне Бенни нравится все больше и больше.

Немного погодя я спустилась в музыкальную гостиную общежития, стала играть гаммы и неожиданно почувствовала, что здорово проголодалась. Я поспешила на улицу, во вьетнамский ресторан, попросила рис под рыбным соусом, вьетнамцы называют его «ньок мэм», и два стаканчика рисовой водки. Поужинав, я вернулась домой и засела за дневник. Теперь ложусь спать.

9 сентября. Зоопарк большой, животных – море, но порядка и ухоженности в нем, недостает. Он расположен в Бронксе, в районе с дурной репутацией. Ездить сюда желательно только днем. Естественно, меня сопровождал Бенни. Он прихватил с собой нож. Этот нож болтался у него на поясе, на ремне. Вообще-то большинство ньюйоркцев ходят в зоопарк вооруженными. Территория зоопарка – место относительно безопасное, как объяснил мне Бенни, но всякое может случиться на станции в подземке или на улице. Я, конечно, сильно усомнилась в том, что лезвие сможет отпугнуть от нас банду подростков, но все же сам факт, что у нас есть нож, немного успокаивал меня. Какая-никакая, а защита, пусть и символическая. Станция подземки в Бронксе выглядела ничуть не благообразнее платформы под 195-й улицей.

Носить оружие в Нью-Йорке противозаконно, но что есть закон? Законы принимаются постфактум. А полицейские – народ недоверчивый. Заприметив у вас в руках кинжал или пистолет, они скорее подумают, что вы – бандит, нежели примут вас за добропорядочного Человека, готового с оружием в руках отстаивать свои честь и достоинство. Бенни заявил, что никогда ни на кого не собирался нападать и никогда не пускал нож в дело, разве что занимался резьбой по дереву. Но пару лет назад один бродяга проломил Аронсу череп, и с тех пор, собираясь покинуть пределы Манхэттена, Бенни берет с собой нож. Аронс и мне предложил последовать его примеру, но для меня это уж слишком… Я лучше убегу.

В зоопарке масса самых разнообразных видов животных. Большинство из них отловлены в далеких странах, в таких экзотических биооазисах, как пустыни и джунгли. В зоопарке мне встретились звери, которых прежде я не видела даже на картинках или на фото. Например, муравьед. Или садовая летучая мышь, очень большая! Меня удивила прирученная «домашняя» зебра. Таких зебр люди используют на фермах наряду с обычными лошадьми. Я приласкала корову – огромное, неуклюжее сентиментальное животное. Встреча с ней, живой, несколько поколебала мою уверенность в том, что я когда-нибудь все-таки выучусь есть жареную говядину. Но не позволим эмоциям влиять на наш рацион! Не позволим, хотя прожить, в принципе, можно и на булочках с изюмом. Кстати, очень вкусно.

Земные козы покрупнее, чем наши. А я считала, что они должны быть мельче, поскольку притяжение на Земле очень сильно. Джон ввернул бы в мою фразу словечко «коэффициент». Земные кролики и куры – точь-в-точь как наши. Бенни удивился тому, что я знаю о них так много. Кротяры думают, что Миры – это сплошь большие города, летающие по небу. Я посоветовала Бенни поставить над собой эксперимент и в течение хотя бы десяточка лет по четвергам, ровно в полдень ставить перед собой тарелку с тушеным кроликом. И съедать свою порцию до последнего кусочка. Здорово закаляет волю!

Увидела я и настоящего крота. Бенни не понял, отчего вдруг я так расхохоталась. Я сказала, что крот напомнил мне одного моего знакомого.

Бенни совсем не похож на типичного мужчину-землянина. Он относится к женщинам вежливо, но не снисходительно. За исключением одного эпизода у клетки с резвящимися обезьянами, здесь Бенни позволил себе пошутить, но ни разу за всю нашу прогулку не коснулся темы секса. А поводов в зоопарке было предостаточно. Он не обронил ни одной двусмысленной фразы даже тогда, когда после прогулки мы заглянули в его квартирку. Официальная версия – за конспектами лекций. Конечно, это мог быть хитрый тактический ход, но что-то мне не верится. Бенни производит впечатление открытого, простого парня. Чем-то он мне напомнил Домиана, тот тоже писал стихи, да и многих других мужчин из Ново-Йорка. С Бенни я превосходно чувствую себя, мне уютно и спокойно.

Аронс живет в крошечной квартирке рядом с площадью Вашингтона. Его комнатушка даже меньше той, что я занимаю в университетском общежитии. По размеру комната Аронса – как моя в Ново-Йорке. Она заставлена стеллажами, полки которых забиты книгами и подшивками газет и журналов. У Бенни есть телефон, но нет телекуба. Кровать поднята к стене, как спальная полка в купе. Когда Аронс опустил свою кровать, в комнатенке стало совсем тесно. Мне некуда было девать колени. Оставалось – либо устроиться на кровати, либо на стуле за письменным столом. Бенни стоял и ждал, пока я принимала решение.

Мы бегло просмотрели конспекты, и я попросила Бенни показать мне что-нибудь из его стихов. Он ответил, что стихи показывать мне ещё не время, – надо ближе узнать друг друга. Когда-то он публиковал свои подборки в журналах, но затем пришел к мысли, что печататься – глупо. Вот и вся информация, которую я получила. Теперь Аронс пишет нечто другое. Что? Он вежливо уклонился от разговора. Потом он заявил, что звучащее слово на бумаге умирает. Умирает чересчур красивое слово, добавила я про себя. Бенни показал мне несколько своих рисунков. Никогда бы не подумала, что они вышли из-под пера поэта. Скорее из-под пера инженера: уличные сценки, прорисованные тщательнейшим образом, тоненькие штришки – мельчайшие детальки. Техника: жесткое перо, черная тушь и акварель, где каждое цветовое пятно живет обособленно; оно обведено, как в детских альбомчиках «Раскрась сам». Бенни признался, что рисует в основном для себя и исключительно по вдохновению. Но несколько работ он продал иностранцам.

Аронс прожил всю жизнь в Нью-Йорке. В данной квартирке обитает с шестнадцати лет. Деньги тратит в основном на книги. Многие из них – настоящие книги, в твердых обложках и отпечатанные типографским способом. Но есть у Бенни и копии, сделанные на библиотечной множительной аппаратуре. Одну из полок стеллажа занимали раритетные издания в кожаных переплетах.

Деньги Аронс зарабатывал тем, что занимался репетиторством, изредка продавал картины, приглядывал за маленькими детьми из семей, живущих в том же доме, а кроме того, преподавал в скромной Городской школе.

Я уже упоминала, что Бенни обладает врожденным чувством юмора. Помимо того, он умеет жонглировать сразу четырьмя монетками. Что ещё он умеет? Затронуть потаенную струнку в вашей душе и мягко поигрывать ею, словно веревочкой, которую ради забавы наши предки надевали себе на пальцы. Думаю, Бенни безошибочно угадывает чужую боль. Он длинный и тощий, кожа да кости, никогда не расстается со шляпой и никогда не открывает рот, улыбаясь. А улыбается он часто.

Я благодарна ему за то, что с его губ не слетают сальности, и, за то, что он не кружит вокруг меня, как павлин, распустивший хвост. Если бы он настаивал на нашей близости, я, вероятно, уступила бы ему и потом сожалела об этом. Или отказала, а потом тоже сожалела. А ещё позже и вовсе не находила бы себе места.

10 сентября. Перечитала отдельные страницы из Твена и Мелвилла и пошла в фонотеку слушать образцовый креольский и учить креольский алфавит. Господи, я ведь легко могла отказаться от этого курса, несмотря на то, что мой куратор-консультант буквально навязала мне его. На родине мне такие знания не пригодятся.

За обедом я съела гамбургер и бифштекс. Потом долго ждала, как отреагирует на мясо мой организм. Ничего не случилось. Впрочем, нет. Случилось. По-моему, мне всю ночь снились глаза той чертовой коровы.

Пока была в библиотеке, сделала нотную копию «Концерта для кларнета» Брамса. Жаль, что мое расписание составлено таким образом, что на регулярные занятия музыкой времени не остается. Но сегодня перед ужином я выкроила пару часов и поиграла. Сказывается и то, что за две недели космического полета мои губы ни разу не дотронулись до инструмента. Я посетила музыкальный магазин и купила бамбуковый инструмент – всего десять долларов! После него во рту остается горький привкус, но звук зато более мелодичный, чем тот, что я извлекаю из пластика.

11 сентября. На семинаре по менеджменту прямо передо мной сидит полицейский из федеральной службы (ФБР). Вчера он явился на занятия в «полевой» форме, в легком бронежилете и в зеркальном шлеме.

Нам он объяснил, что сразу после университетских занятий он отправится в школу ФБР, а оттуда – на ночное патрулирование, это у них практика. Он учится в полицейской школе и одновременно посещает семинар по менеджменту для того, чтобы всегда можно было, оставив службу, переключиться на другой род деятельности и, чем черт не шутит, открыть свое дело.

Прежде я почти наверняка влюбилась бы в него. А теперь – вряд ли. По натуре это очень спокойный человек, но когда он одет по форме, это сочетание – ледяное спокойствие и экипировка – создает какой-то жутко-устрашающий эффект. Раскаленный уголь под мягким слоем остывшего пепла. Кстати, вот что полицейский рассказал о зеркальном шлеме: он защищает глаза, когда в лицо стреляют из лазерного оружия. Конечно, если не стреляют в упор. Мне же кажется, шлем – это ещё и средство психологического воздействия на людей. Человек-невидимка, невозмутимый робот…

Его зовут Джефф Хокинс. Внешне он похож на Чарли Девона. Косая сажень в плечах, очень короткая стрижка – глянешь со стороны: череп словно выбрит наголо. Джефф даже крупнее Чарли; да и сложен получше. А образован – с Чарли не сравнить. Однако интуитивно я чувствую, что это один и тот же тип человека.

Меня это раздражает. Никому не известно, где он родился. Ну, ладно. Никто не имеет права лезть к нему в душу. Никто. Но я уже ощутила: у Джеффа очень мощное биополе. Мощное и активное. Оттого-то я и переполнена информацией: да, сейчас он невозмутим, но как только я, О’Хара, дрогну и от желания у меня закружится голова и помутится рассудок – простыня будет наготове, и ещё одна, чтоб укрыться, и как только Джефф почует, что я «созрела», сам сделает шаг навстречу, сам сорвет спелое яблочко.

Держи себя в руках, О’Хара! После трех недель воздержания каждый мужчина – самец. Позаботься о себе. Нет, не в этом плане, это слишком просто. Пора понять, что все люди – разные, и все мужчины на Земле – тоже разные.

Да и всегда под боком такая отдушина, как «Космос-клуб». Ради Бога, загляни в глаза какому-нибудь девониту и будь спокойна…

12 сентября. Явилась на вечер в клуб. Никакой официальщины. Все раскованны и благодушны. Мы собрались в дальнем зале ресторана «Река Лиффи». Заведение оформлено под старинный ирландский паб, и подают черную форель из бочки; Джон бы знал – у него б слюнки текли. После короткой и не очень внятной торжественной части мы разбрелись по ресторану, разбились на группы: фон-браунцы, машаллахцы, ново-йоркцы…

Нас было десять человек из Ново-Йорка. Я на Земле совсем недавно, присоединилась к компании ново-йоркцев последней – свежая информация из первых рук. Меня засыпали вопросами: какие новости, какие слухи-сплетни? Никто из нас не мог принять участие в голосовании, но все равно всем интересно, что за ситуация складывается в Мирах перед выборами. Я думаю, что Маркус будет переизбран. Слишком много кандидатов на пост Инженера-Координатора. Поэтому никто из кандидатов не наберет нужного числа голосов. Правда, Джон считает, что основная масса инженеров выступит за Гудмана, руководителя проекта «СС». Ну, получит он один-два процента голосов, и что?

Мы встречаемся в клубе вечером во вторник, именно в это время Миры передают на Землю очередную программу своих еженедельных новостей. Полчаса у экрана, на котором блистает очаровательная Джулис Хаммонд, для моих соотечественников – словно глоток родниковой воды для путника, затерявшегося в пустыне. Боже, неужели и меня когда-нибудь охватит эта жуткая ностальгия?

С одним из парней, околачивающихся в «Космос-клубе», мы учились в одной школе в Ново-Йорке и вместе играли в детском оркестре. Парень окончил школу на год раньше меня. В ресторане он стоял в противоположном конце зала. Я никак не могла припомнить его имя и поэтому так и не решилась с ним заговорить. А меня тут все окликали просто: «Новенькая!»

Неожиданно я поняла, что большинству из моих соотечественников абсолютно неведомо, что творится за дверями клуба, на улице. Наверное, это своего рода перестраховка. Там, за стенами, – неизвестность, чужая Земля и опасности на каждом шагу, а здесь, среди своих, – покой, уют, душевный комфорт. Одна ли я такая дура затесалась среди них? Я жаждала узнать о землянах как можно больше, особенно об американцах.

Отделение Миров от планеты, обретение ими независимости совершится на моем веку. Я смутно предугадываю свою судьбу, чувствую, что скоро окажусь в эпицентре событий и, то ли как член административной команды, а то и как политик, вероятно, повлияю на их ход. Не сомневаюсь в том, что процесс обретения Мирами независимости будет тяжелым.

Внезапно я вспомнила о Бенджамине Франклине, который чуть ли не костьми ложился, пытаясь предотвратить назревающую Гражданскую войну. И так продолжалось целых двадцать лет. В ту пору Франклин большую часть времени проводил в Англии, употребляя все свое красноречие на то, чтобы примирить колонии с Британией, Британию с колониями. Он был ярчайшим гением и, кроме того, обаятельнейшим мужчиной, который никогда не лез за словом в карман, – и чем кончилось? У Франклина ничего не вышло. Чего же я могу достичь? Что я должна свершить? Иногда, здесь, на Земле, я просыпаюсь – за окном раннее темное утро – и совершенно точно ощущаю (о мистика!): очень скоро я окажусь в точке пересечения исторических путей цивилизаций. И чем больше я черпаю для себя из истории, тем меньше мне хочется оказываться в этой точке.

В ресторане я слегка перепила и поэтому рискнула прогуляться по ночному Нью-Йорку пешком. От клуба до общежития – около трех километров. Правда, я пошла не одна, а в сопровождении двух женщин: Шерил Маркхэм из Ново-Йорка и Клэр Освальд с Фон Брауна. На морозце я быстро протрезвела и даже почувствовала прилив бодрости. Морозец на Земле – не просто понижение температуры воздуха. Это неповторимый, изысканный холодок. Наши конструкторы совершили ошибку, когда определяли, каким быть климату Ново-Йорка. Теперь в Ново-Йорке постоянно, и век назад, и день назад, одна и та же «погода». За образец взят в меру сухой и теплый денек в субтропическом поясе планеты. Сейчас слишком поздно что-либо исправлять. Изменение климатических условий повлечет за собой серьезное нарушение экологии парка, а следовательно – практически его гибель.

В полночь нью-йоркские улицы полны привидений. Большинство легковых машин – на приколе в гаражах и на автостоянках. Грузовой транспорт и автобусы почти не попадаются на глаза. Выключена подсветка тротуаров и мостовых. Среди полуночников – добрая половина стражей порядка. Нас заприметили продажные мальчиши и стали приставать к нам с известными предложениями. Шерил тотчас выступила со встречным предложением. Меня и Клэр её выходка здорово рассмешила. Жиголо не ожидали от женщины такой наглости и от растерянности застыли на улице с разинутыми ртами. Конечно же, Шерил пошутила, но мне показалось, что в её ночной шутке была и правда, причем изрядная доза. Среди прохожих мы не увидели ни одной женщины. Мужчины, за редким исключением, были или пьяны, или уколоты. Двое из них заставили меня изрядно понервничать, но Клэр, на мое счастье, оказалась вооружена, и ничто не могло помешать ей при желании пустить в ход оружие – в тот момент нигде поблизости не было ни тени полицейского. Шерил не носила с собой пистолет, зато держала в сумочке газовый баллончик. Его струя вызывала у нападавшего сильный приступ тошноты. Шерил объяснила, что баллончик – чрезвычайно эффективное средство защиты от насильников, если только ты не пускаешь струю против ветра. Если насильник появился с подветренной стороны, женщине потребуется некоторая хитрость и сноровка.

В холле общежития я столкнулась с Долорес. Она тоже ходила в «Космос-клуб», но вернулась оттуда домой на поезде подземки. Теперь Долорес брела к себе в комнату из душевой. Рядом с Долорес шел её любовник Джордж. Он тоже шел из душевой. Думаю, большая ошибка – выбирать себе любовника из мужчин твоего же общежития. Пусть хоть на этаже оставят в покое! С другой стороны, любовник, который всегда под рукой, – очень удобно…

13 сентября. Имела сегодня беседу с куратором-консультантом. Мы с ней договорились, что я не буду ходить на «Креольский и диалекты», а вместо них посещу семинар по истории Америки «Роль теневых политических кабинетов в истории США». Должно быть очень интересно, особенно – история различных лобби в период перед Народной Революцией. Днем я сидела в библиотеке, знакомилась с лекциями, прочитанными студентам на предыдущей неделе. Выписала список дополнительной литературы по теме.

Позволяю обществу потихоньку приручать меня к себе. Сегодня, например, обедала вместе с Бенни. Он предложил мне пойти с ним вечером в Студенческий центр, в кино на трехсерийную ленту о Древней Греции. К сожалению, сеанс по времени совпадал с занятиями по менеджменту. На семинаре я разговорилась с Лу Фейффером, и выяснилось, что мы оба увлекаемся гандболом. Мы договорились встретиться завтра в спортзале. Проведем пару таймов. Игра, как известно, идет один на один, а Лу – мужчина маленького роста; он ниже меня, и ему трудно подыскать себе партнера. Громадина Хокинс также поигрывает в гандбол. Он услышал мой разговор с Лу и попросил разрешения прийти в спортзал в качестве зрителя. Я уже чувствую спиной и затылком взгляд его голубых глазищ.

Взгляд тяжел и давит так сильно, что, вероятно, мои кудри скоро перестанут виться. Если только до этого Хокинс не сломает мне взглядом шею.

14 сентября. Руки болят так, что я с трудом удерживаю перо. Завтра превращусь в разноцветный ком синяков.

Я едва не плакала от злости. С полным основанием могу уверять кого угодно, что я умею играть в гандбол. Но не на Земле, как выяснилось! Во-первых, мяч летит совершенно не туда, куда ему положено лететь. Я была в состоянии усилить игру за счет своей реакции, подвижности и более резкого удара по отскочившему от площадки мячу, но отскок мяча просто непредсказуем. Подкрученный мяч вращается вопреки всякой логике – мне никак не удавалось вычислить траекторию его движения. Всю свою жизнь я привыкала к определенному типу отскока, а тут мне предстояло переучиваться в одночасье! Я переоценила свои возможности и, в конце концов, с позором покинула площадку.

Во-вторых, у них гандбол – это соревнование. Цель – заставить соперника совершить ошибку. У нас же смысл гандбола в том, чтобы как можно дольше удержать мяч в игре. В этом смысле у землян и тут все как-то не по-человечески.

Я объяснила Лу суть проблемы. Он проникся ко мне сочувствием и стал подавать мяч полегче. Я совсем растерялась и нахватала кучу шишек.

Хорошо хоть, что здесь отдельные раздевалки для мужчин и женщин. Не чувствовала ни малейшего желания поддерживать разговор с Хокинсом и Лу.

Они терпеливо дожидались меня у выхода из спорткомплекса. Предложили мне выпить пива в ближайшем баре, но я отказалась, сославшись на крайнюю занятость: готовлюсь, мол, к завтрашним парам. Наверное, оба они – прекрасные люди. Однако нервы у меня расшатались настолько, что вежливой, светской беседы в тот вечер явно не получилось бы. Какая уж тут беседа, когда хочется выть от обиды и боли?

15 сентября. Мать в письме сообщила, что снова беременна. Ну, на что это похоже? Моя сестренка или мой братишка, мать не написала, кем беременна, будет на двадцать один год младше меня! Слава Богу, что мы с ней уже давно живем отдельно.

Удивляюсь, как это ей удалось достать разрешение на рождение ребенка? Пришлось немало, видать, похлопотать. Но стоит ли овчинка выделки?

Сегодня днем меня навестила и провела у меня несколько часов Джоанна Кайз. Она живет на тридцать шестом этаже – чуть ниже меня – и учится на последнем курсе университета. Специальность: политика и исполнительная власть. Джоанна – личность эксцентричная, а внешне – весьма привлекательная. Энергия бьет через край. Выглядит ярко. В этой четверти у нас с ней есть один общий курс – «Бизнес». Выпускники с её специальностью – обычно знакомятся с подобными курсами куда раньше.

Ей интересно, как делается бизнес в Ново-Йорке. И не только всякие образцово-показательные моменты типа: из чего складываются доходы и как эта часть соотносится с расходной. Джоанну интересует в основном Зазеркалье – подводные течения, закулисная возня. Кто за кем стоит, кто предположительно пройдет на выборах, а кто – нет, у кого в настоящее время в руках реальные рычаги власти? Я задала Кайз несколько аналогичных вопросов, касающихся политики и бизнеса в Америке, и получила целый ряд на удивление обстоятельных и тонких по мысли ответов.

Я всегда считала, что дореволюционная система управления государством была более продумана, чем сегодняшняя. Но она позволяла концентрировать в руках у одного человека неоправданно много власти. Кайз заметила: раньше люди, по крайней мере, точно знали, что за человек стоит у штурвала. Теперь картина иная: тот, кто представляет лобби в Конгрессе, никогда в действительности не принимает серьезных решений. Истинные лидеры трудно вычисляемы и никогда не несут перед обществом ответственности за свои действия. Если марионетка попадает впросак, её тут же приносят в жертву общественному мнению и заменяют другой марионеткой.

Не сомневаюсь в том, что Джоанна права – права, по крайней мере, применительно к сегодняшнему дню. Сомневаюсь в том, что этим исчерпывается вся правда. Если какие-либо партии или блоки постоянно действуют вразрез с интересами народа, много ли голосов соберут они на выборах? На мой вопрос Кайз ответила, что воздушные замки создаются циниками: результаты выборов отражают только одно – сколько денег потратили те или иные лоббисты на рекламную кампанию.

Что ж, это только подтверждает общепринятое у нас мнение – мол-де, кроты готовы круглые сутки сидеть у экранов домашних телекубов. Но если с этим согласиться, то кто же те люди, что наводняют улицы городов Земли? Как они представляют себе развитие сложнейшего, и в социальном, и в техническом отношении, общества и кого поддерживают в качестве избирателей? У каждого из них ветер в голове, что ли? Чушь.

Взгляд Кайз на политику показался мне несколько прямолинейным. Идеальной власти не существует; в идее любой системы заложена определенная доля осознанной лжи. Благо уже то, что и в Америке, и в Ново-Йорке создана избирательная система, действительно соответствующая духу времени. А вы посмотрите на Англию или на Советский Союз… У нас, по крайней мере, воля народа хоть время от времени оказывает реальное влияние на действия руководителей государств. И, в принципе, ситуация может в корне измениться в любой момент.

В чем-то я не согласна с Джоанной; но сама она мне очень нравится. Женщина огонь, она не боится ставить перед собой труднейшие вопросы и пытается честно ответить на них. А ведь так много моих сверстников стараются пробиться наверх и в бизнесе, и в политике, просто-напросто приспосабливаясь к обстоятельствам и, как говорится, протирая штаны на студенческих скамьях и в чиновничьих креслах!

Джоанне хотелось вытащить меня из общежития на улицу и отвезти выпить в Ист-Ривер, но я и тут отказалась. Я намеревалась готовиться к семинару по Крейну. Мне предстояло прочитать кое-какую критику по творчеству Крейна. Мне не хотелось оплошать в глазах Шауманна. Иначе я бы на долгое время сделалась настоящей трезвенницей, вновь завоевывая у Шауманна потерянный авторитет. Я пообещала Джоанне, что мы съездим в Ист-Ривер на следующей неделе. Кайз сказала мне, что там собираются прелюбопытнейшие личности и многие из них весьма здраво рассуждают о политике.

И вот мне пришло в голову, что я не столько живу среди всех этих людей, сколько изучаю их. Вот уж «энтомолог» выискался! (Пример. Кайз Джоанна, рост 150 см, вес 40 кг, кожа смуглая, волосы короткие, черные, цвет глаз – угольно-черный, нос с горбинкой, телосложение подростка, в одежде отсутствует стиль; склонна высказывать радикальные взгляды, но с известной долей цинизма; остроумна, эрудированна. Вероятно, поддерживает со мной контакт вовсе не потому, что интересуется политикой Ново-Йорка. По-моему, её больше занимает вопрос: чью сторону приму я здесь, на Земле?) Замечают ли окружающие мое увлечение «энтомологией»?

16 сентября. Провела в библиотеке целый день. А до этого у нас была лабораторная по «Развлечениям». Нас знакомили с американским фольклором. Банджо – очень своеобразный инструмент. До сих пор я слышала банджо лишь в составе оркестра, аккомпанемент – ритм, диксиленд. Сегодня на банджо не бренчали. Музыкант перебирал струны, как на соло-гитаре, и делал это просто виртуозно. Партия была заучена им наизусть. Казалось, он грезит наяву и абсолютно не обращает внимания на свои пальцы. Второй музыкант играл на скрипке и вел себя совершенно иначе. Он рассматривал струны и гриф как бы с изумлением: неужели скрипка так прекрасно поет в моих руках?! Скрипач, большой и толстый, был обладателем широкой седой бороды. Я поразилась, как он играет своими длиннющими пальцами на маленькой скрипочке. На мой взгляд, ему требовался инструмент покрупнее, например контрабас. Толстяк смычком высекал из струн нежнейшую мелодию. К семинару по менеджменту мы готовились в читальном зале библиотеки, потому что нашим домашним заданием был анализ двух дюжин газет. Газеты мы отбирали по своему вкусу. К нам в общежитие они не поступали. Те из студентов, кто мог позволить себе раскошелиться на аренду множительной техники, быстро сделали копии и понесли их домой. Я и Хокинс такой возможностью не располагали и поэтому проторчали в читалке целый день, выписывая из статей цитаты. Я обнаружила ещё одну привлекательную черточку у Хокинса: он не богат.

17 сентября. С утра до вечера читала Крейна и литературу об его творчестве. Хороший писатель, но трудно привыкнуть к его стилевой манере, к использованию архаизмов и диалектных форм: «Чтобъ имъ однолично ни въ чемъ нужи ни которыя не было, а жили бъ и ходили просты…» Я долго соображала, прежде чем поняла – это ведь и о вольной судьбе Миров!

18 сентября. Я изрядно нервничала, идя на собеседование по Крейну, но все обошлось. Шауманн дает студенту задание изучить творчество того или иного автора, и «перескочить» через данный зачет нельзя. Не явился – приходи через месяц. В течение получаса Шауманн экзаменует студента по биографии и книгам писателя, затем вы берете себе новую тему. Оценки не ставятся. Шауманн уверяет, что придерживается этой системы исключительно из-за своей лени. На самом же деле таким образом он обеспечивал себе полную преподавательскую часовую нагрузку и убивал при том сразу двух зайцев: вопросы, которые он готовил своей жертве, «не повисали в воздухе», а студент усваивал программу в срок.

Сразу после пары «Религии Америки» я отправилась в Ист-Ривер на встречу с Кайз. Ист-Ривер – маленький городок, построенный на речке с одноименным названием около двадцати лет назад группой земледельцев. Вскоре они обанкротились. Суд до сих пор не разобрался с мешками документов, в которых оказалось много путаницы. Городок стал на время ничейным, бесхозным. Здесь нет больших зданий, которые можно было бы заселить или сдать под производственные площади. Однако вдоль речки стоят блочные коробки, совершенно пустые. Над водой высится недостроенная конструкция моста. Пространство между опорами и балками затянуто, в целях безопасности, металлической сеткой. Забравшись на мост, вы видите буксиры, баржи и катера, идущие вверх и вниз по реке прямо у вас под ногами.

Мы встретились с Кайз в заведении с философским названием «Месть Виноградной Косточки». Кайз сидела в углу просторного помещения, которое в свое время, очевидно, предназначалось под товарный склад и занимало примерно одну двенадцатую территории торгового комплекса.

Меня здесь поразила акустика – нечто невероятное! Место, на мой взгляд, никак не годилось для политических сходок, для сборищ революционеров и тайных заговоров. Слова звучали звонко, как на сцене; обыкновенный шепот становился эффектным театральным шепотом. Электричества не было, и свет из окон, из-за их отсутствия, тоже не падал. На каждом столике стояло по свече, народ тем и довольствовался. Разномастная, на свалках собранная, что ли, мебель была беспорядочно расставлена на холодном полу. Я бы не удивилась, различив на стене портреты Ковальского и Ленина.

Кайз заприметила меня, несмотря на то, что я блуждала по залу почти впотьмах. Я пробиралась меж столов в основном на ощупь. Но вскоре и мои глаза привыкли к слабому свету. Кайз провела меня к заменяющей стол старой деревянной двери, к которой хозяева приколотили ножки. Кайз представила меня трем своим друзьям.

Один из них выглядел как заправский революционер. Его звали Уилл. Фамилии, как и принадлежность к клану, тут не сообщались. Маленькое обезьянье лицо Уилла обрамляли курчавые баки, борода и растрепанная шевелюра. Легкий, мосластый, подвижный, он носил рабочую спецовку. Хотя на мой вопрос: «Чем Уилл занимается?» – он ответил, что сидит и размышляет. Двое других моих новых знакомых представились студентами. Они обращались друг с другом с неподдельной нежностью. Это были, вне всякого сомнения, настоящие влюбленные. Изящная, бледная, как будто она из Ново-Йорка, блондинка Лилиан Стерн прекрасно смотрелась в паре с высоким негром Мухаммедом Твелвом. Негр был приятно удивлен, когда узнал, что мне известно, как знаменита в Африке фамилия Твелв. Мы выяснили, что великий Твелв, доводился прапрадеду Мухаммеда родным братом. То было кровавое время.

В «Виноградной Косточке» мне предстояло выдержать своеобразное собеседование. Я уже знала, что ранее подобный экзамен устраивался и для Кайз. Процедура оказалась не из приятных. Вопросы задавал в основном Уилл. По отношению ко мне он держался очень высокомерно. В его голосе звучали злые, враждебные нотки, хотя сами вопросы облекались в весьма корректную форму. Когда Уилл открывал рот, остальные замолкали и ловили каждое слово лидера. Да, Уилл привык тут лидировать, это бросалось в глаза.

Боюсь, я слегка переиграла, уходя от прямых ответов. Не то чтобы я намеренно искажала факты и откровенно пудрила Уиллу мозги, – я просто выдавала ему то, что он ожидал от меня услышать. Пожалуй, я не удержалась от искушения немного побесить его.

Уилл: – Предположим, оба Координатора – люди бесчестные.

Я: – На то они и политики.

Уилл: – Хорошо. Что мешает им попирать законы и злоупотреблять властью, получая мзду за многомиллионные операции по импорту и экспорту?

Я: – Через их руки постоянно проходят десятки миллионов долларов.

Уилл: – Но, в конце концов, они обязаны отчитываться перед своими налогоплательщиками, парламентом. Кроме того, здесь на Земле существует таможенная служба.

Я: – В Торговой палате их слово решающее.

Уилл: – Ваш прогноз. Во сколько будет оценена привилегия получить доступ к шлангу с кислородом?

Я: – Вы, наверное, имеете в виду водород? Кислород мы сами производим. За водород придется раскошелиться, это точно.

И так далее. Конечно же, о многом я умолчала. О том, например, что никто не рассчитывается за водород деньгами. Это наш чистый бартер с Америкой: ваш водород – наша сталь. Что же касается Координатора и его возможностей наварить себе миллионы… Что он станет с ними делать? Пересчитывать под подушкой? Чтобы потратить хоть часть крупной суммы, Координатору придется лететь на Землю или на Девон. Но разве не будет там отслежен буквально каждый шаг столь высокопоставленного лица? Обязательно будет. Гарантия тому – Тайный Совет, в который, по Положению, входят экс-Координаторы. Они тотчас лишат Координатора-взяточника права голоса в Тайном Совете.

Безусловно, идея быстрого обогащения незаконным путем вводит в соблазн многих политиков Земли. Что в принципе понятно. Кого-то из наших, наверное, тоже бы попутал черт, когда бы в Мирах население исчислялось сотнями миллионов людей…

Стоит обратить внимание и на такой факт: отчего в Мирах так мало диссидентов? Где политическая оппозиция? Ее практически нет. Нет потому, что у вас всегда есть выбор – если вам не нравится политическая система и государственное устройство Мира, в котором вы живете, вы легко переселитесь на другую орбитальную станцию. Неожиданно до меня дошло, что политический спектр Миров чрезвычайно широк. Систем и партий в них больше, чем по всей Земле было за последнюю сотню лет!

А по поводу «Виноградной Косточки» должна заметить – это одно из самых тихих мест, которые я видела в Нью-Йорке. И цены здесь очень низкие. Так дело обстоит, вероятно, потому, что ресторан находится на безлюдной и далекой окраине Нью-Йорка, практически за городом. Представьте, большой бокал вполне сносного вина стоит всего три доллара! Надо приехать сюда вместе с Бенни.

19 сентября. Увлеклась курсом «Новая политика». Я ещё в своем университете узнала, что на Земле солидные, с многовековой историей лобби фактически были основаны бандитами и пиратами. Теперь мне представилась редкая возможность в деталях проследить эволюцию лобби: шантаж и взятки – основные инструменты теневиков. Американская история замешана на грязных деньгах!

Сегодня в «Космос-клубе» посмотрела программу «Новости Миров». Программу вела Джулис Хаммонд. Я измерила свой пульс: ни одного лишнего удара. Никакой ностальгии. А вечер, в связи с предстоящими выборами, перенесен на следующую неделю, на среду.

Клэр Освальд посчитала своим долгом предупредить меня, что я связалась с опасными людьми, с грязной компанией. Клэр живет с Кайз на одном этаже. Соседки-студентки стараются держаться от Кайз подальше. Долорес добавила к этому, что «Виноградная Косточка» скорее всего находится под негласным надзором полиции или спецслужб. Мораль – об этом в первую очередь надо помнить именно мне, потому что я иностранка.

Может, взять с собой в «Виноградную Косточку» не Бенни, а Хокинса? И поглядеть, не кивнет ли там ненароком Хокинс кому-нибудь из своих?

20 сентября. «Мир тесен!» – восклицают земляне, имея в виду свои необъятные просторы. Правда, однако, заключается в том, что одним из завсегдатаев «Косточки» является Бенни Аронс. Бенни знаком с Уиллом. Уилл Аронсу не симпатичен, это я поняла. Кстати, Бенни пригласил меня съездить в «Виноградную Косточку», а не я его. Похоже, Аронс решил, что я уже вполне созрела для подобных вылазок.

Я буквально высмеяла Аронса: разве будет настоящий поэт пачкать руки в политике? Или Аронс – не настоящий поэт? Аронс ответил, что сейчас он – непризнанный человечеством правовед. Что он этим хотел сказать, мне, вероятно, ещё предстоит узнать.

В общежитии мы наскоро перекусили бутербродами из автоматов и отправились в Ист-Ривер. Вечером владельцы ресторана явно не могли пожаловаться на нехватку посетителей. Уилл в тот вечер отсутствовал, чему я была весьма рада, а Лилиан и Мухаммед оказались тут как тут – мы сели за один столик, и я проболтала с ними часа два.

Это красивая пара. Красивая не только потому, что они прекрасно смотрятся вместе. Они знакомы друг с другом всего семь месяцев, но их отношения столь глубоки и серьезны, словно Лилиан и Мухаммед прожили вместе долгую, трудную и счастливую жизнь.

Они поведали мне, что собираются эмигрировать на Циолковский. Я попыталась их отговорить: Циолковский – безрадостный Мир. Жить там – сущее наказание, на мой взгляд. Люди стараются построить там свой собственный рай на отдельно взятой, отгороженной от всех остальных Миров «железным занавесом» орбитальной станции. Своего рода пионеры, первопроходцы. Быть может, в чем-то я ошибаюсь, предвзято оценивая энтузиазм строителей Мира Циолковского, и просто во мне не силен этот пионерский запал?

Я объяснила влюбленным, что граждане Мира Циолковского, к несчастью, не очень гостеприимны. И вряд ли оплатят перелет Лилиан и Мухаммеда на орбиту, разве что сочтут, что специальности, которыми владеют молодые люди, в большом дефиците на станции. Увы, это не так. Мухаммед – философ, специальность – этика. Лилиан – инженер-электронщик, профессия, распространенная и на Земле, и в Мирах. К тому же Стерн – еврейка. Не верующая, не иудейка, не талмудистка… Но какая-то пометка в личном деле непременно будет. Им нужны не просто законопослушные граждане, но верноподданные – на сто процентов.

Я пожалела молодых и не стала упоминать об Общем Иммиграционном Пакте, Сначала Стерн и Твелву предстоит добраться до Ново-Йорка или какого-то иного Мира и доказать, что они прибыли на орбиту с добрыми и честными намерениями. Только потом на Циолковском подумают: а не принять ли нам этих двоих в свою коммуну? Но и решив их принять, сделают это не с распростертыми объятиями. Каждый из Миров нуждается прежде всего в дешевой рабочей силе, готовой убирать дерьмо, – именно этим и суждено будет заниматься Лилиан и Мухаммеду до конца своих дней.

Я не смогла отговорить людей от полета на Циолковский. Но все же посеяла в их душах по зернышку сомнения. А так… Я была бы рада видеть их на орбите. Но только не на Циолковском – задохнувшихся под серым ватным одеялом старой Революции.

У меня появилось ощущение, что в «Виноградной Косточке» происходит и нечто такое, что мне пока не открылось. Не исключено, конечно, что мне просто передалось беспокойство Долорес, и я потихоньку становлюсь шизофреничкой. И все-таки какая-то тайна витает над этими свечами и над головами Лилиан, Мухаммеда и Бенни – это заметно по тому, как они переглядываются между собой. Бенни сегодня необычайно серьезен. А впрочем, все мои сегодняшние выводы – на уровне ощущений. Никаких факторов.

В рассказе «Украденное письмо» Эдгар По утверждает: если хочешь спрятать какую-либо вещь, положи её на самое видное место. Исходя из этой логики – не является ли «Виноградная Косточка» тихим гнездышком, полным революционеров?

Мы покинули ресторан в третьем часу ночи. Бенни, вооруженный своим знаменитым ножом, провожал меня до самого дома. Мы поднялись ко мне в комнату, и я угостила Аронса чашкой чая. За чаем мы толковали с Бенни о Джеймсе и Фицджеральде. Бенни вновь стал самим собой – раскованный, оживленный, он блистал остроумием. Я ожидала «увертюры» к секс-балету, все-таки глубокая ночь, мы одни, и я сама заманила Аронса наверх, но «увертюры» не последовало. Аронс – гомосексуалист? Или он дал обет воздержания? А может, кто-то затмил меня в его глазах, и не я самое восхитительное создание в мире? Скромно имею в виду всю Вселенную. Тянет перечитать последнее письмо Дэниела. Перечитать в одиночку.

21 сентября. Забыла упомянуть об одном вчерашнем событии. Еще до встречи с Бенни я виделась на семинаре с Хокинсом и Лу. Они посоветовали мне попробовать себя в каком-нибудь новом для меня виде спорта. Принцип: если не вычисляется траектория полета мяча, то совсем не надо мяча. Они сказали, что, если мне и удастся перестроить весь свой рефлексо-двигательный аппарат на земной лад и выучиться играть в гандбол или волейбол на Земле, это сослужит мне плохую службу в Ново-Йорке. Там, на спортплощадках, придется начинать все сначала.

Хокинс предложил мне заняться фехтованием. Он очень удивился, узнав, что я никогда не держала в руках никакого оружия и даже не ведаю, с какой стороны за него браться. Кажется, я хохотала чуть ли не до коликов в животе. В спортцентре есть секция фехтования. Группа новичков занимается утром по четвергам. Так что сегодня я начну.

Они практикуют два вида фехтования, или две «школы»: спортивное фехтование и самооборона. Полагаю, Хокинс был уверен, что я выберу «самооборону». Тихое мирное времяпрепровождение. Смешной человек! Уж если я несусь куда-нибудь, то непременно – сломя голову!

Поначалу ты выглядишь на дорожке страшно неуклюжей. Позы и шаги кажутся тебе надуманными, искусственными. Но мало-помалу ты втягиваешься. Я никогда прежде не занималась требующим физических усилий видом спорта, в котором должна была бы одолевать, переигрывать партнера-соперника. Шахматы в этом плане – ясно, не в счет. А тут, на дорожке, только-только оперившиеся новички уже старались держаться с грацией балетных танцоров. Физическая нагрузка притом достаточно велика, это мне подходит. Я сразу ощутила, как отяжелели икры ног.

На семинаре «Развлечения» сегодня мы вновь знакомились с музыкой двадцатого века. В течение двух часов слушали джаз, рок, блюзы. О диксиленде, правда, никто и не заикнулся.

26 сентября. Не бралась за дневник несколько дней. Их я провела в больнице. Трудно даже писать об этом.

В четверг вечером прямо у входа в общежитие на меня напал какой-то жлоб. Я как раз возвращалась домой после ужина. Дело происходило в двух шагах от подъезда. Он накинулся на меня сзади, зажал мне рот ладонью, приставил к горлу нож и приказал бросить сумку на землю. Я бросила, и детина ногой отшвырнул её в сторону.

Он перерезал пояс на моих брюках, спустил их, затем стал рвать нижнее белье. И в этот момент я стукнула его что было сил. Он убрал ладонь с моего рта, и я закричала. Я даже не почувствовала, как он вонзил мне в ягодицу нож. Потом он швырнул меня на землю – я продолжала кричать Он дважды ударил меня головой о тротуар, лицом, лбом, схватил за волосы и дернул их на себя. Я все ещё визжала, когда он пытался перерезать мне горло. Но тут двери подъезда распахнулись, и шестеро или семеро парней выскочили из общежития на лестницу. Когда они оторвали от меня этого кретина, я, по-моему, уже совсем не воспринимала боль. Но помню, как парни молотили моего обидчика ногами. Надо мной склонилась женщина. Она приподняла мою голову, положила её себе на колено, и я смутно, словно сквозь сон, услышала вой сирены.

Последующие два дня я провела как в тумане, накачанная обезболивающими лекарствами и транквилизаторами. Диагноз: перелом носа, легкое сотрясение мозга, три выбитых зуба, вывих плечевого сустава, неглубокая ножевая рана под подбородком, глубокая колотая рана в левой ягодице. И вся я – в царапинах и в синяках.

Нападавший и впрямь намеревался убить меня. Полагаю, он сначала хотел убить меня и лишь потом, ещё тепленькую, изнасиловать. Боже, что за зверь! Опомниться не могу. Как только подумаю о нем – сердце переполняется гневом. И страхом. Мне сообщили, что сейчас он практически уже не жилец на этом свете. Спасители мои постарались. Надеюсь, он умрет. Страстно желаю ему смерти. И очень хочу домой.

27 сентября. Чувствую себя лучше. Медики обработали все раны, в первый же день вставили мне новые зубы, но выписывать меня из больницы не спешат – обследуют и проводят курс терапии. Курс помогает. Иначе я по-прежнему плакала бы, не переставая. Иногда я плакала по нескольку часов подряд. Похоже, полностью теряла самообладание.

Не знаю, правда, чем и как меня отхаживали, потому что курс лечения проводился в основном тогда, когда я находилась в состоянии гипнотического сна. Каждое утро ко мне в палату заходит врач, осматривает меня. Сегодня в разговоре со мной он заметил, что моя речь весьма путана, но это всего лишь побочный эффект воздействия лекарств. Речь скоро восстановится. Ну, да я и сама понимаю что к чему. Приму лекарства – и горожу всякую чушь.

На днях появлялся Бенни. Он принес кое-какие мои книги, Я отослала Бенни прочь и сделала это в весьма грубой форме. Не хочу, чтоб он видел, как я плачу: слезы сами текут из глаз, помимо воли. И вообще я не желаю видеть никого из мужчин. Насмотрелась, с меня достаточно. Сегодня много посетителей. Забегала Кайз. Мы с ней слегка помыли косточки противоположному полу и посочувствовали им: что с них возьмешь? Неполноценные особи. Когда пришел Бенни, мы тут же сменили тему разговора – после посещения «Виноградной Косточки» меня не удивляет, что Бенни и Кайз знакомы, – немного поиграли в карты, и гости мои отправились на занятия. Затем нагрянули Лу и Хокинс. Они, как было мне сказано, завернули в больницу по дороге в университет. Лу оставил мне кассету с записью лекций, прочитанных студентам в понедельник, и пообещал вечером принести новые. Хокинс сообщил, что ему удалось связаться с одним из своих приятелей из департамента полиции Нью-Йорка, и тот выдал Хокинсу следующую информацию: на счету человека, напавшего на меня, похоже, как минимум пять за последние два года жертв – убитых и изнасилованных. Сейчас психиатры определяют, вменяем ли убийца.

А после обеда мне нанес визит доктор Шауманн – это Бенни объяснил ему, почему я пропускаю занятия. Профессор помог мне, пожалуй, даже больше, чем мой терапевт. Старик был сама доброжелательность, он окружил меня почти отеческой заботой, шутил, подбадривал, но это не помешало ему высказать одну очень жесткую, рационально-философскую мысль. Ты выжила, и слава Богу, сказал он мне. Но отныне ты должна понять, что и впредь во власти любого умника или идиота будет – оставить тебя в живых или нет, искалечить тебя на всю жизнь или нет. И впредь… до тех пор, пока ты не научишься давать врагу самый яростный отпор. Это было для меня как удар молнии, как озарение. Выросшей в Ново-Йорке, мне, наверное, никогда бы не пришла в голову подобная мысль. И ещё он добавил: ты не отвечаешь за то, что происходит вокруг, но ты отвечаешь за себя, за то, что произойдет с тобой как с личностью, если ты поддашься страху и побоишься лишний раз ступить за порог дома, в котором живешь. Никакие ухищрения, логика, поддержка друзей не заменят тебе чувство ответственности – ты отвечаешь за себя, за свою судьбу. Старик даже поцеловал меня на прощание. Его усы попахивали трубочным табаком.

Врачи выписали меня из больницы перед самыми выборами. Маркус вновь был избран на должность Полицейского-Координатора. Затем он выступил с программой: что намерен сделать в ближайшие пять лет. Неплохо устроился! Пятнадцать лет в таком теплом кресле – это совсем немало! Наверное, Маркус и умереть собирается в том же кабинете.

Новым Инженером-Координатором стала женщина по фамилии Берриган, прежде она работала в инженерной службе парка. Не могу припомнить её имя. Я не очень-то интересовалась кандидатами на посты Координаторов перед отлетом на планету. В то время меня куда больше занимали земные дела. А наш парламент в Тайном Совете будет представлять Теодора Кэмпбелл. Она, между прочим, лет десять назад преподавала у нас в школе алгебру. До сих пор меня бросает в дрожь при воспоминании о тех уроках. Вчера я написала, что дико хочу домой. Пожалуй, после прихода Шауманна я уже не так сильно рвусь домой. Но, Боже, как же я не хочу, чтобы Земля уничтожила меня!

28 сентября. Вернулась в общежитие. Все вокруг стараются проявить по отношению ко мне максимум внимания. Словно я снова попала в руки врачей и медсестер.

Насильник мертв. Вынесен приговор суда. Полиция определила адрес убийцы и произвела в квартире обыск. Там были найдены пять банок с кусками высохшего мяса, срезанного с людей. Специалисты установили, что это мясо и кожа принадлежали жертвам Джека-насильника. Так окрестил убийцу журналист одного из окололитературных изданий. Полоса вышла с броским заголовком: «Эксперты смогли идентифицировать найденные куски с останками трупов». Итак, пресловутый Джек был признан виновным в совершении преступлений на сексуальной почве. Суд признал его виновным в нападении на меня, с целью изнасилования и убийства, и прокурор обратился к судье с требованием понизить статус медицинского обеспечения убийцы до класса «С». В результате штепсельная вилка дважды вытаскивалась из розетки, то есть дважды отключалась система жизнеобеспечения Джека. И это повергло меня в замешательство. А что, после первого раза он ещё мог выкарабкаться? Если так, то хотела бы я увидеть его разгуливающим на свободе! Если бы судьи допустили меня к розетке, выдернула бы я штепсельную вилку? Наверное, да.

Государство избавляется от таких Джеков, прихлопывая их, как мух. Вероятно, сам насильник, валявшийся в реанимации, так и не узнал перед смертью, что казнен за нападение на меня.

От Дэниела и от Джона пришло по длинному обстоятельному письму. На Луне обнаружена порода, содержащая карбонатный хондрит, – вот важнейшее событие в истории Миров. А черви в своих «Теленовостях» даже не удосужились упомянуть об этом.

Глава 15

Черное золото на желтой луне

О’Хара!

Я уверен, что Дэн уже написал тебе об этом, но вряд ли подробно. Сейчас он, пожалуй, самый занятый человек у нас в отделе. И ему это явно по душе.

Ты что-нибудь слышала о кружащем над лунным полюсом спутнике «Изыскатель»? Наверное, нет. Вот уже полвека с него не поступало ни – – какой информации, заслуживающей внимания. Спутник был построен и оснащен аппаратурой, позволяющей сделать спектральный анализ поверхности Луны и создать карту минеральных ресурсов, имеющихся на ней. Ну, и ещё мы в тайне надеялись, хотя вероятность успеха тут – один шанс из тысячи, на то, что с «Изыскателя», пусть и совершенно случайно, удастся обнаружить след карбонатно-хондритового метеорита (СС), после чего мы могли бы черпать с Луны породу, из которой получали бы столь необходимые нам углерод, азот и водород.

Шансов на это, повторяю, почти не было, потому что температура сгорания метеорита, врезающегося в Луну, вполне достаточна для того, чтоб карбонатно-хондритовая глыба подверглась распаду до молекулярного уровня. А при этом все наше драгоценное вещество бесследно исчезает во Вселенной.

Ладно. Пришло время, когда конструкторы решили, что «Изыскатель» пора демонтировать. И правильно решили, поскольку вокруг Луны давно уже кружат спутники с куда более чувствительной, совершенной аппаратурой. «Изыскатель» был построен на Девоне и ему же формально принадлежал; однако он так долго не давал никаких результатов, что давно уже считался всеми, в том числе и девонитами, чем-то вроде ничейного утильсырья. Конечно, если бы с его помощью удалось обнаружить что-либо ценное, мы были бы обязаны привлечь к разработке месторождений и девонитов, заключив с ними стандартный договор об арендной плате за разработку недр.

При демонтаже спутника, выяснилось, что его аппаратура засекла аномалию, которая ввиду своей уникальности требует дальнейших исследований. Так на поверхности Луны была обнаружена полоса поистине золотоносного карбонатно-хондритового песка. Полосу измерили: два километра в ширину и двести в длину. Очевидно, она образовалась в результате низкой скорости крупного СС-метеорита, который падал по касательной к поверхности Луны, скользя по ней, взрываясь, разлетаясь по пути на миллионы кусков. Большинство из уцелевших имело сантиметр в диаметре – основная масса, сгорая, превратилась в пыль, – но сохранилось и несколько валунов, диаметр которых достигал одного метра.

Все, что нам теперь остается сделать, это загрести жар, перевезти карбонатно-хондритовую массу кораблями в Ново-Йорк. По оценкам специалистов, на Луне – около десяти тысяч тонн породы. Заметь, доступ к ней очень облегчен.

Сейчас мы должны увеличить мощность наших фабрик, где происходила бы переработка углистого хондрита в углерод, водород и азот, примерно в тысячу раз, и спокойно запустить их в работу, дожидаясь первых кораблей с породой с Луны.

Это ещё не означает, что мы обретем независимость от Земли. Десять тысяч тонн породы дадут нам около 250 тонн углерода, 1300 тонн воды и только 30 тонн азота. Правда, кое-кто в Ново-Йорке считает, что на Луне есть и другие такие залежи-полосы и даже целые поля.

Главное: находка позволяет нам запускать заводы по мере поступления в Ново-Йорк материалов, необходимых для жизни Миров; и, возможно, мы «протянем» до того светлого часа, когда начнем эксплуатировать СС-астероид.

Все это восхитительно! И что нынче прикажете делать такому земляному червю, как я? Правильно, восхищаться. Все в Ново-Йорке возбуждены, взволнованы, все – на подъеме, повсюду сияют улыбки, повсюду слышны взрывы смеха. Эх, заглянула бы ты в «Хмельную голову» в тот день, когда в Мирах объявили об открытии россыпей СС! И я раскошелился на «Гиннесс». Кстати, придя домой, обнаружил твое письмо. Спасибо за него и особенно за строки о «Реке Лиффи» – сентиментальные воспоминания улучшают вкус здешних алкогольных напитков.

Рад, что ты решила отказаться от языкового курса. Я тут знаю только одного парня, у которого в речи проскальзывает какой-то намек на диалект. Это Дэн. Но мне кажется, зачем тебе изучать диалекты? Ты вроде бы понимаешь Дэна достаточно хорошо.

Скажи, почему ты отказалась от этого курса? Хочешь заменить его на другой или просто высвободить время?

Итак, завтра мы идем голосовать. Можем упасть на секундочку в обморок: ситуация складывается так, словно меня собственной персоной выбирают в Тайный Совет как представителя от орбиты. Ты наверняка помнишь, что закон предполагает наличие двух кандидатов на пост представителя. Юджин Найт согласился быть моей «заслонной лошадью» – вспомни про шотландскую охоту. О главном пункте программы Юджина Найта: он намерен поменять нынешний воздух в Ново-Йорке на водородный цианид. Такой экологический эксперимент, ограниченный, естественно, временными рамками. Так вот, Юджин получит мой голос.

Если серьезно, Тайный Совет в данном составе не так уж и плох; я уже работаю в Торговой палате. Надеюсь, что Гудман не пройдет в Координаторы. А он, между прочим, пригласил меня в свой будущий Кабинет. Как думаешь, смог бы я после этого ещё где-нибудь работать?

Ты уже месяц на Земле, а Дэн сообщил мне: ты до сих пор не сняла никого из этих дегенеративных землян, обрати внимание, между нами – никаких секретов! Что с тобой, маленькая бабочка? Земное притяжение и твои ново-перепархивания несовместимы?

Ах, детка, прислушайся к совету старого дядюшки Ожелби. Думаю, Дэн немного успокоится, если ты намекнешь ему, что твои бренные останки ещё шевелятся. Спорим, до такой метафоры другим не дойти?! Солги, – что ещё шевелятся и что по ним ползают земляные черви, даже если это не так. Сомневаюсь, что Дэн проговорится о своих треволнениях, но я тебе его уже сейчас продам с потрохами: он боится, что ты решила вкалывать на Земле по-черному, а нагрузки не выдержишь – вот и влюбишься, тоже по-черному, в первого попавшегося на глаза крота, который вовремя придет к тебе на помощь. Не говори мне, что с тобой ничего подобного раньше не случалось, дочка. Вспомни-ка лучше шеренги молодцов-гренадеров, браво промаршировавших сквозь те же, что и Чарли, огонь и («медные» – опустим) трубы.

Может, я говорю не по делу, но я искренне так думаю. Дэн обращается с тобой слишком уж мягко. Тут бы мне и ввернуть: «Ну, да, конечно! Так и должен поступать влюбленный рыцарь».

Поскорее запечатаю это письмо, а то припишу что-нибудь ещё похлестче. А ты, со своей стороны, не стесняйся, руби в ответ правду-матку, мол-де, если старый импотент Ожелби будет давать мне советы, как вести себя с мужчинами, то я, О’Хара, буду читать ему лекции по структуре кристалла.

Джон.

30 сентября 84

* * *

Дэниел, дорогой!

Знаю, что тебя потрясет это известие: на меня напал сексуальный маньяк. И, к слову сказать, напал сразу после того, как я получила твое письмо, в котором ты призывал меня «пойти развеяться и ни в чем себе не отказывать». Знаю и то, что ты дважды пытался дозвониться до меня. Подумал, наверное, – Марианны нет; должно быть, именно сейчас она себе «ни в чем не отказывает». Но черт с ним, со звонком. Я всегда недолюбливала телефон. Иногда мне надо высказать в трубку элементарную вещь – и все равно возникают проблемы.

У меня нет черновика письма, которое я тебе отослала, но я представляю его себе, да, там много всего понакручено. Письмо истерички, верно? Такой я и была. Правда, курс терапии, что я прошла, да несколько добрых друзей немного успокоили меня.

Позволь же «компенсировать» твои затраты на звонок в Нью-Йорк и ответить на твои вопросы. На первый: нет, я не искалечена. Физически здорова. Он сильно избил меня, но врачи в здешних больницах имеют большой опыт работы с такими пациентами, как я. Ответ на второй вопрос: собственно сексуального аспекта не было, если не считать, что он воткнул мне в задницу нож – он просто не успел сделать свое дело до конца, а так у него все шло как по маслу – я ведь была уже почти без сознания. Меня спасли студенты. На мой крик высыпало человек шесть. Студенты выскочили из общежития и оторвали от меня насильника, а дальше… Ты знаешь, как в Италии в старину давили виноград на вино? Маньяк умер. Я этому рада. Третье: да, чувствую себя очень паршиво. К мужчинам у меня теперь, мягко говоря, двойственное отношение. И в первую очередь это касается секса. Очевидно, ситуацию со временем можно будет попытаться изменить. Ответ на четвертый вопрос: да, я собираюсь последовать твоему совету. Потом все честно опишу, как мы и договорились.

Что же до «дядюшки» Ожелби, передай ему: распад кристаллической структуры есть первый признак того, что данная форма материи вот-вот исчерпает свой временной лимит. И ещё одна информация для него. О бренных останках. Ими я все ещё пошевеливаю, но только в случае крайней нужды.

О’Хара.

2 октября 84

* * *

Дэниел, дорогой!

Я решила не усложнять себе жизнь и не мучиться вопросом, кого из землян первым уложить к себе в постель. Рядом есть несколько человек, которые вызывают у меня определенный интерес, в том числе и одна женщина. Сказать, однако, что я испытываю к кому-либо из них известное влечение, нельзя. Я положила глаз на одного поэта, которого здесь, в письме, давай условно назовем Байроном.

Мы с Байроном – из одной университетской группы. Мы часто занимаемся вместе, иногда вместе выбираемся в город перекусить, выпить или поглазеть на здешние достопримечательности. Байрон – коренной житель Нью-Йорка. Он с удовольствием играет роль моего гида по городу. Когда я лежала в больнице, он несколько раз навещал меня, приходил подбодрить, развлечь болтовней и игрой в карты. У него очень «мягкая» манера общения с людьми, но в принципе он заряжен нешуточной энергией. Байрон увлечен политикой. Интеллигентен. Бородат. Он несомненно обладает чувством юмора, но это тот юмор, который Джон называет «черным». За все то время, что мы знакомы, Байрон ни разу не сделал попытки затащить меня к себе в постель, ни разу не упомянул о своих прежних связях. Он скрытен, как и ты, Дэн, и, что называется, «себе на уме», хотя, если надо, может быть достаточно напорист, даже агрессивен. Но не тогда, когда дело касается секса. И теперь я знаю, почему это так.

Вчера вечером я пригласила его к себе в комнату общежития «позаниматься на пару». Вырядилась соответственно, выставила на стол вино. И часа два обхаживала парня – он упрямо не хотел понимать, к чему я клоню. В конце концов я отбросила все условности и спросила человека напрямик: хочешь провести со мной ночь? Переспать со мной? Изобразить волшебного зверя о двух спинах?

До него, конечно, дошло. Он ничуть не удивился моему предложению, но все как-то колебался-, тянул время. Мне показалось: сейчас откажется! Он страшно смутился. Щеки его пылали, как у стыдливой девицы. Запинаясь, он пытался мне что-то объяснить. В результате, правда, он выдал мне то, о чем не заикался никому.

Этот взрослый мужчина двадцати пяти лет за всю жизнь имел только два, не скажу полноценных, но завершенных сексуальных контакта. Один – с женщиной, которая Байрона просто-напросто заездила, и один – с мужчиной, который не то чтобы изнасиловал парня, но, во всяком случае, использовал его для своих нужд без особых церемоний. Несколько последующих попыток Байрона добиться успеха на сексуальном поприще закончились его полным фиаско. И с тех пор, вот уже в течение четырех лет, он ни с кем не вступал в половую связь.

Должна признаться, что я растерялась. Я никак не ожидала, что придется сталкиваться с трудностями подобного рода и теперь уже самой выступать в роли врача-целителя. Я пристыдила себя за то, что так грубо вторглась в самую интимную, болезненную зону психики человека. Впервые в жизни – а я, как ты помнишь, за словом в карман обычно не лезу – у меня не нашлось слов даже на невнятную реплику! Представляешь, как я растерялась, Дэн?

Он было пришел ко мне на помощь, вывел из оцепенения какой-то тривиальной шуткой и, гримасничая, с перекошенным то ли от страха, то ли от отвращения лицом стал предлагать, мне свои «услуги»; он предлагал их так долго и нудно, что у меня совсем опустились руки. Я поняла – ловить тут нечего, ночь, закончится пустой болтовней. Но мы все продолжали и продолжали мусолить тему, и я рассказывала Байрону о своем прошлом, при этом зачем-то открываясь с такой неприглядной, по меркам землян, стороны, что Байрону впору было бежать от меня без оглядки. Потом мы провели с ним пару часов в постели. Как ты понимаешь, эта ночь не была для меня ночью тысячи наслаждений. Представь себе меня и моего партнера, который все время трясется, ежесекундно беспокоясь о своей потенции и, помимо того, разбирается в строении женского тела, как свинья в апельсинах. И не было ни времени, ни условий для того, чтоб открыть здесь в ту ночь класс ликбеза для девственника. Но мне-то кое-что известно о мужчинах. Пара тысяч таких «кое-что» заложена в мой мозг, как в компьютер. И даже когда я намереваюсь вести себя в кровати в высшей степени благопристойно, я способна удивить любого из мужчин, продемонстрировав ему, сколько непочатых сил скрыто в его якобы усталом организме. Пару слов о себе. Я не стала ни доводить себя до экстаза, ни изображать его. Я не стала распалять себя секс-фантазиями. Слишком обеспокоена была состоянием своего друга.

Впрочем, если вспомнить о том состоянии, в котором я сама находилась, то, вероятно, надо признать – все, что ни делалось в ту ночь, все делалось к лучшему. Никогда прежде я не думала о мотивах, которые побуждают взрослых женщин совращать невинных юношей. Теперь могу заметить по этому поводу: ухаживая за парнем, я решала, пусть косвенно, и свои проблемы. Банальность? Избитая истина? Истина потому и истина, что в ней заключена правда.

Во всяком случае, когда я проснулась, он, этот бородатый несмышленыш, терся щекой о мою грудь, и на губах у него блуждала улыбка счастливого младенца. Я оставила ему записку, съела легкий калорийный завтрак и поспешила в университет. Был понедельник. Занятия начинались в девять утра.

Вот так. Это я, считай, пережила. Насильник умер. В том кошмаре секс был штукой второстепенной. Секс остался бы на втором плане, даже если бы насильник взял меня. В изнасиловании главное – насилие. Тут оно явлено нам в своем первозданном виде, в чистейшей, примитивнейшей форме. Впрочем, я вновь ошибаюсь. Какой уж тут примитив? Следствие установило, что тот человек убивал и насиловал, – именно в таком порядке, подчеркиваю! – оставив после себя пять женщин, пять трупов. То, что он вытворял с ними, не поддается никакому описанию. Все это, конечно, не имеет ни малейшего отношения к Байрону. Разве что вспомним: его первый гомосексуальный опыт был испоганен жестокостью партнера. Ах, от тебя это все далеко, как от нашего неба до Земли. Как ты от меня. Милый, грежу о тебе наяву сегодня весь день. Мне бы заниматься, да не могу. Тетради открыты, листы чисты, в них – фактически ничего ни о Хемингуэе, ни о Эли Уитни, ни о методизме. Ночь с Байроном – это не ночь мужчины и женщины. Но она вновь разбудила во мне тот зуд, который мучил меня весь последний месяц и с которым сама я справиться так и не смогла. И вот джинн выпущен из бутылки.

Прости, старый крот, за то, что сейчас вгоню тебя в краску. Но что поделаешь? От себя не уйдешь, пар-то выпускать надо – здесь, на Земле, я приобрела опыт мастурбации; несколько недель оттачиваю свое мастерство. Сей радостью и хочу с тобой поделиться: это быстро, просто, и не надо прибирать комнату в ожидании гостя. Я бы и сейчас занялась сладким делом, да у меня на носу семинар. Не могу себе позволить добавить даже капельку усталости к той, что уже накопилась. Чаша переполнится. А ведь если я заведусь – не усну всю ночь и потом буду напрочь выбита из колеи на всю неделю. Вот какая я нынче скучная и расчетливая, когда дело касается моей так называемой половой жизни.

Так что последую твоему совету и совету Джона и спущу себя с цепи. Продолжу ли натаскивать моего лапочку-поэта – то один Бог знает. Посмотрим, так ли хороша его улыбка, как мне показалось.

Люблю.

Марианна.

Глава 17

Телефонный разговор

– Алло. Прием.

– А, это ты!

– Здесь двое… возможно… наших новых друзей. Давай я тебе позже перезвоню.

– Давай.

Через полчаса он вошел в бар, где, как всегда в это время, он знал, было многолюдно и шумно. Он потягивал свое вино до 14.47. Потом пробился сквозь толпу к теле фону-автомату и набрал нужный номер. Само собой, на том конце провода его звонка ждали.

– Уилл говорит.

– Итак, есть вероятный кандидат и есть ещё один. Вероятный – это поэт, я упоминал его имя в прошлый раз. Он парень видный, но это и хорошо. Второй человек – женщина из Ново-Йорка…

– Из Ново-Йорка, с орбитальной станции. Она…

– Я знаю. Почти чиста. И вроде бы ещё не слишком понимает что к чему. Не исключено, однако, что скоро начнет разбираться. Похоже, к курсу своего правительства относится критически. И весьма трезво судит о политике США.

– Да.

– Студентка нью-йоркского университета. История Америки и тому подобное.

– Даже не знаю. Обычно год. Времени вроде бы достаточно для того… ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Да, одна неувязка. Поэт – её друг. Думаю, они спят вместе. А нам, шаг за шагом, вводить его в курс дела. Как? С оглядкой на нее?

– Нет. Она уже посещает «Виноградную Косточку» под присмотром одного из моих людей. Надежный человек, допуск «2». Это женщина, что живет в том же общежитии, что и…

– Значит, поэт. Они встретились в городе, ладно. Через пару месяцев он отойдет. Это…

– Знаю. И что тебя тревожит?

– Поверь, я чувствую, их нутром. И глубже, чем ты. Поэт выглядит в норме. Но она – ещё тот орешек!

– Еще тот, согласен.

– Не суетись, сделай все основательно. Ее зовут Марианна О’Хара, клан Скэнлэн, Она упоминала, что живет, э… на четвертом уровне в Ново-Йорке. Избирательный участок, э…

– Допустим. Но её университетские бумаги, документы могут быть просто крышей.

– Нам не проверить. Ну, предположим, она работает на них. И что, маскировки ради в Ново-Йорке ей отводят жилье на четвертом уровне? Выходит, так ценят? И зачем им здесь резидент-иностранец? И, что ещё более странно, резидент с ограниченным сроком пребывания?

– А почему бы и нет? Все возможно. Но, если хочешь, я подержу их на расстоянии, пока ты не наведешь справки.

– Хорошо.

– А впрочем, нет. Мы и так потеряли неделю. Автомобильная катастрофа, и ничего подозрительного. Итак, сейчас мы на Сто семьдесят восьмой. Пересечение с Пятьдесят четвертой.

– Все будет в порядке. Конец связи.

Глава 18

Цена выживания

О’Хара явилась на очередной вечер в «Космос-клуб», уже зная об открытии драгоценных россыпей хондрита на Луне. Сегодня в клубе об этом говорили почти все, и многим были известны такие подробности, о которых Джон даже не упомянул.

– Могли бы придержать языки за зубами, – возмущался студент с Мазетлова. – От этих ново-йоркцев только и жди неприятностей. И все потому, что они снюхались с червями.

– Куда и как вы бы продавали свой металл, – оскорбился за Ново-Йорк другой студент, – без нашего маркетинга и наших лайнеров? Что, построите собственные лодки и шаттлы?

– Я говорю не об экономике, – сказал парень с Мазетлова.

– О чем они? – поинтересовалась О’Хара у Клэр. – О чем надо было держать язык за зубами?

– На Луне нашли породу с высоким процентом содержания СС, – ответила Марианне Клэр. – Сегодня об этом пишут во всех газетах. Ты что, ничего не слышала?

– Ну и дела. Ну и новость, – развела руками О’Хара. – Я знала об этом ещё несколько дней назад!

– Здесь эта информация не подлежала огласке, – пробормотала Клэр, роясь в сумке, – до тех пор, пока не задергались лобби… По-моему, я оставила газету дома.

– Я куплю, – пообещала О’Хара.

Она отправилась в центральный зал ресторана «Лиффи», бросила доллар в автомат «Таймc» и нажала на клавишу с надписью «Космос». В поддонник легли двадцать страниц. На табло загорелась цифра «50». Сорокаполосная газета «Космос» стоила полтора доллара. Чтобы получить вторую половину газеты, надо было добавить ещё пятьдесят центов. О’Хара добавила полтинник, и автомат выдал вторую половину издания. Марианна развернула «Космос» и пошла назад, в гостиную, читая на ходу.

Сенат лихорадило. Корпорация «Сталь США» предложила Америке приостановить в одностороннем порядке поставку всех товаров на орбиту и прекратить предоставление Мирам всех видов услуг. Корпорация имела мощную поддержку в деловых кругах и в Сенате.

На завтра, на вечер, в Сенате был срочно назначен референдум. Предлагалось проголосовать «за». «Решено: США прекращает весь экспорт в Миры до подписания нового договора, который может быть заключен между Соединенными Штатами Америки и Мирами и будет гарантировать долгосрочную экономическую взаимозависимость сторон под их коллективную и персональную ответственность».

Марианна сидела напротив Клэр и листала «Космос».

– Открытый шантаж!

– Вовсе нет, – сказала Клэр. – Хороший ход в игре. Лучшая защита – это нападение. Политика с дальним прицелом.

– Непродуманный ход, поспешный, – возразила О’Хара. – Соображают ли они, к чему приводит подобное тестирование?

– А ты можешь предположить, что и мы, к примеру, возьмем да и объявим им ответный бойкот? Однажды мы почти сорвали «Чертово яблоко», но оно выскользнуло из рук. Обошлись без него!

– Двадцать лет назад. Даже больше, – заметила О’Хара.

Клэр пожала плечами:

– Ну, да. Высоко сидели, далеко глядели. Парень с Мазетлова присел рядом с Клэр.

– Клэр! Твоя специальность «инженер по системам обеспечения»?

Она кивнула.

– Как долго мы продержимся самостоятельно?

– Я уже думала над этим. Тут все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «мы». Твой и мой Миры? Они и Фон Браун почувствуют удавку уже через пару месяцев. Станции побольше и протянут подольше. Девон продержится годы. Ново-Йорк – так все двадцать лет, вероятно. При условии, что они введут у себя очень жесткий контроль за рождаемостью. А если начнут выбраковывать отдельные особи, умерщвлять на основе медзаключений, Ново-Йорка хватит и на века.

О’Хара задумчиво посмотрела на Клэр:

– Двадцать лет?

– Конечно. Ново-йоркцы – народ запасливый. Расчетливый.

– А если под «мы» я подразумеваю нас всех? – спросил человек с Мира Мазетлова. – Ново-Йорк мог бы поставлять на другие станции пищу и воду. Когда-то прежде он это уже делал.

– Я помню. Люди с Ново-Йорка поставляли нам пищу и воду, когда я была ребенком, – сказала Клэр. – Твое мнение, Марианна?

– Да, поставляли. В условиях чрезвычайного положения. А вообще… я не знаю. – Марианна отпила глоток пива. – Тут есть ещё один аспект – политический. Вы знаете, что между Мирами и Соединенными Штатами сложился торговый дисбаланс. Причем не в пользу США. И вот сейчас, как мне кажется, американцы пытаются воспользоваться ситуацией и заставить нас вступить с ними в союз. – О’Хара бросила взгляд на статью в газете. – Отсюда и фраза о коллективной и персональной ответственности.

– Дело – дрянь, – сказал человек с Мазетлова.

– Если подпишем, катастрофы не миновать, – вздохнула О’Хара. – Мы навсегда останемся окраиной Земли. Как какая-нибудь страна у них на краю света, на отшибе.

Миры к тому времени являлись организацией, объединяющей вольных членов, подписавших единогласно соглашение об одной общей для всех Миров Торговой палате и ряд договоров об иммиграции и принципе невмешательства в дела друг друга. Но крепче всех соглашений и договоров орбиту сплачивала реакция на известные всем притязания Земли.

Марианна умолкла, и за столом наступила тишина. Никто не решался развивать эту тему.

– Говоря о других странах, – нарушила молчание О’Хара, – задумайтесь, они действительно с нами сотрудничают? Возьмем Объединенную Европу…

– Если Европу, то да, – кивнула Клэр. – И Советский Союз. И Александрийский Доминион. Япония обязалась ничего не импортировать и спутники запускает лишь для поддержания приличного уровня жизни на двух своих орбитальных станциях. Пан-Африканский Союз официально заявил, что намерен придерживаться нейтральной позиции. Да и поднять в космос корабль у них способен только Заир. Заир, как известно, имеет самые тесные контакты с Германией. Можно сотрудничать, с одной стороны, с Океанией, а с другой – с Гренландией, я полагаю.

– Но эти государства не способны запустить в космос корабль, – заметила О’Хара.

– Связь Земля – Миры двусторонняя, – добавил человек с Мазетлова. – Неужели эмбарго не отразится на экономике высокоразвитых стран? Они же нуждаются в наших материалах и в нашей энергии.

– Но, возможно, далеко не в той степени, как нам того бы хотелось, – сказала Клэр. – Во всяком случае, у них вдоволь и пищи, и воды.

В тот час весь клуб ждал выпуска космических «Новостей», который вела Джулис Хаммонд.

Оба Координатора были гостями этой программы. И они оба считали, что референдум состоится и на нем пройдет предложение корпорации «Сталь США» о введении эмбарго против орбиты. Координаторы предложили перейти на бартерные поставки, по принципу: лучше бартер, чем полное эмбарго. Ново-Йорк и Девон могли бы продолжать экспортировать электроэнергию на Землю – серьезная вещь, если принять во внимание, что десять процентов всей электроэнергии, потребляемой Восточным побережьем Америки, составляет энергия, поставляемая в этот регион Мирами. Взамен лоббисты должны бы дать официальное согласие на отгрузку на орбиту такого количества водорода, что компенсировало бы его ежедневные потери – в этом случае для транспортировки водорода потребовался бы запуск всего одного лайнера в неделю.

Вообще-то это был интересный ход Координаторов, учитывавших, что передачу смотрит масса землян, да ещё в преддверии референдума. По оценкам специалистов, у экранов в тот час собрались около полумиллиона кротов, которые быстро усвоили: если вводится эмбарго против Миров, Америка сразу же сильно ограничивает потребление электроэнергии на Атлантическом побережье, и в первую очередь это скажется на обывателе, на его быте и досуге. А если конкретно, Миры недополучат именно столько водорода, сколько его будет находиться в заполненных водой, но отключенных от энергосистемы бассейнах побережья.

Участники передачи выложили перед землянами далеко не все свои козыри. Не было сказано, например, о том, что количество водорода, которое требуется Мирам, равно количеству водорода, теряемого Мирами за неделю – за обычную неделю! Но большинство его теряется при плановой работе промышленных предприятий, а именно они, в случае бойкота, и будут остановлены на орбитальных станциях в первую очередь. Так что Миры сумеют запастись водой «на черный день».

Не упомянули Координаторы и о том, что сохранение экспортных поставок солнечной энергии на Землю менее всего зависит от доброй воли Координаторов и жителей Миров. Автоматизированные заводы не требовали никаких расходов по эксплуатации, да и вообще ничего не требовали, за исключением сырья, то есть солнечной энергии, которая на орбите имелась в избытке. Куда дешевле и проще было оставить аппаратуру в рабочем режиме, нежели выключить её.

И ещё об одном не узнали земляне. В Мирах в спешном порядке был собран авторитетный комитет экспертов по сельскому хозяйству и производству пищи. После совещания эксперты доложили Координаторам: голод Мирам не грозит до тех пор, пока на орбите будет вода. Естественно, людям придется пересмотреть рацион питания. Однако, если обитатели Миров согласятся перейти на рис и рыбную массу, Ново-Йорк один будет в состоянии прокормить все население орбиты.

«Космос-клуб» шумел, как растревоженный улей, до самого закрытия. Народ спорил, изумлялся, волновался. О’Хара вернулась в общежитие довольно поздно. В комнате на переговорном устройстве мигала сигнальная лампочка: в отсутствие Марианны ей звонили. Еще шесть часов тому назад с Марианной пытался связаться Дэниел. Он делал это несколько раз, но его настойчивые попытки не увенчались успехом. Дэниел оплатил ответный звонок Марианны. О’Хара набрала номер Дэниела и услышала его заспанный голос:

– Андерсон слушает. Прием.

– Дэниел, это я! – воскликнула О’Хара.

Зажегся экран видеотелефона. На экране появился Андерсон в своей, идиотской ночной пижаме.

– Боже, солнышко, где ты пропадаешь? – спросил он. – Я трезвонил тебе до полуночи!

– В «Космос-клубе». Там сейчас есть о чем поговорить.

– Черт, – выругался Андерсон. – Я мог бы догадаться и позвонить тебе в ресторан. Слушай, мне надо принять одно очень важное решение. И очень быстро.

О’Хара поглядела на экран, в глаза Дэниелу, и кивнула. Из-за наложения радиоволн, что происходило во время переговоров очень часто, собеседники заговорили одновременно.

– Ну?

– Ну?

И оба засмеялись; каждый такой короткий смешок обходился им долларов в восемь.

– Нашему институту приказано свернуть все работы. Нас отзывают назад, на Землю. Вылетаем завтра… Вернее, уже сегодня.

Голос Марианны дрогнул:

– Значит… ты будешь дома через неделю? Или около того?

– Надо принять решение. – Дэниел выдержал долгую выразительную паузу. – Я могу оказаться немедленно дома.

О’Хара нахмурила брови:

– Ты имеешь в виду…

– Джон сказал, что оформит здесь мое гражданство в пять минут. Я склоняюсь именно к этому. Но… Я хочу быть с тобой, и как можно скорее.

– Так лети на Землю с институтом, с их командой. А на следующий год вернешься в Ново-Йорк вместе со мной. Уверена, они оплатят тебе стоимость билета. А даже если и нет…

– В том-то и дело, Марианна! Сейчас я тут единственный химик-специалист по сланцевым маслам. И они нуждаются во мне, как никогда раньше. А с введением эмбарго Ново-Йорк и вовсе не сумеет заполучить с планеты никого, кто бы смог хоть в какой-то степени заменить меня здесь. Помнишь, сколько времени и слов потратила ты, объясняя мне, что значит эта работа для Миров? Поверь, я понял, что она значит для Миров. Да, она важна, и настолько, что, прости, и ты не в состоянии оценить её значимость в полной мере.

– Что… что ты говоришь? – заволновалась О’Хара. – Хочешь, чтоб я помогла тебе принять решение? Или хочешь, чтоб одобрила то решение, которое ты уже принял?

Дэниел выглядел совершенно разбитым.

– Я не знаю, – пробормотал он.

– Плохо дело, – О’Хара соображала лихорадочно, – но, послушай, эмбарго долго не продлится…

– Кто знает? Отсюда кажется, что дело затянется на годы. Может затянуться… – В этот момент образ Дэна затянуло на экране вихрем разноцветных строк и точек. Атмосферные помехи? На экране появилось изображение мужчины в форме компании «Беллкам».

– Приносим свои извинения, – сказал мужчина. – Неполадки на линии. Похоже, это связано с резким повышением солнечной активности. Перезвоните чуть позже, пожалуйста. Наша компания возместит вам расходы.

– Это совместный звонок – оплаченный разговор, – пояснила О’Хара.

– Хорошо. Деньги будут возвращены вашему собеседнику.

– Откуда вам известно, – вкрадчиво спросила Марианна, – что это собеседник, а не собеседница?

О’Хара вскинула вверх большой палец, словно стояла на обочине трассы и голосовала попутке; подчиняясь внезапному импульсу, она ударила пальцем по клавише с цифрой десять.

На экране возникла бритая наголо девушка в форме компании «Беллкам».

– Директория, Девон, – произнесла девушка. – Чем могу служить?

– Простите, ошиблась номером, – усмехнулась О’Хара и подумала зло: «Солнечная активность? Как же, в заднице у свиньи!»

Дорогой Дэниел!

Извини, вчера мы говорили с тобой по телефону, и я вела себя как последняя идиотка. Во-первых, растерялась. Во-вторых, сказался трудный день – я очень устала.

Очевидно, ты прав. Прав даже вдвойне, если, учесть политический расклад. Но если и не принимать во внимание нынешнюю обстановку и ежеминутно меняющуюся ситуацию, все равно тебе лучше остаться в Ново-Йорке и принять наше гражданство. Наше с тобой место – в Ново-Йорке.

Они заставляют нас с тобой выбирать из двух зол? Так выберем – давай руководствоваться разумом, а не эмоциями. А наши с тобой чувства никуда не денутся, пойми меня правильно.

Люблю,

Марианна.

Глава 19

Пара слов от Бенни

Сегодня пятнадцатое октября. Прости меня, старина блокнот, за то, что за несколько последних недель не вписал в тебя ни единой строки, – я пытался разобраться в своих чувствах к Марианне О’Хара; пытался понять, как она относится ко мне.

Второе, боюсь, не очень-то сложно. О’Хара воспринимает меня как друга, которому она может помочь. Поразительно, как трудно мне писать о ней! О’Хара настолько привыкла ко всяким случайным связям, что, подозреваю, рада продемонстрировать свое «искусство» едва ли не первому встречному.

Будь оно все проклято… и будь благословенно! Впервые, в моем-то возрасте, ощутить страсть к женщине, да такую сильную, и прийти к ней через умопомрачение, через светопреставление?! Не осмелюсь назвать свое чувство любовью, несмотря на то, что сердце мое заходится, когда я после долгой ночи утром встречаю её. Марианна!

Странно, однако, – признать её красавицей нельзя. Но что по сравнению с ней красавица? О’Хара – куда более «редкая птица». Какие только диковинные качества не сочетает она в себе, всех вокруг ошеломляя, всех к себе притягивая, как магнит. Есть несомненно, есть в ней, беспутной, и Божья искра. Когда я впервые увидел её, то понял: от неё невозможно оторвать глаз; тысячи раз я наблюдал, как её друзья и просто чужие люди пытаются отвести от неё взгляд, борются с искушением и не могут с собой совладать – смотрят. Конечно же, Марианна знает себе цену, но никогда не хвастается своими достоинствами. Более всего мне доставляет удовольствие наблюдать за ней, когда она не чувствует, что за ней наблюдают, когда она одна, погружена в себя, читает или смотрит вдаль. В такие минуты её лицо спокойно, и прекрасно, и словно осиянно свыше – Божья благодать на челе, – и мне вспоминается Венера Боттичелли. А она – Афродита Бенни Аронса.

Три недели назад на неё было совершено нападение. Она серьезно пострадала и попала в больницу. Несколько раз я навещал её в больнице. Когда пришел в палату в первый раз, О’Хара выставила меня за дверь, причем весьма бесцеремонно. Потом объяснила, что не хотела предстать, передо мной плачущей. Я бы многое отдал за то, чтоб увидеть её слезы. Не представляю Марианну, теряющую над собой контроль. Такое впечатление, что у неё не душа, а компьютер… умеющий сострадать! Бедный Бенни! Ты же понял, что О’Хара ни на кого не похожа. Кем она приходится Дэниелу, человеку, которого она оставила в Ново-Йорке? Кем была для того девонита, к которому, по её словам, была привязана необыкновенно сильно? Я даже не знаю, кем она является для меня, если честно. Я уже ни в чем не уверен, разве только в том, что все последние дни рвал в клочья одно за другим написанные стихотворения. Писал и рвал, на бумаге ещё не успевали высохнуть чернила. Оставил одно:

Ты спустилась с небес, распутница.

Ты ступила на землю, красавица,

На лице – неземная краса.

Разбиваешь мужские сердца,

Оставляя у нас на губах горький привкус космоса.

Эту страницу не уничтожил. Через годы буду себя спрашивать, не приснилось ли мне все это. И, быть может, разберусь в том, что сам от себя скрывал?

Пытаюсь быть честным. Горечь у меня на душе оттого, что меня переполняет чувство благодарности к Марианне, и невозможно излить это чувство. Долг, который я хотел бы ей отдать, не будет ею даже востребован. Я бы мог до конца своих дней прожить «евнухом», когда бы не О’Хара. Она подарила мне новую жизнь – а что я способен предложить ей взамен? Услуги шута?

О, как она умеет смеяться! Вчера вечером я застал её врасплох, недурно насмешив. Я начал жонглировать двумя туфельками Марианны и шоколадкой и, когда дело пошло на лад – быстро и четко, – прокричал:

– Смотри внимательно! Сейчас проглочу… одну из этих штуковин!

Сейчас в моей жизни нет места поэзии. С одной стороны, все во мне подчинено любовной страсти, с другой – меня все больше захватывают политические страсти. Ситуация вокруг нас усложняется не по дням, а по часам. Вдруг я понял, что и «Виноградная Косточка», если копнуть поглубже, есть не только дешевая забегаловка, где ворчуны-волосатики с утра до вечера перегоняют вино на мочу. Не только. Теперь я в этом уверен.

Вокруг так много краснобайства по поводу бойкота, который лобби предложили объявить Мирам. Как будто угроза голода не есть постоянный инструмент американской внешнеторговой политики. Мне настолько осточертело слушать напыщенные речи волосатиков, что в какой-то момент я стал играть роль адвоката дьявола, защищая право Сената на активные действия против космо-колоний, нахально попирающих законы нашей цивилизации.

О’Хара было заинтересовалась моей речью, но тут нам быстро пришлось перевести разговор на другую тему. Ибо ни проваливаться сквозь землю, ни испаряться мы не умели. Когда я произносил речь, какой-то странный тип, назвавшийся Уиллом – это не уменьшительное имя от Уильяма, это претензия на партийную кличку, – подсел к нам с подозрительно безмятежным видом и устало-рассеянной улыбкой. Поздно вечером этот тип позвонил мне домой. Он заявил, что ему очень понравилось то, как классно я ломал комедию в «Виноградной Косточке». Оказывается, по мнению Уилла, я один из тех, кто предпочитает действия пустой болтовне. Если Уилл прав, не могу ли я встретиться с ним и его друзьями на таком-то углу в такой-то час? Он попросил меня повторить: где и когда. И Боже упаси меня записывать эти «где и когда».

Вообще-то как раз слова я и предпочитаю действиям, а не наоборот. Но в данном случае, заинтригованный Уиллом, я промолчал. Я пришел в назначенное мне место в назначенный час. Я без толку проторчал на углу улиц минут двадцать, плюнул на Уилла и его друзей и уже побрел прочь, как вдруг какая-то женщина, прежде я её никогда не видел, пристроилась рядом со мной и попросила меня следовать за ней. После тошнотворного путешествия в подземке мы очутились на другом конце города. Женщина оставила меня под дверью многоквартирного дома, посоветовала несколько минут подождать и исчезла. Все эти театральные эффекты выглядели бы достаточно забавно, когда бы за ними не угадывалась реальная опасность. Если моим новым знакомым действительно угрожало нечто, заставляющее их прибегать к столь необычным мерам предосторожности, то мне следовало как можно скорее уносить ноги из-под их двери. Я мог нарваться на крупные неприятности. Конечно, некоторые великие поэты и за решеткой в камерах создавали бессмертные шедевры. Но я не имел ни малейшего желания оттачивать свое мастерство, сидя на тюремных нарах.

Пока я раздумывал – стучать, не стучать? – дверь отворилась сама по себе. Мягкий голос пригласил меня войти. Я переступил через порог и оказался в большой комнате. За дверью меня поджидал некто: он подвел меня к столу, находящемуся в середине комнаты. Мы хранили молчание. На этом некто был черный бесформенный балахон с капюшоном на голове. Довольно высокий голос мог в равной степени принадлежать как мужчине, так и женщине. Человек жестом предложил мне сесть, опустился напротив меня, достал из ящика письменного стола подключенный к записывающему устройству детектор лжи и попросил меня ответить на ряд вопросов. Я полюбопытствовал: а что, если я стану отвечать на них не так, как ему бы хотелось? Человек сообщил мне, что на первый вопрос я уже ответил не так, как ему бы хотелось. Тут я вспомнил про нож, висящий у меня на поясе, и несколько успокоился. Благо, я не отстегнул нож, когда направлялся к станции подземки.

Я положил руку на плато детектора, и оператор вывалил на меня целую кучу дурацких вопросов, выясняя, не намерен ли я лгать с самого начала. Все вопросы касались моей частной жизни, конкретно – последних двух дней. Не трудно было догадаться, что эти два дня я находился под неустанным наблюдением. О чем меня спрашивали? О тривиальном: что, например, я ел в обед?

Затем мы перешли к более серьезным вещам: не являюсь ли я членом какой-нибудь проправительственной организации? Тут я был бы чист как стеклышко, кабы не провел школьником пару месяцев в детском лагере бойскаутов. Потом мы стали выяснять мои политические пристрастия. Не думаю, что ответы Бенни Аронса полностью удовлетворили строгого экзаменатора. Его бы устроило, если б я стоял на резко радикальных позициях.

Спустя какое-то время мы поднялись из-за стола, и экзаменатор с большой неохотой повел меня вверх по лестнице. Он постучал в очередную дверь, оставил меня возле неё и, не сказав ни слова, куда-то исчез.

Мужчина, ответивший на стук, произвел на меня шокирующее впечатление. Он был слеп и имел вместо глаз протезы. Не так уж много на белом свете людей, которые и слепы, и богаты от рождения. Мужчина поинтересовался – не меня ли зовут Бенни. Затем он подал мне руку, улыбаясь одними губами.

Кроме нас тут находились ещё трое молодых людей приблизительно моего возраста. Они расположились на потертых дешевых стульях. И вообще, качество мебели оставляло желать лучшего. Слепец представился Джеймсом и назвал имена своих друзей: Кэтрин, Дэймон, Рэй. Передо мной поставили чашку чая. Я полюбопытствовал: где Уилл? Джеймс посуровел и проворчал, что кое-кто из присутствующих слыхом не слыхивал о таком человеке.

Разговор не клеился: сплошь общие места и – ни о чем конкретно. Мои собеседники избегали всего, что пролило бы хоть какой-то свет на их биографии, занятия, увлечения. Джеймс подметил мое замешательство и сообщил, что ждет ещё одного гостя.

И вновь раздался стук в дверь. Джеймс помедлил несколько секунд, как бы раздумывая – открывать или нет. Затем поднялся со стула и открыл.

На пороге стояла Марианна…

Глава 20

Добро пожаловать на «Тайную вечерю»

После идиотского тестирования там, внизу, на первом этаже, и предшествующей тестированию полной дури игры в прятки я уже готова была сказать Уиллу, что он волен оставаться тут, наедине со своим детектором, сколько ему угодно, а мне пора идти. Затем я дважды испытала настоящий шок.

Человек, открывший мне следующую дверь, оказался слепым от рождения. В глазные впадины, словно бинокль, были вставлены протезы с линзами. Я читала о них, но, конечно, мне никогда не доводилось видеть их воочию. Ни в Ново-Йорке, ни на Земле.

Второе потрясение я испытала, встретив здесь Бенни. Поначалу у меня мелькнула мысль, что это все – тщательно спланированный розыгрыш. Однако никто не засмеялся. Человек-бинокль представил меня своим единомышленникам, а когда дело дошло до Аронса, бросил вскользь:

– Ну, а с Бенни вас, конечно, знакомить не надо.

Аронс посмотрел на меня как-то очень странно, и я, ошарашенная, ответила ему ещё менее осмысленным взглядом.

Человек-бинокль, Джеймс, предложил мне чашку чая.

– У нас сегодня двое новеньких, – сказал он, – поэтому позвольте вкратце изложить, чем мы здесь занимаемся.

– Кто это «вы»? – спросил Бенни. – Группа, организация? Есть программа, название?

– Нет, – отрезал Джеймс.

Когда он хотел посмотреть на вас, ему приходилось всем корпусом поворачиваться в вашу сторону. Эта его манера сразу врезалась в память. Похоже было, что с вами общается робот, а не человек.

– Что название! У нас их много, в зависимости от цели, которую мы преследуем в каждый конкретный момент, – сказал Джеймс. – Сахар?

– Нет, благодарю, – ответила я.

Джеймс повернул голову и уставился на чашку.

– Понимаю, мои слова звучат весьма двусмысленно. Разрешите мне несколько рассеять пелену таинственности. – Он сел и перевел взгляд на Бенни. – Мы не совершаем ничего противозаконного. По крайней мере, такого, что могло бы быть квалифицировано как судебно наказуемое деяние.

– Однажды я была арестована, – сообщила нам женщина, которую звали Кэтрин. – За распространение листовок.

Джеймс мягко кивнул:

– Рекламные листочки. Мы – влиятельная, оказывающая серьезное давление на политиков организация, Бенни. Мы отправляем по самым разным адресам множество писем, организуем многолюдные митинги, покупаем телевизионное время, и так далее. Это один уровень. На другом мы собираем информацию о правительстве и подвергаем её тщательному анализу, надеясь построить модель силовых структур государства, отвечающую самым высоким требованиям.

– Тогда зачем такая конспирация? – спросила я. – Казалось бы, вы, наоборот, должны стремиться к самой широкой гласности.

– В основном – это перестраховка. Да, сейчас мы могли бы действовать открыто, действовать хоть под лучами прожекторов и объективами телекамер; однако в этом случае у нас появились бы некоторые основания для беспокойства. Ситуация постоянно меняется, и, как знать, может, завтра правительство откровенно устремится к диктатуре, а мы будем вынуждены изменить тактику и прибегнуть к радикальным действиям.

– В сущности, мы имеем очень серьезную общественную поддержку, – продолжал Джеймс. – Дело в том, что тысячи и тысячи наших людей являются членами других организаций, чьи программы в той или иной степени близки к нашей. Мы не стесняемся использовать этих людей в своих целях. Наш политический, или, если хотите, идеологический спектр достаточно широк, но мировоззренческий фундамент, на котором мы стоим, определен очень жестко, очень конкретно. Это доктрина о свободе воли и принципах гуманизма. Мы не собираемся закрывать глаза на то, что нынешняя власть постоянно и самым бесцеремонным образом вторгается в частную жизнь гражданина, попирая его права, ограничивая его личную свободу; и это происходит именно в то время, когда массы не в состоянии дать достойный отпор зарвавшейся власти. Мы намерены создать поистине демократическое, с представительством самых широких слоев населения правительство и поставить его под строжайший контроль со стороны средств массовой информации. Вот единственная гарантия того, что гражданам будут обеспечены их конституционные права.

Этот тезис нашел отклик в моей душе. Координаторы, выступающие в теле передаче, что предшествовала референдуму в Сенате, были не на шутку обеспокоены. Чего они боялись? Коварства и могущества лоббистов?

– Но при чем тут я? Я не гражданка США, я даже не житель вашей планеты!

– Вот именно, – сказал Джеймс. – В том и суть. Ваша объективность, ваш опыт существования в совершенно ином социально-политическом измерении нам и требуются. Со своей же стороны вы можете воспринимать наше предложение сотрудничать с нами как абсолютно честную сделку. Я догадываюсь, что вы собираетесь делать карьеру политика. Не сейчас и не здесь, а потом, когда покинете Землю. Знания, опыт, который вы приобретете здесь, помогая нам анализировать ситуацию, не исключено, очень пригодятся вам в будущем. А люди, с которыми вы сойдетесь у нас, возможно, уже в самом скором времени окажутся у руля власти, и значение вашего тесного общения с ними будет просто трудно переоценить!

– Это лишь в том случае, если вы придете к власти, – бросил реплику Бенни.

Джеймс повернулся к нему на вращающемся стуле.

– Конечно, – ответил он, – – среди нас есть и те, у кого чрезвычайно сильны политические амбиции. Но, думаю, большинство из нас заинтересовано в одном – заменить сегодняшнюю систему на такую, при которой власть служила бы избирателям, а не избиратели – своим избранникам-диктаторам.

– Вы затеваете революцию? – спросил Бенни.

– Ну, зачем так грубо? – усмехнулся Джеймс.

– А где мы возьмем оружие? – спросил коротышка Рэй, семеня через комнату по направлению к чайнику с пустой чашкой в руке. – Не сражаться же с современной армией ножами и кустарными бомбами?

– Не во всей Америке законы – как в штате Нью-Йорк, – сказал Рэю Джеймс.

– Спортивное оружие? – спросил Рэй. – Вы имеете в виду винтовки и охотничьи ружья, что ли? Прошу меня простить, но воюйте ими сами.

– Ладно, – подал голос Бенни. – Все понятно. Невада стоит и стоять будет. Там вы приобретете все – от лазерного пистолета до атомной бомбы.

– А как вывезти? – повернулся к Бенни Джеймс. – Граница-то на замке…

– Если у вас достанет денег на атомную бомбу, достанет их и на ключик от границы, – сказал Бенни.

Я чуть было не разинула рот, услышав подобное от Аронса.

– Что ж, это уже серьезный повод для размышления, – улыбнулся одними губами человек-бинокль.

Аронс пожал плечами:

– Революция неизбежна. Но когда ещё до этого дойдет! Я, например, не знаю. Все зависит от того, насколько мы будем готовы.

– Если бы у вас была мощная, борющаяся за правое дело организация и поддержка широких масс, – сказала я, – вы могли бы достичь своей цели и не прибегая к суперсовременному оружию. Вспомните Вьетнамскую войну.

Джеймс засмеялся:

– Похоже, мы завербовали парочку огнедышащих дракончиков?

– Выеденного яйца не стоят ваши теории, – огрызнулся Рэй. Джеймс резко повернулся к нему, как бы призывая замолчать, но Рэй продолжал, не обращая внимания на реакцию патрона: – Да если дело дойдет до стрельбы, вы что, будете стрелять? Вы способны убить?

– Не знаю. Разве спрогнозируешь ситуацию? Ничто на свете не повторяется в точности. – Бенни коснулся ножа, висевшего у него на поясе. Должно быть, он сделал это бессознательно. – Думаю, я бы убил, если бы мне угрожала реальная опасность, если бы кто-то попытался убить меня. Но это не значит, что я готов, убивать постоянно.

Рэй кивнул с явным удовлетворением. Джеймс опустил голову, словно решил рассмотреть через микроскоп пылинку на столе. Вдруг я отчетливо представила себе, как должен выглядеть мир для Джеймса, когда он качает головой из стороны в сторону или кивает.

– Я-то надеюсь, что мы обойдемся без насилия, – сказал Джеймс. – Вы молоды, и, естественно, никто из вас не может помнить Вторую Революцию. А мне тогда было десять лет. Я хорошо помню то кошмарное время.

– Ну и подумай, что из этого вышло? – заволновалась Кэтрин. – Как ты смеешь только помыслить о том… что все это может повториться? Да ещё по нашей и твоей, в частности, милости.

Четвертый мужчина, высокий негр по имени Дэймон, в разговор пока не вступал, но слушал остальных очень внимательно, настороженно.

– Кэтрин, – наконец произнес он. – Мы все тут за реформы, а не за революцию. Но кто из нас готов дать голову на отсечение, утверждая, что кровь не прольется? Наша кровь. Когда правительство решится на крайние, по отношению к нам, меры.

– Решится, когда мы спровоцируем правительство на это, – кивнула Кэтрин.

– Пожалуйста, успокойтесь, – попросил Джеймс. – Вечный спор, высокие материи. Вернемся, однако, на грешную землю. К текущим делам. Чего мы добились на прошлой неделе?

Кэтрин доложила о митинге и о петиции, которую митингующие вручили властям. Хотя Кэтрин и организовала митинг, сама она на нем не присутствовала. Рэй только что вернулся из Вашингтона, где пробыл два дня. Там ему удалось сойтись, и довольно коротко, с человеком из Сената, на который в те дни оказывался мощный лоббистский нажим. Рэй не выведал у человека ничего интересного. Они болтали о пустяках. Рэй рассчитывал, что сможет «углубить» контакт с важной персоной в самые ближайшие дни. Дэймон провел пару недель в Кетчикане, где пытался выйти на группы, борющиеся за мир. Но безуспешно.

В заключение разговора Джеймс спросил меня и Бенни, не хотим ли мы немного поработать на их организацию.

– А если не хотим, что тогда? – поинтересовался Бенни.

– Ничего особенного, – ответил Джеймс. – Мы просто попросим вас не распространяться о контактах с нами. Об этой встрече. О нашей организации и наших делах. Какое-то время нам придется приглядывать за вами, не обессудьте. Но, может, вы ещё подумаете над моим предложением? Было бы не плохо.

– Что конкретно вы хотели бы от меня, если бы я вдруг согласился? – вздохнул Бенни.

– Мы бы попробовали извлечь для себя пользу из вашего умения писать. – Джеймс открыл портфель и протянул Бенни толстый конверт. – Здесь канцелярские принадлежности, бумага, фирменные бланки «Комитета Социально Активных Граждан». Правда, в этом комитете нет ни одного члена, кроме вас, Бенни. Будьте внимательны, работая с бланками, – на них ни в коем случае не должны остаться отпечатки ваших пальцев. Те же отпечатки пальцев, которые можно выявить на бланках, принадлежат одному шведу, который печатал их в своей типографии. «Взять след» по бумаге тоже невероятно сложно – она произведена в Италии фирмой, которой не существует вот уже двадцать лет.

– Обставлено так, будто вы намереваетесь вымогать у кого-то деньги, – покачал головой Бенни.

Джеймс рассмеялся:

– Не совсем… Пользуйтесь пишущими машинками «Практика» или «Ксерокс». У них все шрифты – словно с одной колодки; вычислить, на каком именно аппарате напечатан текст, невозможно.

– В театральной библиотеке есть такой аппарат, – припомнил Бенни.

– Прекрасно. Требуется написать семь писем сенаторам, чьи голоса будут решающими при голосовании по вопросу номер S2876. Суть вопроса: обнародовать ли данные о подоходных налогах акционерных банков? Сейчас вопрос – на стадии законопроекта. А у нас на каждого из этих семи сенаторов собран компромат. И есть хотя бы по одному такому факту, огласка которого ошеломит страну, – сказал Джеймс.

– Шантаж?

– Конечно же нет, если письмам, их содержанию, будет придана корректная форма. На то вы и литератор. Возьметесь, попробуете?

Бенни пожал плечами:

– Возьмусь.

– Прекрасно, – сказал Джеймс. – Пришлите мне по копии. Адрес указан на конверте. Адреса сенаторов вы обнаружите внутри конверта. Отправлять письма лучше всего с Центрального телеграфа или с Главного почтамта. – Джеймс повернул лицо в мою сторону: – Как у вас со статистикой, Марианна?

– Математика всегда давалась мне тяжеловато, – сказала я.

– Но программировать умеете? – спросил Джеймс.

Я чуть было не обиделась:

– Не безграмотная же я!

– Прекрасно, – улыбнулся Джеймс. – Это предельно простая работа. – Он вручил мне папку, в ней я обнаружила два листа бумаги с машинописным текстом. – Мы хотели бы выявить консессуальные, то есть основанные на устных соглашениях, связи, существующие между различными, якобы враждующими между собой лобби. Мы абсолютно уверены в том, что эти связи существуют. Уверены хотя бы потому, что одни и те же люди постоянно остаются у власти, вне зависимости от результатов выборов. Ваша цель – по итогам целого ряда голосований вычленить устойчивые пары, вскрыть тайные связи между различными лобби.

– Звучит заманчиво, – кивнула я.

Так оно на самом деле и было, в тот момент я не кривила душой.

– Время вашей работы на компьютере оплачивайте сразу и только наличными. Расходы я вам возмещу. И вам, Бенни.

Собрание продлилось ещё минут десять. Дэймон и Кэтрин получили очередные задания. Бенни и я покинули логово Джеймса сразу после окончания собрания. Остальные чуть задержались, решив расходиться по одиночке через определенные интервалы времени. Дабы не привлечь излишнего внимания к дому. Мы с Бенни сели на поезд подземки.

По дороге Бенни заглянул в конверт:

– Я, значит, – Ллойд Карлтон, Мэдисон-авеню, 35. Подходящий адрес.

– Что ты думаешь обо всем этом? – прокричала я в ухо Аронсу в грохочущем по рельсам вагоне.

Кроме нас в нем ехало ещё несколько пассажиров.

– Об организации? Ей-богу, не знаю. Хотел бы я знать, о чем они сегодня умолчали, разговаривая с нами!

– Ты вел себя сегодня как завзятый революционер. Радикал, – сбавила я тон.

– Старался держаться пораскованнее, – проорал мне в ухо Бенни.

– Полагаю, ты понравился Рэю, а на Кэтрин вряд ли произвел впечатление, – сказала я Аронсу и спросила: – Революция неизбежна, а?

– Только если они разорвут отношения с Мирами, – заверил меня Аронс.

Глава 21

За кулисами

Совещание закончилось. Все разошлись, и в комнате остался один Джеймс. Он углубился в чтение книги. Дверь тихо отворилась, и на пороге появился Уилл.

– Любопытно? – спросил он у Джеймса.

– По идее, да. Но не диаграммы.

– Я не о книге спрашиваю. Об этих двоих, новеньких.

– А… Да, они вызвали у меня определенный интерес. Думаю, есть резон подержать Бенни какое-то время на крючке.

– Без проблем. А что О’Хара?

– Меня настораживает то, что она принципиально не берет на себя никаких обязательств. Перед ней ни в коем случае нельзя раскрывать карты. И перед Бенни тоже, пока мы от неё не избавимся, – сказал Джеймс.

– Согласен. Поднимемся наверх?

Джеймс встал:

– Рановато, однако. Да черт с ним.

Они вызвали лифт. Уилл вставил в прорезь пластину-ключ и нажал на кнопку «Пентхаус».

– С Мак-Грегором вы раскручиваете? – спросил Джеймс.

Уилл кивнул:

– Сегодня ночью, если все пойдет гладко.

Они вошли в помещение пентхауса. За длинным столом сидели пятеро – мужчины и одна женщина. Мужчины чистили оружие. Приветствуя Джеймса и Уилла, они ударили себя кулаками в грудь, кое-кто даже дважды.

Кэтрин выжидающе смотрела на Уилла. Уилл кивнул Кэтрин:

– Сегодня ночью.

Кэтрин закончила сборку небольшого карманного, бьющего одиночными, лазерного пистолета, убрала его в кобуру и покинула помещение.

Уилл побрел вдоль стены, поводил пальцем по прикладам стволов, покоящихся в оружейной стойке. Здесь были лазеры, винтовки под пороховой заряд и газовые «пушки». Уилл добрел до конца стойки, снял учебную винтовку и прицелился в мишень, которой служил пластмассовый силуэт человека. Мишень находилась в противоположном конце зала. Она имела два светочувствительных блока, вмонтированных в силуэт, – в области головы и в области сердца. Уилл выпустил короткую очередь, пять выстрелов, и в ответ пять раз прозвенел звонок – ни одного промаха.

Уилл улыбнулся, взял в руки длинноствольную снайперскую винтовку, сел за стол и принялся её разбирать. Он считался лучшим стрелком в пентхаусе.

На следующее утро газеты сообщили, что сенатор Уильям Мак-Грегор скончался ночью в своей постели от кровоизлияния в мозг.

Газеты, правда, не упомянули, что сенатор был в постели не один и что кровоизлияние наступило после того, как кто-то выстрелил в голову сенатора из лазерного пистолета, а затем подбросил на окровавленную подушку отпечатанный типографским способом манифест террористов.

Глава 22

Запутавшись в собственной паутине

20 октября. Я заканчивала составление программы для группы Джеймса, когда в компьютерной появился мой бравый фэбээровец, студент-офицер Хокинс. Пришлось солгать, что я готовлюсь к семинару «Теневая политика в американской истории». Солгать-то я солгала, но, Боже, как екнуло мое сердце в тот момент. Знакомьтесь, Марианна О’Хара, шпионка!

У Хокинса было совсем немного работы на компьютере. Он закончил её, когда я укладывала отпечатанный текст в конверт. Мы пошли выпить кофе. В беседе я упомянула о том, что на следующую четверть у меня запланировано большое путешествие по Европе в рамках университетской программы «Культура планеты». Я была приятно удивлена, узнав, что Хокинс отправляется в то же путешествие и в то же время. Оказалось, что в течение последних двух лет он копил деньги на поездку и не брал на работе отпуск.

У меня возникло какое-то двойственное ощущение: с одной стороны, конечно, чудесно, что с тобой в одной туристической группе едет знакомый человек, причем не просто знакомый, а американец, который тебе явно симпатичен. С другой стороны, связавшись с Уиллом и Джеймсом, ты не можешь не думать о том, какую оценку дал бы Хокинс их деятельности, узнав о ней. Понятно, что не все так просто; реакция Хокинса на подобные вещи должна быть неоднозначна, ведь он достаточно образован и умен, чтобы не осознавать – делать политику чистыми руками ещё никому не удавалось. Но одно дело – читать о погрязших в коррупции политиках саркастические намеки в прессе, и совсем иное – напрямую сталкиваться с людьми, шантажирующими сенаторов.

Мы выпили с Хокинсом по чашке кофе и отправились пофехтовать в спортзал. Хокинс демонстрировал искусство самозащиты, фехтуя двумя саблями. В том бою, который я наблюдала, он не оставил сопернику никаких шансов. Я же проиграла четыре боя подряд, потом сменила тактику и попыталась построить игру на контратаках, но пропустила такой болезненный укол в подмышку, что больно до сих пор. Знаю, мне никогда не достичь вершин мастерства в этом виде спорта, но я продолжаю им заниматься. Бой захватывает меня и, кроме того, позволяет «выпустить пар» после напряженного рабочего дня. Мне по нраву, что в этом виде спорта никто не делит спортсменов по признаку пола, и женщины в состоянии на равных сражаться с мужчинами. А Хокинс все больше напоминает мне Чарли. Неужели я так сильно скучаю по Чарли, скучаю, несмотря ни на что? Или это моя плоть скучает по его плоти? А быть может, я просто пытаюсь вспомнить, как выглядит тело обнаженного мужчины, и хочу предстать в самом выгодном свете перед человеком, которому не прочь отдаться?

Я промучилась над программой в течение нескольких часов, но вскрыть тайные связи между лоббистами не сумела. Полагаю, они действительно существуют, но нужен ключ, алгоритм, а математик из меня – никудышный. Как бы суд квалифицировал мое занятие? Как вмешательство в политику иностранного государства? В дела чужой планеты? Что им стоит засадить меня в тюрьму…

Хотя, я думаю, они не пойдут на это до тех пор, арка я явно не переступлю закон. О, это было бы настоящей сенсацией, «гвоздем» во всех программах новостей! США вечно выставляют себя оплотом демократии – вот, мол, где превыше всего ценится свобода личности… На самом же деле их законы порой трактуются так вольно, так широко, что власти могут упечь вас в каталажку и за то, что вы на днях обозвали дерьмом президента «Дженерал моторз». И вы вдобавок ко всему проторчите ещё Бог знает сколько времени за решеткой, дожидаясь, когда начнется судебное разбирательство. Уилл уверяет, что нынешнее правительство гноит в тюрьмах десятки тысяч своих политических оппонентов.

Пожалуй, прямо заявлю Джеймсу, что отказываюсь делать что-либо противозаконное. И то, что может вызвать общественный резонанс. В обмен на это он получит возможность сохранить сотрудничество со мной и… мое молчание. Не стоит пока порывать с ним окончательно. Все же очень полезно копнуть поглубже грядку американской политики.

21 октября. Сегодня на практике по «Индустрии развлечений» нам предоставилась редкая возможность заглянуть за кулисы одной из сценических площадок Бродвея. Нас отвезли в Урис-Театр – там восстановлен старый (1998 года) мюзикл «Хлоя». Мы прибыли в театр в девять утра и были свидетелями приготовлений к шоу. Затем мы присутствовали на самом спектакле, смотрели и слушали его из оркестровой ямы. «Живьём» оркестр в «Хлое» не задействован. Мюзикл идет под фонограмму, где использованы электроинструменты двадцатого века. В принципе, «Хлоя» – захватывающая история любви и самоубийства. Мне показалось: задействуй постановщики в мюзикле ещё и банджо, это бы здорово усилило впечатление от шоу.

Джефф Хокинс пригласил меня на ужин. Жизнь не на шутку осложняется. Я сказала Джеффу, что мне надо заниматься, и это истинная правда – в понедельник семинар по Стейнбеку. Очень хотелось, конечно, плюнуть на все, выйти с Джеффом из дома и отведать шикарных макарон в итальянском ресторане, но я вовремя взяла себя в руки. Обойдусь без ресторана. Ограничилась крутыми яйцами и тостами из автомата. Как это американцы ухитряются варить яйца и поджаривать хлеб так, что у тебя после них возникает расстройство желудка?

Стейнбек дался мне не очень тяжело, тем более что два года назад я уже потратила на него неделю, изучая в Ново-Йорке курс «Действие социальных реформ». Сказался и опыт семинара по Крейну.

Завтра утром идем с Бенни в «Виноградную Косточку».

22 октября. Первый снег в этом году, первый снег в моей жизни. Я все-таки отправилась с Бенни в «Виноградную Косточку», несмотря на то что на тротуарах подмерзли лужи и вообще было довольно холодно. Но я не жалею, что выбралась на улицу – ощущение потрясающее! Ни фото, ни живопись его не передают. Снег касается твоего лица, и кажется, что сам воздух благоухает свежестью и похрустывает на морозе. Белые хлопья падают на твои ресницы и какое-то время не тают.

Бенни высказал идею, что наш «узкий кружок», группа Джеймса, в действительности отстоит весьма далеко от главного подпольного Центра. Бенни описал мне принцип системы замкнутых ячеек, которую в прошлом столетии использовала коммунистическая партия США. Принцип прост: рядовой партиец знает лишь нескольких членов своей ячейки и не может выдать властям организацию в целом. В данном случае в логике коммунистам не откажешь.

Я объявила Бенни, что в конспиративные дебри лезть не намерена. И без них велика опасность того, что Джеймс втянет нас в большие неприятности. Бенни помедлил с ответом и вроде бы согласился со мной. По крайней мере, на словах.

В «Виноградной Косточке» собралось необыкновенно много посетителей. Но я, умница, сообразила что к чему: это холодная погода гонит людей под крыши баров, особенно туда, где обстановка располагает к неторопливой беседе. Сегодня успехом пользовался горячий хлебный ром. Звучит красиво, но когда его пьешь, возникает ощущение, что, прежде чем принести тебе стакан, кто-то долго помешивал в нем жареной куриной ножкой.

Мы снова повстречали в «Косточке» Уилла. Сегодня он выглядел менее оживленным, чем обычно. Быть может, даже немного подавленным. Когда мы на минуту остались за столиком, втроем, Уилл шепнул нам, что он потерял друга. Очевидно, самоубийство. Речь шла о Кэтрин, о той самой Кэтрин, которая в прошлый раз, на собрании, так резко выступала против насилия, в каком бы обличий оно ни было явлено! Кэтрин, мол-де, отравилась, высыпав в спиртное таблетки с барбитуратами.

Никогда этого не пойму.

Я не упала духом даже после того, как была изнасилована. Знаю, что юридически это называется лишь «оскорблением действием на сексуальной почве»; для меня такое оскорбление было и остается изнасилованием. Могу понять, когда хочет навеки забыться немощный, истерзанный страданием старик. Рада, что по законам Ново-Йорка в случае, если я стану – не приведи Господи – очень стара, неизлечима и боль будет постоянно мучить меня, мне помогут умереть. Но не могу представить себе боль, от которой человек моего возраста желает избавиться при помощи смерти. Достоевский писал о квадратном метре земли; даже если у вас не осталось ничего, кроме квадратного метра земли, на котором можно стоять, и вокруг тоже нет «ничего – один непроницаемый туман, то и в этом случае жизнь предпочтительнее смерти. Неужели Кэтрин познала нечто такое, о чем не ведал великий писатель?

Лучше б я не смотрела «Хлою». Теперь на душе препротивнейший осадок.

Глава 23

Насекомое. Мерзость

Нет никакого смысла уклоняться от встреч с человеком, с которым тебе предстоит путешествовать в одной группе долгие десять недель. Перед семинаром по менеджменту я спросила у Джеффа, не хочет ли он поужинать вместе со мной во вторник. Кажется, мое предложение было для Джеффа несколько неожиданным, и в душе Хокинс удивился, но постарался и виду не подать, что удивлен. В следующую секунду он, вероятно, решил, что мой отказ поужинать с ним в субботу – обыкновенное женское кокетство. Я решила повести Джеффа в тот прекрасный итальянский ресторан, что находился в Виллидж.

Семинар удался на славу. Занятия включали как игровые моменты, так и закрепление пройденного. После семинара студенты отправились в «наш любимый» бар, а я не пошла. Все никак не могу наверстать упущенное, имею в виду предмет «Религия Америки», – то валялась в больнице, то играла в шпионку, масса времени растрачена попусту.

За дверью аудитории меня поджидал Бенни, впервые решившийся на такой шаг. Он сказал, что проводит меня до общежития.

Я и Бенни очень мало говорили по пути к станции подземки, стараясь в основном глядеть себе под ноги – тротуары были покрыты льдом. Когда мы добрались наконец до общежития, я пригласила Бенни к себе в комнату на чашку чая. Аронс чуть-чуть поколебался с решением, но потом кивнул:

– Да, поднимемся.

Мы поднялись ко мне, и я уже встала было у кухонной плиты, как вдруг Бенни схватил меня за руку:

– Пойдем в душ! Вместе!

Я изумленно уставилась на Аронса. Он выдержал мой взгляд, и я призадумалась. Бенни стоял и смотрел на меня с таким видом, который никак не вязался с мыслью о гигиене или сексе.

У него было довольно-таки странное выражение лица, и даже когда мы разделись, оставшись в купальниках, и взяли по банному полотенцу, оно не изменилось. Мы прошли через холл, и пока шли, Бенни держал меня за руку мертвой хваткой, причиняя нешуточную боль. В душевой никого не было. Бенни повернул краны чуть ли не до упора, – хлынула вода, – и затащил меня под струю. Он прижал меня к себе и зашептал в самое ухо:

– В комнате нам нормально не поговорить!

– И ты решил, что это место – самое подходящее для разговора, – открыла я рот, но Аронс так нервно дернул головой, что я осеклась.

– Не бойся, с ума я ещё не сошел, – вздохнул он. – Помолчи, И послушай. У меня куда-то запропастилась книга, и в поисках её я перерыл в доме все вверх дном. В конце концов заглянул под кровать. И знаешь, что я там обнаружил? «Жучка»!

Я не поняла.

– Отчего ты так разнервничался? – спросила я. – Земля кишмя кишит насекомыми.

– Это был ещё тот «жучок»! – сказал Бенни. – Электронный. Микросхема, передатчик, батарейка. И все вместе – размером с твой ноготок на мизинце.

– Как же ты определил, что это именно…

– О Иисус Христос! О Будда! Ты когда-нибудь смотришь телевизор? – прошипел Бенни. – В «Радиотоварах» ты можешь накупить себе сколько угодно подслушивающих устройств. Кто-то поставил одного «жучка» мне в квартиру. Не исключено, что другой такой находится в твоей комнате.

– Ты думаешь, – я сделала паузу, – Джеймс?

– Или Уилл. Если бы этим занялась полиция или спецслужбы, я не нашел бы электронику, даже облазив дом с микроскопом, – заверил меня Бенни.

– Какой кошмар! – вырвалось у меня.

– Но это только половина информации, – протянул Аронс. – А вообще-то я хотел сказать о Кэтрин.

У меня, наверное, ушла целая секунда на то, чтобы соотнести это имя с недавним событием:

– Самоубийство?

– Кэтрин умерла, – пожал плечами Бенни. – Полагаю, я видел её ночью в пятницу. За день до её смерти. Помнишь, я собирался ехать в Вашингтон?

Я кивнула. Его работы выставлялись в одной из галерей Вашингтона.

– Не подумай, что я решил вдруг сэкономить пару долларов и тяпнул вместо виски сивушного мухомора, – сказал Бенни. – Слушай, я трезв, и это серьезно. В пятницу я подался на Пенсильванский вокзал, хотел успеть к тому поезду, что уходит в Вашингтон в два часа ночи. Я только спустился к поезду на эскалаторе, а тут как раз она, мне навстречу. В парике и в очках, но нос-то куда спрячешь? Нос её и выдал.

– Ты уверен, что это была она? – спросила я.

– Я аж вздрогнул, но потом взял себя в руки, – сказал Бенни. – Кэтрин заметила меня и рванула прочь.

– К чему ты клонишь? – спросила я.

– А ты не понимаешь? – вздохнул Аронс. – Джеймс дал ей задание смотаться в Денвер. Припоминаешь? А я сталкиваюсь с ней нос к носу здесь, на вокзальной платформе, и она пробирается крадучись в Нью-Йорк. Появившись тут из Вашингтона в два часа ночи. А на следующий день умирает.

– Господи!

– Понимаешь? Слишком много совпадений. О, конечно, возможно и то, что она… покончила жизнь самоубийством. Похоже на то?

Теперь уже я прижалась к нему.

– Вероятно, кто-то выяснил, что она работает на правительство?

– Контрагент. Двойной, да? Должно быть, она пострадала из-за меня. За мной установили слежку, они наткнулись на Кэтрин, звонок, и… не исключено, что она уже была под наблюдением. Они скормили ей пару таблеток с ядом, предварительно разрешав их в стакане с выпивкой.

– В «Таймс» опубликована её предсмертная записка, – сказала я.

– Конечно, – сказал Бенни. – Отшлепанная на машинке.

Мягко хлопнула дверь душевой. По спине у меня побежал холодок. Побежал, хотя я и стояла под горячей струей.

– И что теперь? – прошептала я.

– Теперь? Мы… – воскликнул он, и я быстро прикрыла его рот своей ладошкой.

Мы прислушались к шагам. Это был мужчина. Он проследовал в туалет и, по-моему, собирался воспользоваться им по назначению. Во всей душевой в тот час, кроме нас, мылись всего три человека, и все они находились не в нашем сан-блоке, а в дальнем, в левом от нас. Сердце мое заколотилось.

– Сэмми, ты?

Представляете себе звук, когда спускают воду в унитаз?

– Слесарь, – последовал ответ. Голос незнаком, металл. – Текущий ремонт.

Вот уж когда я прижалась к Бенни по-настоящему; у меня зуб на зуб не попадал, ресницы слиплись – трудно было разодрать.

И вновь мягкий хлопок дверью.

– Слесарь? Откуда бы? Текущий…

– Ремонт, не знаю… – сказала я. – Никогда в жизни с ними не контачила. Стой, Бенни, стой, пожалуйста. Не уходи. Я боюсь!

Он погладил мое плечо.

– Не думаю, что мы им опасны. У них нет никаких причин подозревать, – Аронс сделал паузу, – что мы не верим им на слово.

– Твой «жучок», он там… ты оставил его на месте? – спросила я.

– Само собой. И ты оставь, если обнаружишь, – посоветовал мне Бенни. – А впрочем, нет. Обнаружишь! Давай предположим, что он уже стоит. Стоит где-то в твоей комнате. И пусть. Не ищи его.

– Останешься у меня на ночь? – спросила я. Бенни поцеловал меня.

– Конечно.

Но если в ту ночь «жучок» и стоял где-то у меня под кроватью, заинтересованные лица зря тратили на нас время и кассеты. Никакой политики, никакой клубнички… «Жучок» транслировал молчание двух усталых людей, старательно разглядывавших потолок.

А это все же была неплохая идея – вести дневник не в тетради, а на разрозненных листах. Утром Бенни ушел, и я уничтожила листы, текст на которых имел хоть какое-то отношение к моей «агентурной» деятельности. Я порвала листочки и спустила их в унитаз. Все безобидное, естественно, осталось. Я решила, что заведу параллельный дневник, как только найду местечко, где можно будет его надежно припрятать.

Глава 24

Масштабы кажущиеся и истинные

Жизнь столкнула Марианну и Бенни с организацией, которую никак нельзя было назвать маленькой. И название она имела, причем достаточно громкое; однако из всех тех людей, кого встречали О’Хара и Бенни, один лишь Джеймс знал это название – «Третья Революция». Оно было известно и Кэтрин, что в принципе и стало причиной смерти девушки. Кэтрин, конечно, сознавала, что рискует, но не могла предположить, что события вдруг примут такой трагический оборот. И ФБР ведало о существовании «Третьей Революции» («ЗР»), чем было крайне обеспокоено. Спецслужбы завели досье на двенадцать тысяч членов «ЗР» и с полным основанием подозревали, что количество дел следовало бы увеличить по крайней мере тысяч на пятьдесят; хотя сделать это было очень трудно – организация строилась по системе подпольных ячеек. ФБР недооценивало масштаб «ЗР» – на «Третью Революцию», по утверждению её лидеров, прямо или косвенно работали шестьсот тысяч американцев и иностранных граждан, включая одного представителя Миров. Один из пяти членов ячейки, возглавлявший её, принадлежал как бы к тренерскому составу, в чьи обязанности входило обучение подчиненных обращению с оружием, стрельбе. Примерно один из пяти тысяч революционеров знал правду о действительных размерах организации и представлял себе её истинную силу. «ЗР» располагала арсеналом в миллион единиц стрелкового оружия, складированного на мелких базах, разбросанных по всей стране, тоннами высокоэффективной взрывчатки, а также изготовленными заводским способом бомбами – они предназначались для проведения диверсионных актов. «Третьей Революции» принадлежали две ядерные бомбы. Одна из них была замурована под путями подземки в Вашингтоне в трех кварталах от здания Конгресса.

Но только несколько человек в Вашингтоне, и среди них второй человек в ФБР, он же – руководитель «ЗР», – отдавали себе отчет в том, какую опасность представляет организация для страны.

По отношению к Америке «Третья Революция» проводила ту же политику, какую когда-то проводили американские военные во Вьетнаме, – тут уместно вспомнить слова ветерана той далекой войны: «Чтобы спасти деревню от врага, нам пришлось её уничтожить».

Глава 25

Из дневника шпионки

(Написано мелким почерком на папиросной бумаге, хранящейся на дне коробки из-под тампонов, между двумя листами картона. Эту технику О’Хара позаимствовала у маркиза де Сада.)

29 октября. Вчера вечером в том же здании, где состоялась наша первая встреча, я представила Джеймсу отчет о проделанной мною работе. Казалось, он и слушал меня с большим интересом, и отнесся ко мне очень доброжелательно, что можно, впрочем, сказать и о других присутствующих, и согласился со мной, когда я высказала предположение о существовании алгоритма, который, увы, мне не дано было отыскать, но который будет, вероятно, найден математиком посильнее меня. Бенни здорово нервничал. Окружающие, по-моему, ничего не заподозрили. Аронс доложил о том, что ему удалось сделать, и был удостоен похвалы и теплых поздравлений. Понятно, что Джеймс предварительно ознакомился с копиями писем, которые сочинил Бенни. Законопроект должен был быть принят «во втором чтении» на следующей неделе – тогда-то мы и выясним, приведут ли письма Бенни к желаемому результату. В целом атмосфера встречи была удручающей, люди говорили тихо, помня о смерти Кэтрин. Дэймон – мусульманин, как и Кэтрин, – прочел короткую молитву по-арабски. Это был чистой воды фарс. Кто из них убил Кэтрин? Джеймс? Дэймон? Я предъявила Джеймсу свой «ультиматум», и он принял его без разговоров. Он лишь заметил, что на моем месте поступил бы точно так же. Под занавес встречи тон общения прямо-таки убаюкал меня. Это было сплошным кошмаром. Джеймс и его соратники казались обаятельнейшими людьми, заботящимися о ближнем и о социальном благе, словно о самих себе. Должно быть, кто-то из этих очаровашек и поставил под кровать Бенни «жучка», а также, не исключено, отправил на тот свет своего коллегу из-за того, что человек сел не на тот поезд. В глубине моей души поселился страх, но я сидела, завороженно слушая этих людей, и не могла выйти из оцепенения. До конца четверти оставалось семь недель – придет срок, и я уеду в Европу, не вызывая никаких подозрений у Джеймса и его компании. Но что будет с Бенни?

30 октября. Сегодня мы с Бенни обсуждали вопрос, к каким уловкам нам надлежит прибегнуть, если обстоятельства вынудят нас. Бенни был напуган даже больше, чем я. Мы убили уйму времени, рассматривая всевозможные варианты, и в результате пришли к тому же, с чего начали. Аронс был очень оживлен, вернее, возбужден, – ему не терпелось поверить в лучшее. Не достался ли электронный «жучок» Бенни в наследство от предыдущего жильца? До Бенни квартиру занимала мелкая торговка наркотиками. Отчего бы её хозяину-оптовику или полиции не заняться подслушиванием разговоров в такой квартире? Что же до Кэтрин… Что я знала о ней? То, что её энергии хватило бы на всех? Алварес, автор «Дикого Божества», как-то заметил, что каждое самоубийство «имеет свою внутреннюю логику и неповторимый оттенок отчаяния», – мне все хотелось спроецировать этот тезис на жизнь и смерть Кэтрин. Да и вообще, она ли была той женщиной, которую видел на эскалаторе Бенни? И мало ли двойников, не ведающих о существовании пары, обитает в таком гигантском городе, как Нью-Йорк!

6 ноября. Ну, ей-богу, не знаю, что и думать. Теперь мы с Бенни наперебой пытаемся убедить друг друга, что все наши страхи суть проявления прогрессирующей шизофрении. По отношению к властям, к закону мы все, включая Джеймса, вели себя на встрече практически безупречно. Не было сказано ничего такого, что заставило бы, скажем, завсегдатаев «Виноградной Косточки» хоть бровью повести. Но чувствует сердце – столько дерьмовых тайн вокруг всей этой, на первый взгляд, невинной возни! А сегодня, например, совершенно незнакомый мне человек вдруг уселся в ресторане за мой столик и затеял со мной беседу. Когда мы остались с ним за столиком вдвоем, он передал мне просьбу Джеймса: не соглашусь ли я выступить перед небольшой аудиторией с лекцией? В ней желательно дать сравнительный анализ: как обстоит дело с обеспечением прав человека граждан в Мирах и на Земле? Речь не получит общественного резонанса. Нечего бояться, придет-то человек сорок – считайте, частная беседа. Я согласилась выступить. По правде говоря, такие вещи всегда были мне в радость. И Джеймс, по-моему, догадался об этом.

12 ноября. А хорошо, что мои записи не разбросаны по комнате, а собраны воедино и хранятся в надежном месте.

О том, где и когда состоится мое выступление, меня предупредили менее чем за сутки. Это сделал Дэймон, встретив меня в «Виноградной Косточке».

Лекция, на мой взгляд, была не так интересна, как реакция на нее. Коммунистам старой закалки, похоже, не понравилась та часть моей речи, где я рассказывала о Мире Циолковского. Приверженцам – назовем условно – Народного Капитализма пришелся явно не по душе рассказ о системе социального неравенства Мира Девон. Среди этих «приверженцев», полагаю, было немало атеистов. Да, власть на Девоне фактически принадлежит церкви. Лично меня это не слишком тревожит. Кстати, антиклерикалом я себя не считаю. А работа есть работа. На выступлении меня почтил вниманием Уилл. Однако не сказал мне ни слова. Смотрю на них с Джеймсом и удивляюсь: кто из них кому начальник? Или они равны по своему положению в организации? Как я уже отметила, они даже не поздоровались со мной. Бенни не было в зале, его не пригласили, но мы с ним обговаривали тезисы моей речи перед лекцией. Итак, среди слушателей я обнаружила лишь три знакомых лица – Джеймса, Уилла и Дэймона. В зальчике царила весьма своеобразная атмосфера – я сделала вывод, что выступала перед лидерами, перед руководящим звеном. Мне кажется, там собралось около шестидесяти человек; ну, уж никак не сорок. Очень хотелось бы расспросить кого-нибудь о составе группы, об истинном количестве слушателей – но, как только я попыталась это сделать, вокруг меня возникла стена неприязни и отчуждения.

13 ноября. Сидящая рядом со мной на семинаре по религии женщина тихонько опустила записку мне на колени: «Делайте вид, что не узнаете меня». Ну, я и так её не узнаю – мы не знакомы. Должно быть, она присутствовала вчера вечером на моей лекции. Но я очень нервничала, выступая перед незнакомой аудиторией, и в основном разглядывала публику, сидящую в первых двух рядах.

17 ноября. Вечером ко мне в общежитие явился Уилл. Мы беседовали с ним в течение двух часов. Он держался гораздо раскованнее, нежели обычно.

Основной темой дискуссии стал вопрос о необходимости соблюдения конспирации членами организации. Уилл считал, что я могла бы наконец-то и понять те причины, что заставляют группу работать в режиме секретности. Здоровые консервативные силы есть в каждом лобби. Есть они даже в Трудовом лобби, среди тех, кто в качестве идеального либертарианца, то бишь – сторонника доктрины о Свободе Воли, видят в первую, очередь своего «рубаху-парня»: профсоюзного босса с кнутом в руке. Эта речь Уилла несколько удивила меня. В свете моих представлений об американской истории: кто как не консерваторы поддерживали доктрину о Свободе Воли? Но жизнь идет своим чередом, одни отношения развиваются, другие угасают, и термины наполняются новым содержанием, я полагаю. Джефферсон входил в историю как выдающийся либертарианец, что не мешало ему быть обыкновенным, рабовладельцем. Впрочем, куда большее раздражение вызывало у меня утверждение Уилла о том, что где-то здесь существует маленькая и чрезвычайно засекреченная террористическая группа, в прямом смысле слова занимающаяся подрывной деятельностью – тщательно спланированными, диверсионными актами и убийствами, – и деятельность этой группы тайно направляется, мол, правительством, которое и «прикрывает» террористов. Уилл не открыл мне источник информации и не привел в подтверждение сказанному никаких доказательств, за исключением, пожалуй, одного – слишком много политиков умирают неожиданно и довольно-таки молодыми. Он также обратил мое внимание на то, что ни один эксперт, инженер-электрик, не сумел до сих пор дать мало-мальски вразумительного объяснения: отчего это на прошлой неделе весь Бостон остался без света – об этом удивительном факте я слышала во вторник в «Космос-клубе». Волна заказных убийств прокатилась по Вашингтону, где правительство, в сущности, напрямую управляет средствами массовой информации. Уилл верил, что эта террористическая группа подчинена правительству, может быть – могущественному лобби, а может быть, она находится под тайным контролем ФБР и ЦРУ. Если у него и была цель – в чем-то убедить меня, то, кажется, он добился прямо противоположного результата. Если и существовала в моем воображении какая-то одна безымянная террористическая группа, то теперь их стало две.

Глава 26

На чаше весов

Когда бы все литераторы обладали Бенниной склонностью потреблять алкоголь, литература являлась бы самым легким из всех изучаемых в школах и колледжах предметов. Просто этой литературы было бы, что называется, – кот наплакал.

В среду днем мы с Бенни сидели в кафе возле дома Рассела, решив, что лучше немного переплатить за вино и печенье, но зато уж подальше убраться от «Виноградной Косточки» и от всего, что с ней связано. Вино и здесь оставляло желать лучшего, но если бы даже оно оказалось отменным, я все равно не могла бы позволить себе выпить много – вечером мне предстояло идти на семинар по менеджменту. Я выпила самое большее стакан, а Бенни прикончил все остальное меньше чем за час. Для него это было – в порядке вещей, так он расслаблялся.

Сейчас он находился в одном из своих странных полушизофренических состояний, когда спиртное на него практически не действовало. Он прихлебывал вино, словно чай. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как его работы появились на выставке в Вашингтоне. От тех денег, что заплатили Аронсу владельцы галереи, у него оставалось ещё около половины.

Он сделал знак официанту, заказывая еще.

– Но ты представляешь? Это сработает любой идиот, у которого достаточно крепкая рука, а под этой рукой найдется чертежная доска, – сказал Аронс.

– Да ладно тебе, Бенни, – возразила я. – Мне не сработать. А что касается руки, так она у меня покрепче. За этим столиком, сегодня по крайней мере.

– Не-а.

Он положил свою руку передо мной, ладонью вниз. И прежде чем я сообразила, что ответить, из-под ладони выплыла пятидолларовая купюра. Он покатал её в пальцах, перевернул ладонь, подбросил купюру, щелкнув пальцами и поймал.

– Силой не хочешь помериться? – повернулся ко мне Аронс.

– Если честно, мне скоро на занятия. Так что я тебя здесь оставлю. Допьешься до того, что кто-нибудь из этих типов поволочет тебя домой. – Я оглядела зал кафе. – Типов или шлюх.

Мы находились в двух кварталах от Бродвея. Публика в кафе была весьма специфическая, куда ни глянь – ярко-раскрашенное трепло неопределенного пола в окружении свиты с довольно-таки определенными запросами.

– Может, и придется кому-нибудь заплатить, – кивнул Бенни.

– Что? – изумилась я.

– Заплатить, звездунья, заплатить. Чтоб до дома довел, – сказал Бенни. – Кое-кто из этих ещё способен оказать вам услугу за деньги.

– Тыл есть? Тогда дерзай, – разозлилась я. – Пока не выдуешь литра четыре. И не надоедает, а, Бенни?

Я ожидала, что сейчас он выдаст нечто нецензурное насчет вина и шлюх. Вместо этого он снова кивнул и пробормотал тихонько:

– Сегодня мне звонили из галереи. Просят ещё двенадцать работ.

Это было вдвое больше, чем у него купили в октябре.

– Замечательно… – начала я.

– Когда я отказался, – оборвал меня Аронс, – они предложили мне, что сбросят комиссионные до пятнадцати процентов.

– И ты все равно отказался?

Официант принес вино. Бенни дотронулся до бутылки, но наливать вино в стакан не стал.

– Искусство там и не ночевало, – сказал он. Насколько я могла понять, он говорил чистую правду. Что он писал-рисовал? Маленькие вещицы, так, чтобы оживить чей-нибудь интерьер. Одна из его картинок висела у меня в комнате.

– Лучше работать приходящей няней? – спросила я.

– О, приходящей няней! – воскликнул он. – Конечно, много свободного времени, я могу читать. Кроме того, я умею ладить с детьми.

– С карандашом и кистью ты тоже умеешь ладить, – сказала я. – Сколько времени потребовалось бы тебе, чтобы сделать дюжину картинок?

– Дня два. Три. Если совсем разленюсь – неделю.

– Неделя труда, и ты обеспечен деньгами на три месяца! И ты отказываешься? Да ты лунатик…

Он засмеялся, разлил вино по стаканам.

– Ты хоть пригуби, – попросил он и добавил: – Должно быть, и Джеймс в восторге от моих творческих успехов.

– Нельзя так просто посылать ко всем чертям то, что просто плывет к тебе в руки. Глядите, какая примадонна у нас объявилась! Тебе же нужны деньги, – заметила я.

– Нет, – возразил он, – прежде всего мне нужно самоуважение.

– Что дурного в том, что ты немного потрудишься не головой, а руками? – спросила я.

– Ничего дурного. – Он залпом выпил полстакана и долил вино в стакан. – Я рисую и без заказов. Вот пойду, как обычно, в парк, расставлю свои картинки на скамеечке, буду продавать их прохожим. Может, и надую кого-нибудь.

– Получив за картон в лучшем случае десятую часть того, что тебе платит галерея, – вздохнула я.

– О, намного, меньше, чем десятую часть, – поправил меня Бенни. – Но послушай… Ты бы это видела! Они отгрохали афишу с моим портретом; у меня на нем такой глубокомысленный взгляд – закачаешься. А рядом – моя биография, нечто изысканно-путаное, но восхваляющее до небес молодого поэта – никто и не считает мои рисунки за искусство, даже за поделки молодого ремесленника они не идут. Но их раскупают. Раскупают как нечто курьезное, может, как выдумки изобретателя. Кто? Люди, которые легко, словно пригоршню бобов, готовы в любую минуту выбросить на ветер пару тысяч долларов. Просто так…

– Вот именно! – воскликнула я. – Они могут себе это позволить. Если уж им приспичило швырять деньги на ветер, отчего бы этому ветру не дуть в твою сторону?

Бенни покачал указательным пальцем у меня перед носом:

– Это звучит не по-коммунистически.

– Да я и не коммунистка, – возмутилась я.

– Извини. – Он сделал глоток из стакана. – Ты живешь в государстве…

– В Мире.

– Ты живешь во Вселенной, где есть такое государство – твой Мир, и этому государству принадлежит все, что есть там у вас ценного, и оно дает тебе жилье и кормит, взяв тебя на довольствие, и одаривает такими пустячками, как поездка на учебу на Землю, если кому-то кажется, что тебе не мешало бы подучиться в земном университете. Прости, но для меня это – претворенный в жизнь принцип: «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям».

Я попыталась говорить спокойным, ровным голосом:

– Одно дело коммунизм – как общечеловеческий идеал. Другое – марксизм. Да и нет на орбите никакого коммунизма. Кроме того, Маркс не мог предвидеть, что в космосе возникнет поселение с самостоятельной экономикой.

– Все правильно, Марианна. – Он взял мои руки в свои теплые ладони. – Но когда мы видим нечто, потребляющее овес и выдающее в качестве отходов дерьмо, и ты при этом утверждаешь, что это не лошадь, а «бьюик», я согласен – пусть оно называется «бьюиком». От перемены названия суть явления не меняется.

Я с трудом подавила в себе желание вылить вино Бенни на штаны.

– Ты у нас поэт, – сказала я. – Витаешь в облаках – витай на здоровье. Но сделай милость, не снисходи до меня, грешной, со своими заумствованиями.

– Это ты снизошла до меня, – сказал Аронс.

– Ты всерьез так думаешь? Сожалею, – вздохнула я. – По-моему, у тебя каша в голове.

– Вот сейчас ты близка к истине. – Бенни оставил в покое мои руки, допил вино из стакана и откинулся на спинку стула. Судя по его спокойному, задумчивому взгляду, он собирался с мыслями. – Да, каша в голове! Но отчего? Каждый, кто видит мир таким, каков он есть, повсюду видит хаос. А искусство – это способ, это попытка хоть как-то, на время, упорядочить хаос. Способ, конечно, несовершенный, поэтому-то искусство и вечно. Каждый, кто берется творить, не испытывая в душе чувство растерянности, смятения, – проходимец в искусстве.

– По отношению ко многим – в высшей степени несправедливо, – сказала я.

– Ничего не имею против дилетантов, – скороговоркой объяснил Бенни. – Их увлечение – самолечение, и оно им обходится дешевле, чем лечение у психотерапевта. Но когда метры уверяют, что им известно, что собой представляет Человек и в каких отношениях он находится с Мирозданием, это не что иное, как обман, поденщина на потребу публике. Пропаганда ложных ценностей.

Дабы заткнуть ему рот, я наполнила его стакан вином.

– Даже если это и правда, какое отношение все это имеет к твоему рисованию? Оно имело бы отношение к твоей литературе, когда бы ты выпендривался, перегружая, к примеру, стихи аллитерациями, чтобы поднять их коммерческую или не знаю уж какую иную стоимость. Но ты вот здесь только что сам меня уверял, что не относишься к своим картинкам серьезно, – вполне логично развивала я мысль. – Здесь-то ты – дилетант!

– Именно так. Я рисую от скуки или чтобы расслабиться, и мне нет дела, что станет с моими картинками потом. Мне нравится дарить их друзьям, – сказал Бенни. – Мне приятно отдавать их прохожим за мизерную цену. Иногда хватает на ужин, иногда это – квартплата за пару дней. Галерея же собирается фактически оплачивать все мои счета, мою жизнь.

– Ну и что в этом плохого? – спросила я. – У тебя будет легкая жизнь!

– Ладно. Ты любишь давить на людей. Ты умеешь их дожимать. Почему бы тебе самой, однако, не одеться повульгарней и не присоединиться к тем дамам, что посиживают в баре в юбках с разрезами до пупа? Ночь в неделю – и ты вернешься в Ново-Йорк с суммой, в два раза превышающей ту, с которой ты ступила на Землю.

Я схватилась за край стола. Я набрала полные легкие воздуха.

– Но ты не продаешь свои ноги, – мягко сказал Бенни. – Ты даришь их друзьям. И тебе доставляет удовольствие, когда ты видишь, что друзья оценивают твои дары по достоинству.

Прежде чем я успела решить, не пора ли поставить наглеца на место – никакой другой аналогии, кроме секса, он, конечно, провести не мог, – я услышала, что в соседней с нами кабинке кто-то наливает пиво или вино, и оглянулась. Там сидел Хокинс. Я помахала ему рукой.

– Веди себя как ни в чем не бывало, – посоветовала я Аронсу. – Здесь сотрудник ФБР. Тот, о котором я тебе как-то говорила.

– Боже! – занервничал Аронс. – Есть в этом заведении служебный выход?

– Не будь идиотом, – зашипела я на Бенни.

– Никакого идиотизма, – обиделся Бенни. – Естественно прогрессирующая шизофрения. Ты что, на все сто процентов уверена в том, что за нами и здесь не приглядывают?

– Ты думаешь, у них на службе столько народу, что они к каждому столику каждой забегаловки готовы приставить по офицеру ФБР? – спросила я. – Но даже если и так. Что подозрительного в том, что Джефф по пути на занятия заглянул в кафе?

– А ему не покажется подозрительным, что мы тут сидим? – прошептал Аронс.

– Говори громко, четко. Нам с тобой не о чем шушукаться, – приказала я.

Он откашлялся.

– Но отчего у меня ощущение, что на моем горле затягивается петля? – спросил он.

– Нервы на взводе, – сказала я. – А теперь заткнись.

Прежде чем войти к нам в кабинку, Джефф сделал остановку у стойки бара, прихватил с собой вино. Несмотря на всю свою внешнюю, а может, и внутреннюю холодность, он держался с людьми неизменно вежливо, тактично. Вот и сейчас Джефф не изменил себе.

Я предложила Хокинсу стул, представила мужчин друг другу.

– Никогда прежде не встречался с поэтом, – сказал Хокинс. – Что вами опубликовано?

Он сразу взял верный тон, задал правильный вопрос. Обычно люди спрашивали: «Вами что-нибудь опубликовано?», и Бенни, когда бы он хотел уклониться от разговора, мог ответить: «Нет. Я пишу в стол. Просто мне нравится называть себя поэтом».

Бенни перечислил Джеффу названия своих книг.

– Последнее время я мало пишу. Какие-то строки приходят на ум, я их не записываю. И приходят другие.

Хокинс кивнул:

– Поэт. Пожалуй, я вам не завидую. Должно быть, ваш образ жизни сильно отличается от того, который ведут остальные.

– Он куда ближе к норме, к обыденности, чем ваш. По крайней мере, в том смысле, что поэтов не убивают на дежурстве, – ответил Бенни.

Хокинс улыбнулся:

– О, тут мы могли бы поспорить. Мне кажется, среди поэтов очень много тех, кто покончил жизнь самоубийством. Смертность высока, не так ли?

– Вы положили меня на обе лопатки, – сказал Бенни. – Туше. Да, если взглянуть с этой точки зрения, у нас немало общего. Издержки профессии.

– На самом же деле я нечасто попадаю в ситуации, когда мне угрожает опасность. Моя работа в основном заключается в ходьбе пешком и сидении за письменным столом над бумагами. Драки, угрозы… С этим мы сталкиваемся нередко, но все это не очень серьезно. За последние четыре года я был вынужден применить оружие лишь однажды.

– Ну и работенка, – протянула я. – Безопаснее, чем ездить в подземке.

– Вы стреляли в ответ? – спросил Бенни. Хокинс кивнул. – Убили? – Хокинс снова кивнул. – Не представляю, как бы я жил после этого, – сказал Бенни.

– Дело вовсе не в том, что вас обучили стрелять по убегающей мишени. Это чистый рефлекс, – сказал Хокинс. – И система подготовки офицеров ФБР тут ни при чем.

Над его бровью обозначилась морщинка. Джефф плеснул себе полстакана вина.

– Я вышел на один товарный склад, где делались большие дела, и следил за ним часами, имея, естественно, для этого все основания. В ту ночь на складе объявился вор. Двор был ярко освещен. Я стоял за горой пустой бутылочной тары, и вдруг рядом, в трех метрах от меня, возник человек. В руке он держал направленный на меня пистолет. Если б у него была секунда для того, чтобы прицелиться, он, без всякого сомнения, уложил бы меня наповал. Но вместо этого он принялся лихорадочно палить в мою сторону и сделал пять выстрелов, дважды ранив меня, прежде чем я успел вытащить оружие из кобуры и открыть огонь на поражение.

– А у вас-то было время прицелиться? – спросил Бенни.

– Мне-то зачем? С трех метров. Из табельного оружия.

– Ты был серьезно ранен, Джефф? – спросила я.!

– По мнению экспертов – да, – ответил Хокинс. – Ранения в грудь и в живот. Но я не потерял сознания до тех пор, пока не добрался до телефона и не позвонил в «Скорую помощь». По дороге в больницу у меня дважды останавливалось сердце. Но когда меня наконец довезли… короче, опасность миновала. Ты ведь знаешь, Марианна, какие наши врачи мастера вытаскивать нас из такого рода передряг.

– Знаю, они мастера, – сказала я, пытаясь угадать, что кроется за его беспристрастным тоном.

– Тогда-то я и решил заняться учебой и оставить «полевую» службу. С тех пор прошло четырнадцать месяцев, – сообщил нам Джефф.

– Не думаю, что врачи так же рьяно боролись за жизнь того вора, как за вашу жизнь, – сказал Бенни.

– Они совсем не боролись, они отвезли его труп в морг, – кивнул Джефф. – Мои слова могут показаться вам словами бесчувственного человека, но что поделаешь? Ученые творят чудеса, но все же они ещё не знают, как из яичницы сделать сырые яйца.

Я содрогнулась.

– А нельзя ли…

– Тебя это не выводит из себя? – повернулся ко мне Аронс.

– А может вывести? – Хокинс с наслаждением потягивал вино, поглядывая на Бенни поверх ободка стакана. Бенни умолк, и Хокинс счел нужным добавить: – Понимаю, тот человек не родился вором. И не собирался им становиться. Понимаю, у него не было возможности годами учиться в спецшколе искусству, как убивать сотрудников ФБР. Знаю, существует целый клубок причин, связанных с социальным расслоением общества, который толкает людей на скользкий путь. Вдобавок от парня отвернулась удача, все это и привело его на товарный склад. То, что воришка увидел меня первым, – игра судьбы, рулетка, слепой случай. Если бы я первым заметил его, я бы отступил в тень, заснял бы парня на пленку, позволил ему завершить работу и отпустил бы с Богом. Я ведь охотился за дичью покрупнее! Когда он нажимал на спусковой крючок, он фактически совершал акт самоубийства. Если вы пытаетесь найти какую-то нравственную подоплеку инцидента, то её или нет, или вся она лежит на поверхности, там, на свету, во дворе склада.

– Я так понимаю: вы полагаете, что нет никакой вашей вины в его смерти, – усмехнулся Бенни.

– Лично моей – нет, и лично его – тоже нет, – сказал Джефф. – Я только тот человек, каким стал. И он был лишь тем, кем был. И если вы проиграете эту сцену ещё тысячу раз, то тысячу раз убедитесь – там было лишь два варианта развязки. Все зависело от того, сумел бы он убить меня до того, как я выхватил оружие из кобуры. – Джефф взглянул на меня. – С моей стороны вины нет. Он дважды попал в меня прежде чем я нажал на спусковой крючок. Хотел бы я видеть такого святого, который при подобных обстоятельствах не выстрелил бы в ответ.

Бенни налил себе вина. Его речь стала быстрой; обычно это случалось, когда разговор захватывал Аронса.

– Мне понятен ход ваших логических рассуждений, – заявил Аронс. – Не думаю, однако, что мы под одним и тем же углом оцениваем происшедшее. Поинтересовались ли вы, например, тем, что за семья была у этого человека?

– А про мою семью не хотите услышать? – спросил Хокинс, – С моей мачехой случился нервный припадок. Одна из моих сестер по клану поклялась, что до тех пор, пока я не уйду из ФБР, она не скажет мне ни слова. Никогда. И не говорит. А была ли у него семья… мне не известно. Я полицейский, а не профсоюз и не служащий из отдела соцобеспечения. – Джефф жестом указал на нож, висящий на поясе Бенни. – У вас нет разрешения на ношение оружия. А нож вы носите. Означает ли это, что вы намерены убивать?

– Я не стремлюсь убивать, – пояснил Аронс. – Это на случай, если кто-нибудь посягнет на мою жизнь. Прежде я никогда не носил нож. Не носил до тех пор, пока два года тому назад мне не проломили череп. В основном же оружие для того, чтобы отпугнуть потенциального нападающего.

Хокинс тихонько засмеялся.

– Но где гарантия того, что в следующий раз вы не устремитесь с этим ножом на вашего потенциального обидчика?

– В принципе эту возможность я допускаю. Но вообще-то я уверен в себе.

Не допускал! Совсем недавно не допускал! По крайней мере, пытался меня в этом убедить. Я чуть было не напомнила Аронсу его слова, но сдержалась.

– Тебе бы тоже не мешало носить с собой нож, – посоветовал мне Джефф. – Хотя бы для вида – помогает. А ты ведь фехтуешь уже достаточно прилично для того, чтобы защитить себя в случае необходимости.

– У меня всегда при себе, в сумке, газовый баллончик, – ответила я. Я приобрела его после того, как на меня напал маньяк. – Но, быть может, мы поговорим о чем-нибудь более приятном?

Я постаралась направить беседу в иное русло, и очень скоро мы заговорили на политические темы. Бенни вел себя весьма сдержанно, хотя и очень чутко реагировал на все наши с Джеффом высказывания, а Джефф был настроен очень критически по отношению к правительству, и в его голосе звучала нескрываемая горечь.

Через полчаса мы с Хокинсом отправились на занятия, а Бенни остался в кафе допивать свое вино. После прокуренной атмосферы кафе морозный воздух показался мне просто изумительным. Над мостовой, над потоком машин кружили редкие снежинки.

– Ты всегда настроен так радикально, когда снимаешь форму? – спросила я у полицейского.

На нем был плащ с капюшоном. Я заметила, как дрогнула грубая ткань, когда Джефф пожал плечами.

– Ну, я, наверное, слегка переборщил. Хотел, чтоб Аронс чувствовал себя посвободнее. А что касается Бюро… у нас мало интересуются политическими взглядами сотрудников, пока эти взгляды проявляются лишь на уровне симпатий к той или иной партии, к какому-то движению. Другое дело – я не имею права присоединиться к какой-либо политической группировке. Даже к лобби.

– Даже к лобби? Как же ты голосуешь? – спросила я.

– А ты не знаешь? – Хокинс с удивлением посмотрел на меня. – А никак. Мы не имеем права. Полицейские и военные не принимают участия в голосовании. Исключение – референдумы по каким-то локальным или иным вопросам, не касающимся политики. Впрочем, военные не участвуют и в них.

– Как же так?

– Это, собственно, не закон. Это отлаженный механизм. Если ты не принадлежишь к какому-либо лобби, ты не можешь, используя бюллетень, высказывать свое «за» или «против» по общегосударственным вопросам. Но я – коренной житель города Нью-Йорка, и у меня есть возможность решать вопросы, касающиеся, например, уборки мусора в Нью-Йорке… А солдат не является постоянным жителем города или штата, в которых он служит, вне зависимости от того, как долго он там живет. Все, что ему позволено, – написать свое мнение по той или иной проблеме при заполнении ежегодного бланка переписи населения. И все. Это несправедливо, но логика – для чего запущен такой механизм – абсолютно ясна.

Так как я не сказала ни слова в ответ, Джефф продолжил свою мысль:

– После Революции люди, пришедшие к власти, были весьма признательны тем силам, что вознесли их наверх. Признательны, но не более того. И те из лидеров, что оказались достаточно смекалисты, должны были как-то застраховать себя от неожиданностей, чтобы при любом раскладе сохранить за собой руководящие кресла. А партия Народного Капитализма, ещё до Второй Революции, опиралась, как ты знаешь, на простых людей, на самые широкие слои, то есть на средний класс.

Кое-что и я помнила из истории.

– Инфляция поставила средний класс примерно в те же условия, что и богатые слои населения, – сказала я. – Но в период инфляции огромные состояния обесцениваются куда в большей степени, нежели мелкие.

– Правильно, – _ похвалил меня Джефф. – А кто составляет основу вооруженных сил и полиции? Тот же средний класс, выходцы из него. Командиры могут принадлежать к высшим слоям, но что стоят их приказы, когда сержанты и рядовые отказываются эти приказы исполнять?

Мы шли по узкому тротуару Десятой авеню.

– Вот и разразилась эта «короткая» война. Все речи высоколобых риторов пошли побоку, когда выяснилось, что все оружие сосредоточено в руках у Ковальского, причем ещё задолго до четырнадцатого сентября. А когда солдаты и офицеры присоединились ко Всеобщей забастовке трудящихся, дело было кончено, – пояснил мне Джефф. – И уже не играло роли – продержится ли Вашингтон ещё месяц или падет сразу.

– А потом лоббисты пожелали обезопасить себя от подобных повторений истории, – догадалась я. – Все верно, я понимаю. – Джефф тронул меня за локоть, и мы побрели по тротуару под руку. – Дабы подстраховаться, они лишили военных избирательных прав. Непонятно только, как после всего этого им удалось выйти сухими из воды? – спросила я.

– Тебе следует получше познакомиться с историей первых нескольких месяцев после Революции, – посоветовал Хокинс. – Тогда поймешь. Смотри под ноги, лед.

Мы подались вправо и ступили на проезжую часть; я проскользила по льду полметра, но Джефф подхватил меня, и мне удалось удержать равновесие.

– Во всяком случае, то было смутное время, – произнес Хокинс. – Они действовали потихоньку, полегоньку, шажок за шажком. Их шаги казались вполне логичными, а поступки – безвредными для народа. Не забудем и то, что лоббистская система не явилась миру в одночасье из головы Ковальского. К тому же на несколько месяцев в стране было введено военное положение, а потом в течение нескольких лет в ней царил хаос, беспросветный хаос. Поначалу дело выглядело так, словно новые власти решили сразу же зарекомендовать себя в качестве неутомимых борцов за гражданские свободы населения – стараясь ослабить влияние силовых структур на общество, они лишили армию и полицию права объединяться в профсоюзы, заниматься политикой, влиять на ход избирательных кампаний. На все это была наброшена дымовая завеса пропаганды – закон предоставлял военным и полицейским ряд привилегий перед другими социальными группами. То же касалось, как ты понимаешь, и секретных служб. И вот когда дым рассеялся, мы оказались одной из самых привилегированных социальных групп, которой, однако, не нашлось подходящего места в механизме избирательной системы.

Мы зашли в Рассел-Хауз, тут было тепло и светло. В вестибюле мы остановились, чтобы стряхнуть снег с одежды.

– Но вы по-прежнему держите в руках оружие, – заметила я Хокинсу.

Джефф улыбнулся и приложил палец к губам.

Глава 27

Дневник экс-шпионки

4 декабря. Какая наглость! Кто-то сегодня отпер ключом дверь моей комнаты, проник в неё и оставил у меня на столе А записку: «Встреча с нами в восемь вечера, во вторник, в том же месте, сообщи Б.».

Нервы совсем разболтались. До конца четверти остается всего десять дней. Впереди куча зачетов и экзаменов, а тут ещё эта напасть! С меня довольно.

5 декабря. Обедала вместе с Бенни. Сказала ему, что мне осточертели и Джеймс, и его деятели. Выхожу из игры.

А Бенни по уши влип в это дерьмо, чтобы раскланяться с ними и податься прочь. Не только из-за писем. Есть что-то ещё похлестче, о чем он не может мне рассказать.

Он поделился со мной тем, что собрался было наведаться в ФБР и выложить им все, что знает. Но сомневается, достаточно ли ценна его информация, стоит ли игра свеч, А риск велик, особенно если наша версия о гибели Кэтрин верна. Естественно, ни о чем таком, пока мы сидели в ресторане, он и словом не обмолвился. Разговорился позже, когда мы гуляли в парке.

Он сказал мне: если дела будут складываться совсем паршиво, на этот случай у него на примете есть один друг, а у друга есть небольшая ферма в Южной Каролине, где Аронс может спрятаться. Сбреет бороду, обзаведется новыми документами и – вперед. Я посоветовала Бенни не тянуть и отправляться в Южную Каролину прямо сейчас. Я думаю, они способны на все.

6 декабря. Встреча прошла спокойно. Я последовала совету Бенни – не давать воли эмоциям и попыталась не выказывать своих чувств. Ни ярости, ни страха. Очень разумно: четверть вот-вот закончится. Перед тем как приступить к работе над диссертацией, я отправлюсь в путешествие по Европе. Это путешествие продлится два месяца. За это время надеюсь определить, что в моей программе на вторую половину года станет приоритетным, а что отойдет на второй план.

Во время третьей четверти я буду постоянно уезжать из Нью-Йорка. Мне предстоят поездки по городам и штатам Америки; Джеймса это не обескуражило. И – никаких подозрений.

7 декабря. По всей видимости, мне не следует хранить этот, написанный на папиросной бумаге дневничок вместе с другими моими вещами. Если они проникают ко мне в комнату, то сумеют открыть и запирающийся ящичек, куда я прячу все наиболее ценное. Взять его с собой в поездку, с багажом, я не могу – нам придется пересечь добрую дюжину границ. Намеревалась попросить Бенни позаботиться о дневничке, но передумала – у Бенни и так хватает хлопот. Спрячу дневник в библиотеке, где у них лежат подшивки старых журналов. Там, где лежат номера журнала «Тайм», выпущенные за сто лет до моего рождения.

Глава 28

Поднимайся и – в путь!

Поразительно, но Бенни продемонстрировал мне, что и он обладает здравым смыслом.

Я сдала свою последнюю курсовую, посвященную эволюции девонитов – тех, что остались на Земле, и тех, что переселились на орбиту. Теперь мне предстояло заняться очень серьезным делом – в течение нескольких дней наслаждаться Нью-Йорком. Я зашла к Бенни.

Он закончил работу над курсовыми немного раньше меня. Как только я переступила порог его комнаты, я удивилась, и надо признать – это было приятное удивление; передо мной предстала следующая картина.

Этюдник был раскрыт. Несколько картин Аронса, упакованных и вполне готовых к отправке в Вашингтон, стояли на стеллаже. На чертежной доске лежал лист, на котором Аронс начал рисовать тушью старинное Флатирон-Билдинг. Эскизы и фото висели над столом, приколотые кнопками к стене.

Я поздравила Бенни с тем, что он взялся за ум, и в ответ Бенни промямлил пару фраз о том, что совет мой совсем недурен и оказался-де весьма кстати. Вот Аронс и поставил дело на конвейер. Прямой, откровенный разговор в квартирке Аронса был невозможен – мы помнили, что она прослушивается либо Джеймсом и Уиллом, либо сотрудниками ФБР, либо владельцем дома.

На улице дул шквальный ветер. Мы торопились к подземке, и Бенни объяснял мне на ходу:

– Надеяться на то, что слежка за мной снята, – все равно что играть с огнем. Поэтому покупать билет до Южной Каролины нельзя. Значит, надо смирить гордыню, расстаться с привычным, изменить облик. Спасая шкуру.

– Твой план? – спросила я.

– Их несколько. Оставлю все свои вещи в квартире. Возьму лишь портфель, доеду на подземке до Пенна, а оттуда рвану на экспрессе в Лос-Анджелес. Оттуда переберусь в Лас-Вегас, через Денвер. Если подгадать с пересадками, на весь путь уйдет менее двух часов. В Лас-Вегасе я смогу обзавестись фальшивыми документами за десять-двенадцать тысяч долларов. Метрика, аттестат, справки с предыдущих мест работы и из бюро по найму – соответствующая информация будет внесена в компьютеры штата.

Я уже слышала о подобном «сервисе». В Соединенных Штатах – тысячи мертвых душ. Жив ты или мертв – все равно, лишь бы был при деньгах; и в Неваде тебе живо выправят новые документы.

– Конечно, отпечатки пальцев подделать невозможно, – продолжал Бенни. – Но я и не собираюсь впоследствии нарушать закон. И не собираюсь воспользоваться чьими-то подлинными документами, в довесок к которым люди приобретают «родственников». Хотя все это практически не играло бы никакой роли в том месте, куда я отправляюсь.

– Говоришь так, словно уже точно решил, когда и куда едешь, – сказала я.

– Похоже на то. – Он обнял меня. – Хотя, черт… Я должен быть внесен в список студентов на следующую четверть… Это отведет подозрение. Но, вероятно, придется пропустить месяц или около того.

– Так, значит, и книги свои оставляешь? – спросила я.

Он кивнул:

– Все оставляю. Самые редкие отошлю по почте. По две-три книги в неделю. Не приведи Господь, они засекут, что я собираю манатки.

– Ты приедешь в Нью-Йорк к моему возвращению?

– Вероятно. – Мы секретничали у входа в подземку. – Не пытайся звонить или писать. Но если захочешь приехать ко мне, вот адрес моего друга: его ферма – на Рут 5, Ланкастер-Миллс. Это в десяти километрах от города. Его фамилия Перкинс. Но убедись, что за тобой нет хвоста. А я оторвусь от них, и с концами…

– Рут 5, Ланкастер-Миллс, – повторила я. – Перкинс. Я буду в тех краях на практике. Одна из наших запланированных поездок – в Новый Орлеан. Я могу незаметно покинуть группу на пересадке в Атланте, на обратном пути в Нью-Йорк.

– Отлично. А теперь не зайти ли нам в музей? – спросил Бенни.

– Как будто мы туристы, – ответила я.

Мы зашли в музеи современного искусства, там экспонировались работы модных, по нынешним временам, американских художников. Бенни оценил их картины достаточно высоко, а меня большинство из «произведений» оставило равнодушной. Небрежные наброски типа «шаляй-валяй», отпечатки вымазанных в краске ладоней и пальцев, всевозможные кляксы и пятна, детские каракули… Нет, что бы ни взял – живопись ли, графику ли, музыку ли, – мне ближе другое искусство. Искусство «неправильного» столетия.

А дома меня ждало тревожное письмо Дэниела:

«Дорогая Марианна!

Наверное, я покажусь тебе эгоистом, и все же осмелюсь просить тебя прервать учебу на планете. Поезжай в Кейп, на космодром, пока ещё не прервано сообщение между Землей и орбитой, пока ещё ты можешь вылететь домой. Маленькая, но весьма влиятельная группа твоих соотечественников настаивает, чтобы Координаторы «закусили удила» – Мирам, мол, следует прекратить обслуживание шаттлов до тех пор, пока кроты не возьмутся за ум.

Ситуация очень сложная. Ты знаешь, как складывается наш торговый баланс с Землей. Мы получаем значительную прибыль от туризма, а туристы прилетают на орбиту только с Земли. Больше неоткуда. Вернее, они прилетали, пока между Мирами и планетой существовали нормальные отношения. Теперь же ни принять гостей, ни гарантировать им отправку регулярными рейсами мы не можем.

Бесспорно: те кроты, что могут позволить себе проводить отпуска на орбите, представляют самую могущественную, самую влиятельную часть населения Земли. Вопрос в том – если мы разведем мосты, окажут ли они давление на правительство США, заставляя его идти на уступки Мирам, или реакция будет иной и они рассерженно скажут нам: «Вот и варитесь в собственном соку!»? Полагаю, пройдет второй вариант. А я уж знаю кротов так, как, пожалуй, никто их тут не знает.

Один из факторов, который побуждает Координаторов занимать выжидательную позицию, это то, что ты и вместе с тобой ещё тысяча граждан Миров окажутся отрезанными от орбиты. Думаю, что в действительности наших граждан на планете около восьмисот человек. Тут повсюду муссируется идея бойкота. Кто-то полагает, что он продлится лет пять, другие думают: а почему не двадцать? Прекратятся все энергопоставки на космические корабли, как, впрочем, прекратится и всякое их обслуживание, включая разгрузку и доставку груза. Ситуация с водой не ясна, но подсчитано, что пять лет мы вполне продержимся и без импортной воды. Тут особых осложнений не предвидится.

В любом случае разногласия должны быть разрешены на референдуме, который состоится в следующее воскресенье. Я почти уверен – ничего хорошего из этого не выйдет. И ответ будет отрицательным. Правда, побочно выявится, как политика Ново-Йорка, направленная против Земли, сказывается на отношениях Ново-Йорка с другими Мирами. Уже сейчас можно утверждать, что реакция Миров будет негативной, ибо многие туристические маршруты Земля – Миры проходят через космодром Ново-Йорка. Девониты, наверное, объявят нам войну и с превеликим удовольствием побегут убивать ново-йоркцев. Пусть даже последствия референдума не выйдут из берегов политического русла, я буду голосовать за продолжение переговоров с Землей. Мысль о том, что ты надолго застрянешь на планете, а я буду торчать здесь без тебя – невыносима для меня.

Много лет назад я читал рассказ об одной шведской супружеской чете. У мужа были серьезные проблемы со здоровьем, астма или что-то в этом роде. И вот супружеская пара, дабы мужу стало полегче, отправилась высоко в горы. Когда они забрались туда, выяснилось, что сердцу жены разреженный воздух высокогорья противопоказан. И женщина спустилась в долину. И до конца жизни они глядели друг на друга в телескопы, махали друг другу руками. Жуткие мысли лезут в голову. Джон тебя целует. Мы с ним все время говорим о тебе и очень-очень ждем твоих писем. Страшно скучаю по тебе.

Люблю,

Дэн».

Я снова ощутила сильное желание как можно быстрее убраться с Земли на орбиту. Главное – Бенни не был в состоянии заменить мне Дэниела, да и Джона тоже. Во-вторых, я никоим образом не хотела быть замешана в заговорах Джеймса и понимала, что можно, конечно, удрать от него на другой конец Земли, но куда лучше – на орбиту, за сорок тысяч километров от интриг и страхов. В-третьих, меня очень беспокоило, что сообщение между Землей и Мирами может прерваться в любой момент и надолго.

После ужина я посмотрела в «Космос-клубе» программу новостей, транслируемую из Миров, послушала доводы той стороны. Я оказалась здесь единственным человеком, кто уже был в курсе дела. Здесь, но не на всей Земле, естественно. Барби Родес созвонилась с представителями ново-йоркской корпорации в Кейпе и выяснила: сообщение между Кейпом и Ново-Йорком временно, пока до следующего воскресенья, прекращено. Оставлены лишь спецрейсы.

– Поеду-ка я на космодром да подожду, – сказала Клэр Освальд. – Что-то мне не улыбается сидеть тут в заложниках.

Некоторые из нас обсуждали варианты договора между Мирами и США. Председатель Совета клуба Ян Карлсон покачал головой и выдал:

– Все это лишь отговорки, болтовня, насчет недели, насчет «временно». Затем они отменят это свое решение и ознакомят нас с новым – ещё на одну неделю. – Ян Карлсон понизил голос: – Референдум не состоится. По крайней мере, сейчас. Отказ обслуживать их шаттлы – пока наше единственное оружие против них. Похоже, все это будет тянуться месяц, год…

У меня было такое чувство, между прочим, весьма неприятное, что все это я уже когда-то слышала: «Они! Мы!» Стоит ли выбираться из одного болота, чтоб увязнуть в другом? «Антиземные» настроения всегда преобладали на вечерах в «Космос-клубе», но сквозь пафос всегда сквозили нотки юродства и самоуничижения. Что же нового нынче? Солидарность моих соплеменников с Отечеством крепчала. Они явно испытывали потребность теснее сплотить свои ряды. Они смыкали их вокруг меня под старым боевым знаменем: «МЫ ПРОТИВ НИХ!»

– По мне, так пусть они вообще к нам не летают, – сказала Шёрил Девон. – Терпеть их не могу. Но давайте посмотрим на проблему под другим углом. Что, вы думаете, сделают Соединенные Штаты, когда до них дойдет информация о референдуме? Зааплодируют нам?

– Они не осмелятся закрыть Кейп, – сказала я. – Кейп – не территория США. Фактически это будет означать объявление войны.

– А им и не нужно закрывать его, – произнес Ян. – Достаточно издать закон, запрещающий туристические поездки граждан США в Миры.

– Они повернут наше же оружие против нас, – добавила Клэр. – И вопрос будет снят с повестки дня, причем именно тогда, когда большая часть населения Миров – однозначно за туризм землян на орбите.

– Но это противоречие «Новому Биллю о Правах», – возразил кто-то. – Статья шестая. Свобода передвижения.

Я-то знала, что человек ошибается.

– Увы, – вздохнула я. – Дословно в этой статье говорится «штат или иностранное государство». А Ново-Йорк не то и не другое, по крайней мере так они и заявят.

Этот вопрос мы обсуждали на семинаре по лоббизму. Никто, правда, не обкатывал этот камешек в суде, поскольку пока ещё никому не было запрещено летать на орбиту.

– А вообще-то дела складываются плохо, – согласилась я. – США, как записной правозащитник, уже подняли грандиозный шум по поводу того, как в Мирах ущемляются права путешественников – граждан самых разных государств планеты.

Клэр вскочила с места. Лицо её побледнело.

– Они обвинили нас, что мы ввели скрытый закон о приостановке конституционных гарантий. И направлен он – против землян.

– В качестве временной меры, действующей в условиях чрезвычайного положения, – добавил Ян.

Вдруг где-то рядом раздалось хихиканье. Это в зале появился доктор By, седоголовый профессор с Учудена. Профессор прикрывал ладошкой растягивающийся в улыбке рот.

– Ради Бога, простите, – ухмылялся он. – Но вас нельзя назвать реалистами. И очень уж далеко вам до Макиавелли! Должно быть, вы представляете себе, когда начались все эти разговоры? Неделю назад? Месяц назад? А где? В Тайном Совете Ново-Йорка? Но вопрос до сих пор не вынесен на референдум. И почему? Давление небольшой, но очень влиятельной группы. То, что пишет вам ваш друг, О’Хара, это только надводная часть айсберга. А в этой игре не сыгран ещё даже первый тайм. О чем лобби в США обязаны прекрасно знать.

– Имеете в виду, что за всем этим кроется тщательно разработанный план? – спросила я.

– Просто-напросто Тайный Совет и Координаторы рассчитали, что вся эта кампания выгодна Ново-Йорку вне зависимости и от итогов референдума, хотя и тут спрогнозирован ответ «нет», и от ответной реакции Штатов. При определенных обстоятельствах они отложили на время референдум до того момента, когда массы созреют и будет создана видимость единодушного голосования.

– Какая же выгода Ново-Йорку от того, что закроется космодром в Кейпе? – удивился Ян.

– Несомненно, многие люди сегодня вечером задают себе тот же вопрос. Но у меня на этот счет нет ни малейшей идеи, – отчетливо произнес профессор. Затем он внимательно оглядел зал, переводя взгляд от стены к стене. Стояла мертвая тишина. До сих пор мне ни разу не приходило в голову, что «Космос-клуб» может быть буквально нашпигован электронными «клопами». Мне, обыкновенному человеку. – И, ради Бога, простите меня, – вновь извинился перед нами профессор, – но только очень наивные люди могут полагать, что в Соединенных Штатах пройдет закон, ограничивающий туризм. Во всяком случае на нас он распространяться не будет. – Профессор выдержал паузу. – А реальность такова. Чрезвычайное положение – введение эмбарго – уже давным-давно существует. И действует определенное соглашение между США и Мирами. Эта мера не распространяется только на Кейп, потому что в глазах мировой общественности Кейп – это часть Ново-Йорка. Но Кейп не производит дейтерий. Он закупает его у корпорации «Сталь США» по контракту, выполнение которого контролируется американским департаментом энергетики. А не будет горючего – не будет и полетов.

Голос Клэр дрогнул.

– Вы имеете в виду, что правительство Ново-Йорка сознательно бросает нас тут на произвол судьбы? – спросила она.

– Не исключено. – By кокетливо повел плечами. Так люди Востока, стараясь подражать своим западным собратьям, неумело копируют их жесты. – Мы сами выбрали, где нам быть, – сказал By.

Бенни поджидал меня в моей комнате; как-то мы с ним решили, что для нас тонкие стены общежития и обилие народа все же лучше одного крошечного электронного «жучка», живущего у Бенни под кроватью. Мы подозревали, что подобное подслушивающее устройство находится и в моей комнате, но вслух об этом не говорили – не хотелось заострять внимание на этой мерзкой теме.

Я позвонила Аронсу из ресторана «Лиффи», и к моему приходу меня уже ждал свежезаваренный чай. Я взяла горячую чашку, чтобы согреться, и объяснила Бенни, какой оборот приобретают события.

– Да не обойдут тебя стороной интересные времена! – сказал Аронс. – Китайское ругательство.

– У меня душа лежит больше к американским ругательствам, – сообщила я Аронсу. – К черту! К черту и скучные, и веселые времена.

– Где ты будешь в воскресенье? – спросил он.

– В Лондоне. Как раз под Рождество.

– По крайней мере, ты будешь в курсе событий.

– Мне будет очень одиноко. – Я принялась расхаживать с чашкой по комнате и пролила чай на ковер. Первая мысль: «Ну, разлила – и разлила. Пусть убирает тот, кто будет жить здесь после меня». Через сутки я должна была съехать из общежития. Однако совесть заела, и, взяв тряпку, я стерла пятно с ковра. – Я уже чувствую себя одиноко, – сказала я ковру. – В этой группе я не знаю никого, кроме Хокинса. Но как с ним поговоришь, когда он… – На глаза навернулись слезы. Одна из них, теплая, упала на руку. Я шмыгнула носом и мокрой ладонью смахнула слезу со щеки.

– У тебя месячные? – спросил Бенни.

– А я и не знала, что поэты умеют считать. – Я швырнула тряпку в таз и поглядела на себя в зеркало. Люди с моим цветом глаз обычно не плачут – их глаза наливаются кровью. – Это не то, – сказала я Бенни. – Я уже взрослая девочка, и гормоны тут ни при чем.

Я подошла к Бенни и принялась массировать ему плечи.

– Я хочу… мне бы домой. Хоть на недельку, на две. Разве можно по-настоящему расслабиться на этой проклятой планете? Тут все так сложно!

Бенни сунул свои ладони под воротник рубашки, нашел мои руки.

– На этом свете есть и очень приятные вещи, – сказал он.

– А то, что месячные, ничего? – спросила я.

В последнее время он стал часто смущаться.

– Давай поставим на этом точку, – сказал он. – Нет, напоследок – восклицательный знак!

У него был добрый голос. Я тихонько притянула его к себе, и мы закончили нашу славную беседу, лаская друг друга.

Когда я вернулась из ванной комнаты, я снова скисла, впала в депрессию. Но я старалась вовсю, пытаясь перебороть её. Бенни на радость. Зато теперь я знаю, судороги появляются не только тогда, когда ты умираешь от счастья.

Глава 29

Тех, кого боги хотят наказать, они лишают здоровья

Время шло, час, другой, третий, а я все не могла заснуть. Я была в смятении. Я едва успевала сосредоточиться на какой-то одной проблеме, как тут же, буквально через секунду, я вспоминала про очередную напасть.

Я проснулась от того, что что-то очень мешало мне. Оказалось, что я спала на пакете со слипшимися конфетами.

– Бенни! – Я принялась трясти его за плечо. Сильно трясти.

Он быстро проснулся.

– Что случилось?

– Я… Я не знаю, – пожаловалась я.

Я заикалась, задыхалась, хрипела, словно средневековые инквизиторы присудили мне пытку гарротой.

– Боже, забери меня… в больницу! Внезапный приступ тошноты прервал мою мольбу. Я сбросила одеяло на пол и, пошатываясь, поспешила к раковине. Меня тотчас вырвало, но это не принесло облегчения. Позывы на рвоту продолжались. Бенни накинул мне на плечи свое пальто, теплое тяжелое пальто, сжал руками мои плечи. Я не могла унять дрожь, я билась в лихорадке – то в ознобе, то в горячем поту. Бенни зажег свет.

– Нам бы тебя одеть, – сказал он мне мягко, как маленькой.

Я слышала, как он, торопясь, одевался сам. Затем он собрал в охапку мою разбросанную по всей комнате одежду. Тошнота слегка отпустила меня. Я прополоскала рот и попыталась одеться самостоятельно.

Пока я натягивала джинсы, мои коленки пристукивали друг о дружку. Я стала было сползать на пол, но Бенни успел подхватить меня. Я никак не могла справиться с пуговицами на блузке. Бенни кое-как застегнул её, но, конечно же, неправильно. Я не позволила ему ничего исправлять. Меня охватил безотчетный страх, а в голове пульсировало: не дойду, не дойду до больницы. Я приготовилась к смерти.

Вдвоем и с трудом мы обули меня. Потом он стоял под дверью в туалет и ждал, когда я, наконец, опорожню свой желудок. Тело мое содрогалось. Меня мучил жесточайший, взрывной понос. Потом мы выбрались на улицу. На морозе я слегка пришла в себя. Я уцепилась за Бенни, и мы побрели по направлению к студенческому Медицинскому центру. Мы одолели два квартала, и все началось сначала – я запаниковала и побежала что было сил. Бенни старался меня поддерживать, и нас обоих мотало из стороны в сторону.

Затем все поплыло у меня перед глазами. Когда мы добрались до больницы, я настолько ослабла, что не могла сказать ни слова. В приемном покое с врачом разговаривал Аронс. Люди в белых халатах унесли меня за какую-то занавеску и положили на стол. Я пыталась отвечать на вопросы врача, но речь была бессвязна. Я пыталась держать себя в руках, но именно руки первыми отказались повиноваться мне. Они взмыли в воздух и там, наверху, извивались надо мной. Дело кончилось тем, что все мое тело забилось в конвульсиях. Какой-то человек приблизился ко мне, запрокинул мою голову и спустил с меня джинсы. Я почувствовала, как холодный шприц входит мне под кожу, он вошел так, словно в ягодицу меня ужалила пчела или кто-то хлестнул меня кнутом. И все прекратилось, как будто палач передумал и отложил плеть в сторону. Мне удавалось медленно и плавно шевелиться. Человек заправил мне блузку в джинсы и помог повернуться на спину.

– Отдохни немного, – сказал он.

Я уставилась в потолок. Я наслаждалась отсутствием даже малейших признаков болезни. Что это было? Пищевое отравление? Что же я съела такое, к чему не прикасался Бенни? Я съела горячие сосиски! На улице. Бенни ещё предупредил меня, что они делают свои сосиски черт знает из какой гадости – из костей животных, сдохших в загонах для скота и в зоопарках. Конечно же, все это обильно посыпается специями, дабы перебить мерзкий запах тухлятины. Я посмеялась над неженкой Аронсом и его слабым желудком и заявила, что намереваюсь сожрать бегемота. Никак не меньше… Я села. Я чувствовала себя превосходно; правда, слегка кружилась голова да немного были заложены уши. Взгляд упал на часы. Я могла отключиться и невесть где пропадать хоть годами, а на циферблате за все это время проходило лишь несколько секунд. Я осмотрела помещение. Всюду стояли медицинские банки-склянки, рядом валялись инструменты. Мне страстно захотелось почитать хорошую книгу.

Ко мне вернулся слух, и я сразу же сообразила, что за шторкой-занавеской лежит человек. Он тихонько всхлипывал, а кто-то другой полушепотом пытался ему что-то внушить. Мне стало жаль, что врачи не положили меня в отдельную палату, а ограничились тем, что повесили между мной и плачущим больным простыню. Я заерзала; после поноса остается неприятное ощущение зуда. Жаль, что на этой благословенной планете в больницах отсутствуют «утки». Я расстегнула блузку и застегнула её так, как положено. Я слезла со стола, дотянулась до салфетки, высморкалась, и вдруг до меня стало доходить, что у меня снова начинается лихорадка. На орбите мы строим больницы в святых местах, при храмах и монастырях, на стенах висят иконы. Землянам не мешало бы перенять наш опыт. Исполненная сознания долга, я вновь вскарабкалась на стол, и в этот момент в палате появился врач.

– Чувствуете себя лучше? – спросила врач, женщина лет пятидесяти. Держалась она со мной холодно. Ее волосы были убраны назад, в морщины, в складки лица намертво въелось выражение недовольства.

– Чувствую себя прекрасно, – ответила я. – Что это было, пищевое отравление?

– Пищевое отравление! – Доктор сунула мне в рот термометр, измерила температуру. – Нет, вы пережили сильный нервный срыв. Да уж, нервишки у вас барахлят. За последнюю неделю у нас перебывало множество таких пациентов. Экзамены, да?

Я кивнула. Значит, у меня потихоньку поехала крыша.

– Переволновались из-за отметок? – спросила врач.

– Нет… это не касается учебы.

– Сложности в отношениях с родителями? С мужчиной?

– Отчасти. Полагаю, что-то в этом роде, – солгала я. На самом-то деле больше всего на свете я боялась группы революционеров с горящими глазами. Меня преследовало видение: вот они ловят меня, связывают, насильно кормят снотворными таблетками, вливают в горло спиртное. Затем они убивают Бенни. Затем ФБР отправляет оба наши трупа в тюрьму. Затем Соединенные (Штаты обрушиваются всей своей военной мощью на Миры. Да… так что новенького?

Врач продемонстрировала мне Пузырек, погремела таблетками, которые она мне оставляла. Я взяла пузырек из её рук.

– Таблетка с транквилизатором действует в течение нескольких часов. Принимайте по одной перед каждой едой в течение нескольких месяцев, – сказала мне врач.

– Клонексин, – прочитала я.

– Лекарство препятствует выделению норепинефрина в организм, – объяснила доктор. – Понимаете, что это такое?

– Никогда не была сильна в ваших науках, – призналась я.

– Выделение этого гормона, помимо всего прочего, и послужило причиной того, что с вами произошло. Нервному срыву предшествовал длительный период крайнего напряжения. Будете принимать лекарство – гарантирую: в ближайший месяц срыв не повторится. Занимаетесь авиаспортом, парашютизмом? – спросила врач.

– Нет, – ответила я.

– И хорошо. Вам не следует управлять машиной, заниматься видами спорта, связанными с риском, до тех пор, пока вы принимаете клонексин, – предупредила меня врач. – Ваш организм не будет выделять адреналин, когда вам станет угрожать опасность. Но во всяком случае побочных эффектов нет.

– А потом, когда я прекращу прием лекарства, все опять повторится? – поинтересовалась я.

– Обычно не повторяется, – сказала доктор. – А если такое случится, я снова выпишу вам лекарство, дам схему приема таблеток.

– Но в это время я буду в Европе. Где-нибудь в Югославии, например, – сказала я.

Наверное, целую секунду доктор внимательно разглядывала меня. Затем достала из ящика письменного стола новый пузырек.

– Хорошо. Закончатся те таблетки, будете принимать эти. А потом, когда вы вернетесь, мы назначим вам курс терапии. Если к тому времени вы все ещё будете больны. В конечном счете, если ваш организм не справится с болезнью сам, то таблетки, по меньшей мере, ослабят стрессовое напряжение, – сказала врач. – Найдите общий язык с родителями. Удержите любовника, или как там вы его называете… Но учтите, если вы будете принимать эти таблетки длительное время, то есть год или около того, вы уже никогда не сможете существовать без них.

– Понимаю, – откликнулась я.

– Когда вы выйдете отсюда, вас кто-нибудь встретит? – спросила врач.

– Встретит, – сказала я.

Доктор кивнула и поспешила за дверь.

Мы с Бенни вернулись ко мне в комнату, легли на кровать и пролежали бок о бок несколько часов, тихо перебрасываясь словами. Думаю, это происшествие вывело Бенни из душевного равновесия едва ли не так же сильно, как и меня. Хотя нет. Конечно же, не так сильно. Смогу ли я после всего как и прежде доверять своему разуму, своему телу?

Днем мы бесцельно шатались по городу. Забрели в Виллидж и пришли назад. Бенни старался убедить меня в том, что у меня нет никаких поводов, для беспокойства. Мне, мол, не следует беспокоиться не потому, что в моей жизни все прекрасно, а потому, что сами по себе волнения ещё никому не пошли на пользу. Усилия Аронса, пожалуй, достигли желаемого результата. Мы посетили «Фламенко-клуб», насладились искусством танцоров, выпили кофе и бренди. С точки зрения медицины это было, несомненно, глупо, поскольку мой организм ни к тому, ни к другому не привык, но если в ту ночь в общежитии кому-то казалось, что он пьян и бодрствует, гуляет вовсю, то он явно ошибался – была пьяна и бодрствовала, я, О’Хара. Прочь ушла тоска. Мы с Бенни проговорили до утра. О чем? В основном о моей поездке в Европу.

Когда я проснулась, он был уже одет и стоял надо мной в пальто. Он сказал, что не решился меня будить, да и вообще не любит прощаться. Я поднялась и крепко-крепко обняла Бенни, прошептав ему на ухо:

– Рут. Ланкастер-Миллс 5, Перкинс.

Он стиснул мое запястье, и ушел. Ушел, не сказав ни слова.

Глава 30

1,156 лье под водой

Трансатлантический туннель был построен на двадцать лет раньше континентального, американского. Система уступала континентальной: скорость ниже, поезда громоздкие, грохот. Дорога от Нью-Йорка до Дувра занимает четыре часа, и у меня зуб на зуб не попадал… от тряски. Я сидела рядом с Джеффом, но шли минуты – мы и словцом не перебросились, – и я ждала, ждала; я никогда не была так рада тому, что существуют такие замечательные таблетки, лекарство от похмелья.

В поезде был автомат, продающий газеты. Я разорилась на полноформатный «Нью-Йорк тайме». Но и четырех часов явно не хватало, чтобы прочитать эту громадную газету, даже если отбросить раздел «Спорт».

Вчера, пока я выкарабкивалась при помощи врачей и Бенни из своего полуобморочного состояния, другие состояния, оцениваемые в десятки миллионов долларов, переходили на Уолл-стрит из рук в руки. Криминальная хроника: двадцать человек убиты. Жители района Гремерси-парк провели референдум; его итог: по этому парку больше нельзя выгуливать домашних животных, вес и размеры которых превышают установленные параметры. По согласованию с властями штата эмир Катара прибудет в Нью-Йорк на яхте – на этой яхте сосредоточено до половины ударной мощи ВМС эмирата. Центр Нью-Йорка переполнен людьми, решившими сделать рождественские покупки, что называется, в последнюю минуту. Кстати, и без предрождественской лихорадки – количество граждан ежедневно, в будни, прибывающих со всей страны на Манхэттен, в три раза превышает население Манхэттена. В разделе «Развлечения» опубликован рейтинг-лист четырехсот восьмидесяти шоу-звезд, сорок восемь номинаций. Торжественно отмечен день рождения майора Тобиаса Класса, которому исполнилось сто сорок два года; он самый старый из ещё живущих ветеранов Вьетнамской войны. Тринадцать страниц газеты были отведены под информацию о всевозможных опросах – общественном мнении по целому ряду проблем. Опросы проводились в самых разных уголках страны. Что касается рекламы, то она занимала половину каждой страницы, и текст зачастую был подобран с дьявольским коварством. Напрямую здесь спонсируются только комиксы.

Я прочитала интервью с женщиной-брокером, которая, приобретя проездной билет, ежедневно разрывается между Лондоном и Нью-Йорком, курсируя туда и обратно на поездах. Она выезжает из дому, из Лондона, в 8.45, в девять садится в Дувре на экспресс, в Нью-Йорк, учитывая разницу во времени, прибывает в 8.00, работает до пяти, успевает на шестичасовой поезд в Дувр, который, в свою очередь, прибывает назад в три утра, и у неё остается пять с половиной часов на Лондон – затем карусель начинает крутиться сначала. Брокер утверждает, что прекрасно высыпается в поезде, и вообще этот вариант куда дешевле того, когда она снимала бы в Нью-Йорке апартаменты, соответствующие её социальному статусу. Удивляюсь, за сорок тысяч долларов в месяц она что, не в состоянии подобрать себе апартаменты, соответствующие её «социальному» статусу?

В разделе «Космос» не было даже упоминания о предстоящем референдуме в Ново-Йорке. Но, быть может, информация о нем прошла во вчерашнем номере. Надо сказать, во всей газете я не нашла, ни одного худого слова в адрес орбиты. Никакая другая газета в Нью-Йорке или в США не освещает жизнь орбиты столь полно и объективно, как «Таймс». Вот и в этом номере они сообщили, что состоялась беседа с глазу на глаз между Координаторами из Ново-Йорка, с одной стороны, и главой Церкви Девона, с другой, – это, между прочим, первая подобная встреча за все десятилетие.

Что бы ни делалось на Бродвее – все с выдумкой; блеск идей, подтекст. Индивидуальные разработки весьма интересны. Хотите пригласить психоаналитика к своему коту? Приобрести инструментарий, включая специальные перчатки, для работы с книгами, в том числе и для занятия перепродажей книг? Хотите подыскать подходящего человечка для клана? Ребята могут быть и очень молоды, и с прекрасным образованием. Или хотите, вам откроют тайны Вселенной? Всего за пятьдесят долларов. Дается гарантия – вы будете довольны. А то, быть может, вам подсказать, как начать дело и заработать кучу денег, не выходя из дома? Бизнес по телефону; но, если угодно, вы можете работать и с почтовыми отправлениями. В свое свободное время. А пожелаете – ваших друзей избавят от душевных проблем.

Допускаю, что Нью-Йорк и многообразнее, и восхитительнее, чем все Миры вместе взятые. С тех пор, как три месяца назад я ступила на эту землю, сойдя с поезда на Пенн-вокзале, я все время крутилась на пятачке диаметром километров в сорок, но обрела так много, как не сумела обрести за двадцать один год жизни в Ново-Йорке. Если мы с Бенни и покидали дом на расстояние более двадцати километров, то мы делали это по воздуху, паря над Нью-Йорком. С высоты птичьего полета город выглядит величественным и очень спокойным, как в старые достопочтенные времена. И кажется, что верхушки новеньких красавцев-небоскребов Манхэттена вот-вот взмоют за облака. Как влияет на мировоззрение человека, на его работу, на его быт постоянное созерцание этих махин? Мне кажется, что я по-настоящему расслаблюсь лишь тогда, когда закружусь в вихре путешествий. Если, конечно, я найду верный тон, общаясь с людьми, городами и странами.

Напряжение, однако, не спадало. Дуврский вокзал оказался таким же большим и шумным, как Пени – то же столпотворение людей, суматоха; муравейник, где каждый движется по лишь ему ведомому маршруту. Был выгружен наш багаж, и мы обступили его, ожидая, пока наш руководитель отыщет представителя местной туристической организации.

– Почти все тут нагоняет тоску, – сказал мне Джефф. – Тоску по дому.

Смотря что понимать под домом, подумала я. Плотность населения в Ново-Йорке выше, чем в любом городе планеты, но в Ново-Йорке вы никогда не увидите такого скопления людей на одном кусочке земли. Я уже привыкла к столпотворению на улицах Нью-Йорка и была готова встретить нечто подобное и в Лондоне. Однако надеялась, что в Англии найдутся места и поспокойнее, не такие суматошные.

Вернулся руководитель группы и повел нас длинной пешеходной дорожкой к Английскому банку. Здесь мы выполнили необходимые формальности и получили на руки светочувствительные карточки, выдаваемые иностранцам, временно проживающим на территории Англии. Карточки заменяли деньги. Это уже было кое-что, напоминающее родину – Британия постепенно отказывалась от денежных купюр и монет-жетонов.

Когда наши паспорта были проштампованы, а на багаже сделаны соответствующие пометки в привокзальной таможне, мы наконец обрели свободу. Из недр подземки мы поднялись наверх и очутились под вечерним лондонским небом. В Нью-Йорке было два часа дня, в Лондоне – семь вечера. Стояла тишина, шел легкий снег. Мы двинулись гуськом по очищенному ото льда тротуару к автобусной остановке. Здесь нас ждал великолепный двухэтажный омнибус. И хотя я отметила множество вмятин на его обшивке, вымыт омнибус был безукоризненно.

Где-то прямо за нашими спинами высились знаменитые белые скалы Дувра, но полюбоваться ими нам не удалось, поскольку на море и сушу уже спустился темный вечер. Мы не различали ничего, кроме огней автостоянок. Проехав пару кварталов вдоль невыразительных по архитектуре модерновых строений, мы оказались за чертой города. Вероятнее всего, за окном простирался живописнейший пейзаж, но оценить его красоту я, естественно, не смогла. Нам довелось увидеть только море света на автостраде да какие-то бесформенные тени по обеим её сторонам.

Через несколько минут омнибус свернул на шоссе и мягко и медленно вполз на холм. Под колесами хрустел снег, и казалось, мы катим по гравию. На вершине холма стоял большой старый дом – из узких окон первого этажа струился желтый электрический свет. Как нам объяснила экскурсовод, этот каменный, скрытый сухими ветками плюща дом служил гостиницей уже триста лет подряд.

Хозяйка гостиницы, дородная румяная дама, встретила нас у двери. Тихо шевеля губами, она пересчитала нас по головам, вручила буклет с информацией об услугах, предоставляемых постояльцам, и ознакомила с расположением номеров. Женщины отправлялись спать в комнаты по правой стороне коридора, мужчины – по левой. Мой номер представлял собой громадную комнату с такими высокими потолками, каких, думаю, я в жизни не видела. Вдоль стены стояли кровати и рядом с каждой – две тумбочки. На них лежали стопки изумительно чистого постельного белья. По комнате гуляли сквозняки.

Сначала я была в комнате одна и за это время успела сделать восхитительное открытие; ванная! Она располагалась в небольшом сан-блоке, отдельно от туалетов. На двери висел лист бумаги, на котором вам предлагалось записываться на очередь в ванную. В ближайшие полчаса на ванну никто не претендовал. Да и вообще, до приезда нашей группы здесь жили всего лишь четыре женщины. Я написала на листе свою фамилию и поспешила к тумбочке за полотенцем.

Потом я заперлась в ванной комнате, сунула карточку в автомат, на оплату, – получасовое блаженство стоило два фунта, около двадцати долларов. Я могла бы заплатить и десять раз по двадцать.

В кране что-то заурчало, и на пластиковое дно полилась горячая, слегка темноватая вода, над которой тотчас заклубился пар. Я разделась, залезла в ванну и стала ждать, пока она наполнится. Вода поднималась, и я наслаждалась, чувствуя, как мое тело погружается в тепло. Кожу пощипывало, жгло, словно её легонько хлестали крапивой, и это придавало всему действу особую пикантность. Я откинулась на спинку ванны. Кран умолк. Целых полчаса я проблаженствовала в теплой воде, ощущая себя дремлющей рептилией, В пакете под рукой лежали принадлежности для мытья, но я не в силах была и пальцем пошевелить. А потом вода вдруг стала уходить из ванны, и в дверь кто-то постучал.

Я ещё не успела одеться, а моя соседка уже купалась. Когда же она появилась в комнате, выяснилось, что в Британии мы обе с ней – чужестранки и обе прибыли сюда из Нью-Йорка; только, в отличие от меня, она попала в Нью-Йорк с одной из канзасских ферм. Но тоже предпочитала ванну душу.

Я почувствовала растущее раздражение. Через несколько часов я поняла, в чем причина.

В холле было немноголюдно. Большинство студентов ушли на задний двор гостиницы – там, на открытой веранде, они курили, о чем-то болтали. Я бы присоединилась к ним, но боялась выходить на холод с мокрой головой. Соседка по номеру предложила мне сыграть партию в шахматы. Играю ли я? Мы вернулись к себе, отыскали в одной из тумбочек фигуры и доску и принялись за дело. Она знала толк в шахматах, я же за последние несколько лет ни разу не притронулась к фигурам. Концовка партии немного напоминала Пёрл-Харбор.

Мою «соперницу» звали Виолетта Брукс. Мне очень понравились и тот игровой стиль, который она проповедовала, и то миролюбие, с которым она меня разгромила. Виолетта была родом из Невады, а в Америке заканчивала университет. Мне очень хотелось поближе узнать о жизни в Неваде; однако Виолетта не собиралась особо распространяться об этом государстве. Ограничилась тем, что сказала – там вовсе не так плохо, как думают все вокруг. Правда, лично она, Брукс, возвращаться туда не намерена. Во-первых, ей не по душе анархия, а во-вторых ей будет трудно найти там работу по специальности.

Возвратившись в холл, где было намного теплее, мы побаловались чайком, затем кофейком и полистали проспекты-буклетики, предоставляемые хозяйкой отеля его обитателям. В детстве Виолетта уже бывала в Англии – старшая Брукс взяла с собой дочь, когда совершала деловую поездку. Но в тот раз ничего, кроме Лондона, Виолетта в Великобритании не видела. По её мнению, понадобится неделя для того, чтобы бегло ознакомиться с основными достопримечательностями британской столицы. Ну, а у нас на путешествие по всей стране было отведено восемь дней.

Вскоре появился Джефф, и не один, а с целой толпой мужчин. Все были в снегу и навеселе. Перебрасываясь шутками, они сгрудились у плиты, на которой грелся чайник. Хозяйка гостиницы, заглянувшая в холл, пыталась урезонить расшумевшихся постояльцев суровым взглядом.

Оказалось, ребята ходили во двор и лепили там снежную бабу. Мы с Виолеттой выскочили на несколько секунд на крылечко, чтобы поглядеть, что же они там налепили. Их «шедевр» представлял – собой нечто среднее между ледяной горой и пышнотелой мадам. Ваятели окрестили свое творение «Венерой Дуврской».

Из всей туристическо-студенческой группы только мы с Виолеттой не являемся гражданами Соединенных Штатов. Только нам с ней, как выяснилось в разговоре с ребятами, Москва откроет визы на въезд в Советский Союз. Американцам въезд туда закрыт. А мы с Брукс подумали, что неплохо бы нам, ко всему прочему, посмотреть ещё и Китай. Мне-то это мероприятие вряд ли по карману, а у Виолетты куча денег – её мамаша содержит бордель. Ну, до февраля ещё можно повременить с решением.

Устроители тура учли, что мы пересекаем Атлантику, и заказали нам ужин на десять. Мы сели за столики всего на два часа раньше, чем сделали бы это, будь мы в привычном временном поясе в Нью-Йорке.

Кашка с колбаской – кухня настоящих великобританцев! – то есть сардельки с картофельным пюре. Мне-то наплевать, но Джефф сказал, что наконец-то понял, отчего британцы избороздили все моря и океаны и создали Великую Империю: они искали приличную еду.

Затем нас попотчевали тепленьким пивком и под занавес угостили десертом – восхитительным безе из пустопорожних разговоров о том, какая изумительная экскурсионная программа приготовлена группе на завтра. И я отправилась спать.

Внезапно меня прошиб пот, хотя в номере было явно не жарко, закружилась голова. Меня обуял безотчетный страх… Вдруг дошло – я забыла принять таблетки. Я поужинала, и действие клонексина ослабло.

Я достала из сумки пузырек с лекарством и, добредя до туалетной комнаты, запила таблетку водой. Мне удалось куда-то присесть. Я обливалась потом. Зуб не попадал на зуб. Я ждала – когда таблетка подействует?

Вроде бы я не плакала, не кричала. А может, и плакала, и кричала. Помню, пыталась держать рот закрытым. Пыталась контролировать себя.

В любой момент я могу совершить непростительнейшую ошибку. Нажраться таблеток и успокоиться. А ведь ни от чего я не убежала, перебравшись на восток, в Британию. Лишь отложила решение своих проблем «на потом». А кончится плохо. Гравитация этого мира искажает отношения между нормальными людьми. Мне бы в Кейп сломя голову, да ждать, когда перепадет билет на посадку. И – скорее назад к Дэниелу, к миру и покою. Мне бы прочь от этой планеты – пусть сама пожирает себя. И только себя.

Таблетка, однако, отлично сделала свое дело. Что бы там ни происходило внутри меня – она загнала дьявола в загон.

Вскоре я уже устраивала себя в качестве собеседницы. Больно нужен мне Джеймс и вся его чертова свора! Бенни башковит, не пропадет, И Кейп никуда не денется. Сон свалил меня. Простыня была холодной и влажной, но я лежала тихо-тихо и сама себя согревала.

Бенни остается «при своих», но – куда ему от таблеток, от моих таблеток? «Лестница Якова» падает вниз, врезаясь в Нью-Йорк. Виолетта глядит, на меня глазами-протезами Джеймса. А Джефф пытается изнасиловать Марианну, ремнями привязанную к седлу, голую и стоящую на задних лапах, словно она геральдический зверь, сошедший в мир черт знает с какого герба.

Глава 31

Лондонский мост

Подъезжая к древней столице, я настраивала себя на романтический лад: о, высокая культура цивилизации, о, великая история… Но вот я ступила на платформу – и столкнулась с вещами, далекими от романтики. Вы знаете, что такое «Око Господне»? Секта. С глазу на глаз я встретилась с «агнцами» – весьма прозаический вариант, если под прозой понимать анатомию и вывихнутые мозги.

Представьте себе дюжину «агнцев», эдакую шеренгу попрошаек, встречающих вас на перроне. И на каждом – балахон шафранового цвета. Они встречали нас без духового оркестра, но медные тарелочки и палочки у них были; если предположить, что они творили музыку, то она была мягко-минорной. Меня поразили черепа музыкантов. Один к одному: лобовые кости удалены хирургом, вместо костей и кожи – вставляется пластик, по всей видимости, чистый пластик. Для того, вероятно, чтобы потрафить Оку Господнему.

И были они явно не дураки, судя по тому, что корытце попрошаек, стоящее на перроне, пестрело, шелестело, звенело купюрами и монетами самых разных достоинств и стран. С кредитной карточки не подашь, и «агнцы» это учли, расположившись на платформе, то есть между поездом И обменным пунктом в Национальном Английском банке.

Они подлавливали приезжающих в Лондон весьма своеобразно. Один из «агнцев» держал над головой транспарантик: «Министерство путей сообщения Великобритании осуждает вымогательство!»

Еще одно чудо – лондонским такси управляют живые водители, и Джеффу пришлось разговаривать с человеком.

– Куда едем?

– Отель такой-то.

Черная машина вынесла нас в ясное солнечное утро, под голубое небо; или, точнее, под ослепительно голубое небо, если помнишь о беспросветной облачности, обволакивающей Нью-Йорк.

Акцент водителя – непередаваем. Понять его речь почти невозможно. Чуть позже мне разъяснили – это диалект кокни. Но болтал наш шофер, не переставая. Он повез нас к Темзе, прокатил мимо Парламента, Вестминстерского аббатства, Букингемского дворца, Гайд-парка. Мемориал Альберта – это фантастика, в смысле уродливости. В конце концов мы добрались и до Кенсингтона. Здесь находился наш отель. У одного из наших парней была с собой карта Лондона, и он сказал, что все это напоминает больше ознакомительную прогулку по городу, нежели поездку из пункта «А» в пункт «Б» по кратчайшему маршруту. Язык кокни мне непонятен. Могу, однако, предположить, что водитель заверил нас: в это время суток данный путь – самый короткий.

Когда мы добрались до отеля и пришло время расплачиваться, я взяла инициативу на себя, так как подумала, что никто в нашей компании – земляне ведь! – не умеет обращаться со светочувствительными кредитными карточками. А для меня – это дело привычное. Счетчик настукал двадцать один фунт стерлингов. Я решила дать шоферу три фунта на чай. Почему три? Да так легче считать, мне казалось. Я вставила карточку в компостер такси, промаркировала её и пустила по кругу, дабы знали, кто сколько мне должен. В это время шофер выгружал чемоданы и сумки. Глупая женщина! Я сняла со своего счета двадцать четыре фунта стерлингов и предложила каждому «скинуться» – по три фунта; затем сложила карточки в стопку, нажала на клавишу «Без кода» и в результате списала со своего счета ещё двадцать четыре фунта. Итого: сорок восемь. В нашей группе нашелся один умный человек. Он вернул мне тридцать фунтов – за ошибку.

Ну, да ладно. Когда мы добрались до цели, две другие студенческие группы уже находились в отеле. И вот: номера заказаны, и все «в ажуре», а кто с кем будет спать в этих номерах – не определено. Мистер Эппингворт, директор тура, прикинул: тринадцать женщин, одиннадцать мужчин, все номера на двоих, – он, губки поджав, в весьма корректной форме задал нам вопрос, суть которого… может, есть среди нас леди и джентльмен, пара, что не прочь поселиться вдвоем? Я моментально подумала о себе и Джеффе, но, вспомнив о своих вчерашних ночных, скажем мягко, сновидениях, на секунду отвлеклась – двое вскинули руки, только тут нас с Джеффом и ждали. От этих двоих просто веяло страстью… Джефф перехватил мой взгляд и ответил, что называется, «в лоб». И, как ни странно, пульс мой не участился, но заработал мозг и выстроилась логическая цепочка.

Джефф – это да, это мужчина, но сейчас мне нужен не столько любовник, сколько друг. А потом, чересчур уж он крепкий американец, чтобы я игнорировала постель, если до этого дойдет: далекое и близкое, тот самый случай. Это ранит. И мне бы – повременить. Одно дело: плакаться в подушку, другое – выворачивать душу перед парнем из ФБР. Тут уж без разницы – что он за парень. Служба есть служба.

Вот уж десять недель, как я без мужчины. Ну, хоть кто-нибудь в этом мире поймет меня? Лучше женщины женщину, наверное, никто не поймет. Мысль стара, но интересна, да? Я дважды пробовала на Девоне – так, без особого удовольствия. Но из всех тех, кого Господь высылал ко мне навстречу, истинно им были дарованы мне только женщины. Мужская поддержка? О’кей. И опереться на плечо. Все другое – второстепенное. А раз так… поддержку и плечо может обеспечить и женщина. Притом, что куда лучше поймет мое душевное состояние, чем какой-то самец.

О состоянии. Я вышла из своего дремотно-задумчивого состояния, когда услышала, как мистер Эппингворт предупреждает группу: азартные игры – это опасно. Понятно – холл, паб, значит, и игральные автоматы, – обдерут как липку в считанные минуты. Благо, от кредитной карточки кусочек не оторвешь и в прорезь автомата не кинешь.

Я подумала, что неплохо бы изучить их денежную систему. Кое-что об этом я уже знала – система образования в Ново-Йорке все же на высоте – и помнила, что фунт стерлингов равен десяти долларам, но дальше этого дело не шло. Я и понятия не имела, с чем едят английский шиллинг, – с золотым испанским дублоном или с пеликаном?

Мы с Виолеттой договорились, что снимаем номер на равных правах.

Через полчаса нам предстояла экскурсия по городу. Это – обязательная программа, а потом мы были предоставлены сами себе. Виолетта поставила свои вещи в уголке и открыла шторы. Комнатка показалась мне невзрачной, старой – вероятно, здесь жили уже тогда, когда никому на свете и не мерещился Ново-Йорк, – но все в номере было чистенько опрятно, обои по стеночкам. Виолетта опробовала одну из кроватей, сев на краешек, – металлические пружины, классный старый стиль, и сказала мне:

– Чудик, представь, что я и есть та самая светло-березовая дылда, тот самый чурбан, по которому твой топор плачет.

– Чурбан? Джефф? – – Я присела на другой краешек.

– Как ты его находишь? – спросила Виолетта.

– Парень как парень, уровень. Мы с ним три месяца проучились в одном университете… что еще… встречались. Ужин, спорт. На этом корте иллюзии не прыгают.

– Правда? Плохой отскок?

Я легла.

– Черт его знает, – сказала я. – Не хочется усложнять себе жизнь.

– Клановые дела?

– Нет. Просто есть один… А может, и не один. И еще, когда-то очень давно я решила: лучше помру девственницей, чем буду в клане, с матушкой на пару.

О сколько чувства было в реплике Виолетты.

– Вот и у меня та же история, – прошептала она. – Ах эти женщины по фамилии Брукс! Понимаешь? Стопор. Слишком поздно мне помирать… девственницей. Господи, благослови!

– Выпендреж, – буркнула я. – Хочешь, познакомлю с Джеффом?

– Такой большой. – Виолетта была на голову ниже меня. – Придется стул подставлять. Но заманчиво, – вздохнула она.

– Чудесная пара, – усмехнулась я. – Фэбээровец и дочка содержательницы прито…

– Фэбээровец? – вздрогнула Виолетта.

– Чудеса на тарелке? – спросила я.

– Ну. Ты объясняла ему когда-нибудь, что такое контрабанда?

Я стала изучать другой вопрос: как там мои ногти?

– Само собой. Хочешь, чтоб убили – плати. Другое дело – кого? Это не по мне, – сказала я.

Виолетта расхохоталась.

– Пойдем-ка вниз да треснем чего-нибудь, – сказала она, отсмеявшись. – Тайга ли, прерии ли, дюны, дорога дальняя, так?

Идея была хорошей.

Теперь, уже совсем по-компанейски, мы хлебнули с ней чайку, и обе, всякого в жизни нахлебавшиеся, выплеснули друг на друга немножко личного. На ушко друг другу пошептали.

Мать Виолетты фактически развелась со своим мужем, к тому времени являвшимся главой клана Брукс, но официально развод получить не смогла. Суд в штате Массачусетс, где проживали супруги, счел, что оснований для развода нет. Тогда мать забрала свою несовершеннолетнюю дочь из семьи и перебралась с девочкой в Неваду. Единственным капиталом матери была её красота. Женщина сделала ставку именно на свою внешность, пустив в ход роскошное тело, и вскоре преуспела в трудах неправедных, став дорогооплачиваемой куртизанкой. Если оценивать её успехи по ранг-листу «Гильдии Трудящихся Женщин Невады» – мать Виолетты достигла подлинных вершин карьеры. Она трудилась на этом поприще восемь или девять лет и сумела очень грамотно распорядиться заработанными деньгами, время от времени вкладывая их в различные процветающие предприятия. А затем, когда скопила достаточную сумму, приобрела в Лас-Вегасе бордель. Когда родилась младшая Брукс, её глаза были ярко-фиолетового цвета; поэтому девочку и назвали Виолеттой – фиалка. С возрастом её глаза заметно почернели. Девочка жила и училась в престижном пансионе в Новой Англии и очень редко наезжала к матери в Неваду. В основном это было связано с тем, что в Неваде киднеппинг стал чуть ли не узаконенным бизнесом, и у матери Виолетты, женщины очень состоятельной, имелись все основания для волнений по этому поводу. А впрочем, не только киднеппинг был разрешен в Неваде. Тут было дозволено все и всем.

Виолетта получила отличное образование и светское воспитание. Никакие радости жизни были ей не чужды, и все же я видела – где-то в глубине души она чувствовала себя очень неуверенно, что-то беспокоило её. Что? Так глубоко заглянуть в себя она не умела. Виолетта почти боготворила свою мать, но никогда не спешила повидать её. Отца же не знала и знать не желала. Здесь у нас с ней было много общего.

Она увлекалась живописью, писала стихи, разбиралась в поэзии – имя Бенни Аронса было ей знакомо – и не имела ни малейшего представления, чем станет заниматься после окончания университета. Она готовилась к защите диссертации по специальности английский язык и литература, но, мне кажется, не любила свою профессию, не собиралась уйти в научную работу, не собиралась где-либо преподавать.

Как-то она сказала, что завидует моему честолюбию.

Наше путешествие по Лондону на автобусе более напоминало обыкновенную поездку на такси, нежели экскурсию. Мы мотались от одной достопримечательности к другой с той скоростью, с какой позволяло передвигаться по городу дорожное движение. Полагаю, задумка организаторов заключалась в том, чтобы дать нам возможность пусть мельком, но оглядеть все мало-мальски, привлекательное в столице Англии. А ленч удался. Мы обедали в ресторане на проспекте Уитби, в пабе, который был построен ещё при Тюдорах. Пять веков назад.

Я и не предполагала, что так устану. Право, очень тяжело сидеть, смотреть да слушать экскурсовода восемь часов подряд. Но, по большому счету, день прошел отлично. Нам даже на короля Георга довелось посмотреть – издали, конечно. Он перерезал ленточку на открытии какого-то общественного здания. Однажды я уже видела короля Георга воочию. Это было десять лет назад, когда монарх делал остановку в Ново-Йорке по дороге на Луну.

По возвращении в отель мы с Виолеттой решили поужинать где-нибудь за пределами гостиницы и заодно разведать ближайшие окрестности. В поисках подходящего ресторанчика мы спустились к центру по Бромптон-роуд. И зря, не стоило так поступать. Мы бродили от ресторана к ресторану, пересмотрели с дюжину меню, вывешенных в окнах-витринах, и вдруг я поняла, что просто-напросто вожу Виолетту за нос, подсознательно выбирая заведеньице подешевле. Но я не желала девушке голодной смерти, поэтому честно покаялась, а в ответ услышала, что она и не собиралась шиковать. Она совсем не против экономии. Если в Лондоне она десяток раз не сходит в дорогие рестораны, то на сэкономленные деньги сможет купить в Париже великолепное платье.

В конце концов мы набрели на уличного торговца. Он продавал эль и сандвичи. Мы купили у него сандвичи и приговорили их по дороге в отель. Уличный торговец просветил нас насчет недорогих ресторанов с приличной кухней – от отеля нам следует держать курс на север, а не на юг.

Заморосил дождь, однако это нас не обеспокоило. Выходя из гостиницы, мы захватили плащи и шляпки.

Автомобильное движение в Лондоне сильно отличается от нью-йоркского. Машины в британской столице – мощнее, быстрее, и за рулем, похоже, зачастую сидит маньяк. Тут нет такси, управляемых роботами, а для людей вождение автомобилей, мне кажется, превратилось в увлекательный спорт, в соревнование – кто кого обгонит. При таком подходе к делу пешеходы на мостовых – только помеха, но и без них плохо. Когда на проезжей части нет препятствий, соревноваться не так интересно.

Зато на тротуарах и в магазинах здесь по сравнению с Нью-Йорком – тишь да благодать. По крайней мере, люди ведут себя с тобой куда более вежливо, чем в Америке. И совершенно незачем стремиться, как в Нью-Йорке, в центр города, в середину растревоженного людского улья. По мне, так наиболее удобный для жизни район Лондона – Кенсингтон.

В полиции служат не только мужчины, но и женщины. Полицейские не носят при себе огнестрельного оружия, и, похоже, они вообще не вооружены. Как нам объяснили, конечно же, и в Лондоне есть бандиты, но всерьез они не влияют на обстановку в городе, на его атмосферу. В самом Лондоне уровень преступности в четыре раза ниже, чем в Нью-Йорке. «Сам Лондон», правда, не включает в себя районы Ист-Энда, контролируемые мощной криминальной, группировкой, которая называет себя «Национальный фронт».

Мы прихватили с собой в номер бутылку мадеры в качестве профилактического средства от простуды; добравшись до комнаты, задрали вверх ноги и стали смотреть телевизор. Два основных английских телеканала – государственные. У меня сложилось впечатление, что, если сравнивать с американскими программами, английские – потоньше, поумнее. Коммерческое телевидение весьма остроумно и откровенно; славно и то, что после просмотра передач вас по ночам не мучают кошмары.

Прежде никто из нас не пробовал мадеру. Это сладкое и крепкое вино. Мы выпили вею бутылку. Сначала слегка захмелели, затем нас обеих стало клонить в сон; мы заснули в одной постели, невинные, как малышки. На рассвете я проснулась, чувствуя, как теплое голое тело Виолетты согревает меня. Приятнейшее ощущение! Не то чтобы меня осознанно потянуло на лесбийские дела, просто в подкорке, что-то такое заворочалось, но я постаралась справиться со своими проблемами, не беспокоя Виолетту. Я выпила, наверное, целый литр воды и лишь тогда вспомнила о таблетках, снимающих похмельный синдром. Отложив их и для Виолетты, я заползла в соседнюю неразобранную постель, в холодные простыни и стала ждать, когда прекратится головокружение.

Этот день Виолетта решила посвятить осмотру достопримечательностей, имеющих отношение к великим писателям и их творчеству, и я потащилась вслед за нею, хотя имела довольно смутное представление о том, что такое английская литература.

Абсолютно не жаль времени, потраченного на посещение дома Диккенса. Дом буквально дышит атмосферой девятнадцатого века, он полон антиквариата. Судьба некоторых достопамятных вещей, продемонстрированных нам, была напрямую связана с Америкой. Диккенс, как известно, не испытывал к юному государству никаких чувств, кроме презрения, но, очевидно, не гнушался американскими долларами, которые получал за публикации своих произведений в США. Из дома писателя мы направились в его любимый паб, где и выпили по паре пинт настоянного на литературе пива, заложив крепкий фундамент завтрашнего похмелья.

Особняк Самуэля Джонсона был построен на два столетия раньше диккенсовского. За века деревянные ступени стерлись под подошвами туристов, бесконечными вереницами снующих вниз и вверх по старой лестнице. Дом выглядел как музей. Конечно, не станешь с благоговением относиться к жилищу литератора, когда ты не читала ни строчки из его произведений. Наш путеводитель зазывал в любимый паб Джонсона с такой же настойчивостью, с какой зазывал в любимый паб Диккенса. Во времена Джонсона ресторан назывался забегаловкой. Эта «забегаловка» кормила и поила посетителей с 1667 года. Мы в неё не попали, так как пришли к ресторану в, обеденный час – толпа поклонников Бахуса запрудила весь проулок, перегородив проход к дверям.

Утро выдалось ясным. На улице было не по-зимнему тепло. Но начиная с полудня подул холодный порывистый ветер и с неба посыпал дождь вперемешку со снежной крупой. Мы решили, что по такой погоде самое благоразумное – спрятаться где-нибудь под крышу. По дороге в Кенсингтон мы забрели в музей Виктории и Альберта. В музее мы разошлись – Виолетта отправилась изучать залы живописи, а меня потянуло к коллекции старинных музыкальных инструментов. Коллекция оказалась превосходной. Причем все инструменты были действующими. Через наушники вы могли слышать, как они звучат – современную запись произведений, дошедших до нас из глубины веков.

Мое внимание привлек охотничий рог. Он выглядел как кларнет, сработанный фанатиком-кубистом, и звучал так, словно где-то здорово простудился. Я стояла и рассматривала этот рог, когда кто-то вдруг легонько хлопнул меня по плечу. По-моему, от неожиданности я даже подпрыгнула. Я обернулась и увидела Джеффа Хокинса.

– Боже, Джефф, как ты меня напугал! – выдохнула я.

– Извини, – скороговоркой пробормотал он. – Знаешь, за весь день ты – первый знакомый человек, которого я встретил.

– А как ты провел день? – спросила я.

– Ходил-бродил по городу, катался на метро, – сообщил Джефф. – Посетил Скотленд-ярд. Хотел пробиться в Тауэр, даже в очереди стоял, но не выстоял. Слишком холодно. – Хокинс вскинул голову. – Столько впечатлений… А ты как?

Я поделилась с ним своими впечатлениями.

– День, посвященный литературе? Звучит интересно, – сказал Джефф, улыбаясь. – Уже спланировала, где и с кем будешь ужинать?

Мы с Виолеттой собирались ужинать в индийском ресторане. Его порекомендовал нам торговец, продававший на улице сандвичи. Джефф спросил меня: не могли бы он и его приятель присоединиться к нам вечером? Я ответила: да, конечно, а про себя подумала, что этот приятель окажется, скорее всего, приятельницей, и тотчас почувствовала, как в душе у меня зарождается и растет волна раздражения. Наверное, это был приступ ревности.

Я ошиблась. С Джеффом в ресторан пришел парень. Вероятно, Джефф пригласил его, дабы он составил пару Виолетте. Я была удовлетворена. Вечером Джефф принадлежал мне, это тешило мое самолюбие.

Однако время оглянуться. Что бы случилось, если бы там, в музее, у меня было иное настроение? Если бы меня покоробила прямота, с которой Джефф навязал себя в мои спутники? Что бы случилось, если бы он не оказался тогда в музее? Или, представим, не поехал в круиз? Или не поступил в университет? И вообще не родился? Моя жизнь была бы проще… Хотя без Джеффа я, наверное, просто умерла бы.

Глава 32

Из дневника путешественницы

23 декабря. …Соус «карри» (мясо, рыба, овощи, куркумовый корень и пряности) по вкусу и качеству напомнил мне тот, который я привыкла есть дома. Разве что овощи поначалу показались мне пресноватыми, словно повар забыл приправить их специями, и вообще поперчить. Но он не забыл, как выяснилось. Через несколько минут у меня во рту все запылало. Чтоб погасить пламя, пришлось выпить чуть ли не бочонок пива и съесть массу хлеба. Все это сказывается на моем весе – он подбирается к пятидесяти двум килограммам.

Несколько граммов сбросила, танцуя. Мы занимались этим славным делом в Восточном Кенсингтоне, в дансинге с миленьким названьицем «Алко-холл-денатурат». Плясали на дощатом полу в большом, круглом, залитом светом зале, где вдоль стен стояли столы и стулья. В Англии все ещё популярен мэш, поднадоевший танец. Мода в Лондоне меняется не так быстро, как в Нью-Йорке. Здесь отводят душу, становясь в круг. Физического контакта между танцующими нет, если не считать касания ладонями. Шаг довольно сложный и напоминает па, выделываемые ребятами из «Биг эппл» – нас с их творчеством знакомили на семинаре по развлечениям. Мэш идет под музыку середины прошлого века, под «Битлз».

Мы без устали хватали друг друга за руки, а мне хотелось, чтобы Джефф обнял меня, прижал к себе. Право, к концу вечера я завелась так, что места себе не находила. Словно белка в период течки. Должно быть, во всем виноват острый соус «карри».

Джефф, похоже, положил глаз на Виолетту. По-моему, репутация Виолетты как женщины из Невады не играла тут решающую роль. Если бы дело происходило на орбите, я бы попросила Джеффа ненадолго выйти из дансинга, затянула бы его в номер, а потом посоветовала бы Виолетте громко постучать в дверь этого номера и минуточку подождать. Но здесь так не поступают.

Все к лучшему. Только мужчины мне сейчас и не хватает! Мужчины, из-за которого вся моя жизнь пошла бы кувырком! Отчего, однако, земляные кроты не в состоянии и шагу ступить, чтоб не усложнить себе и другим жизнь? Впрочем, кое-кто из них в состоянии, я уверена. Но не Джефф. Ко всему на свете у Джеффа чрезвычайно серьезный подход… Такой Джефф весь из себя сильный, рассудительный! И что-то там вечно тлеет у него в душе, дунешь – и вспыхнет. Буду удивлена, если у них с Виолеттой что-то выгорит.

Утром мы с Виолеттой пришли к выводу, что нагишом спать холодновато и стоит облачиться в пижамы. Так будем поступать и впредь. Этой ночью она, одетая, повернулась ко мне спиной, укрылась одеялом и моментально заснула. Вечером, очевидно, слегка перенервничала. Да и обе мы были изрядно пьяны. Не исключено, потом она решит, что нечто интересное и обломилось ей перед сном, но не сон ли это был? Кто знает. Если решит, что обломилось, мне следует ненавязчиво убедить её в обратном.

Господи, я больше не в состоянии спать одна. Вот сижу посреди ночи в ванной, пишу дневник и размазываю слезы по щекам. А плакать-то вроде и не из-за чего. Пора принять ещё одну таблетку клонексина.

24 декабря. Что это за чудо – Лондон на Рождество! Весь день с небес валил роскошный снег. Если чуть-чуть отключиться от реалий нынешнего века, ты попадаешь в век минувший. А может, даже и в какой-нибудь двенадцатый. Большинство наших, в том числе и я, отправились в Альберт-холл. Там артист, загримированный под Диккенса, читал рождественскую сказку. Зрелище потрясающее, но такая грусть за душу берет… Я бы уверовала в тебя, Господи, если бы ты вдруг вырубил, к матери, всю эту нынешнюю дребедень и начал все с начала.

Джефф застал меня врасплох, он сделал мне подарок. Это был, конечно же, не сногсшибательный вариант – простой электронный конвертер, сопоставляющий курсы валют, – как-то, при Джеффе, я увидела, как конвертер работает, и пришла в восторг, – но оттого, что подарок преподнес именно Хокинс… меня бросило в дрожь. Джефф вывел меня из транса, забормотав, – он-де знает, что в моем клане не празднуют Рождество Христово, а посему он не ждет ничего в ответ, ну, разве что дежурный поцелуй?

Так мы и поцеловались, словно кузен с кузиной. Полагаю, это было шито белыми нитками. Оба почувствовали.

А Виолетте он ничего не подарил.

25 декабря. Допоздна не могла уснуть, смотрела телевизор, убрав громкость до шепота. В полночь, в «Новостях», сообщили, что состоялся референдум по судьбе Ново-Йорка. Референдум вроде бы полностью оправдал надежды, возлагавшиеся на него инициаторами. О реакции лоббистов не было сказано ни слова. Нас только известили, что Конгресс сегодня собираться не намерен.

А Стоунхендж действительно производит впечатление. Во время экскурсии я не слишком внимательно следила за астрономическими выкладками, что приводил гид, и не очень-то разобралась, какой принцип был положен в основу календаря. Однако здорово уже то, что этот календарь был создан – и не просто разумными существами, но нашими прямыми предками в доисторическую эпоху. Поразительно – некоторые каменные глыбы были каким-то образом доставлены в Стоунхендж из такой дали, как Уэльс.

Нам также показали сохранившиеся участки построенной римлянами дороги – но это не то. Ей не более двух тысяч лет. Считай, проложена вчера.

В полдень мы прибыли в Бат, и здесь я тоже не зря потратила несколько часов. Сам город Бат – изумителен, потрясающий собор и все такое прочее. Но главное – это бассейны, оба, старый и новый. Там есть бассейн, сооруженный в достопамятные времена – восьмой век до нашей эры. Говорят, отец короля Лира сумел тут исцелиться, от своего недуга. На этом месте нынче воздвигнут музей-мемориал. А за городом расположен новый комплекс, диснеевский. Из руин сотворили конфетку; все тут воссоздано так, как и было задумано в идеале, по древнероманскому образцу – ванны с горячей и холодной водой, дно и стены выложены изразцами, статуи вокруг…

Я – не британка, исповедующая нудизм. Но куда денешься, когда купание нагишом – часть программы. Народ, надо отметить, вел себя по отношению ко мне весьма тактично, но я-то быстро поняла, что рядом со мной оказались те самцы из нашей группы, которые жаждали получить кое-что сверх программы. Слава Богу, Джефф, Мэнни и Виолетта пришли мне на помощь, и мы тихо-мирно, но всласть надремались-наплавались в пресной воде. На первый взгляд, Джефф – под стать Чарли. Но если оценивать их «чисто специфические мужские» достоинства, вернее, размеры этих достоинств, крот уступает небожителю. Как только высмотрю в зоопарке или по телевизору слона со всеми его прибабахами, тотчас вспоминаю старину Чарли. Оказалось, что и Джефф, и Мэнни в свое время прошли через обряд обрезания. Ничего подобного я в жизни не видела, разве что у некоторых туристов с Земли на Девоне. Но Мэнни – еврей, а Джеффа какой черт попутал?

Боги щедро одарили Виолетту – не только красотой, но и грацией: о, как она двигалась у воды, когда мужчины пожирали её глазами! Джефф и Мэнни рванулись от неё в волну, словно опаздывали на поезд. Само собой, оба салютовали ей, убегая. Факелы в воду! Жаль, что не посидели рядышком со мной.

Хотела бы я стать на денек самцом, дабы разобраться в мотивах поведения мужчин. Что ими движет, когда они себя так странно ведут? Ведь эрекция – не только физиологическая реакция, но и чрезвычайно привлекательное – для женщин – зрелище? Может, дуреют, тупеют, поскольку кровь отливает от головы и клеткам мозга не достает питания?

Ребятам из группы нравилось бросаться из горячей воды в холодную, «из полымя в прорубь», – мазохизм, никогда не пойму. А раздевалки в Бате – раздельные. В нашей – сушилки для волос. Мы с Виолеттой сели поудобнее, помыли косточки «нашим обожателям», и я сказала, что могу уйти на ночь из номера, если у Виолетты есть вариант. Но посмотрим, как сложится ситуация.

Всю дорогу назад, в Лондон, Виолетта перешептывалась с Мэнни, Мэнни – с Джеффом, Джефф с Виолеттой, а я сидела, как дура, – им до меня дела не было, – пока вдруг Джефф не начал нашептывать мне на ухо: Виолетта и Мэнни намерены провести эту ночь вдвоем; не соглашусь ли я, О’Хара, провести ночь в номере Джеффа? На кровати Мэнни, естественно. Джефф не потревожит, джентльмен.

Полно, братец, решила я. Пора и мне брать быка за рога. Я ответила, что буду счастлива выспаться рядом с Джеффом. Но если вдруг ночью мы окажемся вместе в одной постели, ничего? Он засмеялся. Он неожиданно стал таким раскованным! Я диву далась. А затем замурлыкал что-то о том, как медленно мы движемся к Лондону.

А парень – действительно поискать. В общении, в миру – холоден и себе на уме. В постели – откуда что берется? Совершенно иной, горяч, сплошная страсть, просто безумен. И, старина Чарли, не один ты восстанавливаешь силы так быстро!

Ужин был не за горами, но мы успели понять друг друга в постели дважды. Поужинали, вернулись в номер: Джефф у меня на десерт, я – у него. Хотя какой десерт – свежатина. В полночь опять… Скажем, стояла глубокая ночь, если только представить, что ночь может быть мужского рода. Полусон-полуявь; вряд ли кто-нибудь из нас воистину сознавал, что творил, вряд ли кто не чувствовал, что творилось. Эти дьяволы в образе женщины, эти демоны – чистый кошмар… С Рождеством Христовым!

26 декабря. Мы с Джеффом пошли в Вестминстер – воочию увидеть, как работает знаменитый Британский Парламент. Собственно, его работы поглядеть-послушать так и не удалось: большинство членов парламента отправились на рождественские каникулы.

Но мы поприсутствовали на дебатах в Палате Лордов, наблюдая за ходом дискуссии с мест для иностранных гостей. Лорды обсуждали законопроект «О единой системе государственного контроля за производством молочной продукции». Один из выступающих подверг законопроект очень резкой, но весьма убедительной критике. Его оппонент, не без ехидства, спросил, сколько коров находится на фермах, которыми владеет уважаемый оратор. Две тысячи голов в стаде? Более того? А я, в свою очередь, представила себе стадо из двух тысяч буренок, пасущихся на «лугах» в моем родном Ново-Йорке.

Должна признать, я была шокирована тем, с какой легкостью, с какой беззастенчивостью власть и богатство моют друг другу руки в Палате Лордов. Мне показалось, что существует кромешная пропасть между правящими кругами Земли и администрацией Ново-Йорка. В том смысле, что они совершенно по-разному подходят к понятиям «долг», «порядочность», «честь», к философским понятиям, если по большому счету.

Кому нужно такое процветание? Никто из тех, кто рвется к власти над миллионами людей, не должен быть допущен до этой власти!

Однако коррупция процветает здесь повсюду. Ребята, что правят Штатами, обделывают свой делишки за закрытыми дверями и не спешат информировать соотечественников – «что и как».

О Джеффе. То ли он подвержен резким перепадам настроения, то ли… – нет, не подвержен, правда, – просто-напросто он не был самим собой последнее время. Нудьга в университете, тяжкий, однообразный труд, работа в Управлении – ежедневная каторга; сверхурочно, дабы заработать себе несколько недель полноценного отдыха и немного денег на этот отдых да плюс к тому любовь, несчастная любовь. Он собирался жениться, а она его бросила. Отказала за неделю до того, как мы с Джеффом познакомились. Он поцеловал меня, рождественский традиционный поцелуй, 25 декабря, – это он впервые прикоснулся к женщине с тех пор, как его возлюбленная ему отказала! В августе.

Я и Джефф долго сидели в ресторане Вестминстера и говорили, говорили всерьез о жизни, о себе, о судьбе. Я рассказала Джеффу – как на исповеди – все о нас с Дэниелом. И о том, как почувствовала «радость плотских утех», и о том, как воспринимала и воспринимаю любовь, привязанность, человека. Не солгу, если замечу, что и Джефф сейчас нуждается в друге куда больше, чем в секс-партнере.

Мы вернулись в отель и ударили по рукам: друзья? Друзья!

Я поинтересовалась у Джеффа насчет обрезания. Он ответил: традиция клана. Старший сын главы рода должен пройти этот обряд, остальные сыновья – нет. Но только он, старший сын, имеет право войти в Совет клана, фактически в Совет старейшин. Ну, я ему и выдала мягко, что именно я думаю по поводу кланов, в традициях которых отхватывать у человека кусок живой плоти, – представьте молодость мою, когда я не была настолько умна, когда я толком не умела выразить мысль словами! Джефф пожал плечами. Он высказался очень грубо, матом. Кто-нибудь его заставлял? Нет. Увечья нет? Нет. Ты уши прокалывала? Не слабая операция, подумай.

Не стала спорить. У меня не было, никогда не было таких излишков крайней и близкой к ней плоти, пожертвовав которыми я могла бы продолжать приносить другим людям-друзьям удовольствие. В полной мере. Я также не обмолвилась о том, что думаю про кланы, в которых главенствующие роли заранее уготованы мужчинам. Ах, о чем я! Он знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, какой мой козырь ляжет на его шестерку…

Дневник, мой дневник! Есть ещё одна проблема, о которой не смею заикнуться. Мера предосторожности.

(27 декабря – 30 декабря: Стратфорд-на-Эйвоне, Шотландия, Уэльс, Йорк, Йоркшир – Муре, Килларни, Лимерик.)

30 декабря. А вот теперь понятно, почему Джон балдеет от ирландской глубинки. Даже зимой – это блеск. Увидеть бы Ирландию по весне!

Мы недолго пробыли в Дублине, большую часть дня провели в зоопарке. Однако это незабываемо. Территория зоопарка поделена на две части. В одной из них представлена фауна планеты, представлена, кстати, намного богаче, нежели в Бронксе. Звери находятся в условиях, приближенных к их естественной среде обитания, и чувствуют себя здесь весьма вольготно. А рядом расположена «площадка» так называемой лаборатории О’Коннора – она-то и привлекает в зоопарк туристов со всего света.

В Ирландии официально разрешены исследования – на генетическом уровне – над животными особями. Для финансирования проекта постоянно требуются изрядные суммы денег, поэтому сюда и открыт доступ туристам. Пятьдесят фунтов за вход. Студентам, учащимся – скидка.

Вот, например, муравей размером с собаку, метр в холке. Плавает божественно. Объяснили: непотопляем, и ему необходимо находиться в воде, ибо ножки слабенькие для Земли, гравитация не та. Коза о двух головах: детки, двое, тоже о двух. Безволосая шимпанзе, или самец-шимпанзе? Пародия на старика. Летучие мыши размером с плевое насекомое. Но живут пятнадцать лет, когда обычная мышь – максимум полтора года.

31 декабря. Если Лондон – это лучшее место на свете для встречи Рождества, то Дублин просто предназначен для празднования Нового года. Слов нет. Пытаюсь писать о Новом годе в Дублине. Нынче уж первое число, два тридцать утра, а может, ночи? Рука не держит ручку – я приняла на грудь дюжину бутылок первозданного «Гиннесса», бутылка шампанского не в счет, и вот зажгла весь свет, что есть в номере мистера Дж. Хокинса, – а ему-то что? Лежит поперек постельки, благо она широкая, лежит в отрубе и храпит, как дракон.

Джон никогда не рассказывал мне о рисунках на пене. Но ты возьми кружку «Гиннесса», дружок, макни свой пальчик, попиши на пене буковки – это не «Гиннесс», если у тебя не получится. Все останется на века. Если ты не выпьешь, вместе с пеной, чуть пораньше. Вот что такое «Гиннесс», другого не существует. Бог меня пожалел, я не живу в Дублине, иначе весила бы уже килограммов сто. Джефф, слабоумный мальчик, сострил что-то, когда увидел, сколько пива за моим «дамским» воротничком! Боже, Америка, и это твои мужчины? Твои герои? Ха-ха, Америка! Кто спит, Джеффри? То-то. Один ноль. В мою пользу.

Нужно заняться языком. Ирландцы – прекрасный народ, всех расцеловать готова, кроме дам-с – эдакие, цок-цок, подковки, попадающиеся на дорогах рыцарям и одаривающие каждого встречного-поперечного счастьем, и это леди? Я-то не сумею привлечь самцов-ирландцев их дурацкой песенкой про вечно хмельного весельчака-лудильщика. Пусть поет и пляшет тот, кто знает мотив.

А тебе, О’Хара, моя девочка, пора на покой. Ты так сегодня набралась! Прими таблетку и оставь в покое бутылку. Столкни Джеффа-козла в огород, то есть на пол. А лучше – пусть дрыхнет, улягся на него, крест-накрест, сверху.

2 января. …отмучились на обязательной, университетско-познавательной программе, потом Джефф уехал в Интерпол, в местное отделение пообщаться с коллегами. Их Интерпол – та же организация, что и ФБР в США – европейский эквивалент, но с добавкой в структуру ЦРУ, я полагаю. Виолетта спит и видит Францию. Куда я от неё денусь?

Дублин – Париж. В поезде трясло почти так же, как в шаттле.

Если не принимать во внимание языкового барьера, то Джон прав: Ирландия очень похожа по атмосфере, по духовному настрою людей на Ново-Йорк. Тихая, спокойная страна, где все относятся к тебе доброжелательно, даже по-дружески. Франция же, или по крайней мере Париж – напряжен, бурлит, движение на улицах: чем быстрей, тем лучше. Куда тут Нью-Йорку! Но я поняла: прежде Париж не был таким.

Мостик между Парижем и Дублином протянула Виолетта. У неё пристрастие ко всему темному, таинственному. Там, в Ирландии, она потянула нас в подземелье Сант-Мишан, здесь мы полезли в парижские катакомбы. Полное кино. Света нет. Могила на могиле. В ручку – по свечке, она входит в стоимость билета. Кости шести миллионов человек, у-у… Разве смерть не есть плевок в морду жизни?

Французская кухня изысканна, но рестораны дорогие. Мы последовали совету одного умного человека – в завтрак и ужин перебивались, и недурно, легкими закусками, хлебом, сыром, вином, а на ленч брали что-нибудь горячее. Когда погода позволяла, мы брали еду, шли в один из парков и устраивали посиделки «по-домашнему». Парки в снегу были прекрасны.

Сухое вино в Париже хуже, чем в Америке. Дело даже не в ценах – что мы могли себе позволить? Но хлеб, сыр… – это божественно! Я все думаю о девочке, которая выросла бы на парном молоке, на приличном сыре из этого молока, – интересно, как бы тогда я относилась к Америке? В Париже – сыры на сырах, сорт на сорте, из коровьего молока, из… Сотни и сотни сыров. Девочек, которые могли бы из…

Джефф обожествляет Париж. Тут страсть американца к Европе. Если у Джеффа ностальгия по временам ушедшим, чем я могу помочь? Месяц-другой подожду, но потом? Пусть тоскует один, с меня хватит.

Козел, возомнил о себе и о своем «факеле» невесть что. Я тихо-тихо сидела с ребятами, хороший и умный был разговор – выволок. Да, сегодня вечером. О’кей, я могла сказать ему «нет». Между прочим, я люблю, когда меня слушают, когда на меня смотрят. Кто я для Джеффа? Врач-целитель? Я себя чувствую с ним снова как с Чарли. Девочка – дай, будь раскованной, расслабься.

Ну, что я могу сделать, если он грустит по ней, по ним, по оставшимся в прошлом женщинам и временам? Всплеснуть руками? Всплесну, у него в паху подзарядный механизм. Проверила. Получила почту. Сразу несколько писем; от Джона, Дэниела, от Бенни. От Бенни – сумасбродная поэма, как будто не он писал.

3–4 января. Париж, Лион, Ницца.

5 января. Не могу оторвать взгляд от гор. Они окружили долину, высокие, и даже самая маленькая из них – выше и больше моего Пафоса. Пафос – просто сугроб по сравнению с любой из этих гор.

И сам город – ничего. Собственно, тот Гренобль, которым в прошлом веке гордилось человечество, был полностью разрушен. Он растаял, как тает при высокой температуре металл. Там были люди, деревья, лужайки – над ними ядерный гриб. Двадцать лет назад началось восстановление Гренобля. Сейчас он – словно «с иголочки», красавец. Все продумано, распланировано до сантиметра. Джон бы свихнулся, увидев Гренобль, – пеносталь, сложные смешанные конструкции. По архитектуре – изящнее, чем любой из проектов орбиты. И первый город на планете, в котором тебе не попадаются на каждом шагу соборы, церкви.

В восточной части города – мемориал. Круглое, как тарелка, озеро, затянутое черным стеклом. По слухам, вода до сих пор радиоактивна. А всего в долине погибло сто тысяч человек.

Ближе к полудню Джефф пригласил Виолетту покататься на лыжах. Они ушли; я было попыталась сама прикоснуться к высокому, то бишь к горным лыжам, но мне сказали, что для начинающих нет экипировки, её не держат – салаги катаются внизу. Конечно, я могла бы заказать все то, что требуется настоящему горнолыжнику. И до конца своих дней проваляться в гипсе. Клонексин, клонексин, даже ты тут не поможешь.

Вот так, милые. Посему я отправилась бродить по городу и вдосталь набродилась, а когда замерзла, прибилась к какому-то кафе, где и стала писать теплые письма. Дэниелу, Джону, Бенни. Даже мамочке черкнула посланьице.

В письмах Джону и Дэниелу о Джеффе и запятой не обмолвилась. Дэну могу запросто описывать ночи с Бенни, Дэн не будет ревновать. А Джеффа он бы вычислил, инстинкт земляного крота. Ха! Как будто я способна влюбиться в червя навозного – в копа!

6 января. Последний день во Франции. Слава Богу, вернулись в Париж. Что бы тут ни происходило, Париж есть Париж. Было холодно, солнечно, безветренно. Кое-кто решил, что погода не для прогулок. Виолетта с Мэнни целый день проторчали в Лувре – все же под крышей, в тепле, – мы с Джеффом дотемна шатались по улицам, от Монмартра добрели до геликоптерпорта, потом вернулись на набережную Сены, в пансион. Замерзли. Растирали друг другу ступни. У Джеффа они большие до безобразия. Моим не чета, славным.

А если серьезно, все эти прогулки идут мне на пользу. Брюки стали свободными в талии, зато бедра в штанах теперь – как влитые. Что со мной будет, когда вернусь на уровень гравитации 0,8? Разжирею? Стремительно, если срочно не займусь спортом, гандболом.

Мы с Джеффом купили в складчину компьютер-переводчик. Он переводит с четырех европейских языков. Словарный запас велик. Машина правильно спрягает и склоняет, но помимо этого создателям компьютера, увы, не удалось заложить в программу ни зернышка грамматики. Поэтому машина зачастую выдает прямо-таки анекдотические фразы. А в принципе все можно разобрать, при желании. Мы купили эту штуковину за полцены у одного англичанина в геликоптер-порту. Возможно, там же его и продадим, когда будем покидать Европу.

Столько впечатлений сегодня! Прежде чем описывать все то, что нам довелось увидеть, стоит развернуть карту Парижа…

Глава 33

Кода – Код

СТИХОТВОРЕНИЕ ПЕРВОЕ

Днем и ночью тебя он чувствует кожей,

Аронс, последний поэт столетья.

Он все бросил, все сжег, все уничтожил

И стихи, но не этот листочек бледный.

У поэта свое представленье о том, чем жив человек.

Больше всякого воздуха необходим любви глоток.

И цветущую плоть покрывают галактики мертвых клеток –

Лишь бы цвела… Да спасет тебя Бог!

Истина: разум, стреноженный кожей, вял и тих.

Если к тому же страсть вянет, как в зной трава…

Если помнишь меня, прости за дурацкий стих –

Клетки мертвые мне заменяют живые слова.

Помнишь? Творить мне опять всю ночь, но, видит Бог,

Руки согреешь над пламенем красных строк.

Глава 34

Взывая к небесам, ты обретёшь спокойствие на сердце и твердость духа

Ничто в Мадриде не предвещало тот праздник, который ждал нас в Нерхе. Мадрид – город холодный и суетный, как большинство столиц. Правда, в Мадриде не сезон – туристов мало.

Нерха залита теплым солнцем. Тьма туристов, яблоку некуда упасть. Организаторы тура – смешно – привезли нас сюда, а не в Малагу, по одной-единственной причине: здесь не так многолюдно, как в Малаге или в Торемолиносе.

Испанцев не много, или они как-то затерялись в Нерхе среди приезжих. На каждом углу – скандинавская речь, в Англии шведов и финнов куда меньше. Мы неоднократно – делали попытки понять, о чем толкуют скандинавы. Но наша машинка, компьютер-переводчик, выдавала лишь многообещающий шум.

Уже в Ницце, там было страшно холодно, я мечтала добраться до теплого океана, окунуться в него. Но, прежде чем окунуться, мне предстояло взять напрокат купальник. «Купальный костюм», так это звучит в Нерхе. Два лоскутика, которые едва-едва прикрывают твои соски и промежность. Лучше ходить голой. Никогда в жизни я не ощущала себя такой раздетой. Эдакая юная самочка, эротика для всех, живая реклама-зазывалочка в фойе бродвейской гостиницы.

Вода в море оказалась холодной, но, когда ты уже окоченел, холод – дело второстепенное. Джефф бросился за мной, дурачась, – его хватило на несколько минут, после чего он громко заклацал зубами, и я разрешила ему вернуться на берег.

У морской воды специфический вкус, она – соленая, и большая плотность, поэтому плавать в ней тяжело, когда хочешь сделать «супер» или «дельфинчика». Я заплыла так далеко, что стало холодно. Джефф? Он ждал меня на берегу с полотенцем, вытер насухо, и мы повалились на песок – выкроили кусочек песка, ведь плюнуть некуда, – пристроились между двумя парами немцев. Ах, детка, О’Хара, хочешь пройти от горизонта до горизонта? Все по телам, детка, по телам.

– Красавица, – сказал мне Джефф. – Специально для меня мокрая, что ли? Дабы выглядеть попривлекательней?

Он завелся.

– Представь себе Бродвей, – сказала я. – Девку-зазывалку. Ходят приличные люди, раздевают. Но только глазами. И пусть себе… глазами.

– Я попробую не только глазами, – вздохнул Джефф.

В той гостинице, где мы остановились, предполагалось раздельное проживание; женская и мужская половина, на каждом этаже.

Ветер тем временем поменял направление, он подул со стороны моря и донес до нас, из-за черты, отделяющей курорт от промышленной зоны, отголоски-запахи химии. Где-то в километре от нас, на границе, стоял электромагнитный экран. Были слышны не только отголоски «химии», но и ругань с той стороны. Наш компьютер ухитрился перевести с испанского даже такую фразочку, как «стена дерьма», что, впрочем, не мешает носителям языка испытывать благоговейный страх перед электромагнитной зоной.

Запах! Я уткнулась носом в полотенце.

И мы уснули. А пока спали на песке, наши одежды и волосы просушились на славу. Меня разбудил Джефф, мы бросились в воду – кто-то бултыхался, кто-то брызгался. Проклятый купальник, он был полон песка. Пришлось раздеться, чтобы вытряхнуть песок, хотя я знала, что здесь можно попасть в тюрьму, если разденешься.

О, какой долгий путь, через пески, в пункт проката купальников – путь между небом, морем, песком, землей! Оказалось, я спалила себе всю кожу и натерла лямками и резинками все то, что можно было натереть. Смешно, но люди на курортах за это самое выкладывают кругленькие суммы.

«Америкэн-экспресс», почта-телеграф, в Мадриде по воскресеньям не работает, поэтому руководитель группы взял корреспонденцию заранее. Мне пришло два письма, от Джона и от Бенни.

От Джона письмо тревожное. В открытую Джон писать не рискнул. Сказал так: лоббисты преследуют свои интересы. Джон не уверен, что простые американцы разделяют взгляды лоббистов, вероятно, у них есть свое мнение на этот счет. Миры могли бы закупить на телевидении эфирное время и объяснить миллионам землян точку зрения орбиты. Существует опасение, что лоббисты постараются всеми силами воспрепятствовать этому, предложат покупать эфирное время с аукциона, и в данном случае Мирам придется выдерживать жесточайшую конкуренцию со стороны владельцев боевиков и порнофильмов. А так, по мнению Джона, ситуация стабилизировалась. Единственный рычаг, на который мы можем реально надавить, – это прекратить поставку на планету нашей энергии. Мы использовали свой шанс в полной мере, и Америка не пошла на закрытие космодрома в Кейпе. Переговоры, если в данном контексте вообще употребимо подобное слово, продолжаются. Но отделить зерна от плевел сейчас очень непросто.

А Бенни прислал мне новое стихотворение.

ПОСЛЕДНЕЕ ИЗ НИХ

Писал опять всю ночь. Прими. Пусть мир жесток

От прежних слов Моих, от дум моих кручинных

Мечтою веет. Ухожу, коль вышел срок,

Один… Но не затем, чтоб в штормовой пучине

Щемящую тоску похоронить.

Фаянсова луна – но не разбита.

Беречь себя – твой долг. Шторм рушит сны.

Рим пал, но вечны весны, вечны иды.

Не верь менялам. Правда их есть ложь.

Беги от сильных. Боль страшней, чем скука.

Взывая к Небесам, ты обретешь

Спокойствие на сердце, твердость духа.

А подлецу – пора бы по лицу.

Ты веришь мне? Письмо пришло к концу.

Бенни.

Письмо было опущено в почтовый ящик в Денвере. Бенни отправился в бега.

В его последнем произведении уже проглядывала какая-то членораздельная – в отличие от первого стихотворения, присланного мне, – мысль. Кроме того, между строк отчетливо сквозил страх. И все же стиль был чужой, словно кем-то навязанный Аронсу. Бенни никогда не работал в такой манере… Что касается формы… Да, отдавал предпочтение малым формам, не замахиваясь на эпические поэмы. Но зачем ему понадобилось сковывать себя жестким четырнадцатистрочным – сонетным – каркасом? Тут что-то не чисто, решила я и принялась вчитываться в заключительные двустишья.

Сначала ничего интересного углядеть не удавалось. Я даже решила бросить свое занятие, полагая, что если в строки и вложен какой-то тайный смысл, то отыскать его мне будет не под силу – Бенни, как шифровальщик, явно переусердствовал. К тому же сама я не знаю механику стиха, сама никогда ничего подобного не сочиняла. Да и в школе, и в университете уделяла поэзии крайне мало времени.

– Письмо от Бенни? – спросил Джефф, заглядывая мне через плечо.

Я даже подпрыгнула от неожиданности и прижала листочки к груди.

– Это глубоко личное послание, – заявила я. – Аронс не рассчитывал, что его письмо станет читать кто-то, кроме меня.

Джефф покачал головой.

– Не волнуйся. Я увидел только то, что это – стихи. Что же в этом страшного? – Джефф сел напротив. – Поужинаем вместе?

– Не рано? – протянула я. – А то я бы не прочь ещё немного поваляться.

Мы договорились встретиться с Джеффом в холле в восемь.

Джефф оставил меня в покое, и уже через несколько минут я нашла ключ к шифру. Последняя строка первого стихотворения бросалась в глаза: «Руки согреешь над пламенем красных строк» – и по рифме подчеркнуто перекликалась с началом второго письма: «Пусть мир жесток…» Я заинтересовалась: не акростих ли? Прочла снизу вверх: «Т А С В Б Н…» Галиматья. Стала читать сверху вниз – все сходится, «разве что мягкого знака не хватает во втором письме после пятой буквы, но я его, конечно же, мысленно добавила. „ПОМОЩЬ ФБР“. Далее – бессмыслица. Я схватилась за первое стихотворение. Тут в третьей строчке напрашивались в текст сразу две начальные буквы: „ДА ОНИ УБИЛИ ЕЕ“.

Итак, мы с Бенни были правы – они убили. Но что означает загадочная фраза «ПОМОЩЬ ФБР»? То, что Бенни обратился в ФБР? Или он просит меня сделать это?

Акростих акростихом, но существовало ещё и содержание стихотворений Аронса. Глубину первого я не постигла, сплошной туман, набор случайных фраз. Только последняя строка ясна и останавливает на себе внимание. Во втором «произведении» внятной информации оказалось больше. «Вышел срок» – выходит из игры, из заговора, бежит от «пучины». Тут четко. И вся вещь пронизана острым чувством страха. Он предчувствует беду. Предпоследняя строка: «…пора бы по лицу» – пожалуй, означает: «…пора бы полицию» подключить. Но, Боже, сколько ещё намеков рассыпано там по строфам, только один Бенни и ведает. Подтекст, скрытый в метафорах смысл, логический ребус. Но при чем тут, к примеру, Рим, весны, иды? Пятнадцатое апреля? Пятнадцатое мая? На чем Бенни пытался акцентировать мое внимание?

Сегодня я приняла таблетку клонексина раньше обычного и постаралась уснуть. Но даже задремать не сумела – мешали тревожные мысли и закат во все окно. В комнате я никуда не могла спрятаться от этого заката. В конце концов я взяла книгу и спустилась в холл.

В назначенный час здесь появился и Джефф. Мы двинулись по направлению к морю, время от времени заглядывая по пути в какой-нибудь из бесчисленных испанских баров. Здесь они называются «тапа» и представляют собой комбинацию собственно бара-рюмочной с вином, пивом – и закусочной. Вы берете выпивку, закуску, расправляетесь с ними и, не торопясь, перебираетесь в следующий бар. Во многих заведениях вам предлагают рыбные блюда. Я старалась не думать, в какой грязной воде выловлены эти «деликатесы».

Почти во всех барах было многолюдно, шумно. За столиками свободных мест не отыскать – пристраивайся к стойке. Но мы нашли один относительно спокойный бар. Здесь Джефф счел нужным заметить, что сегодня я не слишком разговорчива.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Джефф.

– Ты не знаешь, с какого бока надо подступать к этой морской твари? – указала я на блюдо. Из даров моря я заказала себе нечто в маринаде.

– Что-то с Бенни?

Думаю, именно в эту минуту я приняла окончательное решение. В ответ на вопрос я кивнула.

– Ты же знаешь, что ничего серьезного с ним произойти не может, – сказал Джефф. – Я за него спокоен.

– Не торопись, – ответила я. – Ты понимаешь, что Бенни мне такой же близкий друг, как и ты?

Я прокусила рыбью чешую. Под чешуей было кислое волокнистое мясо. Выложить Хокинсу все как есть, начистоту?

– Бенни попал в гадкую переделку, – выдохнула я, – Его жизнь – в опасности.

Джефф опустил стакан с вином на стол, не пригубив.

– Аронс заболел?

– Нет… А если даже и заболел, то, уверена, это его сейчас тревожит в последнюю очередь. – Я допила свое вино и жестом показала бармену повторить порцию. Человек за стойкой уставился взглядом в пол. Здесь не принято, чтобы дама делала заказ. – Отчего бы тебе не выпить и не заказать нам ещё по стакану? – попросила я Джеффа.

Он моментально исполнил мое пожелание.

– Что же тревожит Аронса в первую очередь?

– Не знаю, как они в действительности называются, – начала я. Официант поставил перед нами поднос с едой. Джефф, отчаянная душа, заказал креветок. Я же, изучив овощной раздел меню, остановилась на авокадо. – Понимаешь, несколько месяцев назад мы с Бенни прибились к одной из неформальных политических групп. Или организаций, черт их разберет. Они действуют как бы в подполье, но это конспирация ради конспирации. Насколько мы поняли, насколько нам было объяснено, ничего противозаконного за ними не числилось.

– Коммунисты?

– Они не по этому принципу объединены, – сказала я. – Эдакие радикалы, настроенные против правительства и режима. Есть среди них и коммунисты, и откровенные анархисты, и даже либертарианцы, правое крыло. Разные люди, которых объединяет одно – неприятие нынешнего правительства. А может, и строя. Джефф трудился над креветкой.

– Так, говоришь, они никак не называются?

– Всякий раз они называются по-разному, в зависимости от цели, которую преследуют в каждом конкретном случае, – сказала я. – Бенни считает, что у организации есть название, но оно известно только посвященным.

– Похоже, Бенни прав, – кивнул Хокинс.

– Ты что-то слышал о них?

– Нет. По официальным каналам, по крайней мере. Но земля полнится слухами. – Джефф взял лимон и выдавил сок на креветку. – В последнее время умирает слишком много политиков. Причем они умирают отнюдь не в преклонном возрасте, а в период расцвета карьеры. Особенно представители консервативного крыла лобби. – Джефф посмотрел мне в глаза. – Какого черта, однако, ты связалась с их организацией? Ну, я ещё могу понять Бенни. Но тебя…

– Страсть к познанию. К исследованию… – Мне удалось улыбнуться. – Я любопытна.

– Больно уж опасен объект, выбранный тобой для изучения, – сказал Джефф.

– На первых порах мне так не показалось. Скорее они походили на шизофреников, страдающих манией величия и мечтающих переделать общество на свой лад. Но потом я увидела их в несколько ином свете. После одного весьма подозрительного инцидента. Якобы самоубийство. – И я рассказала Джеффу о том, как Бенни Аронс столкнулся на Пенсильванском вокзале с возвращавшейся из Вашингтона Кэтрин. И к чему это привело.

Затем я показала Хокинсу оба письма Бенни. Обе шифровки.

– Думаешь, Бенни увяз в этом дерьме посерьезней, чем ты? – спросил Хокинс.

– Не сомневаюсь. Могу судить об этом уже по тому, что о некоторых своих поступках он даже мне боится говорить, – ответила я Джеффу.

– Но он, как следует из письма, посетил ФБР. Или, по крайней мере, решил связаться с ними. Через тебя.

Я опустила голову.

– Ты наведешь справки?

Джефф замялся.

– Марианна, ты действительно хочешь, чтобы я занялся этим делом? И уверена в том, что ты персонально не совершила ничего противозаконного?

– Не совершила, – ответила я. – Всего «криминала» на мне – статистический анализ.

– Все равно, и это может быть достаточно опасно. – Джефф надолго задумался, потом поднял на меня глаза. – Ладно, я выясню. Да и пока нет никаких оснований подключать тебя напрямую к ФБР. Давай подождем немного. Вот приедем в Женеву, и я схожу в Интерпол, позвоню от них.

– От них?

– Особо защищенный канал связи, – пояснил Хокинс. Он взял письма Бенни и принялся внимательно изучать их. – Кстати, ты на днях не звонила в Ново-Йорк? – спросил Джефф.

– Нет. Слишком дорого. Невероятно дорого, – ответила я.

– На что-то Бенни тебе тут намекает, – сказал Джефф. – Почему он пишет слово «Небеса» с заглавной буквы? «Взывая к Небесам, ты обретешь спокойствие на сердце, твердость духа», – процитировал Джефф.

– Дорогого стоит.

– Не знаешь фамилию Кэтрин? Или к какому клану она принадлежала? – спросил Джефф.

– Нет, не знаю никаких фамилий. Общаясь, мы обращались друг к другу по именам, – сказала я.

– Когда она умерла? Число? Ты можешь точно назвать дату.

– Могу, если загляну в свой дневник, – пообещала я. За день до смерти Кэтрин мы ходили в театр на «Хлою».

– Нью-йоркские медики должны были произвести вскрытие трупа и выписать свидетельство о смерти. Это для нас – чрезвычайно значимо, – сказал Джефф. – Попробуй представить себе людей из той группы, их внешность. Нет ли среди них лиц с особыми приметами? Мы постарались бы установить их фамилии.

Я поведала Джеффу о глазных протезах Джеймса, сообщила адрес дома, в котором мы встречались с Джеймсом на собраниях. Пока я пыталась припомнить новые подробности, Джефф сделал, кое-какие пометки в своем блокноте. Все-таки я поступила очень правильно, доверившись Джеффу. Бенни освободил меня от тяжкого бремени тайны. Не исключено, что у меня будут неприятности после общения с офицерами ФБР, но я сильно сомневаюсь, что они выловят меня и, к примеру, отравят.

Когда я закончила свое повествование, Хокинс молча закрыл блокнот. Он не захотел комментировать мои слова.

– Думаешь, я идиотка? – обратилась я к Джеффу.

– Ну, зачем так резко! Наивная, это да… И Бенни не сообразительнее. На первый взгляд, вы нарвались на группу головорезов, охваченных манией величия. Люди в группе звезд с неба не хватают, но помешаны на идее, как, например, религиозные фанатики из индийской секты душителей. Это, конечно, не значит, что для тебя и Бенни они менее опасны, чем боевики из крупной организации. Это, напротив, делает их более опасными. Ведь они ни перед кем не обязаны отчитываться, а значит, их никто не контролирует.

Хокинс отпил немного вина из стакана и тихим голосом продолжил размышлять вслух:

– Особого внимания заслуживает тот факт, что Бенни обнаружил у себя в квартире «жучка». Так и напрашивается вывод, что вы имели дело с дилетантами, у которых большие проблемы с финансами и даже нет средств на приобретение современных подслушивающих устройств. Но, с другой стороны, они могли пристроить к тебе нечто более совершенное, нежели «жучок», и абсолютно невидимое. Причем не из магазина, и по цене куда меньшей, чем тысяча долларов. Не в такой ли роли они намеревались использовать Аронса?

– И нужно было испытать его.

– Совершенно верно, – похвалил меня Джефф. – А Бенни совершил серьезнейшую ошибку, попытавшись сыграть с ними контригру и что-то там украдкой разнюхать. Он мог бы выступить против Джеймса и в этом случае был бы наказан в соответствии с законами банды. Бенни, однако, пошел другим путем и дал Джеймсу все основания считать, что Бенни Аронс – подсадная утка, шпион.

– Надеюсь, сейчас он уже в безопасности, – сказала я.

– Из твоих слов я понял, что Бенни намеревается пробраться в Лас-Вегас, приобрести там новые документы и объявиться с ними в одном очень укромном местечке, так? – спросил Джефф. – Вероятно, он заставил крепко поволноваться Джеймса и его людей. Вероятно, но не обязательно. Мои агенты, например, вне всякого сомнения отыскали бы Бенни. Отчего бы ребятам Джеймса не найти след Аронса?

– ФБР работает в Неваде? – поинтересовалась я.

– Официально, конечно же, нет. Но, наверное, дети и те знают, что в Неваде – тысячи сторонников американской демократии, людей, сочувствующих нам. О чем тут говорить? Кое-кто из этих тысяч занят в подпольном бизнесе, связанном с изготовлением фальшивых документов. Бенни – чужак в криминальном мире. Такие рифы и мели, как наша агентура, ему не обойти. Держу пари, что наши парни из Вашингтона уже положили на Аронса глаз, если только они не сделали это давным-давно.

Внезапно меня осенило: да ведь Джеймс и его банда, рядясь в криминальную оппозицию, скорее всего, работают на официальный режим! Такое суперсекретное, созданное правительством формирование, в задачу которого входит слежка и контроль за инакомыслящими гражданами. С Джеффом, однако, своей догадкой я делиться не стала.

Хокинс убрал записную книжку в карман.

– Погода шепчет, а не прогуляться ли нам? – предложил мне Хокинс.

– Тогда пойдем к морю, – сказала я. – У меня что-то голова кружится, надо бы проветриться.

По ярко освещенным улицам шаталась праздная публика, но, приблизившись к пляжу на расстояние в несколько десятков метров, вы попадали в полосу кромешной тьмы – фонари над береговой кромкой были отключены. И в этот час на черном пляже народ кишмя кишел.

Мы занялись любовью под забором и вывеской на испанском: «Частное владение». Закон призывал нас соблюдать приличия, и в какой-то мере мы их соблюдали, сбросив с себя только часть одежды.

Вообще-то, я обожаю позицию, которая у нас в Ново-Йорке называется «стелющееся растение». Но вскоре я изменила план, в условиях земной гравитации он оказался трудновыполним. Намаявшись, Джефф сел на песок, прислонившись к вывеске спиной, а я легла рядом, положив голову Джеффу на бедро. И мы довели друг друга до исступления.

– Гравитация! – пожаловалась я. – Она заставляет меня чувствовать себя так, словно я – старуха!

Джефф гладил мои влажные волосы. Минуту-другую он молчал, потом спросил:

– А сколько тебе лет на самом деле, Марианна?

– Двадцать два.

Я догадывалась, что Хокинс старше меня лет на десять.

– Наверное, во всей университетской докторантуре нет никого моложе тебя, – с восхищением заметил Джефф.

– Я-то пока в докторантуре по их тематике, – попыталась я объяснить Джеффу разницу между учеными степенями, которые присваиваются на планете и на орбите. – А есть ещё уровень – когда ты защищаешь диссертацию по своей тематике. У вас иная система.

Он опустил ладонь, гигантскую и очень нежную, мне на лицо и стал ощупывать его пальцами, словно слепой.

– Когда мне было столько, сколько тебе, со мною случилась пренеприятнейшая история. Девять лет назад. Я заканчивал университет, шла последняя четверть, и вдруг я обнаружил, что мною не сдан один зачет по физическому воспитанию. В зачетке нет подписи преподавателя-инструктора по борьбе.

И началось! Сплошное расстройство! В университете, на потоке, я не чувствовал себя слабее кого-либо из парней, но проигрывал матч за матчем. Не мог выиграть ни одной схватки. Я резво начинал, набирал очки, но в результате всё заканчивалось плачевно.

В конце концов, отчаявшись, я обратился к врачам, и они нашли, что я нахожусь в отличной физической форме. Тогда я отправился на консультацию к тренеру. Он усадил меня на стул и высказал вроде бы очевидную вещь; в нашей группе каждый из моих соперников на несколько лет моложе меня. До восемнадцати-двадцати лет твой организм растет, развивается, затем наступает пора равновесия, стабилизации. – Джефф выдержал долгую паузу. – А когда ты переваливаешь за двадцать, ты начинаешь потихоньку умирать.

– Вот спасибо, утешил! – воскликнула я. – Ты заслужил мои аплодисменты.

Джефф коснулся пальцем моей груди.

– Самое забавное, что по отношению ко мне эта теория была ошибочна. Просто не применима.

– Именно по отношению к тебе? То есть?

– Ну, я сдавал свои, позиции день ото дня. Дошло до того, что меня направили к эндокринологу. Творилось невероятное. Туфли неожиданно стали мне жать, а рубашки стали малы.

– Ты продолжал расти? – спросила я.

– Верно. У меня обнаружили редчайшую форму акромегалии. Гипофиз – как у подростка. Я продолжал расти и после двадцати, поэтому-то и вымахал в такую громадину. И успел добавить ещё одиннадцать сантиметров, прежде чем врачи ухитрились остановить мой рост.

Я погладила Джеффа там, где это было ему особенно приятно.

– В свои двадцать наш мальчик был покороче? Джефф засмеялся и принялся гладить меня.

– Может, попробуем, как нормальные люди? Ляжем?

– Только я сверху. – Мне не хотелось ложиться на песок. С детства я слышала столько ужасных историй о зыбучих песках!

Утром я попыталась связаться с Ново-Йорком с помощью нью-йоркского оператора. И получила факс – отпечатанное на бланке извещение о том, что телефонная связь с Ново-Йорком осуществляется по предварительному заказу и подвергается прослушиванию цензором. На экране появился хмурый мужчина-оператор.

– Служба безопасности, – сказал он мне. – Ваше имя и шифр.

– Извините, ошиблась номером, – ответила я и положила трубку. Затем набрала номер справочной на космодроме в Кейпе.

С экрана телекуба на меня глядел усталый человек.

– Прежде чем вы что-либо произнесете, – предупредил он, – имейте в виду, что разговор прослушивается и записывается на пленку.

– Понятно, – кивнула я. – Мне нужно получить от вас кое-какую информацию.

– Располагайте мною.

– У меня – гражданство Миров, – представилась я. – Путешествую по Европе. Сейчас нахожусь в Испании. Попыталась дозвониться до Ново-Йорка, а в ответ последовал какой-то вздор о цензуре. Что происходит?

– Обстановка накаляется, вот что происходит. Вы можете попробовать заказать разговор с Ново-Йорком через Токио, а японцы выведут вас на Ново-Йорк через Учуден. Если, конечно, там сидят грамотные операторы и если правильно рассчитают фазовый угол. Я бы мог подсказать вам оптимальное время для звонка, – предложил человек из Кейпа.

– Да нет. Спасибо. Собственно, звонок не носит конфиденциальный характер. Скажите, а если бы я была гражданкой США, они бы и в этом случае прослушивали разговор? – спросила я.

– По закону – нет, если бы звонили на орбиту другому гражданину США. Правда, сейчас в Мирах их меньше дюжины.

– Так мало? А как же туристы?

Человек мрачно усмехнулся с экрана.

– Да уж, не слишком много информации доходит до Испании, – сказал он. – Последний турист вернулся на Землю две недели назад. И больше мы не в состоянии их принимать. Тут есть ещё одна загвоздка, причем она будет посерьезней, чем проблема с цензурой. Вы, должно быть, знаете, что мы вынуждены покупать топливо для ракет на стороне? С тех пор, как прекращены торговые контакты с корпорацией «Сталь США».

– Знаю, – ответила я.

– Тридцать первого декабря американское правительство ввело ценовой контроль на поставки дейтерия. Надо полагать… на самом деле уже существует длинная инструкция, расписывающая – что именно подлежит контролю. На Кейпе фактически все, за исключением самого полета. За каждый чих мы платим по фиксированным ценам, притом, что цена на билет устанавливается не нами, а властями США! Нам только не хватало ещё в этой ситуации возить их туристов! – Мой собеседник развел руками. – Тратя на них свое горючее… У нас оно есть. По крайней мере, его достаточно для того, чтобы вместе с грузами доставить на орбиту всех наших соотечественников, предоставив им на время полета в кораблях все удобства. Но прежде вы должны занять очередь – вы уже сделали заказ на билет?

– Нет. И что теперь? – спросила я. – Поступила опрометчиво?

Он кивнул.

– Дело не только в шаттлах, но и в буксирах, обслуживающих пояса Ван Аллена. Буксируют через зону тоже на дейтерии. Их придется битком набивать пассажирами. Каждый понедельник мы выводим на орбиту пять шаттлов. – Мой собеседник положил перед собой лист бумаги и принялся изучать текст. – Ближайший рейс, на который я могу вас записать, – четырнадцатого мая.

– У меня ещё не кончатся занятия в университете, – сказала я.

Человек пожал плечами.

– Если бы я был на вашем месте, я бы как за соломинку уцепился за первую предоставившуюся возможность. Изменятся обстоятельства – ради Бога, аннулируете заказ или перенесете его на другое число! Но это – если ситуация изменится в лучшую сторону. А если в худшую? Тогда после середины июля улететь отсюда будет невозможно.

– Понятно. Я делаю заказ на четырнадцатое мая. – Я продиктовала необходимые данные: имя, фамилию, адрес, код. – И последую вашему совету, попробую дозвониться до Ново-Йорка через Токио, – добавила я. – В какое время лучше?

Я записала информацию на обложке дневника, поблагодарила соотечественника и выключила аппарат. Подсчитала разницу во времени между Кейпом и Испанией. Мне предстояло звонить на орбиту через сорок пять минут.

С Токио я связалась моментально, но, когда мы вышли на контакт с Ново-Йорком через Учуден, на экране замелькали фиолетовые, в разрядах, пятна. Я разыскала Дэна в лаборатории.

Он пристально вглядывался в экран телекуба.

– Марианна?

– Да, милый. Это я. Только времени у нас в обрез. Знаешь, как складываются дела вокруг топлива на космодроме в Кейпе? – спросила я.

– Конечно знаю, – ответил он. – Письмо мое получила?

– Несколько. Но там нет и строчки о топливе. – И я чертыхнулась про себя. – Должно быть, корреспонденция подвергается цензуре.

– Да. Пробилась в Ново-Йорк через Мир Циолковского?

– Через Учуден. Я заказала билет на шаттл, на рейс четырнадцатого мая. Если ситуация не изменится к лучшему…

– А раньше прилететь не можешь? – оборвал меня Дэниел.

Я покачала головой:

– Нет мест. Четырнадцатое – ближайший срок. Давай заканчивать разговор. Рада была видеть тебя и слышать.

Его образ растаял, поблек, но до меня ещё донеслось:

– Я люблю тебя!

Я шлепнула себя ладошкой по губам. А у меня язык не повернулся произнести эту фразу. Хотя – это же секундное дело и стоило бы какую-нибудь сотню песет.

Глава 35

Дневник любовницы

13 января. Джефф провел в Управлении Интерпола чуть больше часа и выяснил, что за Бенни установлено наблюдение. Он привлек к себе внимание агентов тем, что выправлял фальшивые документы, игнорируя даже элементарные меры предосторожности. Затем Аронс, имея на руках удостоверение личности на имя Шелдона Джири, отправился на одну из ферм в Южной Каролине.

Я поинтересовалась у Хокинса, что Интерполу и ФБР известно о Джеймсе и его организации. На сей счет Джеффа в Управлении попросили «не беспокоиться». Вероятно, предположил Джефф, это связано с тем, что ФБР внедрило в организацию, к которой принадлежит Джеймс, хорошо законспирированных агентов.

Я была рада тому, что Бенни пустился в бега, но огорчилась, узнав, что за ним установлена слежка. Хокинс понятия не имеет, входит ли в планы ФБР вызвать Аронса на допрос. Конечно, Бенни нарушил федеральный закон, начав жить по подложным документам. Однако за подобные преступления полиция обычно не торопилась привлекать людей к уголовной ответственности. Куда полезнее было приглядывать за ними, оставляя их на свободе.

Женева не так очаровывает, как Лозанна, но в целом производит даже более сильное впечатление. Город безукоризненно чист, на зависть многим другим благоустроен. Погода позволяет бродить по городу и окрестностям в легкой курточке. На улицах зазеленели деревья. Сегодня мы спустились к озеру и устроили на травке пикничок. А рядом, чуть ли не в нескольких метрах от нас, завывала снежная буря. Швейцарский шоколад изумителен…

Пытаюсь уменьшить дозу клонексина. Чем спокойнее на душе, тем меньше требуется человеку лекарств. Вот что посоветовала мне Виолетта: открываю капсулу, делю содержимое на две равные части, половину лекарства оставляю в капсуле, а вместо второй, изъятой половины, добавляю мякиш хлеба. Так что принимаю таблетки перед каждой едой, но полдозы.

С той поры, как я поделилась с Джеффом своими горестями, он окружил меня потрясающей заботой, даже нежностью. Похоже, материнский инстинкт у него развит сильнее, чем у меня. У Хокинса жесточайшая профессия на свете. Чтобы выжить на такой опасной работе, он должен находиться в почти постоянной готовности убивать. Джефф весь соткан из противоречий, что продолжает меня удивлять.

14 января.Рим.

18 января. Берлин, Мюнхен, Бонн.

19 января. Помпеи – самое интересное из всех исторических мест, виденных нами. Потрясает достоверность, с которой восстановлен город, обычный город, построенный не ради показухи, а ради людей, поселившихся в нем. Конечно, древние памятники архитектуры заслуживают всяческого внимания, и мы восторгаемся ими, но на то они и памятники культуры, создаваемые на века, призванные изумлять современников и потомков. Помпеи же – просто город, в котором сохранилась масса ничем не примечательных жилых домов, магазинов, публичных домов, таверн. Но, гуляя своим неторопливым шагом по непритязательной улочке города, ты проходишь сквозь пласты времен.

Итальянское правительство решилось взяться за воссоздание исторического ансамбля в конце прошлого столетия. Правительство финансировало блестящий проект, и теперь город накрыт гигантским пластиковым куполом. Создана надежная защита от атмосферных осадков и ядовитых выбросов промышленных предприятий, расположенных вокруг Неаполя. Теперь Помпеи выглядят точно так, как две тысячи лет назад. Впрочем, тогда они, безусловно, выглядели чуть-чуть посвежее.

За городом построен музей. В нем находятся сделанные с гипсовых слепков, в натуральную величину, пластмассовые фигуры людей, животных, ярко представлена растительность той эпохи. Живых людей и зверей засыпало внезапным валом пепла, нахлынувшего с Везувия. Жуткое зрелище производит собака, рвущаяся с цепи. Жесты людей полны экспрессии. Некоторые позы вызывают омерзение и кошмарные ассоциации – но многие ли из нас способны контролировать свои эмоции за миг до внезапной смерти?

Естественно, Виолетта не осталась безучастной к увиденному. Вчера она обмолвилась, что как-то даже подумывала написать диссертацию по тан-учению – доктрина, согласно которой душа умирает вместе с телом, – и обрести специальность «адвоката смерти». С таким же успехом ипохондрик может податься в наркологи.

Вернувшись в Неаполь, в гостиницу, мы с Джеффом долго лежали в темном номере, рассуждая о таинстве смерти. Джефф относится к смерти очень серьезно, а я, честно говоря, её абсолютно не боюсь. Ну, жила-была О’Хара, – и вдруг в один момент её не стало. Ничего не стало. И что? Джефф в детстве был воспитан на американской модели танаизма, и хотя в отрочестве отошел в принципе от этого религиозного учения, пассивный фатализм остался ему близок, разговоры об инстинкте разрушения волнуют Хокинса, будоражат его. Мы с ним здорово устали за день и поэтому вечером в постели любили друг друга тихо-тихо. Мы словно играли на фортепьяно в четыре руки, и под нашими пальцами рождалась нежная светлая музыка.

20 января – 26 января: Афины, Салоники, Дубровник, Белград.

27 января. Далее нам было предложено следовать через Магриб, а не через Александрийский Доминион, потому что, в отличие от Доминиона, Магриб все же является частью цивилизованного мира. По крайней мере, женщинам в Магрибе позволено ходить с открытыми лицами, а на главной площади города не устраиваются публичные казни. В толпе здесь можно встретить людей со всех концов света. Почти все утро, до полудня, мы провели в главном порту государства – в Танжере. По-моему, наиболее доходная статья горожан – облачившись в колоритные одежды, выклянчивать деньги у туристов из Европы.

Поток иностранцев тут, похоже, никогда не ослабевает. Казалось бы – раздолье для всякого рода ловкачей, но, по всей видимости, мошенничество тут не в чести. Под «тут» подразумеваю Касбу, район, где проживают местные. Но здесь опасно. Нас было человек восемь или девять, когда мы забрели сюда среди бела дня, иностранцы, и сразу почувствовали себя в стороне от проторенных человечеством дорог, ощутили себя в опасности. Местные разглядывают вас в упор. Их лица мрачны, в глазах пляшет злоба. Они оценивают вас внаглую – вашу силу и ваш карман. Попрошайки кидаются вам под ноги, демонстрируя свои язвы и культи. Базар расположен, конечно же, под открытым небом. На крюках висит облепленное мухами мясо. Один из наших парней отказался было платить за фотографию, которую ему навязывал на базаре попрошайка, и был тотчас взят в кольцо шайкой отребья. Пришлось заплатить.

Есть тут и другая часть города, курортная. Сплошь – белые песчаные пляжи, разноцветные флаги, плещущиеся на ветру, музыка, дансинги, высокие цены. На ленч я взяла себе кус-кус – он так восхитил меня в Париже, – но здесь, в Африке, мне подали какой-то неудобоваримый по виду и вкусу ком из мяса и желтого крахмала. Правда, в меню ничего дешевле кус-куса не значилось.

В Марракеш мы отправились в настоящем старинном поезде. Он еле полз по рельсам, блестя полированным деревом и надраенной латунью. Мы катили через пустыню, на глаза попадались верблюды и целые стада коз. Коз пасли маленькие мальчики, и все они выглядели так, словно некто возложил на них очень важную миссию, а приглядывание за козами – дело третьестепенное.

В столицу Магриба мы прибыли в час заката. Организаторы тура, наверное, знали что делали, – нас встретила такая неописуемая красота, что у меня перехватило дыхание. После долгих часов езды через пустыню этот оазис – буйная зелень на фоне Высокого Атласа – горной гряды, – заваленного снегом. Стены домов в Марракеше обмазаны красной глиной, на закате глина прямо-таки горит. Мы сошли с поезда в тот час, когда муэдзины с минаретов призывали правоверных помолиться Аллаху. Но на железнодорожном вокзале, по моим наблюдениям, ни одного правоверного мусульманина в тот вечер не оказалось.

Мы разместились в захудалой гостинице, где, правда, обслуживали нас на западный лад. В туалетах, например, стояли европейские унитазы. Но когда мы с Джеффом сообщили администратору, что желаем поселиться вдвоем, нам вежливо, но холодно предложили предъявить свидетельство о браке. Так что я провела ночь в одном номере с Виолеттой. Чуть ли не до утра я читала. Знающие люди рассказали нам о ночной жизни Марракеша – здесь повсюду, за исключением очень дорогих ресторанов и клубов, вас поджидает опасность.

И, как истые туристы, старающиеся не тратить время попусту, мы поднялись с утра пораньше и отправились осматривать достопримечательности города. Мечеть Коутубиа – восхитительна! А рядом – возведенные тысячу лет назад крепостные стены, когда-то, давным-давно, защитившие город от нашествия кочевников.

Мы наведались на Джемаа-эль-Фна, самый большой и самый колоритный базар Магриба.

Перед центральным входом – рыночная площадь. Сюда съезжаются артисты всех мастей и их почитатели со всех концов света. Здесь вы можете увидеть укротителей змей, акробатов, мимов и услышать игру искуснейших музыкантов. Они исполняют свои вещи в основном на струнных, незнакомых мне инструментах и используют исключительно диатоническую гамму. Так или иначе, музыка построена сплошь на сумасшедших диссонансах – без них ребята не берут ни одной ноты. Нельзя, однако, сказать, что это раздражает. Напротив…

Мы с Виолеттой чертовски устали от того, что каждый магрибский самец, мимо которого мы проходили, буквально пожирал нас глазами, ведь местные женщины не носят брюки. Нам попалась на глаза какая-то лавка, и мы заглянули в нее, дабы взять первое попавшееся под руку «анти-Европа» – одежку на три-четыре размера больше, чем нужно каждой из нас. Свободную одежду… какие-нибудь кафтаны. Минут пять мы торговались. Цена то взлетала вверх, то опускалась вниз, а затем хозяин лавки вдруг заговорил на отличном английском, отличном французском. Мы с Виолеттой скинули цену с 5000 дирхемов до 2500. До того, как хозяин лавки изъявил желание поговорить с нами по-французски, мы мелом писали цифры то на одной стороне дощечки, то на другой. Техника базарной торговли «по-магрибски» была изучена Виолеттой по справочнику. Мы дважды уходили из лавки. Вернулись, облачились в кафтаны, натянув их через голову прямо на одежду, и стянули с себя джинсы. С лавочником, похоже, случился удар.

Рядышком, за стенкой, Джефф и Мэнни изучали ассортимент оружейного магазина. Там мы их и нашли. Хокинс торговался, рассматривая трость – резная работа, кость, сталь, дерево. Трость в принципе представляла собой боевое оружие – изогнутая, искусно сделанная «трость»-палаш. Когда мы вышли из магазинчика, продавец побежал за нами. Он размахивал палашом; дешевый театр. Он звал Джеффа. И назначил «последнюю» цену. Джефф заплатил, однако напоследок решил выяснить: что будет, если он, Хокинс, поторгуется ещё и эту цену тоже попытается сбить? Мэнни вовремя вразумил Хокинса – не стоит пускаться во все тяжкие, то есть в психологические опыты, когда находишься на пороховой бочке, в двух шагах от оружейной лавки.

Ни к чему больше мы не приценивались, ничего не покупали. Умные люди объяснили нам ещё с вечера, что глупо менять деньги на дирхемы. Дирхемы нельзя вывезти из страны, нельзя поменять на валюту внутри страны.

На главном магрибском базаре было не так страшно, как в Касбе-Танжера; тем не менее несколько раз я ловила себя на мысли, что счастлива видеть поблизости вооруженного полицейского. Очень скоро мы с Виолеттой поняли, что такое «рукопожатие по-магрибски». Это когда в толпе, на виду у всех, тебя внаглую лапают, стремясь добраться до твоей задницы и погладить непременно обе ягодицы. Виолетта была слегка шокирована. У меня эти прикосновения вызывали омерзение. Один такой любитель подобрался ко мне сзади и прижался, пустив в ход не только руки. Я ударила его локтем по ребрам. Магрибец вспылил, заворчал что-то по-арабски, но Джефф осадил его взглядом.

Все это было утром. День же удался на славу. Мы покинули рынок и поехали в другую часть города, туда, где люди живут и работают, устраивая в своих домах одновременно и магазины, и мастерские, и склады. Сюда не часто заглядывают туристы. Мое внимание привлек мастер, что-то вытачивающий на станке. Он приводил станок в движение ногами, нажимая на педали голыми ступнями. Представьте: подошвы с задубелыми мозолями, скрипучая ось, музыка шкива, магрибец, склонившийся над токарным станком и обтачивающий болванку, чурбан, чем-то смахивающий на моего ненаглядного Джеффа. Мастер склонялся над деревяшкой низко-низко; над стружкой темнели толстые защитные очки. Он и не заметил, что мы наблюдали за ним.

Дубильщики, красильщики, ткачи, медники-котельщики, кузнецы… К большинству из них секреты мастерства перешли по наследству от отцов и дедов, а технология производства не менялась веками. В этот пейзаж никак не вписывался торговец, предлагавший покупателям электронику. На несколько минут мы задержались в магазине торговца.

…вечером долго, до одурения, до дремоты плавала в бассейне, а затем, как и было оговорено, пробралась на цыпочках в холл, встретила Мэнни и поменялась с ним номерами.

…о, как славно быть рядом с Джеффом! Боюсь, что я снова потеряла голову из-за мужчины. Неужели я рождена в основном для того, чтобы влюбляться?

28 января – 3 февраля: Фес, Мекнес, Касабланка, Кисангани, Дар-эс-Салам.

4 февраля. После теплоты, радушия, с которыми нас встречала черная Африка, после относительного комфорта «по-европейски» мы попали в Александрийский Доминион – словно под холодный душ.

На каирской таможне всем женщинам было настоятельно рекомендовано приобрести по чадре, эдакому бесформенному одеянию, что накрывает вас с головы до пят. Оставлена лишь щелочка для глаз. Мы должны были ходить в этом облачении повсюду, вне зависимости от того, есть там мужчины или нет.

Мы ехали в отель, минуя большой городской сад с фонтанами, клумбами, засаженными цветами редкой красоты и деревьями, на кронах которых виртуозы-садовники демонстрировали искусство фигурной стрижки. На ограде сада, на кольях торчали разложившиеся головы и руки недавно казненных преступников. Не знаю уж, почему, но выглядели черепа как-то ненатурально.

В отеле на доске информации красовалось переведенное на несколько языков объявление. Я переписала его на память:

«ЭТО ГОСТИНИЦА, А НЕ ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ. РАЗВРАТНИКИ, ПОЙМАННЫЕ НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, НАКАЗЫВАЮТСЯ СОГЛАСНО ЗАКОНАМ ИСЛАМА: НЕСОСТОЯЩИМ В БРАКЕ – СТО ПЛЕТЕЙ КАЖДОМУ (КАЖДОЙ). ЖЕНАТОМУ (ЗАМУЖНЕЙ) – СМЕРТЬ ЧЕРЕЗ ПОБИВАНИЕ КАМНЯМИ. ССЫЛКА ИНОСТРАНЦЕВ НА НЕИНФОРМИРОВАННОСТЬ ВО ВНИМАНИЕ НЕ ПРИНИМАЕТСЯ. ИНОСТРАНЦЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНЫ. ЭТОТ ЗАКОН ИМЕЕТ СИЛУ ПРИ ЛЮБЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ».

Шесть суток такой радости. Ну, да ладно. Я всегда мечтала поглядеть на пирамиды…

5 февраля – 9 февраля: Александрия, Мекка, Багдад, Дамаск, Анкара, Иерусалим.

10 февраля. Какое счастье, что можно наконец скинуть эту проклятую чадру и снова видеть лица и фигуры женщин. Да здравствует Кришна!

Дели – самый густонаселенный город, который я когда-либо видела. Однако люди тут спокойны и добродушны…

…кровати настолько скрипучи, что нам пришлось перебраться на пол. Мне ковер показался довольно мягким, а Джефф содрал на коленях кожу – немалая плата за безмятежный сон наших соседей, верно? Когда дело дошло до второго раза – уже я забралась наверх, что приятно вдвойне после того, как тебя на целую неделю исключили из рядов женщин.

11 февраля. День провели в Каджуахо, в основном – в знаменитом храме Деви Джагадамби. Здесь собраны тысячи восхитительных эротических скульптур, представлены все мыслимо возможные позы и позиции, а также несколько вариантов, недоступных смертным. Индийским полубогам, очевидно, дано изгибаться так, как нам и не снилось. Что же касается половых органов, то и они весьма выразительны и выгодно отличаются от человеческих. Джефф сообщил мне, что уже запомнил положение, где колени вообще не участвуют в деле.

Несколько мусульманок поджидали у входа в храм своих мужей (или всей группой – одного мужа?). Им, естественно, доступ в храм, к эротическим скульптурам, был закрыт кораном. Но поездка для них не бессмысленна. В Бхарате они могут приобрести чадру нового фасона и показать миру свои лица. Большинство людей, встреченных нами в Каджуахо, носят одежду европейского стиля.

В книжной лавке храма Джефф приобрел «Кама-сутру» с иллюстрациями, на которых изображены скульптуры Деви Джагадамби. Я решила выспаться по дороге из храма в отель…

13 февраля. Яркое впечатление от посещения Бхарата смазано непередаваемой грязью и нищетой Калькутты. Наш гид сообщил, что прежде здесь никогда не было такой грязи. Грязь появилась с нашествием двадцати миллионов беженцев из Бангладеш, спасающихся в Калькутте от голода…

14 февраля. Вьетнам – единственный реальный союзник США в Юго-Восточной Азии. Во Вьетнаме, куда бы мы ни пришли, местные жители встречали нас с подчеркнутым гостеприимством. Ничего удивительного, если учесть, что страна окружена советскими и просоветски настроенными государствами, – и только американская военная мощь способна препятствовать захвату Вьетнама этими государствами. Особенно велика угроза со стороны Китая, который претендовал на территорию своего соседа в течение тысячелетий.

Я решила не ехать в Советский Союз, так как транспортные расходы очень велики. Дорога «съест» половину тех денег, что остались у меня на сегодня. А Виолетта подалась в Кампучию, поглядеть на Ангкор Ват и присоединиться к нашей группе в Хошимине.

Ханой – изумительно чистый город, несмотря на то, что жизнь в нем бурлит…

15 – 17 февраля: Токио; Киото, Осака, Хиросима.

23 февраля. Перед тем, как начнется заключительный этап нашего путешествия, нам выпало два дня «чистого» отдыха. А что ещё делать в Гуаме, если не валяться на пляже, не плавать в теплом море, не радоваться друг другу?

Время от времени пытаюсь привести в порядок свои мысли о Джеффе, разобраться в чувствах к нему. Все правильно, я люблю его, но это совсем не та любовь, какую я испытываю к Дэниелу. Чувство к Джеффу сродни моему увлечению Чарли в ранней юности, когда по жизни тебя ведет не разум, а зов плоти. И я, и Хокинс, мы оба прекрасно понимаем, что у нас с ним, увы, не тот роман, который длится долго. Это обстоятельство придает нашим отношениям особую прелесть, наполняя грустью сердца.

До меня вдруг дошло, что я знакома с Хокинсом дольше, чем с Дэниелом, и, вероятно, знаю его уже лучше, чем Дэна.

И никогда не говорю с Джеффом о любви! Кого защищаю?

25 февраля – 6 марта: Манила, Папуа, Дарвин, Перт, Мельбурн, Сидней, Анкоридж, Фэрбенкс, Кетчикан, Гвадалахара, Мексиканская Д.Ф., Акапулько.

Глава 36

Калейдоскоп

Как только я устроилась в общежитии, тотчас поспешила в читальный зал библиотеки, к своему тайнику. Дневник, написанный на папиросной бумаге, оказался на месте, но кроме него я ничего там не обнаружила. Я надеялась найти письмо от Бенни.

Когда я уезжала в кругосветное путешествие, мне следовало запомнить, в каком именно положении я оставила листочки папиросной бумаги в журнале. Похоже, к ним кто-то прикасался, но… я не была в этом уверена. Если кто и читал мой дневник, то, по всей вероятности, это был Бенни. Через пару недель выясню у него.

Я позвонила по телефону в дом, где жил Аронс, и домовладелец сообщил мне, что Аронс внезапно исчез, не заплатив по счету за аренду комнаты. Хозяин конфисковал все имущество Бенни и через девяносто дней намерен это имущество продать. Я сказала, что, вероятно, буду не прочь купить некоторые книги из бывшей библиотечки Бенни.

Я набрала номер регистратуры университета и записалась на двенадцатичасовой курс по современной истории, политике и экономике – курс будет читаться «вживую», – а потом отправилась на Пенсильванский вокзал приобретать сезонный проездной билет по Америке.

Все же как хорошо, что я – опять в Нью-Йорке. Не надо ломать голову над переводом с очередного неизвестного тебе иностранного языка. Не надо буквально через день являться на очередную таможню. Я соскучилась по Нью-Йорку. Лондон чище него, Токио больше, Париж красивее, и так далее – но какой из городов так многогранен, так многолик, как Нью-Йорк? Он поистине перенасыщен контрастами. Промышленность и декаданс, роскошь и нищета, оазисы покоя и очаги вечной напряженности, прошлое и будущее! Ах, старина Нью-Йорк…

Мы с Джеффом поужинали во вьетнамском ресторане. После десерта я пожаловалась Джеффу, что университет вымогает у меня дополнительные деньги за комнату в общежитии. За ту комнату, в которой ноги моей не было в течение четырех или пяти дней, пока я ездила по Штатам.

– Ты можешь переехать ко мне, – предложил Хокинс.

– Мысль интересная, но не выход из положения, – сказала я. – А завтра им придет в голову брать с меня плату за обучение в тройном размере. Дабы компенсировать потерю квартиросъемщицы.

– Не придет. Если ты выйдешь за меня замуж, – сказал Хокинс.

Я уронила мороженое на юбку.

– Что? Выйду замуж?

– А что тут такого? Люди имеют обыкновение жениться и выходить замуж, – пожал плечами Хокинс. – А я тебя люблю.

– Джефф… – Я размазывала мороженое по юбке салфеткой. Мой мозг заклинило. – Джефф, мне казалось, ты понимаешь, я и Дэниел, мы…

– Понимаю, – кивнул Хокинс. – Но ведь и меня ты любишь, правда? Хоть немного любишь?

– Ты же знаешь, что люблю. Но при чем тут брак, женитьба? Через шесть месяцев я улечу домой, и ты никогда больше не увидишь меня, – сказала я.

– Я уже размышлял об этом, – сказал Джефф. – Есть два варианта. Первый: мы подписываем брачный договор, в котором оговариваем срок, когда именно ты расторгаешь наш договор и покидаешь меня. Лучше любить и потерять, чем никогда не потерять по той причине, что терять нечего.

– Не думаю, что приму твое предложение, – пробормотала я. – Все не так просто.

Если есть на свете что-то светлое, разве это не брак?

– У меня свой взгляд на брак и на проблему в целом. Взгляни на неё с точки зрения антропологии. Брак по расчету – вещь распространеннейшая, ты знаешь. Когда ты находишься среди дикарей, самое безопасное – на время принять правила их игры.

– Я слаба в антропологии, – ответила я. – Каков же второй вариант?

Он чуть согнул ладонь – так, что получилось подобие купола, и уставился на нее.

– Могу отправиться с тобой в Ново-Йорк. Или прилететь к тебе позже, когда между Землей и орбитой вновь наладится регулярное движение.

– И ты бросишь работу в ФБР? – удивилась я.

– В Ново-Йорке тоже есть полиция. Отчего бы им не использовать мой опыт, знания? – спросил Хокинс. – Если я буду твоим мужем и, соответственно, гражданином Миров, какие основания не брать меня на службу?

– В обычное, ненапряженное время, да, но… Джефф, ты не сможешь там жить. Не сможешь, после того как вырос в Нью-Йорке, после стольких лет жизни здесь. Там у нас все слишком тихо и благообразно. С ума сойдешь от скуки.

– Я и об этом размышлял. Хватит с меня приключений, – вздохнул Хокинс.

– Но…

– Тебе бы Дэниела поставить в известность о нашем разговоре, – перебил меня Хокинс.

Мне бы поставить, отметила я про себя. В голосе Джеффа зазвучали казенные нотки, в лексике появились казенные обороты.

– Буду более чем счастлив, если мы заключим тройственный брачный союз, – изрек Хокинс. – То, что ты любишь Дэниела, – наилучшая рекомендация ему. – Хокинс посмотрел мне в глаза. – Уж лучше мне разделить тебя с другим мужчиной, чем обзавестись гаремом из всех тех женщин, которых я когда-либо знал.

– Разве мужчины способны удовольствоваться половиной, притом что женщина получит не только все свое сполна, но все получит вдвойне? – машинально отреагировала я и прикрыла лицо ладонями. – Джефф! Джеффри! Ты должен дать мне время подумать. Я с детства воротила нос от всех этих тройственных брачных союзов!

– Потому что твоя мать создала его лишь формально, на бумаге, – сказал Джефф.

– Знаю. Но другие-то дети, что окружали меня, вырастали действительно в семьях с тремя родителями, – возразила я.

Для подростков такие «треноги» – подарок судьбы. А вообще-то для детей вредно жить в подобных семьях. Ребята вырастают двуличными.

– Итак, можем создать свой клан: ты, Дэниел и я. И славное бойскаутское войско у подножия пирамиды, – кивнул Джефф.

Я рассмеялась:

– Ты явно переоцениваешь мои возможности. Ну, загнул: войско! Четыре-пять гавриков – вполне достаточно!

– Милая, я тебя не тороплю, – сказал Джефф. – Конечно же, тебе требуется время на принятие решения. Переговори об этом с Дэниелом.

– Возникает маленькая проблема, – вздохнула я. – Он слыхом не слыхивал от меня ни о твоем существовании, ни о наших с тобой отношениях.

– Хочешь, чтоб я написал Дэниелу? – спросил Хокинс.

– Нет. Пока, по крайней мере, нет. – Я поднялась из-за стола и бросила на стол пятидесятидолларовую купюру. – Не провожай меня. Пройдусь пешком, мне надо побыть одной.

– Это опасно, прогулки в одиночку, – сказал Хокинс.

– А что тут идти-то, до общежития? – усмехнулась я. – Это тебе не Касба.

– Все равно, будь осторожна, – посоветовал мне Джефф. – Отчего бы тебе не прихватить с собой мой нож?

– Не волнуйся. – Я поцеловала Джеффа в щеку и вышла на улицу.

Накрапывал дождь. Было безветренно. Город тонул в густом холодном тумане. Я надела капюшон и почувствовала себя весьма комфортно. В принципе погода была под стать моему настроению. Черный вечер, холод и, как две фары, свет двух ярких огней сквозь тьму.

О третьем варианте Джефф даже не упомянул: я выхожу за него замуж и остаюсь с ним на Земле. Во что бы это вылилось? Марианна О’Хара – земляной крот. Не в состоянии представить себе такую перспективу. Пусть и в Нью-Йорке, волшебном городе. Планета – замкнутый мир; история тут бесконечно повторяет свои ошибки. Будущее принадлежит Мирам.

Но, может, Джефф все точно рассчитал?

Я свернула за угол. До общежития оставалось два квартала.

– Ба, какие мы аппетитные, – донеслось до меня, и по спине от страха забегали мурашки. Я провела достаточно времени у телевизора, чтобы распознать характерный говорок приблатненного отребья. Через секунду раздался ещё один голос:

– И какие же мы грустные! В одиночку по ночам гуляючи.

Три парня заступили мне путь, шагнув из-за кустарника, со стороны аллеи, на тротуар. Кроме них вокруг не было ни души.

– Прочь с дороги, – скорее не крикнула, а прошептала я. В горле все пересохло. Рука пыталась нашарить газовую ручку-пистолет в кармане пальто.

– Чичас нас режиком мочить будет, – усмехнулся ублюдок.

Лица у них были не просто белые, бледные, но мертвенно-восковые; волосы на голове и брови – сбриты. Одежда – бумажные куртки и шотландские юбки.

– Не будет. Она добрая, пожалеет, – услышала я. Говорящий сделал шаг ко мне. – Обслужишь меня, малявка, как важную птицу, с парадного входа. – И он задрал подол своей юбки.

– А меня – с черного. Мне бы дефицитику, – прогнусавил прыщавый подонок.

– А мне подавай выше, – приказал самый высокий мерзавец.

– Ладно. – Я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Но не бесплатно.

Их лидер засмеялся и повернулся к приятелям, намереваясь отпустить какую-то шутку. Я выхватила газовую ручку-пистолет и выстрелила. Светящаяся струя обрызгала парня от плеча до уха, у него запершило в горле. В следующий миг его с шумом вырвало, распространилась омерзительная вонь. Я задержала дыхание и прицелилась в прыщавого нападавшего. Он пытался уберечь свое лицо от струи газа, выбросив вперед руки, но это ему не помогло, и он рухнул – на колени, рыгая.

Верзила не терял времени даром. Его рука скользнула в карман, и в ту же секунду я увидела перед собой револьвер. Меня спасло то, что и этот мерзавец, стреляя, боролся с позывами на рвоту. Его трясло. Пуля ударилась о тротуар, и мою правую лодыжку обожгло крошкой каменной плитки.

Я развернулась и побежала.

Стремглав я промчалась два квартала, влетела в общежитие, пронеслась по коридору в холл и, сорвав с аппарата телефонную трубку, позвонила в полицию. Там уже среагировали на пистолетный выстрел и выслали в наш район патрульный авиаглиссер. Я было попыталась избавиться от запаха тухлых яиц, преследовавшего меня, помыв руки, но попытка не удалась, и я устроилась, вонючая, в фойе общежития, в кресле и стала ждать полицейского.

Он появился, вооруженный, спустя несколько минут. Я рассказала ему о том, что со мной приключилось, и написала соответствующее заявление в полицию на бланке.

– Полагаете, вам удастся их поймать? – спросила я.

Полицейский кивнул:

– С закрытыми глазами. Даже если у них будет время как следует искупаться, и запах сойдет с их одежды и кожи, – люминесцентную краску не отмыть никакими силами. Она держится несколько дней.

– Мне придется появиться в суде? – спросила я.

Это внесло бы нежелательные коррективы в мое расписание. Но – все равно. Овчинка стоила выделки.

– Скорее всего не придется, – ответил мой собеседник, глядя на меня грустными глазами. – Не придется, если только они не выдвинут против вас обвинение.

Я онемела.

Он пояснил свою мысль:

– Нет статьи, по которой людей сажали бы в тюрьму за предложение вступить с ними в половую связь. Нельзя осудить человека и за то, что он «неумышленно» обнажил свои гениталии. Если «верзила» до сих пор носит или хранит оружие, мы могли бы привлечь его к уголовной ответственности за незаконное хранение оружия и, так сказать, выполнить свой долг, доведя дело до логического конца. Но пистолет почти наверняка уже находится где-то в городской канализации.

– И они могут повернуть дело так, что меня арестуют? – изумилась я.

– Вы угрожали им оружием, которым можно убить. Вы знаете, что пистолет, заряженный этим газом, в принципе классифицируется как смертельно опасное оружие? Случаи были… Ваша вина будет доказана, даже если вы станете, напрочь отрицать её.

– Бред! – воскликнула я.

– Слушай, сестренка, я на твоей стороне, – пожал плечами полицейский. – Но таков механизм закона. – Полицейский встал с кресла и взял в руки свой зеркальный шлем. – Не волнуйся. Эти люди, должно быть, достаточно пообтесались в городе, чтобы не лезть на рожон с формальными обвинениями подобного типа. Если сунутся, да, правда, мы подержим тебя пару дней в камере. Но тогда ты можешь выдвинуть встречное обвинение, и мы на этом основании засадим и их в тюрьму. С той разницей, что в нашей воле – поместить их в камеры с таким уголовным контингентом, где парням придется ой как не сладко! Возможны несчастные случаи.

О, беспристрастное правосудие, подумала я и поинтересовалась:

– Значит, как вы говорите… если они не предъявят мне обвинение, то и сами не попадут в тюрьму?

– Не попадут. Мы их разыщем, отвезем в отделение, снимем отпечатки с пальцев и с сетчатки глаз. Побеседуем, как положено. И если они вас не тронули… это все, что мы можем сделать.

– Так они меня не тронули? – вспылила я.

– Увы, мэм.

Я вскочила с места и тут же рухнула на диванные подушки.

– На меня уже второй раз нападают!

– Не выходите в город по вечерам одна, без оружия. К сожалению, вы живете не в самом лучшем районе Нью-Йорка.

– Не выходите… – Мне осточертело без конца слушать советы. – Тогда, простите, на кой дьявол нам полиция?

– Порой и я задаю себе этот вопрос, – ответил полицейский и натянул зеркальный шлем на голову. Теперь он говорил со мной через микрофон. – Нас в городе – восемнадцать тысяч, вас – шестнадцать миллионов. Мы просто не в состоянии гарантировать безопасность каждому из вас. Согласны?

– Согласна. – Я махнула рукой. – Приношу свои извинения.

Он кивнул мне на прощание и пошел прочь.

Еще до того, как полицейский появился в холле общежития, я приняла таблетку клонексина и, чтобы запить её, купила в автомате, установленном в фойе, стакан холодного чая. Сейчас я почувствовала, что таблетка начала действовать. Я сидела в холле, потягивала чай и долгим, тупым взглядом изучала информацию, вывешенную на доске объявлений. Потом я поднялась и поплелась к себе в комнату.

Я коснулась дверной ручки, и сердце екнуло, – дверь оказалась незапертой. Я толкнула её, шлепнула пальцем по выключателю и приготовилась увидеть в комнате следы погрома, учиненного ворами-взломщиками.

– Джеймс?

Он сидел прямо, словно аршин проглотил, за моим рабочим столом. Как долго он пробыл здесь, в кромешной темноте?

Здороваясь, Джеймс качнул головой. На стеклах его протезов вспыхнули и погасли отблески света.

– Вас не было дома, и я решил подождать, – сказал Джеймс.

– Как вы попали сюда?

– Дверь была открыта, – сказал он. – Должно быть, вы забыли запереть её перед уходом.

Ну конечно же, я забыла запереть! Задницу кролика. Клонексин действовал успокаивающе, приглушая как чувство ярости, так и чувство страха. И все же я заставила себя пойти в атаку.

– Приходите в другой раз, – заявила я. – У меня был ужасный день. На меня напали трое мужчин.

– Нападали по одному? Или все сразу? – поинтересовался Джеймс.

– Все сразу. Еще и часа не прошло с того момента, – ответила я.

– Поздно вечером, да ещё без защиты, в городе опасно, – изрек Джеймс.

Я открыла рот, чтобы дать на эту реплику достойный Джеймса и прочих радетелей о моем благополучии ответ, но увидела, как он вынимает откуда-то из-под левой руки маленький черный лазерный пистолет, за которые тянутся два тоненьких проводка, и промолчала.

– Видите? Даже я ношу оружие с собой, – сказал Джеймс. – А мне ведь не дарована и десятая доля вашей привлекательности.

– Это лазер? – спросила я.

– Двенадцатизарядный.

– Я полагала, что гражданские лица не имеют права на ношение и хранение лазеров.

– Очень даже может быть, – сказал Джеймс.

Дуло лазера было направлено прямо на меня, и Джеймс явно не торопился отвести его в сторону. Запахло угрозой в мой адрес. Но вот Джеймс спрятал лазер туда, откуда извлек. Раздался мягкий щелчок.

– Думаю, из всех членов вашей группы вы – в наибольшей безопасности, – сказала я.

– Вы правы, – согласился он. – Прежде так и было. Опека, правда, была порой чересчур плотной. Но теперь этой группы больше нет.

Я промолчала.

– Где Бенни? – спросил меня Джеймс.

– Я бы хотела задать вам тот же вопрос. – Я присела на краешек постели, – Домовладелец сообщил, что Бенни исчез.

– Исчез, точно. И очень вовремя. Через двое суток после его исчезновения ФБР проводило облаву. С применением оружия, – добавил Джеймс. – Есть человеческие жертвы.

Не знаю почему, но меня эта информация встревожила.

– Кто погиб?

– Никто… из тех, с кем вы знакомы, – ответил Джеймс. – Двое наших. Двое – с их стороны.

– Считаете, что Бенни вас заложил?

– Вполне возможно, или ФБР вышло на него и крепко его прижало. Исчезновение Бенни и рейд ФБР – это не случайное стечение обстоятельств. Меня интересует: звонил он вам, писал, пока вы путешествовали?

– Писал дважды. Прислал два стихотворения. Я бы вам их показала, да стихи не сохранились, – сказала я.

Я-то их запомнила. В стихах он намекал, чтобы я держала язык за зубами. «Не верь менялам… Беги от сильных…»

– Не писал ли Бенни, пусть между строк, что его не будет в Нью-Йорке, когда вы вернетесь сюда?

– Не знаю, – ответила я, подумав, что лучший способ солгать – это сказать правду. – Стихи малопонятны, образы с трудом поддаются расшифровке. В них может быть заложена любая информация. Но повторю: мне пришло лишь два стихотворения, и ни строчки больше.

Джеймс промолчал. Через несколько секунд я решила нарушить молчание, но он опередил меня:.

– Последнюю четверть в университете вы учились с агентом ФБР.

– Его зовут Джефф Хокинс, – произнесла я.

– Он знал Бенни?

– Мы втроем встречались раза два перед началом занятий. Да, именно два раза, – подтвердила я. – Скорее всего, этим их знакомство и ограничилось.

– Но это уже шанс.

– Никак не могу увидеть Бенни…

– Вы можете и не услышать его никогда, – сказал Джеймс. – Практика ФБР. Агент поселяется в заданном районе и живет тихо, как мышка, не принимая участия ни в каких операциях, чтобы в один прекрасный момент его, безупречно чистенького, внедрили в группу типа нашей. Никто не должен быть полностью освобожден от подозрений. Даже я.

– И я?

– Конечно же, мы наблюдали за вами. И пришли к выводу, что вы – тот человек, за которого себя выдаете. – Джеймс взял со стола шляпу и поднялся со стула. – Я бы держался от Хокинса подальше. Возможно, он добивается от вас чего-то большего, чем ваше расположение и дружба.

– Я познакомилась с ним задолго до того, как связалась с вашей группой, – напомнила я гостю.

– Успокойтесь. Сохраняйте благоразумие. Я буду рядом.

Мне захотелось прокричать: «Не надо!» Джеймс осторожно притворил за собой дверь, и я услышала, как щелкнул автоматический замок.

Глава 37

Смерть поэта

С утра я отправилась в Чикаго. В ближайшие три дня Джеффа не будет в Нью-Йорке – отделению, в котором служил Хокинс, предстояли учения за городом. Даже если бы мне позарез понадобилась помощь Хокинса, я все равно не смогла бы выйти на него.

Чикаго, как я и предполагала, пускал приезжим пыль в глаза – и в прямом, и в переносном смысле слова. Понятно, что не Чикаго был основной целью моей поездки. Я держала путь в Атланту, откуда намеревалась добираться до Бенни. И все же, раз уж я тут оказалась, мне следовало использовать свой шанс и попытаться хоть чуть-чуть приоткрыть завесу тайны, лучшее название для которой, я думаю, – Город Ветра.

Был ясный морозный день со шквальным ветром, который ревел, словно в аэродинамической трубе, между небоскребов. При особо сильных порывах трудно было устоять на ногах. Большую часть дня я прошаталась по залам художественных галерей и музеев, что дало мне возможность не только заполнить кое-какие пробелы в образовании, но и десятки раз проверить: нет ли за мной «хвоста»? И я убедилась – слежки нет.

Затем я провела тягомотный вечер в обществе своего родного папочки, который живет в пригороде Чикаго, в Ивенстоуне. Выяснилось, что у меня с отцом нет абсолютно ничего общего, за исключением внешнего сходства. Сохранилась видеозапись, где мой папочка представал во всей своей красе, в том возрасте, когда готовился разменять сороковник. Поставь нас рядом, его прежнего и меня сегодняшнюю, – нас принимали бы за близнецов. Итак, теперь я знаю, как буду выглядеть в свои пятьдесят: вялой и обрюзгшей.

Но в принципе отец оказался довольно мил. Восемь лет назад он развелся и сейчас живет в квартирке, которая по площади едва ли больше той комнаты, что я занимаю в общежитии университета. Отец производит впечатление неудачника, изнуренного невзгодами и утратившего всякий вкус к жизни. Мне он, конечно, был рад, но, я уверена, он был бы рад и первому встречному, забредшему к нему на огонек.

От визита есть несомненная польза. В конце концов я избавилась от наваждения, преследовавшего меня всю мою сознательную жизнь.

И если наша встреча, вне всякого сомнения, принесла отцу капельку радости, то у меня на душе оставила горький осадок.

Я отсыпалась в поездах. Подземкой я добралась из Чикаго в Сан-Диего, из Сан-Диего в Сиэтл, из Сиэтла – в Атланту. Потом были наземный поезд и самолет, Чарлстон и Ланкастер-Миллс, куда я прибыла в несусветную рань и где в течение двух часов гоняла чаи в одном круглосуточно работающем кафе, ожидая, когда же откроется пункт проката. Он наконец-то открылся; я выбрала себе подходящий велосипед и покатила на ферму. До цели оставалось десять километров.

Светило яркое солнце, и я чувствовала себя брошенной на произвол судьбы. Я давила на педали, и велосипед то и дело подпрыгивал на ухабистом, изрезанном глубокими колеями проселке. Дважды где-то высоко над головой с жужжанием проносились авиаглиссеры – я не удостоила их взглядом. На десятом километре на обочине я обнаружила столб и почтовый ящик, на котором не было ни адреса, ни фамилии владельца. Приковав велосипед к столбу, я зашагала по заплывшей грязью тропинке к видневшемуся за деревьями дому. Похоже, он был очень стар и сложен из бревен.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что я права. Бревна и цемент, старая постройка. Дом выглядел так, будто хозяин сляпал его в одиночку и на скорую руку. Из отверстия, просверленного в двери, свисала веревка. Я дернула за веревочку, и за стеной зазвенел колокольчик. Он звенел и звенел, а мне никто не отвечал, и тогда я шагнула с крылечка в траву, намереваясь заглянуть в окно через мутное, давно не мытое стекло.

– Кого-то разыскиваете?

Я отпрыгнула от окна. Передо мной стоял длиннющий, метра два в высоту, человек. Страшно длинный и страшно тощий, кожа да кости. Его фигура состояла сплошь из одних острых углов. Глубоко запавшие глаза и мертвенно-бледное лицо дополнят портрет. На восковом лице чернела щетина. Мужчина был одет в мятую выгоревшую спецовку. В левой руке он держал двустволку и мягко покачивал ею.

– Да, я… я ищу Бенни. Бенни Аронса.

– Тут такого нет, – сказал мужчина и почесал свой живот. При этом он пошевелил левой рукой, и оба ружейных ствола уставились мне в лоб.

– Наверное, я ошиблась фермой, – поспешно ответила, я и тотчас подумала, что и впрямь ошиблась. Дернул же меня черт забрести во владения этого сумасшедшего затворника!

– Мне нужна ферма мистера Перкинса, – пояснила я.

Мужчина уперся в меня долгим, мрачным взглядом.

– Волосы ваши, похоже, с другими не спутать, – проговорил он. – Вы Мария Анна?

Я энергично закивала головой:

– О’Хара. А где Бенни?

– Предположим, я знавал некоего Аронса. Предположим, и вы с ним были знакомы. Где вы с ним познакомились? – спросил мужчина.

– На семинаре по английской литературе в нью-йоркском университете, – ответила я. – На семинаре у доктора Шауманна.

– Куда вы направились, когда впервые решили вместе прогуляться?

– В Бронкс, в зоопарк.

Пока мы обменивались фразами, мой экзаменатор стоял как вкопанный. Я тоже не делала резких движений.

После долгой паузы он сказал:

– Наверное, это и есть вы. – Он опустил ружье стволами вниз. – Зайдем в дом.

Я последовала за Перкинсом. Мы вошли в большую, скромно обставленную комнату. Стены в комнате были небелены – цемент и бревна, – как и снаружи, но внутри к ним то там, то тут лепились многочисленные книжные полки. Рядом висели картины. Одна из них, находившаяся над камином, была работы Бенни Аронса. В камине тлело полено. С морозца мне показалось, что в доме слишком жарко и душно.

Перкинс провел меня к массивному, сколоченному из грубых досок столу. Выдвинул два стула.

– Присаживайтесь, – предложил Перкинс. – Сейчас будет кофе.

Я села.

– Ради Бога, не надо меня ничем угощать, – сказала я. – Спасибо, не надо.

Хозяин промычал нечто нечленораздельное, снял с черной железной плиты кувшин, разлил кофе по чашкам, затем достал с полки бутылку и добавил в чашки по доброму глотку виски.

Он устроился на стуле напротив меня, подумал и снова плеснул в кофе виски. По ободок. На этот раз только себе. И принялся медленно покачивать головой из стороны в сторону.

Отныне запах кофе и виски всегда будет вызывать у меня стремительно нарастающее чувство безотчетного страха.

– Что-то… случилось?

– Бенни мертв, – сказал Перкинс, отчетливо выговаривая каждый слог.

Я прислушалась к себе, и мне показалось, что мое сердце вот-вот остановится. Волна раскаяния нахлынула на меня, волна страха встретила её и захлестнула – я тонула, я падала в обморок. Перкинс успел метнуться, перевалившись через стол, и удержать мое слабое тело. Он схватил меня за руку и вернул в исходное положение.

– Что случилось? – повторила я. Перкинс поднялся, обошел стол и коснулся моего плеча, успокаивая:

– Не то, не то, что они говорят. – Перкинс приподнял чашку с кофе и виски. – Лучше выпей.

Я выпила и закашлялась. Слезы потекли по щекам. Удивительно, но этот отшельник протянул мне изумительно чистый носовой платок.

– Они? Сказали? Случилось? – вырвалось у меня. – Кто «они»?

– Полиция, – сказал Перкинс. – Они убили Бенни, он бы не нарвался на…

– Да! Знаю, – сказала я. – Сам, он бы никогда!

– И я знаю. Уйти из жизни Бенни, без строк-строчек-послания в?.. – Перкинс тронул рукой край моего стула. – Сукин сын, он был помешан на слове. Простите меня. – Перкинс вздрогнул. – Простите.

– Нет, вы правы, – пробормотала я и высморкалась. По дому разнеслось эхо.

– Он не погиб. Он был убит. Подумай, детка, что дальше? Уж кто-кто, а я-то знаю, что парень был весь в чужих заботах и радостях и, знаешь, милочка, никогда не болтал о частностях. Он как-то бросил фразу: «Тебе, Перкинс, лучше не знать, чем знать». Кто-то его здорово доставал, да?

– Да? – содрогнулась я. И подумала – кто? Перкинс достал кисет, бумагу, долго-долго сворачивал сигарету.

– А куда денешься? Три недели тому назад… – Перкинс усмехнулся. – Три недели. Утро, я пожарил картошку и пошел в конюшню, не смейся, позвать Бенни завтракать. Теперь в моей конюшне нет лошадей – зато там есть одна маленькая комнатка, которую Аронс облюбовал себе под жилье.

– Для чего?

– Там уже давно не было лошадей… И, понимаешь, он повесился именно там – длинная веревка, балка, мой сеновал. Ты знаешь, что такое сеновал?

– Боже! – воскликнула я.

– Правильно, – сказал Перкинс. – Не повесился, а его повесили. Кто-то заставил его прошагать до сеновала, и всунуть голову в петлю, и, можешь ли представить, – оттолкнуться от?.. – Перкинс перешел на «ты».

– Вы-то откуда все это знаете? – спросила я.

– Есть основания… Сигарету дать?

Я вскинула голову:

– Как, как вы сказали?

– Тебе необязательно знать, – сказал тихий человек. – Ладно. Была веревка, был Бенни, я срезал веревку. Чертова конюшня, холодная, – и парень готов. Голый, никакой одежды на нем, а что это значит? Его подняли, когда он спал?

Перкинс прикурил свою самокрутку, отпил из чашки.

– Подняли? – спросила я.

– Полагаю, я в здравом уме, – проворчал хозяин фермы. – Наблюдал за ним ох как долго! И увидел, да, я увидел, что с парнем творится что-то не то. Я понял, что это – не философская проблема. Конкретика. Жизнь. – Перкинс подался назад. – Рука Бенни была заломлена назад за спину. Так заламывают руку профессионалы. На левом запястье Аронса был синяк. И точно такой же – на правом плече. Понимаешь, что это значит?

– Нет, – сказала я.

– Выворачиваешь человеку руку, за спину и вверх, вот, – Перкинс повернулся, нагнулся и завел руку за спину так, словно собирался почесать спину между лопаток, – затем хватаешь человека за плечо и толкаешь вперед. Он и идет вперед. Полицейские приемчики.

– Так его и пригнали на верхотуру, на сеновал? – спросила я.

– Конечно. Но прежде он сопротивлялся, сопротивлялся яростно, и ребятам пришлось вывихнуть ему руку и оставить на теле эти синяки. – Перкинс отпил виски из чашки. – Я показал синяки полицейским, и они согласились с моей версией. Однако, когда через несколько дней я им позвонил, они сказали, что дело закрыто. Самоубийство! Мол-де следователь решил: Бенни сам нанес себе повреждения, пытаясь высвободиться из петли. После того, как повис. Они утверждают, что масса людей, которые вешаются, имеют на все про все секундочку, – поломать себе что-нибудь или оставить на собственном теле синячки. Бред. Игра краплеными картами. Следователь лжет.

– Бенни не мог пойти на самоубийство, – сказала я.

– И ни с кем подобное произойти не могло, – сказал Перкинс. – Ну, как он ухитрился поставить себе синяк на правое плечо? Сначала он это сделал, или после того, как заломил себе руку за спину? Фальшь, безусловно. – Перкинс жадно затянулся, и над столом фейерверком рассыпались искры. – Весь вопрос в том, кто?..

Я кивнула.

Перкинс погасил сигарету о крышку консервной банки, которая служила ему пепельницей.

– Ты знаешь намного больше, куда больше, чем говоришь мне.

– Да. Но не имею права… Мы с вами едва знакомы! – пробормотала я.

Перкинс, казалось, читал мои мысли.

– Думаешь, я не тот, кем представляюсь?

– Все может быть.

– Ладно. Ну, вот, нет у меня прав на управление самолетом, к примеру. И, видимо, не могло их быть ни при каких обстоятельствах. – Перкинс встал со стула и пошел к плите, доливать в чашку кофе. Он снял с полки бутылку виски, покрутил её в руках и поставил на место. – Хочешь ещё выпить? – спросил он у меня.

– Нет.

Перкинс вернулся за стол и стал рассматривать содержимое своей чашки. Словно гадал на кофейной гуще.

– Мы с Бенни вместе учились в школе и были закадычными друзьями. Кроме того, мы с ним двоюродные братья. И – из одного клана. Мои родители как-то перебрались в Нью-Йорк, и мы с Бенни жили в одном доме. В большом доме клана. – Перкинс указал пальцем на полки, забитые сотнями книг. – Бенни приучил меня к чтению. Думаю, я был для него самым близким другом. Отчего вы не расспросите меня о его жизни? Просто о нем. Я же спрашивал вас кое о чем…

– Поверьте, вам лучше не знать лишнего о Бенни, – сказала я.

– Глупости, – вздохнул Перкинс. – Три недели я бродил с ружьем вокруг дома. Было бы куда полезнее, если бы я знал, что, где или кого и когда искать, верно?

– Надеюсь, они вас не тронут, – сказала я. Уверенности в том у меня, конечно же, не было. Перкинс поглядел мне в глаза.

– Ладно. А скажите мне о Бенни… интимное. О его… любовном опыте, то есть о сексуальном… Был и гомосексуальный опыт? – спросила я.

Перкинс нахмурился и замолчал. Он молчал очень долго.

– Если и был, – наконец промолвил он, – то Бенни никогда не говорил мне об этом. А я и не ждал от него подобных откровений. Что я знаю? Несколько лет назад была у него какая-то женщина, и он страшно переживал из-за того, что у него с ней, как бы сказать помягче, не вышло… Потом женщин у него не было. До вас. Он готов был часами рассказывать мне о вас. Ну, да я не хочу вас смущать.

– Сексуальными подробностями? Этим вы меня не смутите, – усмехнулась я.

– Вы шокировали его своим отношением к сексу, – сказал Перкинс. – Прежде Аронс считал, что любовь и секс – понятия одного порядка, что эти явления взаимосвязаны. Ломка его представлений о взаимоотношениях людей проходила мучительно. Болезненнее, чем у многих других. Ведь он не надеялся на продолжение связи с вами и не ждал от судьбы ничего хорошего в будущем. Он жил одним настоящим. И полагал, что в сексе для вас нет секретов. Нет ничего такого, чего бы вы не умели в постели.

– Он меня переоценивал. Есть и были вещи, которые мне не под силу, – призналась я. – Другое дело, Бенни в голову никогда бы не пришло, что это могло быть.

Перкинс нетерпеливо качнул головой:

– Как-то он рассказал мне историю, о которой теперь никто, кроме нас с вами, не знает. Да, м-м… Вы занимались этим в раздевалке спортзала. И были вынуждены срочно сбежать в… извините, вонючий туалет и там запереться.

– С чего бы? – улыбнулась я, вспомнив этот эпизод.

– А из спортзала в раздевалку неожиданно привалила вся группа. В самый что ни на есть неподходящий момент, – ответил Перкинс.

Я кивнула и подумала про себя, улыбаясь, – если честно, то в самый подходящий. Никогда бы не подумала, что Бенни способен так быстро отойти от потрясения. Ситуация сложилась очень пикантная – не мудрено было дать волю воображению, даже самому разнузданному.

– Верно, об этом не знает никто. О таких вещах не положено знать даже ФБР, – обронила я.

Перкинс инстинктивно подался вперед.

– ФБР! Вот! – вскрикнул он. – Не убрало ли Аронса ФБР, как…

– Нет, я так не считаю.

– А я считаю! – ударил кулаком по столу Перкинс.

– Всерьез полагаете, что Аронса убили люди из ФБР?

– Люди, связанные с правительством. – Он принялся яростно тереть поросший щетиной подбородок тыльной стороной ладони. Подобный звук издает металл, когда его чистят наждачной бумагой. – Послушай, Бенни поведал мне о том, как он добирался до моей фермы. Словно заяц по полю, он в течение дня петлял по стране и лишь затем прибыл в Лас-Вегас. Он сбрил бороду, подстригал волосы, изменил цвет кожи, обзавелся новыми документами. Последующие трое суток он беспрерывно находился в движении, заметая следы. И только на четвертые сутки появился здесь. Будь слежка за Бенни организована частным лицом, она неизбежно прервалась бы на одной из пересадок. Слушай дальше. Отчего в полиции так быстро спустили это дело на тормозах? – спросил Перкинс. – Они ведь всего раз допросили меня, на следующий день после смерти Бенни, и потеряли ко мне интерес. А я, с какой стороны ни глянь, в самую первую очередь должен был бы попасть под подозрение. Кто же, кроме меня? Нет, кто-то велел им закрыть дело.

Мне едва удавалось расслышать слова Перкинса – так сильно стучал в висках пульс. Меня охватило чувство острой вины перед Бенни.

– Какого числа умер Бенни? – Прошептала я.

– Девятого января, – ответил Перкинс. – Что из этого следует?

Он ещё спрашивал! Боже, я не была виновата в смерти Аронса – Бенни умер прежде, чем я рассказала о нем и о группе Джеймса Джеффу. Не я была причиной гибели Аронса!

– Не выйти ли нам на воздух? – предложила я. – Мне тут трудно дышать.

Перкинс прихватил с собой ружье. День был холодный, ясный. Мы обошли дом и побрели по междурядью кукурузного поля мимо старых, высохших стеблей.

– Я позвала вас на воздух потому, что ваш дом, не исключено, нашпигован подслушивающими устройствами, – объяснила я.

– Если за дело взялось ФБР, то не только мой дом, но и сам я, не исключено, нашпигован подслушивающими устройствами. – Перкинс перебросил ружьё в правую руку и спрятал левую, замерзшую, в карман. – А что? Пока вы спите, они вполне способны сделать вам микрохирургическую операцию. Вживить электронный «жучок» в череп, и он будет Находиться где-то у вас в башке до конца ваших дней.

– Бросьте, – поморщилась я. – Насмотрелись телефильмов!

Перкинс пожал плечами.

– С чего бы вдруг Аронсом заинтересовалось ФБР? – спросил Перкинс.

Я задумалась: что можно говорить, а что – нельзя?

– Наверное Бенни был связан с ними, – произнесла я. – Работал на них. Если кто и убил Аронса, то не люди из Бюро.

И я вкратце рассказала Перкинсу о наших контактах с членами террористической группы.

– Прежде, чем Бенни подался в бега, думаю, он попытался как можно глубже внедриться в организацию, – добавила я. – Внедриться для того, чтобы затем предоставить всю известную ему информацию людям из ФБР.

– Что, по-твоему, должно было бы дать Бенни определенные гарантии его безопасности со стороны ФБР? – спросил меня Перкинс. Я промолчала, и Перкинс продолжил свою мысль: – Ты смотришь на меня и мысленно крутишь пальцем у виска, мол-де, этот человек – сумасшедший, он не верит в благие намерения государственных служб. Да, ты родилась и выросла не здесь, там у вас, в Мирах, нет аналогов нашему ФБР!

Я покачала головой:

– У меня друг работает в ФБР. Он исключительно порядочный человек.

– Уверен, там порядочных людей – пруд пруди, – вздохнул Перкинс. – Но прислушайся к моим словам: если они решат поступить с тобой так, а не иначе, будет именно так, а не иначе. Они ни перед кем не обязаны отчитываться за свои действия.

Я вспомнила, Джефф как-то обронил похожую фразу, правда, в другом контексте.

– Что это дало бы им? Убийство Бенни.

– Предположим, он выполнил свою задачу, думаешь, ФБР выгоднее до поры отпустить человека на все четыре стороны? Сохранив ему жизнь? А потом, когда-нибудь, в случае надобности, ФБР вновь может привлечь бывшего агента к работе? Так ты думаешь?

Я попыталась припомнить некоторые детали из своего вчерашнего разговора с Джеймсом.

– По правде сказать, не знаю, – пробормотала я. – Знаю, что если террористы в состоянии вычислить местопребывание человека, сбежавшего от них, то они в состоянии и убить его. Не сомневаюсь в этом. – Мы дошли до края кукурузного поля и побрели по направлению к конюшне. Я пыталась унять нарастающее чувство страха. – Мне, например, Бенни сообщил, куда он едет. А что, если он сообщил ещё кому-нибудь? – спросила я.

– Меня он заверил, что не сообщал больше никому. Но, не исключено, кто-то подслушал ваш разговор, – предположил Перкинс.

– Нет, мы были одни, – ответила я. – Одни на улице у входа на станцию подземки.

Мы вошли в конюшню. Я бросила взгляд наверх и, слава Богу, не обнаружила там, наверху, веревки, свисающей с балки.

– Вот здесь он и жил. – Перкинс приоткрыл дверь, обитую фанерной планкой.

Комнатка не больше той, которую Аронс занимал в Нью-Йорке, единственное окошко заколочено листом пластмассы. В комнатке стояли кровать, стул и два ящика, сдвинутых вместе и служивших Бенни столом. На этом «столе» в хаотическом беспорядке громоздились груды книг, стопки бумаги, покрытые слоем серой пыли. Рядом возвышалась печь. В углу я увидела чемодан. Над кроватью висел мой портрет, приколотый кнопками к стене.

– Я тут ни к чему не притрагивался, – сказал Перкинс. – Хочешь что-нибудь взять на память?

Бенни! Такой непростой и такой забавный человечек; сколько радости и сколько печали носил ты в себе! И вот чем все это кончилось… Я отрицательно покачала головой, но затем сняла со стены картину, скатала её в трубочку, спрятала в свою дорожную сумку, и мы быстро покинули комнату.

– А что его родственники? – спросила я.

– Я никому не сообщал о смерти. В принципе-то кто покончил жизнь самоубийством? Некий Шелдон Джири. Мало кто слышал о его существовании. А что до родителей Бенни, – Перкинс пожал плечами, – они отреклись от сына сразу после того, как Бенни ушел из клана. Вот и суди сама, кому сообщать…

Нас встревожила огромная птица, которая неожиданно и с шумом поднялась с ветки в воздух прямо перед нами.

Перкинс припал на колено. Прогремел ружейный выстрел. Я рухнула на землю, лицом в грязь – мне показалось, что патрон разорвался прямо у меня в ушах.

Дрожащими руками Перкинс открыл затвор и извлек из него дымящуюся гильзу. Он достал из кармана новый патрон и перезарядил ружье.

– Боже, нервы! – прошептал Перкинс, и из его горла вырвался резкий присвист. – Прости, – принес мне извинения Перкинс. Он помог мне подняться с земли. – У тебя есть во что переодеться?

– Есть. В камере хранения на вокзале в Атланте. В чемодане. Но вы не переживайте. Ничего страшного. Когда грязь высохнет, пройдусь по одежде щеткой, – заверила я своего спутника.

– Хорошо. Давайте вернемся в дом, – предложил он. К тому времени как мы подошли к двери дома, у меня уже зуб на зуб не попадал. – Нервы, – повторил Перкинс. – Смазал. Не попал, понимаете ли, в эту Богом проклятую птицу.

Мы переступили порог, Перкинс вручил мне одеяло и долго старательно изучал стену, пока я раздевалась и развешивала свою одежду над плитой. Полагаю, что ситуация была достаточно пикантна и в принципе могла иметь развитие; особенно если учесть, что обстановка располагала к интиму, а Перкинс – богатой информацией о некоторых моих привычках и склонностях, и мы, только что пережив очень неприятный момент, расслабились у камина. Но он просто-напросто усадил меня за стол и приготовил нам по новой чашке кофе.

– Знаешь, а ты, возможно, подвергаешься не меньшей, чем Бенни, опасности, – изрек Перкинс и снял откуда-то с верхней полки деревянный ящичек.

– Не думаю. Члены организации не посвящали меня в свои тайны, а Бенни они, скорее всего, доверяли, – сказала я.

– Вряд ли это имеет какое-либо значение, сказал Перкинс. – Вы с Бенни были любовниками. Вот факт. И кто теперь знает, какими секретами он делился с тобой в постели? – Перкинс поставил деревянный ящичек на стол напротив меня.

Я бережно открыла крышку ящика. В нем я обнаружила маленький посеребренный пистолет и коробку патронов.

– Возьми. Просто на всякий случай. – Фермер делал мне подарок.

– Я никогда не смогу им воспользоваться. – Я взяла пистолет в руку. Он был холодным и пах смазкой. Я и не предполагала, что такой маленький пистолет может быть таким тяжелым.

– Не зарекайся. Никогда не угадаешь, в какую ситуацию попадешь, – тихо сказал фермер.

– Я не про мораль… – Перкинс вскинул на меня глаза. – Я имею в виду, что не попаду, наверное, из пистолета и в землю. За свою жизнь ни разу не дотрагивалась до огнестрельного оружия, – призналась я.

– Ерунда. Хочешь, покажу, как им пользоваться? – спросил Перкинс. – Вот просохнет твоя одежда…

– Нет. – Я опустила пистолет в ящик и закрыла крышку ящика. – Очень ценю ваш благородный жест, но поймите, если дело дойдет до стрельбы в людей, у меня все равно не будет никаких шансов выиграть. Это же не романтические киноленты про древних греков и римлян и не вестерны, где каждый из героев, прежде чем его убьют, успевает отправить к праотцам целую группу негодяев! Ни к чему мне эта железка, – извинилась я. – Без неё спокойнее. – И про себя добавила: больше шансов на то, что сохраню целыми и невредимыми другие железки – свои шейные.

– Ладно, – согласился фермер. – Ваши планы?

– Надо подумать, – вздохнула я. – У меня проездной билет на все экспрессы подземки и наземные поезда США, действующий в течение ближайших сорока пяти дней. Возможно, покатаюсь, попутешествую…

– Хорошая мысль. – Перкинс налил в мою чашку кофе и подал её, горячую, прямо мне в руки.

– А вы что намерены делать? – спросила я фермера. – Уедете? Останетесь?

– У меня было время поразмыслить над этим. Ну, во-первых, далеко отсюда мне не уехать, просто-напросто денег не хватит, – сказал Перкинс. – Во-вторых, зачем уезжать? Тут, у себя, я для охотников – как на ладони. Однако никто не покушался на мою жизнь. О чем это говорит? Никто не замышляет ничего худого против меня. Хотели бы убрать – давно уже убрали бы. Да, видно, я не представляю для них никакого интереса. А сейчас – лучшее для меня время года. Практически никаких тебе работ по хозяйству, на ферме. Сиди себе в доме и читай книги. Три месяца отпуска – награда за то, что девять месяцев в году гну спину на ферме.

Мы поболтали ещё с часок, вспоминая Бенни. Когда моя одежда окончательно просохла, Перкинс почистил одежду щетками на крылечке и, вернувшись в дом, вручил её мне.

– Не станешь возражать, если на этот раз я не отвернусь? Слишком долго не видел женского тела, – пояснил он.

– Ради Бога, любуйтесь, – ответила я, сбросила с себя одеяло, не спеша оделась, и все то время, пока я одевалась, фермер сидел напротив на стуле и глядел на меня грустными и голодными глазами. Конечно же, я могла оказать ему чисто дружескую услугу, от меня бы не убыло; но в тот час я чувствовала себя уставшей и даже подавленной. Подозреваю, у Перкинса тоже было препоганейшее настроение.

Он проводил меня до велосипеда, который я оставила на проселке возле столба, и мы сдержанно попрощались. Я заверила Перкинса, что обязательно его навещу, если судьба снова занесет меня в эти края, но, без сомнения, мы оба знали, что никогда больше ноги моей здесь не будет.

Глава 38

Тучи сгущаются

По возвращении в Нью-Йорк я обнаружила в своем почтовом ящике принесенную посыльным, адресованную мне записку. Благо, она была не от Джеймса. Руководство «Космос-клуба» извещало меня, что сегодня вечером в клубе состоится экстренное собрание, на котором будет рассмотрена ситуация, складывающаяся вокруг Кейп-Тауна. Что там с ним ещё стряслось?

Стоило пойти. Вообще-то я должна была появиться в Нью-Йорке только завтра, тогда же, когда и Джефф.

Я разобрала чемодан и устроила стирку, закончив, поспешила в, клуб. До начала собрания было ещё далеко, и я намеревалась посвятить свободное время чтению, сидя в тиши и покое ресторана «Лиффи». Мне очень не хотелось оставаться одной у себя в комнате в общежитии.

Чтение было для меня своеобразным бегством от действительности, и я всегда была рада пуститься в эти бега, вне зависимости от того, лёгкий или трудный путь мне предстоял. На этот раз текст мне попался очень трудный для усвоения, но вместе с тем и захватывающий – история экономики Соединенных Штатов от Вьетнамской войны до Второй Революции. Я с головой ушла в мир науки, хотя было очевидно – моя академическая карьера накрылась, – стараясь таким образом напрочь отключиться от своих повседневных забот и мыслей, беспрестанно мучивших меня.

Пока я путешествовала вокруг света, я не очень-то следила за политикой, за развитием событий и не сознавала, как далеко в тупик зашли отношения между Мирами и Америкой. За три последних дня я натерпелась такого кошмара, что просто удивительно, как это солнце, глядя на наши земные злоключения с небес, не стало вставать на западе.

В клуб на собрание пришли всего тринадцать человек. Большинство из них уже побывало в Кейп-Тауне. Они вернулись в Нью-Йорк улаживать свои дела. Многие студенты остались сидеть «на чемоданах» во Флориде. А некоторым повезло, они уже были дома, на орбите. Я узнала, что девять дней назад Соединенные Штаты ввели временный запрет на продажу дейтерия, предназначенного для космических полетов в Миры. И это при том, что незадолго до правительственного запрета корпорация «Сталь США» взвинтила цены на дейтерий до астрономических!

Студент с Мазетлова Стив Розенберг, взявшийся просвещать меня по данному вопросу, продолжал:

– Исследователи Ново-Йорка обнаружили на Луне два новых участка с залежами руды, содержащей углеродистый хондрит. По оценкам экспертов, разработка месторождений не потребует особых усилий. Узнав об этом, американцы повели себя весьма агрессивно. В ответ на меры, принятые американцами, Торговая палата Миров подняла цену на энергию, поставляемую на Землю. Правительству Соединенных Штатов передан график-лист с указанием предполагаемых ежемесячных тарифов на солнечную энергию, поставляемую Мирами. Стоимость мегаватта будет возрастать ежемесячно до тех пор, пока цена на дейтерий не снизится до прежнего уровня. И сразу после этого США ввели эмбарго.

– Что, вероятно, не было неожиданностью для Координаторов, – сказала я.

– Думаю, что нет. В наших накопителях пока достаточно дейтерия для того, чтобы обеспечить отправку на орбиту всех граждан Миров, находящихся сейчас на планете. И ещё останется запас горючего. Миры постараются вернуть своих граждан на орбиту так быстро, как это только возможно. Вот почему главным вопросом стал вопрос о Кейп-Тауне, – сказал Стив.

Я знала, что «город» Кейп-Таун на самом деле представляет собой некий табор, состоящий сплошь из палаток, жалких лачуг и грязных хибар. Он расположен у центрального въезда на территорию космодрома. Граждане Миров допускались на посадку в порядке очереди, согласно поданным заявкам. Эвакуация граждан Миров должна была завершиться по плану к первому мая. Итак, через неделю я могла бы быть уже дома.

Однако эвакуация проходила совсем не так гладко, как то задумывалось. Люди испытывали большие неудобства. Дабы сэкономить топливо, для полетов был задействован всего один, пусть и очень мощный, шаттл. Каждому из нас было разрешено взять с собой лишь семь килограммов багажа. Сюда входил и вес одежды, в которой пассажир ступал на борт корабля. Все его емкости, за исключением пассажирского отсека, были заполнены морской водой.

– Зачем нам морская вода? – спросила я у Стива.

– Во-первых, в ней масса ценнейших химических элементов, – ответил Розенберг. – Соль, понятно, пойдет в пищу. Но самое главное, в морской воде есть тяжелый водород: дейтерий и тритий. Мы давно заметили, что вся морская вода, которую продает нам корпорация «Сталь США», – это «легкая» вода, из неё выкачан тяжелый водород. Прежде это не играло для нас никакой роли. Ведь всегда было дешевле приобрести тяжелый водород на Земле, чем строить на орбите завод по его производству. Теперь ситуация изменилась. Джулис Хаммонд разъяснила нам на прошлой неделе, что, имея одну тонну полноценной морской воды, мы можем выработать до сорока тонн тяжелого водорода. Вот сколько дейтерия и трития в тонне морской воды!

– Значит, мы построим завод на орбите? – спросила я.

– Такие вещи не возводятся за одну ночь, – сказал Розенберг. – Но мы его уже начали строить. Через месяц или около того, возможно, мы уже будем гнать воду на наш завод. И нам не понадобятся поставки топлива с планеты.

– Лобби в курсе? – поинтересовалась я.

– Да… это их ещё больше сплотило, – ответил Стив.

У меня были большие сомнения на сей счет, но я промолчала.

Собрание прошло очень нервно, напряженно. Разговоры велись в основном вокруг того, что включать в разрешенные семь килограммов. Я решила, что лучше пойду на посадку голой и босой, но свой кларнет на Земле не оставлю. Ну, а если всерьез… Что такого ценного у меня есть с собой, кроме кларнета и дневника на листочках папиросной бумаги? Конечно, я бы чувствовала себя скверно, если бы не привезла друзьям в Ново-Йорк сувениры. Несколько пачек сигарет для Дэниела, несколько бутылок «Гиннесса» для Джона. Возьму на корабль и картину Бенни, в память о нем. А что же останется мне на память о Джеффе?

Когда собрание подходило к концу, я, как бы невзначай, «проговорилась», что мне совершенно не хочется возвращаться в свою комнату в общежитии. Мол-де, там недавно покрасили полы и стены. Единственным человеком, который не помчался сломя голову прямо из «Космос-клуба» упаковывать вещи, а затем не бросился с ними на поезд до Кейпа, оказался Стив Розенберг. Он предложил мне кушетку в своей комнате.

Когда мы с ним остались тет-а-тет в поезде подземки, Стив предложил мне разделить с ним его ложе. Я ответила, что меня порядком измучила эмоциональная сторона секса, и вроде бы Стив меня понял.

Несколько бессонных часов я провела на кушетке в номере Розенберга, беспокоясь – увижу ли я Джеффа? В душе зарождалось тем временем и ещё одно крошечное беспокойство: мне хотелось оказаться где-нибудь в соседнем номере, в пустом. Увы, иного снотворного не нашлось, и пришлось принять то, что было под рукой. И признать, что Стив – не только терпеливый и внимательный человек, но и весьма приятный в общении.

Глава 39

Хочу играть именно в этом составе

На следующее утро я попыталась дозвониться до Дэниела, но оператор телефонной станции заявил, что на линии неполадки, связи с орбитой нет. Приехав в общежитие, я нашла в почтовом ящике анонимное послание – приглашение на вечер в «Виноградную Косточку». Мероприятие начиналось в восемь и, по всей вероятности, было организовано в «пожарном порядке». К восьми вечера я намеревалась быть уже за две тысячи километров от «Косточки».

Я закрыла счет в банке, рассталась с кредитной карточкой, затем обратилась к брокеру и потратила почти все свои наличные, приобретя двадцать унций золота. На орбите золото – вечный дефицит. Я положила в дорожную сумку две смены белья, все остальное упаковала должным образом, отвезла на Пенсильванский вокзал и отослала в Кейп-Таун. Встретилась с Джеффом в ресторане – мы с Хокинсом договорились вместе пообедать.

Я рассказала Хокинсу о смерти Бенни. Это сообщение едва не лишило Джеффа дара речи.

Он никак не хотел согласиться с тем, что мне следует ехать в Кейп-Таун и как можно быстрее уносить подобру-поздорову ноги.

– Сначала выйди за меня замуж, – настаивал Джефф.

– Странно, как только мы оказываемся в ресторане, ты сразу же заводишь разговор о женитьбе, – заметила я. – Ты знаешь, я люблю тебя, Джефф, но, скорее всего, этот брак нам обоим принесет одни несчастья.

Хокинс, возражая мне, помотал головой и сгреб мои ладони в свои.

– Это для проформы, не более, – убеждал меня Джефф. – Кто говорит, что брак должен быть, как и любовь, до гробовой доски? Поженимся в Делавэре, подпишем брачный контракт, по которому будем мужем и женой в течение года. По истечении этого срока брак, в связи с желаниями сторон, может быть расторгнут. Или продлен ещё на год. Когда я прилечу к тебе в Ново-Йорк, мы приведем контракт в соответствие с вашими законами, оформим соответствующий документ.

Контракт на год? По моим представлениям, настоящий брак – нечто совсем иное. Но, с другой, стороны, с такой бумагой Джеффу будет легче эмигрировать в Миры.

– Что ж, – вздохнула я. – Особого вреда, надеюсь, это нашим отношениям не принесет. Раз решили, давай действовать немедленно.

– У меня есть два дня выходных, – заявил Хокинс. – Если поторопимся, так хватит времени и на крошечный «медовый месяц», ужатый, правда, до сорока восьми часов. Где проведем его, в Кейп-Тауне?

– В Новом Орлеане, – сказала я. – Не увидев Новый Орлеан, я эту планету не покину.

Из того часа, что мы провели в американском Дувре, секунд тридцать ушло на подписание скучнейшей декларации у нотариуса, оговаривающей права и обязанности супругов. Сама церемония бракосочетания была организована здесь почетче, чем на Девоне, но уступала обряду девонитов в торжественности.

Нам повезло, словно мы специально и заранее подгадывали, в какие дни лучше всего посетить Новый Орлеан. Неделю назад здесь отшумела оргия, сопровождающая ежегодные концерты Марди Грас, и жизнь вернулась в свою колею, в привычное русло, к нормальному и бесконечному загулу, замешанному на традиционно-сумасшедшей музыке Юга.

Игорный бизнес и проституция официально разрешены в старом Французском квартале. Но если игорный бизнес сосредоточен под крышей одного гигантского казино, то с проституцией в старой части Нового Орлеана вы сталкиваетесь на каждом шагу. И надо признать, представители древнейшей профессии выглядят тут поярче, чем на Бродвее. Допуск на работу осуществляется после приобретений специальных лицензий.

Жрецы и жрицы любви подвергаются обязательному ежедневному медицинскому обследованию. Цены на секс-услуги устанавливаются городскими властями. Обсчет клиента, равно как и уклонение от налогов, автоматически караются немедленной высылкой из штата, без права возвращения. Это, как я слышала, называется «взять билет до Невады». Шлюхи одеваются очень броско. Популярны полумаскарадные костюмы «а-ля рабыня» – цветастые лохмотья и неизменные цепи на шее и руках. При виде «рабынь» меня бросило в дрожь. Но есть и такие проститутки, что носят цивильные платья; поверх крепятся, словно аккредитационные карточки журналистов, пластмассовые лицензии, разрешающие обслуживание клиентов. В толпе попадается очень много травести и тех, чью секс-ориентацию определить весьма сложно. Или наоборот, они – всеядны, легко приспособятся под ваш вкус. Глядя на иные пышно разукрашенные экземпляры, я испытывала странное возбуждение – во мне «прорезались» явно не женские инстинкты.

Но конечно же, главное здесь – это музыка, хоть и не тот академический диксиленд, который я мечтала услышать. В некоторых ресторанах и барах по-прежнему вас потчуют бессмысленными шумовыми эффектами Аджимбо. Но в основном музыканты повсюду исповедуют диксиленд, сильно отличающийся от хрипловато-классической полифонии. Звучание чище, стиль больше отвечает духу времени. Другое дело, духу какого времени! На мое счастье, мы набрели и на «высоких» профессионалов в Презервейшн-Холл. На музыкантов, не гоняющихся за модой. Желая мне угодить, Джефф промучился на концерте около часа. Он даже заявил, что ему очень понравилось, но я не поверила. Я знаю истинные вкусы Джеффа потому, что ознакомилась с его домашней фонотекой. У него собрана коллекция городских баллад с элементами оперетты. Джаз там и не ночевал.

Вечером я сделала ответный жест – пошла с Джеффом в казино, Хокинс играл два часа, и два часа я наблюдала за ним. Он начал, имея в кармане пять сотен долларов, и сказал, что закончит игру или тогда, когда удвоит начальную сумму, или когда спустит все до последнего цента. Он и спустил все до последнего цента в «блэк джек», а сотню потерял в айчинг. Как я ни старалась понять правила айчинга, мне не удалось.

То и дело мы возвращались в номер отеля, в постель, и любили друг друга, и в наших ласках, в нашей страсти сквозило отчаяние. Мы подолгу гуляли по улицам околдовывающего нас Нового Орлеана и говорили, говорили о вещах очевидных, но очень важных для нас. Пошел дождь, и мы спрятались от него, забредя в антикварный магазин, и мой землянин, червь дождевой, мой чокнутый коп купил мне кольцо, которое стоило ему несколько недельных зарплат, – огненный опал, обрамленный бриллиантами. Позже, когда Джефф уснул, я выскользнула из номера, пробежалась до того же самого антикварного магазина и за унцию золота выторговала у продавца маленькое золотое колечко с черным ониксом. Я поспешила назад, в номер, и надела колечко на палец спящего Хокинса. Будить Хокинса я не стала.

А расставались мы очень тяжело. После всех этих ужасных сцен я вновь вернулась в отель, в нашу комнату, и чуть ли не до самых сумерек проторчала в ней, разглядывая стены и потолок и размышляя о своей судьбе.

В конце концов я заставила себя выйти на улицу и поплелась сквозь моросящий дождь на Бурбон-стрит, в бар Толстяка Чарли, туда, где мы с Джеффом слышали классный диксиленд. Зал там небольшой, и нельзя сказать, что чистый. На полу – опилки. Стулья и столы разномастные, словно их собирали по принципу: с миру по нитке, голому – рубашка. Но свои вещи оркестр исполняет громко и чисто. Здесь собраны блестящие исполнители.

Тут и произошло событие, круто изменившее мою жизнь.

После одной прекрасно исполненной диксилендом вещи я растрогалась, подозвала официанта, вручила ему десятку и попросила передать от меня коктейль «получше» Толстяку Чарли. Он играл на кларнете и руководил оркестром. Толстяк Чарли принял фужер и подсел за мой столик. Он сказал, что крайне удивлен, приятно удивлен тем, что поклонницей его музыки является женщина. И не просто женщина, а белая женщина! И не просто белая женщина, а гостья с орбиты! Когда я призналась негру, что и сама играю на кларнете, он изумился ещё больше и тотчас принес мне со сцены свой инструмент. Он вставил свежий мундштук и попросил меня «показать что-нибудь».

Я обалдела от инструмента. Это был «Ле Бланк», сделанный лет сто назад и предназначенный исключительно для джаза. Звук, сочный и яркий, возбуждал меня, как призывный клич сильного мужчины. Я немного поиграла гаммы, а затем исполнила то самое вступление к «Голубой рапсодии», где, что называется, кошки на сердце скребут.

И снова бросила взгляд на кларнет:

– Потрясающая машина!

– Как давно ты занимаешься, девочка? – спросил меня Толстяк Чарли.

– Вот уже тринадцать лет, – ответила я.

– Черт. – Негр тронул меня за локоть. – Иди-ка, детка, сюда.

Он повел меня на сцену. Развалившись на стульях, музыканты потягивали напитки.

– Я ещё никогда не играла джаз «вживую» с группой, – объяснила я.

– Не бойся. Они ничего не поймут. Они оживают только после заката солнца, – кивнул Чарли в сторону музыкантов.

Он вскинул голову, подавая коллегам сигнал. В зале воцарилась та обычная какофония, когда оркестранты настраивают инструменты; кто-то продувает клапана, духовые харкают, фыркают и шипят, кто-то крутит колок банджо, под смычком визжит струна скрипки. Пианист юморил, извлекая из рояля аритмичные арпеджио.

– Залабаем в си-бемоль мажоре? – спросил он у меня.

– Естественно, – откликнулась я с благодарностью.

Он предлагал мне один из наиболее легких вариантов.

Словно четыре сухих револьверных выстрела прозвучали над моим ухом. Это Толстяк Чарли четырежды щелкнул пальцами. Ударник застучал по барабану, задавая излюбленный улицей ритм, и отстучал два такта. Мы начали очень чистенько, и на первых порах я прошла и тему, и рефрен почти «на автопилоте», даже не пытаясь импровизировать. В таких вещах в диксиленде мелодию ведет кларнет, а кларнет работает свое «облигато» чуть выше по тону, сохраняя известную субординацию, но вместе с тем обладая той импровизационной свободой, которой нет ни у одного из инструментов. Мы откатали «первый круг», после чего должны были солировать по очереди на весьма приглушенном оркестровом фоне. Тему вновь отыграли вместе и Толстяк Чарли качнул головой, приглашая меня перехватить инициативу с первыми тактами рефрена. Я закрыла глаза и попыталась забыть о том, что стою на сцене, а в зале, внизу, сидит публика. И ринулась с разбега в реку, полагая, что уж в этой-то «Рапсодии» я знаю, где брод.

Получилось здорово. Прошло довольно много времени, прежде чем я начала испытывать некоторые трудности из-за нехватки импровизационных идей. Я чувствовала себя очень легко, как рыба в воде, в родной реке, где известен каждый изгиб, каждая заводь и каждый водопад. Я без труда предвосхищала все аккорды и творила звук «точно в масть». Но самыми лучшими оказались те моменты, когда я бросила работать на оркестр, отрешилась от реальности и перенеслась в свой собственный, лично мой мир, где были и утрата Бенни, и отъезд Джеффа, и предстоящее расставание с Землей, и домашние, в Ново-Йорке, проблемы, и прочее – восхитительное и ужасное, что случилось со мной за последние полгода. На все про все шестнадцать тактов, понятно. Попробуй уложись.

Восемь или девять человек, забредшие в тот час в бар, отметили мое соло аплодисментами. Толстяк Чарли выглядел очень довольным. Он улыбался мне, кивал. Когда мы умолкли, предоставив ударнику отрабатывать свои шестнадцать тактов, Чарли наклонился и прошептал мне на ухо:

– Последний рефрен – все вместе, лады? Ми-бемоль.

Тональность не из моих любимых, прямо скажу, но я подсобралась и не испортила мужчинам обедни.

Когда мы закончили вещь, Толстяк Чарли вскинул два похожих на обрубки пальца вверх, делая знак бармену, и провел меня обратно в зал, к столику.

– Сколько ты пробудешь в Новом Орлеане? – спросил негр. Он произносил «Новый Орлеан» как одно слово.

– Только два дня.

Я объяснила музыканту, ситуацию с отлетом из Кейп-Тауна. Надо сидеть там и ждать места в шаттле.

– Как насчет поиграть тут пару раз? – предложил Толстяк Чарли. – Новизна приносит неплохие дивиденды. А ты ведь знаешь, тебе с нами понравится.

– Я-то целиком – за, – ответила я. – Только бы губы слушались.

Убедилась на собственном опыте: как только прекращаешь ежедневные репетиции, очень быстро теряешь форму.

– Не пойдет – мы сразу дадим отбой, – заверил меня Толстяк Чарли. Бармен принес нам выпивку в двух высоких заиндевелых стаканах. – Когда-нибудь пробовала джулеп? – поинтересовался Толстяк Чарли.

– Нет. Обычно пью вино или пиво.

Я пригубила напиток: коньяк, вода, сахар, мята, лед… У меня возникли сразу две ассоциации – чай с мятой, который мы пили в Марракеше с Джеффом, и виски с кофе на дощатом столе в доме Перкинса.

– Не нравится? – забеспокоился Толстяк Чарли и тем самым смутил меня. Кажется, я побледнела.

– Нравится, нравится, – забормотала я. – Просто вкус джулепа напомнил мне кое о чем.

И в моей памяти всплыли слова Бенни о приливе сил, который ощущает художник, закончивший произведение.

Толстяк Чарли извлек из кармана огрызок карандаша и скомканный клочок бумаги, разгладил лист и нацарапал на нем: «Для „Голубой рапсодии“ у нас слишком мало скрипок. Какие другие вещи хотела бы сыграть?»

Мне бы, дуре, выбрать что-нибудь хорошо разученное, типа «Базен-стрит» или «Вилли-Нытик», что-нибудь из этого ряда, но меня понесло, и я написала Толстяку Чарли на бумаге программу из девяти-десяти произведений, которые были у меня, что называется, на слуху, не более того.

– Позвоню, передам текст в типографию, – сообщил негр. – Как тебя зовут?

– Марианна… Мэри Хокинс. – Я-то не взяла на самом деле фамилию Джеффа, но сочла, что печатать свою фамилию на афишах – не слишком остроумно.

– У тебя есть с собой фото, которое мы могли бы использовать? – спросил Толстяк Чарли.

– Давайте обойдемся без портрета. И не нужно интересоваться, почему «без». – Я была уже не в состоянии лгать, а выкладывать правду о Джеймсе не могла.

– Ладно. Все путем, – согласился Толстяк Чарли. – Загадочная леди из космоса. Пятьсот за ночь, нормально?

Я бы сама ему тысячу заплатила за то, что давал мне шанс приобрести такой бесценный опыт.

– Прекрасно, – сказала я. – Когда начало?

– В восемь. Или в девять. Вкалываем до трех ночи.

Он поднялся из-за столика и потопал к телефону заказывать афиши. Я допила джулеп и пошла бродить по городу. Надо было привести нервы в порядок. Дождь кончился.

Итак, вот какой фортель выкинула судьба! Оказывается, я явилась на Землю, чтобы стать солисткой в диксиленде. В нашем школьном оркестре лучшим кларнетистом считалась не я, был там один парень. Дорого бы я дала за то, чтоб увидеть его сегодня в зале!

Я вышла на набережную, к реке. Хотелось посмотреть на закат над Миссисипи. Потом меня потянуло в кафе, приглянувшееся нам с Джеффом, в старое кирпичное здание, где посетителям подавали кофе с бежнетами – жареными хлебцами, посыпанными сахарной пудрой. Здесь готовили отличный кофе, крепкий, с цикорием и густыми сливками. Я чувствовала в душе необыкновенный подъем, меня переполняли одновременно и печаль, и радость. Я жила в предчувствии великого праздника. Я исходила Французский квартал вдоль и поперек, то мыча, то насвистывая мелодии, которые мне предстояло исполнять. К слову, в Новом Орлеане полузабытые мелодии быстро восстанавливаются в памяти.

На Бурбон-стрит я вдруг поняла, что дико проголодалась. Меня потянуло съесть что-нибудь рыбное. В ресторане я заказала себе лангусты, диковинные морские существа с длиннющими конечностями, и была сражена, когда официантка поставила передо мной блюдо, на котором высилась целая гора еды – черно-красная экзотика, морской рак. Официантка научила меня, как обращаться со щипцами. Вся «изюминка» заключалась в тонкой полоске мяса, которую я доставала из клешни при помощи специальных щипчиков. Изысканнейшая еда!

Еще час я убила, шатаясь по улице, заглядывая в заведеньица, из дверей которых звучал джаз, и приворовывая у музыкантов технические приемы и идеи. Потом я вернулась к Толстяку Чарли. Пока я дошла до бара, мне на глаза попалось не менее дюжины афиш с моим именем, набранным крупным шрифтом.

А в зале яблоку некуда было упасть. У стойки чувствовалось особенное оживление. Посасывая коктейли, люди подпирали стены зала и терпеливо ждали моего выхода на сцену. Неожиданно передо мной возник сам Толстяк Чарли и положил свою тяжелую руку мне на плечо.

– Зал битком набит, девочка, – прошептал он. – И все они приперлись сюда, дабы поглазеть на тебя.

– Поверить трудно. Что, афиши, реклама… Весть разошлась за пару часов? За три? – удивлялась я.

– У нас маленький город. Не так уж много заезжих… Да и ты отличаешься от них. Ну, вот народ и привалил поглазеть. – Негр передал мне пять скатанных в рулон и пахнущих типографской краской афиш. – Дай на ушко что-то скажу. Иди на кухню, там кран, ополоснись немножко. Инструмент – за роялем.

– Надо уточнить, что я буду играть, – заволновалась я. – И в каком порядке.

– Ты играй, а вдруг мы те вещи где-то слышали. Авось подтянем, – буркнул Толстяк Чарли.

Что ж, отступать некуда. Надо принимать вызов. Я поднялась к роялю, взяла кларнет Чарли и удалилась на кухню, обмозговывая по пути самые сложные куски программы. Кухонька оказалась очень маленькой, мы с поваром едва не задевали друг друга локтями. Изо дня в день один и тот же повар готовил здесь одно и то же единственное блюдо – жареный, обильно посыпанный солью картофель. Поваром работал маленький, пухлый и рыхлый белый человечек. За все то время, что я провела в его владениях, он ни разу не оторвал взгляд от автоматической картофелерезки. Но, заслышав мои шаги, тотчас бросил за спину:

– Бутылка в холодильнике.

Обычно я ничего не ем и не пью перед игрой. По той простой причине, что после еды и питья во рту выделяется слюна. Но сейчас мне не Моцарта предстояло играть. Конечно же, стоило снять напряжение, немного подбодрить себя. Само собой, в холодильнике оказалась бутылка бурбона. Стакан показался мне чистым. Я плеснула в него виски и залпом выпила. Меня передернуло. Во-первых, обожгло пищевод. Во-вторых – память.

Я прикинула, с чего начать, и остановила свой выбор на довольно редкой вещице, называющейся «Стэвин Чейндж». Вряд ли парни Толстяка Чарли были с ней знакомы, подумала я. Пока я рассуждала, стоит ли подстраивать братцам-музыкантам маленькую подлянку, напряжение несколько спало. Я подняла инструмент и занялась арпеджио, чередуя медленный темп с очень быстрым, пробуя самые высокие ноты и самые низкие, Я поиграла гаммы почти во всех тональностях, которые, по моему мнению, могли быть использованы в нашем концерте.

Толстяк Чарли приоткрыл дверь и просунул голову в щель:

– Разогрелась?

– Даже чересчур. Пот градом, – сказала я.

И Чарли повел меня на сцену, где нас уже ждали пятеро из состава диксиленда. В зале стихли почти все разговоры. Раздались жиденькие аплодисменты.

Толстяк Чарли облокотился на рояль и спросил:

– Ну? С чего начнем?

– «Стэвин Чейндж», эту знаете? – ответила я вопросом на вопрос.

Пять усмешек.

– А она собиралась нас поиметь, – вполголоса бросил тромбонист парню с банджо на коленях. Потом тромбонист обратился ко мне: – Тональность? До-диез минор?

Пальцы пианиста скользнули в правый угол клавиатуры, и над сценой тихонько прозвенела мелодия первой строки песни – «Я расскажу тебе об одном скверном парне…» Высоковато было начинать с такого до-диез минора.

– Может, си-бемоль попробуем? – предложил пианист. – И тактов по шестьдесят на соло.

Я утвердительно кивнула. Чарли дважды щелкнул пальцами. Я набрала воздух в легкие и начала свою фирменную интродукцию на кларнете. В тот же миг меня поддержали, очень мягко и точно, рояль и банджо. Тихо-тихо влил свой голос в аккомпанемент тромбон – маэстро виртуозно импровизировал на нем. Корнетист сходу взял очень высоко, и я моментально оценила идею и приноровилась к нему, работая третьими и пятыми долями, в низком регистре, и уже через считанные секунды наш диксиленд звучал так, словно годами мы только и делали, что играли вместе. Боже, как это было прекрасно!

Никогда больше не будет у меня такой великолепной ночи, как эта, в Новом Орлеане. Я играла со многими оркестрами, большими симфоническими и камерными, играла в квартетах и дома под магнитофон, но никогда прежде – с настоящими профессионалами. В Мирах нет профессиональных музыкантов, за исключением тех, что работают в «Шангриле», в кабаре. Но разве можно сравнить шангрильских небожителей с новоорлеанскими детьми трущоб, которые умеют все на свете, любую вещь исполняя абсолютно синхронно, с дьявольской изобретательностью и заданностью музыкальной шкатулки. Не сомневаюсь, если бы я попросила их исполнить мне теорему Пифагора, Толстяк Чарли тотчас щелкнул бы своими короткими пальцами четыре раза, и его парни выдали бы, с импровизациями, теорему в лучшем виде.

Публике тоже понравилась наша игра. Знаю, лично я играла вовсе не так хорошо, как переживающий очередной творческий подъем Толстяк Чарли, но тем не менее публику я тешила на все сто, как тешит её медведь, гоняющий по манежу на велосипеде. В зале собрались завсегдатаи, фанаты джаза. Когда мы исполняли негритянские коронки, заводя народ популярнейшими хитами, фанаты подпевали нам хором. Впечатление колоссальное. Мой голос весьма посредственный – слабенькое контральто, – но когда он вливался в ревущий, хрипящий хор, мы достигали удивительного эффекта. Народ неистово хлопал в ладоши, визжал, швырял на сцену деньги и посылал нам спиртное с официантом. Мне, например, прислали пять мятных джулепов, но я даже не притронулась к ним. Я то возносилась на седьмое небо, то низвергалась в преисподнюю – было не до выпивки. К трем часам ночи я еле держалась на ногах и ходила по сцене шатаясь, пьяная от усталости и аплодисментов. Губы онемели и страшно болели. Я глотала смешанную с соленым потом кровь. С мышцами творилось что-то непередаваемое, как будто до этого меня трясло в оргазме шесть часов подряд. Толстяк Чарли проводил меня до отеля, расцеловал обслюнявленными губами и обнял на прощание так крепко, что у меня косточки захрустели.

Я рухнула в постель и отрубилась. В десять утра меня разбудил телефонный звонок.

– Алло, – промямлила я в трубку.

– С тобой говорит Джимми Холлис, – услышала я и узнала голос негра, играющего у Чарли на банджо. – Ты в курсе, что о тебе появился материал в газете?

– Что ещё за газета? Какого черта ты звонишь в такую рань?

– Шлю-ушай. Мы-то уже встали, – сказал он многозначительно, и я вспомнила, какие гнусные предложения делал мне между делом Джимми ночью, во время нашего выступления. – Это в «Таймс-пикаин». Ты звезда, леди. Настоящая звезда!

Я набросила на голое тело что-то из одежды, спотыкаясь на каждой ступеньке, сползла вниз в холл и купила развлекательное приложение к «Таймс-пикаин» в газетном автомате. Там на первой странице было помещено мое огромное цветное фото – Марианна в грубой, синей хлопчатобумажной рубашке и с рыжей копной волос на голове. Крутая девица! Я подумала и купила ещё один экземпляр приложения – отослать Джеффу.

Все верно, по крайней мере с формальной точки зрения. Я – звезда, вошла в число четырехсот восьмидесяти выдающихся личностей, в рейтинг-лист, публикуемый ежедневно в «Нью-Йорк тайме». Мэри Хокинс включена в десятку лучших в категории «Инструментальная музыка, традиционный джаз».

Я поднялась к себе в номер. Не успела я дочитать статью до конца, как кто-то постучал в дверь.

– Кто? – спросила я.

– Репортер из газеты «Таймс-пикаин». Я отперла дверь.

– Послушайте, я ещё не…

На пороге стоял мужчина, высокий и страшный, как смертный грех. Он вскинул маленький пистолет и выстрелил мне в горло.

Глава 40

Увеселительная прогулка

Когда я проснулась, мои запястья были привязаны к подлокотникам кресла. Я посмотрела в окно – мы летели на тысячеметровой высоте. Внизу простиралась пустыня. Слева от меня сидел тот самый мерзавец, высокий и безобразный, который стрелял мне в горло. Впереди, спиной ко мне, находился пилот. Мы летели втроем. Мой мочевой пузырь, казалось, вот-вот разорвется.

– Хочу в туалет, – сказала я мерзавцу. – Надо отлить.

– Так отливай, – ответил мерзавец. – Прямо под себя.

– Не будь скотиной, Винчел, – вступил в разговор пилот. – Если она отольет прямо здесь, убирать за ней будешь ты.

– Ерунда, – хмыкнул мерзавец, но все же развязал ремни на моих запястьях, и я пошла в туалет. Там я поглядела на себя в зеркало. На горле у меня красовалось крошечное пятнышко, след от анестезирующего укола.

Вскоре я обнаружила, что боль в мочевом пузыре – не единственная моя беда. Были все признаки того, что мерзавец меня изнасиловал. В душе возникает гадкое ощущение, когда обнаруживаешь такое. Нашлась салфетка, я подтерлась и поплелась назад в салон к Винчелу. Он стоял в проходе между креслами.

– Дерьмо, – сказала я Винчелу. – Ты меня изнасиловал.

– Разве? – захихикал он. – Ты ведь не сопротивлялась. Мне показалось, тебе нравится.

Секунды три я разглядывала его довольную физиономию, припоминая, чему учили меня Джефф и Бенни. Потом сжала пальцы в кулак и обозначила направление удара. Мерзавец среагировал и шагнул на меня. Он засмеялся, сделал ещё один шаг мне навстречу и поднял руку, как бы защищаясь. Мне удался потрясающий удар – он пришелся мерзавцу точнехонько в пах. Удивляюсь, как это бебехи Винчела не вылезли у него из глотки! Винчел побледнел, скрестил руки в паху, и я снова ударила мерзавца что было сил в незащищенное место – в нос. Едва не сломала себе руку. Что-то хрустнуло, лицо Винчела залила кровь. Я была удовлетворена.

– Класс, – похвалил меня пилот. – Здорово его уделала. – Пилот держал в руках пистолет, стреляющий иглами, и смотрел на меня поверх ствола. – Но не смертельно, увы. Когда парень поднимется, он отломает твою руку и забьет её тебе в рот, как осиновый кол. Отвратительная личность. Дуло уже не было направлено на меня. Ствол пистолета скользнул вниз. Пилот выстрелил Винчелу в спину.

– Так-то лучше. А ты не дури, – обратился ко мне пилот. – А то придется и тебя уколоть. А две такие дозы в один день – это крайне вредно для здоровья.

– Да не трону я тебя, – пообещала я пилоту. – Я ведь не умею управлять флаттером.

Пилот кивнул:

– Садись рядышком, сюда. Так, чтобы постоянно была в поле зрения.

И я села рядом с ним, дрожа от злости, гнева, Бог знает от чего еще! Слов не найти.

– Кто ты? – спросила я. – Что будет дальше?

– Я – свободный пилот, – ответил он. – Наемник. Винчел – тоже наемник, но у него другая профессия. Винчел – бездумный сгусток мышц. А взяли мы тебя для человека по имени Уоллис.

– Заложницей?

– Точно. Двести тысяч вперед да пять процентов от суммы выкупа после завершения сделки, – объяснил пилот.

Мы летели над пустыней и, по всей видимости, в Неваду. Я сидела и припоминала рассказы Виолетты о киднеппинге.

– Идиотизм, – сказала я. – У меня нет денег. И ни у кого из тех, с кем я знакома, нет больших денег.

Пилот посмотрел на меня с подозрением:

– Заливай!

– Я правду говорю! – возмутилась я. – Живу в Ново-Йорке. Там ни у кого нет значительных состояний.

– Ну, – задумчиво протянул пилот, – может, дело замешано не на деньгах, а на чем-то еще. – Он покачал головой. – Боже, накрылись мои пять процентов!

– Не понимаю, – вздохнула я. – Тебе-то о чем сожалеть? Ты, по-моему, не слишком перенапрягаешься, получая гонорар в двести тысяч долларов.

– Лично я получу сотню тысяч. И не за работу собственно, а за риск. Похищение людей – тягчайшее преступление по законам штата Луизиана. Суд тут короток. Заслушали прокурора, вывели тебя из зала и шлепнули, – объяснил пилот.

– Мы уже в Неваде? – спросила я.

– Нет еще, – ответил он. – Дождемся темноты, тогда и пересечем границу. – Он закурил сигарету и откинулся на спинку кресла, бросив взгляд на приборную доску. – Винчел изнасиловал тебя, когда ты была без сознания?

– Да.

– Сукин сын, недоносок, – выругался пилот. – Я бы поступил несколько иначе. Но это просто так, к слову, – сказал он извиняющимся тоном.

Я повернула голову к окну.

– За последние, шесть месяцев меня насилуют уже второй раз. Второй раз за последние шесть месяцев, – повторила я. – Что с вами творится, кроты безмозглые? Что, к чертям собачьим, творится с вами?

Я резко развернулась и стала, точно в истерике, колотить пилота кулаками по плечу, по голове. Била – куда попадет, обливаясь слезами. Пилот оттолкнул меня, и нельзя сказать, что сделал это грубо.

– Слушай! – обратился он ко мне. – Хочешь нас погубить? – Мы летели низко над землей. Пилот взялся за штурвал, поднял машину повыше, до прежнего уровня.

– Не хочу, – сказала я.

– Ладно. – Пилот расстегнул карман и опять достал пистолет. Я вздрогнула. Пилот, однако, имел в виду не меня – он дважды выстрелил в Винчела.

– День проваляется в отрубе, – сообщил мне пилот. – Неделю пробудет почти как парализованный. Я бы убил его запросто. Тебе на радость. Но люди могут подумать, что я убил его, желая прибрать к рукам его долю гонорара. Мне будет трудно найти партнеров.

Я никак не прореагировала на его слова, и пилот счел нужным продолжить свою мысль.

– Послушай-ка, леди! Мне искренне жаль, что все так получается, – сказал он. – Но это мой бизнес, моя работа. Я привык нормально делать свое дело в компании с классными профессионалами. Эта работа требует быстрых действий. Я находился в Новом Орлеане на отдыхе, как бы в отпуске, когда мне позвонили. Мне показалось, что звонок был не междугородным, а из самого Нового Орлеана. Звонивший имел великолепные рекомендации. Жаль, конечно, что я встрял в такую историю, – заказчик не показался мне душегубом.

– Сам-то ты кто вообще? – спросила я, чертыхаясь.

– Летчик. Перевожу пассажиров и грузы. Специализируюсь на полетах в экстремальных ситуациях. – Пилот нажал на клавишу, загорелся экран радара. Пилот покрутил ручку настройки, экран «отозвался»: в верхней его части двигались зеленые точки. – Сейчас мы – в относительной безопасности, – сообщил мне летчик. – Туристический флаттер – вещь в этих местах привычная. Другое дело, нам предстоит пересекать хорошо охраняемую границу. Там они цепляются ко всем подряд просто из принципа.

– Могу себе представить, – кивнула я.

– Нас, должно быть, преследуют, если уже объявлено о твоем исчезновении, – сказал пилот. – Такое может случиться?

Я задумалась, что ответить. Решила в конце концов, что мне же во благо не мотать летчику нервы.

– До девяти вечера о моем исчезновении никто не узнает, – пробормотала я. – А в девять я должна была выступать на сцене с одним оркестром.

– Сейчас семь, и все ещё не темнеет. Плохо, – покачал головой пилот. – Если кто-нибудь заподозрит, что из Нового Орлеана украли женщину, тотчас же перекроют границу, объявив сигнал тревоги. – Он повернул штурвал влево, и мы понеслись навстречу солнцу. – Полагаю, лучше нам зайти на Неваду с северо-запада. Полюбуешься знаменитыми скалами.

Меня продолжало трясти, как в лихорадке.

– Чувствую себя совсем больной, – пожаловалась я. – За всю свою жизнь никогда ни на кого руки не подняла.

– Да? Для первого раза очень хороший удар. – Он нагнулся, дотянулся до дверцы бардачка, встроенного в панель рядом с приборной доской. – Посмотри-ка в аптечке, там должны быть драмамин и транквилизаторы. А воду набери из крана, в конце салона.

Я запила таблетки водой. Переступая через Винчела, с трудом подавила в себе сильное желание попинать его ногами. Пилот попросил меня принести ему сандвич и пиво из холодильника. Чуть ниже холодильника, на полке стояла моя дорожная сумка. Я заглянула в нее. Газовый баллон исчез. Зато все девятнадцать унций золота оказались в целости и сохранности. Они были зашиты мною в потайное отделение, на самое дно сумки.

Я и себе прихватила сандвич. Мы ели молча, но в обстановке весьма компанейской.

– Ты уже получил свои сто тысяч? – спросила я.

– Получил. И все без обмана, – кивнул пилот. – Деньги вперед и наличными.

– И надеешься получить вдобавок пять процентов от суммы выкупа? – спросила я. – Пять процентов от пустоты в кармане, я имею в виду.

– Все возможно. Уоллис не объяснил мне, отчего красть нужно именно тебя. Имелись, значит, для этого основания, – сказал пилот.

– Если б ты развернул свой летающий гроб да отвез меня в Атланту, я бы отдала тебе тридцать восемь тысяч – золотом, – сказала я.

Пилот рассмеялся, даже не поглядев в мою сторону.

– Я б и за миллион не развернулся, леди. У меня ведь есть что беречь. Репутацию, понимаешь? Кроме того, Уоллису этот трюк вряд ли понравился бы, – вздохнул пилот. – Уоллис осерчал бы да, глядишь, и убил – бы меня. И я бы никогда больше не смог подняться в воздух.

– Вот и я боюсь, что меня убьют, – пожаловалась я пилоту. – Моего друга убили. Думаю, кто-то намерен и меня убрать.

– Исключено, – сказал летчик. – Все равно что чесать за левым ухом правой пяткой. Если бы мне понадобилось убить кого-нибудь в Новом Орлеане, я бы просто-напросто прогулялся по набережной, до воды. Там к твоим услугам десяток тысяч подонков, которые всадят нож в кого угодно за вознаграждение, на которое можно разве что позавтракать где-нибудь «У Бреннана». – Летчик положил руки на штурвал. – Зачем тебе столько золота?

– Везла в Ново-Йорк. Дефицит, потому что широко используется в электронике, – пояснила я. – Тебе известно хоть что-нибудь об Уоллисе?

– До вчерашнего дня о нем никто ничего не слышал, – пожал плечами летчик. – Но это Лас-Вегас! Откуда-то появляются новые люди и вершат новые дела!

– А ты не допускаешь вариант, что Уоллис прибыл в Лас-Вегас с тайной миссией по линии правительства? – предположила я. – Я имею в виду правительство США.

– Что? – изумился летчик. – Так ты, значит, шпионка, засланная на планету с орбиты? Тогда здесь варится серьезная каша.

– Миры не засылают шпионов на Землю, – оскорбилась я за орбиту. – Это все равно что засылать агентов из Филадельфии шпионить в Нью-Джерси.

– Не думай, что это в принципе невозможно, – усмехнулся пилот. – Кстати, иногда я слушаю новости. Дело, похоже, приобретает скверный оборот. Ты должна быть благодарна судьбе за то, что в наши смутные времена судьба занесла тебя на Землю. Та переделка, в которую ты попала сейчас, – лишь исключение, подтверждающее правило.

– Еще бы! – с готовностью поддакнула я.

Хороши переделочки, самая безобидная из которых – киднеппинг! Я не без удовольствия зевнула. Транквилизаторы делали свое дело.

– Иди в салон и поспи, – посоветовал мне пилот. – Но если услышишь вдруг громкий шум, знай, что у тебя в запасе есть лишь полсекунды на то, чтобы сунуть запястья в держатели на подлокотниках, а голову – в шлем-фиксатор. На своих маневрах те парни испытывают нагрузки – восемь к одному, если за единицу принять силу притяжения Земли.

Я решила не искушать судьбу – надела шлем, закрепила руки и так и уснула.

Когда я проснулась, за окном было темно.

– Как далеко нам ещё до цели? – зевнула я.

– До границы – около двухсот километров, – сказал летчик. – Идем на бреющем, благодаря радару.

Внизу, во тьме, что-то отсвечивало. Очевидно, мы летели над долиной, по которой змеилась река. В полете наш флаттер повторял изгибы речного русла.

– Как долго нам ещё находиться в пути? – поинтересовалась я.

– Минут двадцать с хвостиком. Даже меньше, если все пройдет гладко, – сказал пилот.

В этот момент по радио на весь салон прогремело:

– Полиция штата Орегон. Вы идете без бортовых огней. – Казалось, голос проникал к нам через стенки флаттера отовсюду. – Будьте добры, удостове… Шум прекратился. Полная тишина. Я убедилась, что крепеж – в норме.

Внезапно раздался дикий рев и небо и пейзаж за окнами озарились ярким голубым огнем. Земля перевернулась, меня со страшной силой вдавило в кресло, как будто какой-то очень толстый человек вдруг плюхнулся всей своей тяжестью ко мне на колени и вдобавок улегся на меня спиной, растирая меня в порошок. Я почувствовала, как гримаса исказила мое лицо. На висках и скулах натянулась кожа. Глаза полезли из орбит. Барабанные перепонки должны были вот-вот лопнуть от напряжения. Обшивка флаттера содрогалась. И вдруг наступил миг, когда мы оказались в состоянии невесомости.

– Не смей снимать ремни! – крикнул мне пилот. – Мне надо ещё кое-что сделать, прежде чем я уйду от их радара.

Правой рукой он играл на клавишах и кнопках приборной доски. Флаттер стремительно падал вниз, и все же мы находились выше самых высоких горных вершин.

– Что там с Винчелом? – спросила я, страшась взглянуть назад.

– Это не тот человек, из-за которого я бы беспокоился, – бросил пилот и вновь предупредил меня: – Держись!

И снова где-то совсем рядом с бортом прогрохотал взрыв. Флаттер вошел в пике. Затем мы стремглав пронеслись над склоном гигантской горы – в ушах родилась нестерпимая боль, словно кто-то со всей силы ударил ладонями по барабанным перепонкам.

– Зевни! – приказал пилот.

Я исполнила приказание, и в тот же миг уши вновь заложило. По мере того как мы уходили от земли, напряжение возрастало; подбородок вдавило мне в горло, локти и грудь отчаянно заломило. Опять мы резко помчались ввысь, наращивая скорость. Потом все кончилось.

– И часто тебе приходится вытворять подобные номера? – спросила я.

– Достаточно часто, чтобы не разучиться их вытворять. Оттого-то мне и звонят, предлагая принять заказы. – Пилот покрутил ручку настройки радара. На экране вспыхнули три яркие точки, но их относило, как ветром листья, куда-то прочь. Они на наших глазах тускнели. – Орегонские копы мне до лампочки. Но они могут поднять в воздух пограничную авиацию. Хотя граница, конечно, очень длинная. Они должны занять верные позиции, а на это требуется время.

– А если успеют? – спросила я.

– Вероятно, попробуют нас сбить, – поморщился пилот. Он с отвращением рассматривал новую зеленую точку на экране локатора. – Правда, до сих пор им не удавалось сбить меня.

– Почему ты не вышел на связь с ними и не сообщил им, что на борту твоего флаттера безвинный человек?

– Это значило бы засветить нашу позицию. Не волнуйся. Я пройду над землей, практически касаясь брюхом колючек кактусов. Причем пройду со скоростью, раз в пять или шесть превышающей звуковую. Мы нырнем за горизонт, только нас и видели. Да, вот и Невада.

И действительно, не похоже было, что летчик сильно волнуется. Я, правда, засомневалась – в норме ли его психика?

Мы с ним, как сумасшедшие, метались из стороны в сторону, а он с неослабевающим интересом вглядывался в огоньки, мелькающие на экране радара. Мы шли очень низко над землей по очень сложной траектории, повторяющей земной рельеф. Через несколько минут пилот погасил экран, откинулся на спинку кресла.

– Вот и все. Мы дома, – сказал пилот.

– Здесь они не имеют права нас преследовать? – спросила я.

– Международный инцидент. – Пилот нажал на какую-то клавишу. – Контроль. Прибыл Баркер, восемь-четыре-семь-шесть. На борту – заложница. Держу курс на Лас-Вегас. Прошу разрешения на посадку в Вегасе, два-четыре, семь-девять, сектор ОЛ.

– Поздравляем с прибытием, – ответили Баркеру по радио. – Что за заложница с тобой?

– Марианна О’Хара. Кличка – Мэри Хокинс. Заказ Ландреса Уоллиса.

– Все в порядке. Информация принята, – сказали Баркеру с земли.

– Тебе известно мое настоящее имя? – удивилась я познаниям Баркера.

– Все, что я знаю о тебе, это то, что у тебя две фамилии. – Он перевел управление флаттером в автоматический режим и закурил сигарету, развалившись в кресле. – Могу я дать тебе совет? – спросил он.

– Естественно, – сказала я. – Тут для меня все в новинку.

– Главное – не пытайся бежать, – затянулся сигаретой летчик. – Ты не умеешь управлять авиамашинами. Поэтому единственная твоя возможность выбраться из Лас-Вегаса – сесть на экспресс. Тебе придется обмануть охранников, службу безопасности. А эти люди подчас ведут себя весьма бесцеремонно.

– Пойду пешком, – сказала я. – Пешком через пустыню.

– Нет. И не только потому, что выжить там необычайно сложно, – вздохнул Баркер. – Тебя схватят, прежде чем ты успеешь отойти от города на пять километров. Не слишком-то много людей шатается пешком по окрестным пустыням. Будь доброжелательной к людям. Ландрес Уоллис, с которым, правда, я беседовал вчера лишь несколько минут, производит впечатление весьма приятного человека. Он стар. В криминальной иерархии Невады – отчаянный уголовник, занимает очень высокое положение. В Неваде он делает все, что хочет. Захочет тебя убить – убьет. Так что не лезь на рожон. Будь попокладистее.

– Полагаешь, мне уже пора войти во вкус и самой нарываться на изнасилование? – спросила я.

– Зачем такие формулировки… Ты знаешь, мне кажется, что там, в Мирах… как бы выразиться, – замялся Баркер, – вы, девочки, не возводите в разряд трагедии подобные инциденты, да?

Я чуть было не нагрубила Баркеру, но прикусила язык. По крайней мере, он не называл меня космичкой.

– Ах, конечно! – воскликнула я. – Там мы и дни и ночи напролет добиваемся права быть изнасилованными.

– Я серьезно тебе говорю: Уоллис – уголовник, но это не значит, что он непременно должен быть садистом или непредсказуемым человеком. И я преступник – тоже, верно? Но я тебя и пальцем не тронул, – пожал плечами летчик.

– Вероятно, опасался вот так же получить по морде? – Я оглянулась, чтобы кивнуть на Винчела, и у меня перехватило дыхание.

Раздавленный чуть ли не в лепешку, Винчел лежал в луже крови возле двери в туалет.

– Боже! – Пилот расстегнул воротник рубашки, подался назад, бросил косой взгляд на своего напарника, бросил ещё один взгляд, цепкий, и затряс головой. – Никуда не денешься от смерти. – Он застегнул кнопку на рубашке, настроил радиопередатчик на нужную волну. – Контроль, это снова Баркер, восемь-четыре-семь-шесть. Мне срочно нужна чистая площадка для посадки, и пришлите туда же «неотложку».

– Что случилось, Баркер?

– Труп на борту. Наверное, ещё и двух минут не прошло с тех пор, как он умер.

– Подожди-ка секунду… – услышал летчик в ответ. – Ты, значит, на высоте две тысячи метров. Вези её в Вест-Энд. Погибла заложница?.

– Нет, – процедил сквозь зубы Баркер. – Кусок говядины окочурился. Ну, все.

Чувствовалось, хотя и не так сильно, как прежде, что нарастает ускорение.

– Я не понимаю, почему ты хочешь, чтобы врачи поборолись за его жизнь? – спросила я. – Разве ты не получишь ещё одну долю, то есть двойной гонорар, в случае смерти напарника?

– Не обязательно, – ответил пилот. – Вполне вероятно, что просто сэкономлю сотню кусков Уоллису. Или их переведут на счет нашей профессиональной гильдии. – Чем выше мы взлетали, тем громче становился шум внутри флаттера. Баркер пытался перекричать шум. – А если я получу деньги Винчела, что тоже не исключено, это может плохо отразиться на моей репутации. Будет сложно сойтись с новым напарником. На меня ляжет подозрение.

О, понятие воровской чести! В небе над Лас-Вегасом стояло зарево огня. Мы увидели его прежде, чем первые здания города показались из-за горизонта.

Я сотни раз видела Лас-Вегас на фото и на экране. Надо заметить, однако, даже самые лучшие изображения города не идут ни в какое сравнение с реальностью. Волшебное сияние сказочной страны, ослепительные огни и изысканнейшие архитектурные решения; и повсюду – преследующее вас наваждение – кричащая реклама во всю высоту небоскребов, уходящих в облака.

Приземлялись мы неловко, тяжело. Флаттер плюхнулся брюхом на посадочную площадку одного из госпиталей, построенного на окраине Лас-Вегаса. Два санитара с носилками ждали полумертвого Винчела. Баркер открыл дверь раньше, чем шасси коснулись бетона.

Санитары рванули в салон флаттера, переложили тело Винчела на носилки.

– Кто будет платить? – спросила медсестра.

– Ландрес Уоллис. Хотя у этого парня есть медицинская страховка. Он член гильдии убийц, – пояснил Баркер.

– Отлично, – сказала медсестра. – Заполните бланки?

– Сначала я должен выполнить свою работу. Доставка срочных заказов на дом, – извинился Баркер. – Но я вернусь к вам через полчаса и заполню все, что требуется. Или же к вам прибудет сам Уоллис.

– Мы уже ничего не сможем сделать для него, лишь поддержать в том состоянии, в котором вы его нам привезли, – сказала медсестра. – В течение какой-то шальной секунды он потерял тысячи клеток головного мозга.

– Еще до того он лишился сотен тысяч мозговых клеток, спустив их в очко уборной, – проворчал летчик и застегнулся на все свои пуговки и кнопки. – Иисус Христос! – воскликнул он и позвал меня: – О’Хара, Хокинс. Следуй за мной. И не думай выкинуть какой-нибудь фортель.

Итак, в Лас-Вегас я попала через приемный покой окраинного госпиталя. Там один бандит, презирая другого, подписывал бумаги. Он хотел продлить жизнь умирающему? Далее события развивались более интересно.

Глава 41

Воссоединение

Дом Ландреса Уоллиса, или лучше сказать – его небоскреб, находился в двух шагах от госпиталя. Полет до здания, принадлежавшего мистеру Уоллису, занял минуту. Летчик передал меня «из рук в руки» молчаливому человеку, вооруженному двумя, выставленными словно напоказ пистолетами. Молчун проводил меня по открытой, продуваемой ветрами лестнице с крыши вниз, в маленькую комнатку, где Марианну О’Хара ждали кресло, кровать и телевизор.

– Мистер Уоллис отсутствует, – вот единственная фраза, которой удостоил меня неразговорчивый человек. Он включил телевизор и устроился перед экраном в кресле.

Я присела на краешек постели и взглянула на экран. Там шел фильм: голая женщина, зажав в руке кинжал, кралась по коридорам старинного замка.

– Переключим? Или будем это смотреть? – спросила я.

Человек взмахнул рукой. Очевидно, он давал мне разрешение поменять канал. Не пристрелил, когда я потянулась к кнопке, – уже хорошо.

Был вечер, лучшее телевизионное время. Я крутила в руках пульт дистанционного управления, меняла станции. С различными вариациями экран выдавал одно и то же – кашу из спермы, вагинальных выделений и крови. Я остановила свой выбор на общеобразовательном канале, и в течение последующих двадцати минут мы знакомились с техникой использования компоста на приусадебных участках. Особое значение лектор уделил выращиванию огурцов.

Неожиданно к нам в комнату вошел мужчина лет семидесяти – восьмидесяти. Он выставил охранника за дверь. Я выключила телевизор, чувствуя себя почти докой в области выращивания огурцов.

– Вас изнасиловали. Очень сожалею. Профессионал бы так никогда не поступил. Под руку подвернулся дилетант, – принес мне извинения старик.

– Сомневаюсь, – сказала я. – «Дилетант» означает «любитель». – Минуло какое-то время, прежде чем я спросила: – Он умер наконец?

– Не знаю, – развел руками старик. – Меня это уже не касается. Он – член гильдии. Пусть у них голова болит.

– Требования, которые предъявляет к поведению своих членов гильдия, не очень-то строги? – спросила я.

– В действительности требования достаточно серьезны. Другое дело, что Винчел – не местный, из другого штата, и всего лишь с ассоциативным членством в гильдии, то есть ему и надо-то всего лишь предъявить доказательства того, что именно им совершено убийство. И вами довольны.

Старик сел.

– А вы – член гильдии киднеппинга, надо полагать, – предположила я.

Старик грустно улыбнулся:

– Такой не существует. Я, по крайней мере на своем веку, о такой не слышал.

– Но к какой-то организации вы, наверное, все же принадлежите? – полюбопытствовала я.

Секунду-другую он не без интереса рассматривал меня. Потом устало склонил голову.

– Прошу прощения, – сказал старик. – Не понял ваш вопрос.

– Должны же у вас быть причины, чтобы похищать меня, – сказала я.

– Деньги, – ответил старик.

– Так у меня нет денег, – пояснила я. – По меньшей мере, таких громадных, какие вы платите своим… – я поискала словечко похлестче, – ублюдкам, что выкрали меня.

Бранное слово, похоже, вывело старика из равновесия.

– Ну, извольте услышать: есть ли лично у вас деньги, нет ли их – не суть важно, – заявил старик. – На белом свете есть несколько человек, которые с пониманием отнесутся к нашим условиям, и второе: они достаточно состоятельны, чтобы выкупить вас. Объясню, насколько это сейчас возможно. Отношения между Соединенными Штатами и Мирами нестабильны. Многие… люди… здорово погреют руки над костром, если состоится полный разрыв. Прошлой ночью было принято решение. Перед этим наши аналитики пришли к выводу, что из всех граждан Миров, проживающих в настоящее время на территории Соединенных Штатов, вы – самая видная, самая значительная персона.

– Из-за музыки? – я не поверила старику.

– В детали я не вдавался, – ответил старик. – А вы что, звезда эстрады?

– Их рейтинг меняется чуть ли не ежедневно, – сказала я.

– Как бы там ни было, мы остановились на вашей особе. Со своей стороны выражаю вам глубокое сожаление в связи с тем, что так уж все получилось. Эгоистические соображения? Но логика тут есть, согласитесь – с женщиной легче справиться, чем с мужчиной, – разоткровенничался Ландрес Уоллис. – Подведем итог. Мы выставили Ново-Йорку условие: за ваше освобождение – пятьдесят миллионов долларов.

– Бессмысленно!

– Неужели? – спросил старик. – Мы учли вероятность благородных жестов со стороны администрации США и штата Луизиана. Помогут деньгами-то?

– Не слишком, однако, верится в это.

– Мы ясно представляем себе ситуацию, – заверил меня Уоллис. – На кону – куда больше, чем пятьдесят миллионов долларов.

– О каких могущественных людях идет речь? – спросила я.

– Если я поделюсь с вами дополнительной информацией, то этим подпишу вам смертный приговор, вне зависимости от того, будет дан за вас выкуп или нет, – пообещал старик. Он сплел пальцы рук и добавил доверительно: – Я и сам могу отправиться на тот свет досрочно из-за того, что знаю слишком много. Но игра стоит свеч. Участие в ней дарит ни с чем не сравнимые эмоции. В моем возрасте это надо ценить.

– Что будет со мной, если никто за меня не заплатит? – спросила я.

– Угроза нешуточная, на первый взгляд. Вас убьют. В действительности же вся эта возня вокруг вашей жизни и даже вокруг суммы выкупа – лишь верхняя часть айсберга. Иными словами – элементарная поденщина. Если интересующие нас силы пойдут с нами на контакт, вы, вероятно, будете освобождены, – сказал Уоллис. Он встал, отодвинул кресло. – В любом случае не стоит тешить себя иллюзиями и рассчитывать на побег. В этом доме только вооруженных охранников – более сорока человек. Даже если вам каким-то чудом удастся выбраться из этой комнаты, вы в лучшем случае доберетесь лишь до крыши здания. А там вас встретят сразу несколько охранников.

– Сразу несколько? – усмехнулась я. – На одну меня? Чрезмерная предосторожность, по-видимому.

Уоллис опустил ладонь на дверную ручку.

– В Неваде очень непросто делать бизнес. Мы бы не хотели, чтобы кто-либо выкрал вас отсюда. Двойной киднеппинг… это перебор. – Он наградил меня тусклой стариковской улыбкой и вышел за дверь.

Я мгновенно оценила ситуацию: дверь, должно быть, осталась незапертой? Я решила это проверить, но прежде чем подбежала к ней, она распахнулась. На пороге стоял молодой человек и держал в руках поднос с едой. Мне показалось, что оружия у него не было.

– Привет. Время обедать. – Парень опустил поднос на постель, сходил в ванную комнату и принес оттуда маленький складной столик. Он сдернул салфетку с подноса. Обед был на двоих. Под салфеткой оказались чашки с соусом «чили», бутылки с пивом, столовые приборы.

– Вижу, собираешься составить мне компанию? Вместе перекусим? – полюбопытствовала я.

– Собираюсь, – ответил парень. – И не только за обеденным столиком. Что бы ты ни делала – буду рядом. Мне поручено приглядывать за тобой.

– А мне-то показалось, что отсюда не убежишь! – протянула я.

Парень набросился на соус, словно был страшно голоден.

– Не убежишь, что правда – то правда. Хотя смотря куда. Мне поручено предотвратить попытку самоубийства, если ты на него решишься, – сообщил парень. – Вот и все.

– Самоубийство? Боже, что за безумный мир! – воскликнула я. – Надо же додуматься…

– Не зарекайся. Обстоятельства могут измениться. – Молодой человек откупорил сначала свою бутылку пива, потом мою и представился: – Меня зовут Келли. Келли Шантени. А тебя – Мэри? Или Марианна, да?

– Не так и не эдак. О’Хара, – сказала я. Келли почтительно кивнул и вернулся к еде. Попробовала соус и я. Он оказался совсем не острым, но очень вкусным.

– А чем ты занимаешься, когда не предотвращаешь самоубийства? – поинтересовалась я у Келли.

– Работаю телохранителем. Босс – Келли Дырка.

– Нанят на время?

– Почти всех нас периодически нанимают для той или иной цели на определенный срок, – сказал парень. – За исключением того болтливого жеребца, который препроводил тебя сюда. Жеребец – личный телохранитель мистера Уоллиса. Анекдот, а не телохранитель. Пит Два Ствола. Американец.

– Что, и Ландрес Уоллис не из Невады? – спросила я.

– Не из Невады. Из Вашингтона, из столицы, – уточнил Келли, подразумевая, что в Америке существует ещё и штат Вашингтон.

Мне стало совсем интересно:

– Он работает на правительство?

– В офисе говорят, что в прошлом он – крупный финансист. Вот и вся моя информация о нем. Похоже, лоббист, – предположил Келли. – Ну, да все они там крепко повязаны…

Неудобно смеяться, когда у тебя рот набит едой.

– Тебя прозвали Келли ещё до того, как ты стал работать на Келли Дырку? – наконец-то выговорила я. – Или это кличка, и ты взял её, дабы подластиться к шефу?

– Только и слышу насмешки по этому поводу, – ответил парень. – Мне бы сообразить, когда я подписывал контракт, что отныне каждый станет звать меня Келли Бык. Собираюсь сменить имя на Джордж.

– Все равно они по-прежнему будут звать тебя Келли Бык, – махнула я рукой.

Парень рассмеялся:

– Можно и потерпеть. У нас ведь самая крутая команда в городе. И каждый, кто платит мне по две тысячи долларов в сутки, за то, чтобы я сидел и болтал с прекрасной женщиной, может рассчитывать на мое неизменное расположение.

Я понимала, что он лжет, но вел он себя при этом галантно.

– Куча денег! – заметила я.

– Расценки нашего профессионального Союза. Правда, две сотни я отстегиваю клерку, что пристроил меня на работу, а четыре сотни идут в фонд Союза. Ежедневно, разумеется. И все равно это лучше, чем в Штатах, – пояснил Келли. – Там бы с меня одних налогов сдирали на сумму, превышающую половину моего дохода.

Какое-то время мы ели молча, а потом я решила продолжить беседу:

– Кто-то вас учит, как предотвращать самоубийства?

Келли пожал плечами.

– Телохранитель должен быть обучен всему на свете, – сказал он.

– Вот возьму и подавлюсь «чили», к примеру. – Я решила слегка попугать парня. – И задохнусь.

Он вынул из кармана нож.

– Сделаю трахеотомию.

– Отпусти под душ, – попросила я.

– Но я буду сидеть на крышке унитаза и наблюдать, – предупредил Келли. – Если тебя устраивает такое соседство, купайся на здоровье. Одну не отпущу. И не следует на меня за это сердиться.

– Одну не отпустишь и…

– Боюсь, что так, – кивнул Келли. – Обязан находиться рядом с тобой ежеминутно.

– Здорово! На случай, если я на скорую руку сплету веревку из туалетной бумаги и повешусь, – кивнула я.

На самом деле Келли должен был быть куда более стеснительным человеком, чем я. Виолетта говорила, что в Неваде до сих пор строят отдельные туалеты: предназначенные только для женщин или исключительно для мужчин.

– У тебя есть возможность покончить с собой, захлебнувшись в водостоке, в раковине… Вот тебе и свобода, – бровью не поведя, дал мне отповедь Келли Бык.

– А что случится, если тебе захочется поспать? Заползешь ко мне в постель?

– Я способен обходиться без сна пять или даже шесть суток подряд. Продержусь на таблетках, – ответил парень. – Если и дальше понадобится, что ж… вырублю тебя на двенадцать часов. Больно тебе не будет. А в постель я к тебе не полезу. Ковер достаточно мягкий.

– Тот предыдущий деятель, что вырубил меня, ещё и изнасиловал, – сказала я. – И не раз, я думаю.

– Это ужасно, – вздохнул Келли; и я поведала ему историю про Винчела. – Теперь здесь ему нигде не получить работу, я гарантирую, – заверил меня Келли. – Хочешь, чтоб его прикончили?

– Что? – переспросила я. – И ты бы этим занялся?

– Я – нет. Но любой поганец из гильдии убийц сделает это за чисто символическую плату. Гильдии есть что защищать – свою репутацию. Не удивлюсь, если они навестят Винчела в госпитале. Просто из принципа, – сказал Келли.

Информация обнадеживала. Судьба всех моих насильников – подохнуть на больничных койках? Келли продолжил свою мысль:

– Им не следовало бы принимать американцев в гильдию даже на правах ассоциативных членов. Они погубят гильдию. Американцы – животные, по-моему. Скоты.

– Среди моих знакомых американцев есть прекрасные люди, – заступилась я за граждан США и поразилась: от кого слышу речи про животных? От невадца?

– Если обратиться к статистике, мы увидим, что одной из основных причин смерти женщин твоего возраста является убийство после изнасилования или сексуальных посягательств, – поделился со мной своими познаниями Келли Бык. – Американцы – звери.

– В Неваде-то женщин никогда не насилуют, никогда не убивают? – покачала я головой.

Келли пробормотал что-то в ответ, но я уже не слышала его. Действие транквилизатора, который я приняла на флаттере, прекратилось так же внезапно, как началось. И я вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной, почувствовала, что всякое сопротивление бесполезно. Я кинулась за своей дорожной сумкой, вывалила её содержимое на постель, отыскала пузырек с клонексином.

Мои руки дрожали настолько сильно, что я не могла открыть пузырек. Я протянула его Келли:

– Пожалуйста, открой эту чертову штуку! Мне необходимо!

В течение последующих нескольких секунд парень изучал этикетку.

– Открой! – заорала я, тряся Келли и впиваясь в его плечо ногтями.

Келли открутил колпачок, помял лекарство в пальцах. Вернул мне всю упаковку. Я высыпала на ладонь три капсулы, проглотила их и запила лекарство остатками пива из стакана. Меня трясло. Я свернулась на кровати калачиком и разревелась.

Каким-то образом моя голова оказалась у Келли на коленях. Он нежно гладил мои волосы, пытаясь успокоить меня. Он гладил мои волосы и приговаривал что-то ласковое. Я всем телом потянулась к нему, схватила его крепко за руку, изогнулась, уткнулась своим горячим лбом в пряжку ремня Келли – пряжка была восхитительно холодна. А через минуту я уже спала. Тройная доза клонексина свалила меня, как удар полицейской дубинки.

Я проснулась, полупьяная, от звука работающего в комнате телевизора. Только что комментатор программы новостей произнес мое имя. Келли увлекся программой и не заметил, как я проснулась.

Слава Богу, что я до одури накачалась клонексином. Я была вялой, заторможенной и не слишком-то вдавалась в подробности требований, выставленных орбите Уоллисом.

Бандиты назначили срок – двадцать четыре часа, в течение которых Уоллису должна была быть передана сумма в пятьдесят миллионов долларов. Если нет – бандиты грозились отрезать мое ухо и отправить представителям ново-йоркской корпорации в Кейп. Еще через сутки – второе ухо. Потом они намеревались заняться моими пальцами.

Келли оглянулся, услышав мой вздох.

– Прежде тебе об этом не говорили? – спросил он.

– Видимо, не сочли нужным, – ответила я. – Много чести, информировать меня о таких пустяках.

– Не волнуйся. Это не больно. – Келли тронул ручку-пистолет, прицепленный к застежке его нагрудного кармана. Наверное, при помощи этого оружия он и собирался усыплять меня в случае необходимости. – Главное – не смотреть на себя в зеркало до тех пор, пока тебе не приделают новое ухо, или что там еще… В прошлом году выстрелом у меня оторвало кончик носа. И ничего страшного, как видишь.

– А пальцы? Проблема? – Я набиралась опыта.

– Довольно дорого, – согласился Келли. – Хотя и не пятьдесят миллионов, конечно. Суммы несопоставимы.

Я поинтересовалась, кто уточнит, сколько времени осталось до конца срока в двадцать четыре часа.

Парень бросил взгляд на циферблат.

– У тебя в запасе ещё тринадцать часов. Дать таблетку?

– Нет, – отказалась я. – Лучше книгу, журнал. Есть тут что-нибудь? Я бы почитала. Ненавижу телевизор.

Келли с готовностью обшарил полки и ящики шкафа. Но не нашел ничего, кроме колоды карт. Он объяснил мне правила игры «джин руми», – без ложной скромности замечу, что я освоила эту карточную игру довольно быстро. Чем хорош клонексин? После приема таблетки ты сосредоточиваешься на чём-то одном, а все остальное тебе, что называется, побоку. Например, ты концентрируешь внимание на картах, и ничто не отвлекает тебя от игры. А когда приносят завтрак, ничто не отвлекает тебя от поглощения яичницы. С тех пор как я поняла, что никоим образом не в силах повлиять на ход событий, я успокоилась. Точнее, впала в апатию и перестала следить за бегом стрелок по циферблату.

Когда принесли ленч, я дремала. Человек, стоявший ко мне спиной и державший поднос, явно кого-то мне напоминал. Он повернулся, и я увидела, что это – Джефф.

– Новенький? – спросил Келли.

– Ага. – Джефф опустил поднос с едой на столик, сунул руку под рубашку и вытащил лазер.

– Не убивай его! – вскрикнула я. Келли поднял руки вверх.

– Я не вооружен, – сказал Келли.

– Действительно? – спросил Джефф.

Он даже не взглянул на меня. Он застыл в напряженной позе, чуть сгорбив спину, подавшись вперед. Хокинс держал лазер обеими руками и, целился Келли прямо в грудь.

– Джефф, у него при себе карманный нож. И ручка-пистолет в нагрудном кармане рубашки, – предупредила я Хокинса. – Мгновенная анестезия, сильный усыпляющий газ.

– А ты не слишком-то взволнована, – оценил мою выдержку Джефф.

– Накачалась таблетками.

– Он причинил тебе зло? – спросил у меня Джефф.

– Нет.

– Я – телохранитель! – оскорбился Келли.

Я скатилась с кровати.

– Отчего бы мне не отобрать у него газовое оружие да не пустить ему струю-другую в лицо? – предложила я Хокинсу.

– Не подходи к нему! – посоветовал мне Джефф. – Он прикроется тобой, как щитом.

Жестом Джефф приказал Келли повернуться.

– Лицом к стене! – добавил он. – Руки на голову! – Джефф приблизился к Келли и приставил к его затылку дуло своего лазера. – Не шевелись. Даже дышать не смей, – скомандовал Хокинс, осторожно вытянул руку и достал из нагрудного кармана телохранителя газовое оружие. Затем Хокинс отступил на шаг назад. – Ладно, повернись.

Как только Келли выполнил эту команду, он получил в лицо струю отравляющего газа, обмяк, пополз вниз, рухнул боком на ковер.

– Быстрее, у нас мало времени, – шепнул мне Джефф. Но прежде чем дотронуться до двери, он схватил меня за руку. – Наверное, будет лучше, если ты на минуту зажмуришься. Там, в холле, натюрморт не из приятных. Я поведу тебя.

Хокинс распахнул дверь, и в нос мне ударил такой запах, словно здесь только что жарили кабана. Я открыла глаза. Зрелище, представшее передо мной, тронуло даже меня, бесчувственную, накачанную клонексином. На полу валялся труп. Вероятно, прежде это был тот самый человек, которого Келли называл Пит Два Ствола; в каждой руке труп сжимал по пистолету. Через грудь и подбородок Пита к носу тянулась черной полосой широкая обугленная рана. Из неё сочилась кровь. Верхняя часть черепа была снесена. Осколки черепа, похожие на черепки глиняного горшка, были разбросаны по всему холлу. Меж ними белел большой кусок мозга. Чуть поодаль от него пялилось в потолок глазное яблоко. Не знаю, как бы я реагировала на эту кошмарную картину, когда бы не принятый мною клонексин.

– Все в грязи, в крови и вверх дном, – пробормотала я. – Многих ещё тебе пришлось сегодня убить, Джеффри?

– Больше никого, – бросил мне на бегу Хокинс. – Пока, по крайней мере, Бог миловал.

Мы с Джеффом действовали очень быстро. Буквально вознеслись наверх по винтовой лестнице.

– Охрану сняли газом, – объяснил Джефф. – Отыскали распределительный щит, отключили подачу электричества в лифт. Я швырнул пару гранат, тоже газовых, на пожарную лестницу, после чего и спустился по винтовой.

Наверху, на лестничной площадке, дежурил мужчина в зеркальном шлеме полицейского и черном комбинезоне парашютиста. Джефф вскинул большой палец, подавая мужчине какой-то знак. Тот все понял, отворил дверь и крикнул:

– Давай!

Я была поражена, увидев, что мы выходим в ночь.

Как только мы выбрались на крышу, человек в шлеме прыгнул в одноместный флаттер. Здесь же, на крыше, я заметила еще три маленьких флаттера. Они поднялись в воздух почти одновременно и зависли в нескольких метрах над площадкой. И вдруг как по команде разлетелись, все четыре, в разные стороны. По одной из машин кто-то вел огонь с земли, из ручного лазера, но, по-моему, безрезультатно.

У Джеффа была машина побольше, двухместная. Мы не мешкая забрались в кабину, и Джефф помог мне устроиться в кресле. Там оказалась довольно сложная система креплений, фиксирующая тело в неподвижном положении от макушки до бедер.

Сверхпрочный прозрачный «верх» бесшумно лег на кабину, герметично задраив её. С легким присвистом заработала гидравлика – мягко откинулись спинки кресел. Мы с Джеффом приняли горизонтальное положение. Я было хотела выругаться на дорожку как-нибудь понепристойнее, но Джефф цыкнул на меня: «Руки в крепления!», и наша машина с оглушительным ревом рванула резко вверх. Ускорение было больше, чем то, что я испытывала на флаттере Баркера. В ушах взвыли сразу сто тысяч ведьм. Я увидела фиолетовое небо и подмигивавшие мне звезды. Ощутив боль там, где сроду её не ощущала, я пришла в себя лишь тогда, когда перегрузки внезапно прекратились, и наши лежаки вновь превратились в кресла.

– С тобой все в порядке? – спросил Джефф. Я кивнула. Кости были целы. Джефф откашлялся и сказал в микрофон:

– Классная работа, ребята. Возвращаемся в Денвер.

Мы с Джеффом забрались достаточно высоко. Линия горизонта была сильно искривлена. Лас-Вегас предстал передо мной прекрасным далеким облаком, залитым брызгами света. Это облако постепенно таяло. Заснеженные горные вершины тускло мерцали под луной.

– Не знаю, что и сказать, – вздохнула я. – Они собирались отрезать мои уши.

Хокинс положил ладонь мне на руку.

– Хорош был бы тот муж, который проморгал бы ушки своей жены!

– В жизни не скажу больше ни одного худого слова в адрес ФБР, – поклялась я.

– Не бери в голову. – У Джеффа вдруг изменилось выражение лица. Он помрачнел. – Это не работа ФБР. Частное предприятие.

– Да, конечно!. Я понимаю, – замотала я головой. – ФБР не имеет права действовать на территории иностранного государства.

– На самом-то деле мы действуем. Используя различные «крыши» и агентуру. Вот и в Неваде у нас полно своих людей, поэтому я и нашел тебя так легко, – объяснил Джефф. – Но когда дело доходит собственно до Бюро в Вашингтоне, тут хлопот не оберешься. – Джефф сделал паузу и продолжил: – Когда все это произошло с тобой, я сказал ребятам из отряда, что намереваюсь позаимствовать у Бюро на время кое-какое оборудование, чтобы попытаться освободить тебя из плена. Поинтересовался, не найдется ли среди них один такой, который мог бы отправиться на это дело вместе со мной не как подчиненный, а как друг и прикрыть мне спину. Все парни вызвались лететь. Неплохая спайка, да? – Я не перебивала Хокинса. – Итак, в Денверском управлении я выписал на себя авиамашины и оружие. Якобы для учебных маневров с целью отработки атакующих действий. Все машины – чистый обман, в том смысле, что суперсовременные боевые флаттеры выглядят как аппараты гражданской авиации. Как спортивные модели. Мы намалевали на них соответствующие номерные знаки. А сейчас держим курс на Денвер. Там, на окраине города, в одном условном местечке, где находится один частный ангар, мы уничтожим фальшивые номера.

– Ты у судьбы на стрельбах выбил десять из десяти, – сказала я. – И карьера твоя могла накрыться, и вообще ты подвергался смертельной опасности.

– А я больше не намерен делать карьеру в ФБР, – заявил мне Хокинс.

– Но послужишь какое-то время, пока не перебрался в Ново-Йорк?

– Я совсем не о том, – поморщился Джефф. – Вернувшись домой из Нового Орлеана, я попытался поднять досье на Бенни. Облом. Там гриф «Совершенно секретно. Класс 5». Это означает, что допуск к досье на Аронса имеют не более двух дюжин человек в государстве. – Джефф усмехнулся. – У меня – высокий уровень, допуск «Класс 3». Если бы даже Бенни оказался двойным агентом, я бы и в этом случае не смог получить на руки папку с его делом. В этом деле вообще много чего не ясно. Полагаю, фермер прав: Аронса убило ФБР.

– Зачем?

– Не знаю. Но вот тебе веский довод. Я решил выяснить, заведено ли досье на тебя, – сообщил мне Хокинс. – Заведено. Опять же допуск «Класс 5». Сегодня утром меня вызывал к себе инспектор. Высокое начальство. У инспектора была женщина из контрразведки. Расспрашивала меня о тебе и о Бенни. Я ей выдал легенду, где правды столько же, сколько и лжи. Очевидно, они ещё не знают, что мы с тобой женаты, – сказал Джефф. – А также не знают, что я звонил в Бюро из Женевы и пытался расспросить кое-кого по телефону о Бенни. Безусловно, это зафиксировано в его деле, но дело-то почти в сто тысяч слов длиной. Мадам из контрразведки могла и не прочесть их все, – качнул головой Джефф. – Теперь, наверное, прочтет.

– Что же они сделают с тобой? – прошептала я.

– Откуда мне знать? Но для меня самое разумное – вернуться в Вегас, обзавестись новыми документами, затем пробраться в Кейп и ждать.

– Так что? – спросила я.

– Мало денег. Мало на отдельную взятку за молчание, – ответил Джефф. – Ты знаешь, что погубило Бенни? Он не дал эту взятку. Выправляй себе любые бумаги, и через пять минут в ФБР уже известно об этом.

– Сколько требуется? – поинтересовалась я.

– До черта. Двадцать пять, тридцать тысяч…

– Тогда хватит-, – кивнула я. – У меня есть. – Я подняла свою дорожную сумку на колени, одним движением распорола материю, засунула руку в потайное отделение и достала горсть золотых монет. – Держи. – Я протянула монеты Джеффу. _ Он взвесил их на ладони:

– Никогда в жизни не видел столько золота!

– В свое время мне разъяснили, что это – самое лучшее, что я могу привезти с Земли в Ново-Йорк. Проценты на кредит небольшие, тем более после введения американцами эмбарго. У нас золото ценится как металл, используемый в электронике, – сказала я.

– Сколько его тут, если перевести на доллары? – спросил Джефф.

Я ответила, что здесь золота на тридцать восемь тысяч долларов.

Джефф вернул мне две монеты, а остальные ссыпал в свой карман.

– Все это выглядит так, словно у нас с тобой хобби – спасать друг другу жизни, – сказал он.

– Считаешь, ФБР захочет убрать тебя? – спросила я.

– По-моему, все к тому идет, – проворчал Хокинс.

Прозвучал радиосигнал.

– Заходите на посадку, – услышали мы приказ: – Полиция штата Аризона.

Хокинс положил руку на штурвал.

– Мы в состоянии оторваться от них, – сказал мне Джефф. Но отрываться не стал. Откашлялся и вышел на связь с полицией. – Эй, парни, посмотреть сюда сможете?

– Девятый канал.

Джефф щелкнул каким-то тумблером на приборной доске, достал свое удостоверение, поднес его к объективу.

– Имеете дело с ФБР, убедились? – прохрипел он в микрофон.

Экран радара превратился в обычный телеэкран. На нем появился полицейский в форме. Он внимательно изучал удостоверение Хокинса.

– Идете из Невады? – хмыкнул полицейский. – Что за дела? Киднеппинг?

Я даже не предполагала, что Джефф умеет разговаривать с людьми таким грозным тоном.

– Ты и завтра надеешься выйти на работу? – рявкнул Хокинс.

Полицейский замялся.

– Понял, – наконец произнес он. – Я тебя не видел.

– Со мной ещё четыре машины без опознавательных знаков, – небрежно бросил Джефф. – Какая-то из них, не исключено, окажется в воздушном пространстве Аризоны. Или даже не одна.

Полицейский улыбнулся:

– Ни визуально не просматриваются, ни радар их не засек. Уверен.

– Спасибо, – поблагодарил полицейского Джефф. – Конец связи.

– Удачной охоты! – пожелал аризонец Хокинсу.

Джефф выключил телеканал. Вновь засветился экран радара.

– Да, – вздохнул Джефф, – не ржавеет любовь между Аризоной и Невадой. – Он ещё немного поиграл на клавишах пульта управления и взялся за штурвал. – План игры таков. Как только мы приземлимся у ангара, вызовем тебе такси. Отправишься прямиком на вокзал, возьмешь билет на первый попавшийся экспресс. Безразлично, куда он идет. Потом пересядешь на другой поезд и направишься в Атланту.

– Не хочу расставаться с тобой! – взмолилась я.

– Мы и не расстанемся, – заверил меня Джефф. – Не волнуйся. Встречусь с парнями как ни в чем ни бывало. Отправлю их по домам. А сам воспользуюсь флаттером во второй раз – вернусь в Лас-Вегас. На обзаведение новыми документами уйдет часов шесть. Максимум – восемь. К пластической операции прибегать не буду. Просто куплю себе парик и накладную бороду. Встретимся в Кейп-Тауне – все же территория суверенного государства. По идее, мы должны быть там в безопасности. И запомни, – добавил Хокинс, – твою фотографию показывали в новостях. Тебя может опознать кто угодно и где угодно. Сыграй дурочку, изобрази прилив самодовольства: «Масса людей твердят, что я – вылитая она!» Но если все-таки прижмут, загонят в угол по-настоящему, выдай «правду»: мол-де, освобождена пятью неизвестными, нанятыми ново-йоркской корпорацией. Не думаю, что в Ново-Йорке станут отрицать этот факт.

– Ладно, – согласилась я. – Но тебе не опасно появляться в Денвере? Если ФБР занималось тобой в Нью-Йорке… информация может дойти и до Денвера, распространиться на все отделения.

– В принципе да, – не отрицал Хокинс. – Дело в том, однако, что в Денвере относительно маленький штат сотрудников. И всего один из них задействован на ночном дежурстве. Кроме того, никто в Нью-Йорке не знает, что я покинул город. На двенадцать я вызван к инспектору ФБР. В это время я уже буду на пути в Кейп-Таун.

– А не нарвешься на неприятности в Лас-Вегасе? – забеспокоилась я.

– Да, я убил там человека. Они, конечно, не жалуют иностранцев, убивающих людей в Лас-Вегасе.

– Но он сам не местный, – заметила я. – Есть разница? Это что-нибудь да значит?

– Наверное. Но в любом случае нет повода для беспокойства. Единственные люди, кто мог бы вывести меня на чистую воду в связи с этим убийством, – телохранитель, приставленный к тебе; но у него сейчас свои проблемы, да мой информатор, осведомитель ФБР, женщина, – сказал Джефф.

– Ты расстроен из-за того, что опять пришлось убить? – спросила я.

Хокинс покачал головой:

– Разве что чуть-чуть. Я спустился по лестнице, держа гранату с нервно-паралитическим газом в левой руке, а лазер – в правой. В холле я увидел вооруженного человека и швырнул гранату. Но левой я бросаю плохо, – вздохнул Хокинс. – Граната ударилась о стену, откатилась и не взорвалась. Парень вскочил со стула и вскинул сразу два ствола. А дальше все произошло точь-в-точь как в прошлый раз – его реакция против моей. Я снова выиграл, хотя это и не принесло мне никакого удовлетворения. Дай Бог, чтобы в моей жизни подобные ситуации больше никогда не повторились.

– Не повторятся, – кивнула я. – В Ново-Йорке нет оружия.

– Чудесно. – Джефф расслабился, потянулся. – До Денвера час полета. Впереди длинная ночь. Давай-ка вздремнем, – предложил он.

И мне приснился странный сон, один из тех, что навевает клонексин. Вдруг рядом с нами во флаттере очутился маленький стеклянный динозаврик. Он прыгал и клацал челюстями. В конце концов Джеффу удалось поймать динозаврика. Джефф приоткрыл крышку фюзеляжа и выбросил диковинного зверя за борт. В этот момент я и проснулась.

– Денвер, – сообщил Джефф.

Стояла чудесная ночь. Далеко внизу веером разбегались освещенные, сплошь в ярких золотых огнях, магистрали, улицы, проспекты. Они уходили за горизонт…

Но когда я окончательно протерла глаза и взглянула на землю повнимательнее, оказалось, что огни исчезли. Ни огонька не осталось.

Глава 42

А тем временем… (I)

Все это произошло не из-за Марианны О’Хара. История с её похищением не могла повлиять на ход событий. На ход событий повлиял главным образом отказ американцев платить Мирам за пересылку энергии по новому тарифу, и ещё один фактор – ряд членов организации «Третья Революция» проявили живой интерес, так скажем, к нетрадиционным формам обогащения. Было, конечно, и множество мелких причин, среди которых – расхождение определенных лиц во мнениях по поводу: кто должен платить выкуп за Марианну О’Хара?

Итак, Ново-Йорк повысил плату за пересылку энергии, но его требования повисли в воздухе. Свою первую же оплату по счетам с момента введения новых тарифов штат Нью-Йорк провел исходя из старых расценок, что выглядело вызывающе. Параллельно администрация штата направила руководству Ново-Йорка на орбиту и его представителям в Кейп документ, в котором обосновывалось право Нью-Йорка на подобные действия. Координаторы Маркус и Берриган отдали документ на экспертизу одному своему соотечественнику, специалисту по американскому торговому праву. Получили ответ и заявили, что оборудование гелиостанции нуждается в профилактическом ремонте. Станция была отключена, и не просто, а точно в пять часов вечера по нью-йоркскому времени.

Администрация штата немножко хитрила, говоря о том, что количество энергии, получаемой Нью-Йорком с орбиты, составляет лишь десять процентов от всего объема электричества, потребляемого штатом. Реальная цифра колебалась где-то между сорока – пятьюдесятью процентами. Поэтому, когда гелиостанцию отключили, все в Нью-Йорке пришло в упадок.

Момент был выбран «самый неподходящий» – последствия просчитывались легко. Те люди, что закончили работу чуть раньше, давили друг друга во мраке подземки. Другие застряли во внезапно остановившихся лифтах и в коридорах офисов, где электросети оказались внезапно обесточены. Кто-то отправился с верхних этажей небоскребов в нескончаемый путь на землю по черным пожарным лестницам. Несколько десятков человек скончались от разрыва сердца.

Конечно, была и внутренняя энергосеть, подключенная к электролиниям Восточного побережья. Здесь перебоев с энергией не было. Нью-Йорк попытался было «потянуть одеяло на себя», но это уж, как говорится, ни в какие ворота не лезло. Во многих городах тотчас прекратилось освещение улиц и витрин. Некоторые населенные пункты погрузились в кромешную тьму. Был нанесен урон как большим, так и малым предприятиям от Бостона до Норфолка.

Сложись ситуация по-иному, предприятия побережья стали бы останавливаться лишь на следующее утро, и можно было попытаться как-то выправить положение. Но сейчас об иных обстоятельствах оставалось только мечтать. Не спасали и крайние меры.

Наконец в одном из правительственных зданий Вашингтона человек, настоявший, кстати, на том, чтобы О’Хара была похищена из Нового Орлеана, счел, что уже – пора, что хаос уже воцарился. Человек имел доступ к особо охраняемому секретному объекту-аппарату, чем и воспользовался – сделал три конфиденциальных звонка, после чего поднялся по лестнице этажом выше и без лишних слов в упор застрелил своего шефа, директора Федерального бюро расследований.

В полночь человек уже отдыхал, сидя в бункере где-то под холмами Западной Виржинии.

Часы пробили двенадцать, и неизвестными лицами были произведены террористические акты по всей территории страны, несколько тысяч диверсий. Они отличались силой взрыва и степенью жестокости в отношении населения: от диверсии на кабеле в Де-Муане до ядерных взрывов в Вашингтоне и Чикаго.

Третья Революция началась ровно в полночь и через минуту закончилась победой революционеров. Хотя никто никому не мешал сопротивляться и дальше – правда, какой в том смысл? По замыслу вождей и идеологов «Третьей Революции», день победы должен был наступить 13 апреля, в Светлую Пятницу. Но вся эта катавасия с энергосбоями нарушила планы мудрейших.

Выдвинутый победителями лозунг «Вся власть – народу» не был оригинальным. Но он обрел второй, совершенно новый смысловой иронический оттенок: когда у тебя дома нет света и бесполезно втыкать штепсельную вилку в розетку – какая уж тут власть народа? Конец света.

Глава 43

Начало конца

– Что за черт, – пробормотал Джефф с досадой.

На приборной доске зажглась красная лампочка. Несколько раз мигнула и перестала мигать.

Теперь она горела ровным светом:

«Внимание! Энергия на исходе!»

Джефф перевел флаттер на бреющий полет, и мы пошли над верхушками деревьев, высматривая место для посадки. Нашли бейсбольное поле с изумрудно-яркой травой.

– Не Денвер, не та волна, – сказал Джефф. – Федеральные дела.

Мы включили телевизор. Ни одна станция не работала, что ни канал – белый экран, разряды. Вдруг попали на франкоязычных канадцев. Картина была достаточно четкой. Текст шел с синхронным переводом на английский:

«…Так вот, оценивая ситуацию, сложившуюся в соседнем государстве, скажем: напрашиваются исторические аналогии. Уже взорваны, по крайней мере, две атомные бомбы, в Вашингтоне и в Чикаго. Террористические акты направлены в основном на уничтожение энергоблоков, электросетей, коммуникационных систем. Группа лиц, взявшая на себя ответственность за происходящее, объявила себя представителем организации „Третья Революция“ – „Коррекция“. Лидеры организации заявили, что в её рядах – более миллиона вооруженных членов. Формирования приведены в состояние боевой готовности. Вождь партии, захватившей власть, провозгласил себя временным президентом. Это – Ричард Коклин».

– Боже, – ахнул Джефф.

«…Который является также исполняющим обязанности директора Федерального бюро расследований.

В ближайшее время будет передано обращение президента к народу.

Пока не известно, кто из лиц прежней администрации остался в живых. Здание администрации в Вашингтоне разрушено. Министр обороны США объявил военное положение, призвав всех военнообязанных немедленно прибыть в расположение своих частей. То же касается резервистов национальной гвардии…»

Сообщение было повторено. Хотелось получить новую информацию. Мы ждали её, держа приемник на той же канадской волне. Потом искали иные каналы. Увы…

Джефф выключил телевизор.

– Не знаю, сколько протянем на аккумуляторе, – сказал Джефф. – До Кейпа неблизко… Попробуем, однако, дотянуть.

– Подпитку должны восстановить, – предположила я. – Но когда?

– Все зависит от того, как далеко эти деятели зашли, – ответил Хокинс. – Предположим, они действительно уничтожили все энергоблоки, генераторы страны. Две тысячи должным образом подготовленных террористов вполне способны провести эту широкомасштабную операцию. Джефф наметил курс, перевел управление машиной в режим «автопилот». Флаттер поднялся с травы. Земля властно притягивала нас.

– Не будет энергии – не построим новые генераторы, – сказал Джефф. – Ничего не построим. А как обеспечить горожан едой?

– Что, если это та самая организация, в которой состояли мы с Бенни? Вернее, то дерьмо, в котором и мы измазались, а? – предположила я.

– Вполне может быть, – кивнул Хокинс, – Если Коклин – глава их организации, чему тут удивляться? Тогда вполне логично – Аронса убрало ФБР. Интересно, сколько людей из Бюро работало на «Третью Революцию»? И сколько военных?

Час за часом мы вглядывались в экран, высматривая, где бы подзаправиться. Нашли разрушенный энергоблок.

Нью-Йорк переживал худшие дни в своей истории. Три силы делили власть: полиция, мародеры и революционеры. Связь с другими городами была потеряна. Камеры, установленные на спутниках, запечатлели объятые пламенем Питсбург и Лос-Анджелес.

Канада, Мексика и Невада закрыли границы. Большинство стран – членов Общеевропейского Союза – не приняло «Третью Революцию», осудило террористов. Руководство Советского Союза пыталось смотреть в реальное будущее – они признали новую власть США.

Более десяти тысяч человек попали в ловушку подземки. Спасательные операции хоть и были проведены, но не дали должного эффекта. Прекратилась подпитка с земли – рухнули на землю тысячи флаттеров.

Официальный Нью-Нью-Йорк отрицал свою причастность к происходящему, но и дураку ясно: если в одну минуту с неба на землю падают тысячи флаттеров, связь Координаторов с революционерами – налицо. Один из телекомментаторов осмелился высказать эту мысль в прямом эфире.

– Возможно? – спросил меня Джефф.

– Не знаю. Какое нам дело до политики землян? Нас интересуют лишь цены на сталь да на электричество. Мафиози «Третьей Революции» помогают сформировать честный рынок? – ответила я вопросом на вопрос. – Ты же знаешь, мы все в Мирах – пацифисты. И крайне озабочены тем, чтобы не влипнуть в какое-нибудь дерьмо под названием «Революция» или «Война»! Боюсь, Джефф, что лично ты как раз в это дерьмо и влип, – сказала я.

Такой вот состоялся у нас разговор за два дня до того, как мы оба поняли, куда влипли, и посмотрели правде в глаза, более-менее объективно оценив размах катастрофы.

Глава 44

А тем временем… (II)

Руководители военного ведомства США имели план игры на все, как говорится, случаи жизни. Врасплох застать их было нельзя. Был просчитан и вариант захвата власти революционерами. Но что планы, даже самые совершенные, если подчиненные отказываются исполнять приказы и переходят на сторону оппозиции?

Планы-то были, но не был предусмотрен вариант измены: что, если высокопоставленное лицо начнет проводить свою линию? Что, если этим лицом в Пентагоне окажется генерал с четырьмя звездами? Да и сыграет не просто в свою дуду, а на стороне оппозиции. Генерал, оказавшийся как бы не у дел… Он обиделся, он кликнул собратьев по обиде – целые полки, нет, даже целые дивизии перешли на сторону оппозиции. Проделано было все тонко и заранее – части рассредоточены по всей стране и приведены в состояние боевой готовности: учеба, «ночные маневры». И началось… Началась революция.

В штабе ведомства имелись и другие, общемировые, глобальные планы. «Ответный удар. Возмездие», например. Достаточно было нажать кнопку, и с лица планеты стирались Куба, Франция или даже Великий Социалистический Союз. Человек вспыльчивый, истинный служака, оставшийся один на один со своими амбициями, так как его вашингтонское начальство было уничтожено взрывом атомной бомбы, – генерал нажал-таки на кнопку, нанося массированный ракетный удар по Мирам.

В ту же минуту двести ракет вспороли поверхность океана и из океанских глубин устремились в космос. Удар был нанесен сразу по сорока одной цели, по всем без исключения орбитальным комплексам Миров. Кровавая расправа!

Ракеты-убийцы не имели ядерной начинки, они были заряжены тоннами металла и заходили на Миры с востока, словно метеоритный дождь, тогда как сами комплексы вращались в направлении с запада на восток. Скорость ракет равнялась скорости метеорита. Цель лобовых ударов была предельно ясна.

Старые, с маркировкой «2035 год. САЛТ XI», ракеты подверглись перед запуском тщательному осмотру. Их восстанавливали дотошные американские специалисты, и большая часть ракет выполнила поставленную задачу.

Почти все маленькие орбитальные станции, такие, как Фон Браун и комплексы-близнецы Мазетлов и Бишмалла Машаллах, были разрушены мгновенно и полностью. Мир Девона получил пробоину, от станции оторвало гигантский кусок. Здесь при столкновении погибло около девяноста процентов населения, находившегося в тот момент вне балок-ступиц станции или не в центральной части Девона. Люди умерли от декомпрессии, порожденной взрывной волной.

Некоторые из Миров имели до тридцати минут на осмысление обстановки, на принятие решения. Так, три четверти жителей Мира Циолковского уцелели, поскольку инженеры успели закачать в изолированные секции воздух и разместить в них людей, предварительно рассчитав, в какой бок станции и с какой скоростью ударит ракета. Люди были перемещены на противоположный край. Народ на Учудене дружно приготовился к смерти, но облако металла прошло в сотнях километров от Учудена. Руководство и инженеры Миров Галилея, ОАО и Беллкам-4 сумели уклониться от атаки, изменив траекторию полета своих Миров.

В Нью-Нью погиб всего один человек. Ракеты не могли нанести сколько-нибудь серьезный ущерб такой махине, как Нью-Нью. Несколько осколков металла пробили купол обсерватории в то время, когда там находился сторож. Утечка воздуха из секций Нью-Нью-Йорка была незначительной.

А по замыслу военных Земли пятьдесят ракет, предназначенных для Нью-Нью, должны были пробить обшивку комплекса и, прорвавшись внутрь, уничтожить там, внутри, все живое и неживое. Землянам удалось разнести на куски большую часть рабочих панелей гелиостанции и вывести из строя её двигатель. В случае, если бы двигатель не удалось отремонтировать, четверть миллиона человек были обречены на гибель.

С этой технической проблемой нью-нью-йоркцы справились за три дня. Площади гелиопанелей подлежали восстановлению в кратчайшие сроки. Любопытно, что сектора, обслуживающие Восточное побережье США, бомбардировке не подверглись. Запустить в работу эти панели и механизмы не составляло ни малейшего труда.

Всего в Мирах в первый с начала атаки час погибло четырнадцать тысяч человек. Еще пять тысяч должны были умереть в течение ближайших недель, так как лишь Нью-Нью-Йорк полностью сохранил свою систему жизнеобеспечения. Сюда на шаттлах непрерывным потоком устремились беженцы с Мира Девона и Мира Циолковского – шаттлов хватало, и оборачивались они достаточно быстро.

– Девятнадцать тысяч жертв – мизерная величина в масштабах истории. Втрое больше погибло в первый же час сражения при Сомме, когда безмозглые черви буквально усеяли, свою землю трупами. В пятьдесят раз больше погибло при Сталинградской битве, в две тысячи пятьсот раз – за время Второй мировой войны.

Впоследствии космическую бойню окрестили «Казнью каждого десятого». По своему значению для развития человечества эта трагедия превосходила все предыдущие.

Говоря о событии, кто-то сравнивал его влияние на будущее с действием катализатора, но они были не правы, потому что катализатор, чисто теоретически, может появиться лишь в той среде, где идет стабильная реакция.

Другие аналитики вели речь о своеобразной новой точке отсчета истории человечества, о точке опоры, центре тяжести… И они тоже были не правы, потому что такая точка в истории уже есть, и она существует, и наряду с ней существуют центробежные и центростремительные силы.

То, что случилось, было просто-напросто страшной ошибкой человечества.

Глава 45

Cтрана восходящего солнца

Мы держали курс прямо на Флориду. Вдруг на приборной доске тревожно замигал красный аварийный сигнал. Мы быстро снизились, и Джефф посадил флаттер на живописное пастбище, в мягкую траву. Он кивнул в направлении какого-то амбара, выкрашенного в розовый цвет, кивнул в сторону силосной ямы.

– Приземлились чуть севернее Джанесвилла, – сказал Хокинс. – Если б нам удалось раздобыть транспорт, мы добрались бы до Кейпа за сутки или двое.

Приземлились мы с большим трудом. Не успела я перевести дух, как Джефф открыл верх фюзеляжа, схватил в руки оружие, хранящееся за спинкой кресла, и спрыгнул на траву.

– Давай быстрее! – скомандовал Хокинс. Мне потребовалось некоторое время, чтобы освободиться от ремней безопасности. Я вывалилась из машины, как мешок с картошкой. Мой боевой дух был напрочь утрачен. Так неестественно ощущать безотчетный страх, когда вокруг тебя блестит озаренная первыми лучами солнца роса на стеблях, щебечут птицы, а воздух настоян на ароматах луга.

Джефф забрался на флаттер, поднялся в полный рост, осмотрелся по сторонам и стал пристально вглядываться в окна фермерского дома, расположенного метрах в пятидесяти от нас.

– Странно, если… – пробормотал Джефф.

В этот момент раздался ружейный выстрел, и тотчас мимо меня просвистела пуля. Она ударилась в обшивку флаттера и отлетела в росу. Я упала рядом с пулей и съежилась от страха.

– Прекрати пальбу! – крикнул кому-то Джефф.

Но снова прогремел выстрел. На этот раз пуля, правда, не дала рикошет. Возле дома фермера стояло дерево с куполообразной кроной. Джефф выстрелил по дереву из лазера. Ствол клена запылал.

– Через пять секунд точно так же запылает твой амбар! – проорал Хокинс. – Затем – силосная яма, затем – дом! Руки на голову и – выходи!

– Какого черта тебе здесь надо? – ответил Джеффу громкий мужской голос. На слове «черт» голос дрогнул, сломался, как ломается подростковый. – Что ты собираешься сделать?

– Пусть тебя заботит не то, что я собираюсь сделать, – сказал Джефф, – а то, что я сейчас сделаю!

Дверь дома распахнулась, и на пороге появился седой фермер. Следом вышли два молодых парня и девушка. Они остановились на крыльце и подняли руки вверх.

– Вперед, к флаттеру! – скомандовал Джефф. – Мы не причиним вам вреда.

Хокинс резко вскинул ладонь, запрещая мне двигаться.

– Ни шагу, – прошептал он.

Фермер и его семья побрели вниз по склону нам навстречу. Трава была мокрая, и башмаки крестьян скользили. Джефф замер на месте. Когда крестьяне выстроились перед нами, Джефф произнес:

– Опустите руки. Встать поплотнее, плечом к плечу! И дружненько – три шага влево! Сюда, вот так…

Теперь они своими телами загораживали дом. Джефф подал мне лазерную винтовку.

– У тебя хорошая позиция, О’Хара, – сказал мне Хокинс. – Услышишь выстрел, пали во все подряд. Пусть горит.

Пали! Я даже не знала, на какую кнопку нажимать. Джефф отступил к хвостовой части флаттера.

– Не исключено, один из ваших скрывается в доме, – заявил Джефф, доставая лазерный пистолет из кобуры. – Пусть не вздумает делать глупости! Кто вернется в дом и приведет его сюда?

Фермер не сводил с Хокинса глаз. Он глядел на него исподлобья с нескрываемой злостью.

– Никого там нет, – сказал фермер. – Все здесь.

– Поверю. – Джефф прислонился спиной к борту флаттера. – Я представляю законную власть. Будете с нами сотрудничать, обещаю, что про те ваши два выстрела забуду. Вам понятно? Так обстоят дела.

– Дела обстоят так, что в государстве вообще нет власти, – усмехнулся фермер, продолжая глядеть на Джеффа исподлобья. – Или же сейчас их сразу две, власти? Ты какую из них представляешь?

– Законную. – Джефф показал фермеру свой «фирменный» знак. – Я – сотрудник Федерального бюро расследований.

Фермер рассмеялся:

– Сотрудник чего? Того самого дерьма? Значит, именно вас да ваших любимых космачей мы должны благодарить за все эти пертурбации? Низкий поклон.

– Ложь. Ричард Коклин – изменник. Но большинство офицеров ФБР верны законно избранному правительству, – сказал Хокинс. – Мы делаем все, чтобы исправить положение. Что касается лично нас, мы нуждаемся в вашей помощи.

Фермер продолжал наблюдать за Хокинсом. Взгляд фермера потеплел.

– Послушайте, если бы мы хотели причинить вам какой-нибудь вред, разве сумели бы вы произвести хоть один выстрел? – взывал к разуму фермера Джефф. – Да пожелай я, ваши кости давно уже обуглились бы, а на месте дома дымилось пепелище. Логично?

– Он правду говорит, пап, – сказала девушка.

– Заткнись, – цыкнул на красавицу седой фермер. – В какой конкретно помощи вы нуждаетесь? – обратился он к нам.

– Нужна еда, вода и транспорт, – ответил Джефф. – Мы заплатим.

– По телевизору нам объяснили, что доллар – туфта, – сказал крестьянин. – А еда нынче стоит дорого.

– Мы заплатим не долларами, а золотом, – пообещал Джефф.

– Золотом, – пробормотал крестьянин и сделал шаг вперед.

– Назад! – Джефф вскинул ствол пистолета.

– Извини, не собирался тебя пугать, – сказал фермер, – Хотел осмотреть твою машину. Никогда прежде не видел воочию «мерседес».

– Это спецмодель. Для ФБР, – объяснил Хокинс. – Мы на ней от самого Денвера сюда прилетели. Без дозаправок. Только на аккумуляторных батареях.

– Вот-вот. Эта машина кое-чего стоит, – закивал крестьянин. – А энергосеть рано или поздно заработает!

Я видела, Джефф заколебался. Но вскоре он взял себя в руки и рявкнул сердито:

– Ох и дорого тебе могут обойтись подобные речи. Ну, да черт с тобой, прощаю пока. Я не вправе продавать машину, принадлежащую государству. Не вправе идти на бартерную сделку, даже учитывая то, что флаттер придется тут попросту бросить. Собственность государства, понимаешь? Она оборудована радиобуем, позволяющим установить местонахождение флаттера в любой точке земного шара. Попробуешь управлять этой машиной, не пролетишь и десяти километров…

Фермер почесал подбородок.

– Да, – кивнул он. – Надо признать, ты говоришь дело. Похоже на то. – Он развернулся вполоборота и крикнул в сторону дома: – Мам! Все в порядке. Это действительно коп. – Потом крестьянин обратился к Джеффу: – Оставь старуху и малявку в покое. А я… я не знал, что ты за черт и каким ветром тебя к нам занесло!

Последняя фраза прозвучала, как извинение.

– Куда путь держите? – спросил Хокинса юноша.

– В Кейп. В ново-йоркскую корпорацию.

– Что вы там забыли? – спросил Хокинса седой крестьянин.

– У нас для них сюрприз, – ответил Хокинс. – Кое-что неожиданное. Мало им не покажется. – Джефф улыбнулся.

Фермер понимающе закивал.

– Увы, толком помочь вам тут не могу, – сказал он. – Флаттер в округе есть, но очень далеко, в соевом поле, через пять фермерских хозяйств. – Фермер перевел взгляд на одного из парней. – Этот чертов Джерри вернулся ночью из города. Угнал, понимаешь ли, трактор со свинофермы…

– Работает на метане, – пояснил мне Джефф.

– …на нем Джерри и отвезет вас в Джанесвилл. Там подберете себе что-нибудь более подходящее, – сказал крестьянин.

Итак, заплатив один золотой, мы приобрели полный рюкзак еды: вяленое мясо, хлеб, фрукты, сыр, воду во флягах – и договорились, что сын фермера доставит нас на тракторе в Джанесвилл. Малявка, которой было лет десять или одиннадцать, пересняла для нас на принтере школьную карту Флориды. Джефф наметил на карте наш путь. Путь пролегал через территории национальных парков, через зоны отдыха. Здесь мы надеялись наткнуться на какой-нибудь брошенный летательный аппарат. Нам совсем не улыбалось путешествие по дорогам через города, через населенные пункты.

По моей просьбе, женщины подобрали для меня несколько простеньких вещиц из своего гардероба, и я с удовольствием переоделась. До того момента я все ещё щеголяла в блестящем ярко-красном кафтане. А Джефф облачился в форму полицейского. Мы прогулялись до флаттера и взяли с собой в дорогу аптечку, компас, чемоданчик с инструментами и такое количество оружия, что впору было начинать очередную революцию.

Трактор шел на предельной скорости – с такой же обычно идет быстрым шагом здоровый тренированный человек. С нами в путь отправились оба сына фермера. Они были вооружены, готовы к любым неожиданностям и смотрели в оба. Однако пронесло. Введение военного положения на территории США, по-видимому, ещё не распространилось на окрестности Джанесвилла и проселки.

Джефф гаркнул мне в ухо, пытаясь перекричать рев двигателя:

– В принципе американцы – не такой уж плохой народ. Но когда на протяжении трех столетий оружие возводится в культ, что прикажешь делать? В стране официально зарегистрировано четыреста миллионов единиц огнестрельного оружия, а на руках у американцев, наверное, находится ещё столько же незарегистрированных стволов! По два ствола на душу населения, включая младенцев. И, держу пари, все эти пушки и пушечки должным образом смазаны и заряжены. То же самое можно сказать и об их владельцах.

Вот и я перестала быть белой вороной среди американцев, подумала я. По мере возможностей, усиливаю мощь нации – на поясе у меня, причиняя мне всяческие неудобства, болтался десятизарядный лазерный пистолет. На коленях я держала автоматическую винтовку. На вид она походила на «пушку» Перкинса, но приводилась в действие сжатым воздухом. Достаточно было нажать на спуск и придержать его пальцем в течение восьми секунд – вы расстреливали всю кассету. Я по-прежнему полагала, что мне никогда не придется нажимать на спуск.

Поля закончились, и вдоль дороги потянулись пригородные земли, поросшие низкорослым кустарником. Ближе к окраине города нам все чаще стали попадаться одиночные деревья и рощицы, а на самой окраине мы увидели сады, скверы и даже парки с тенистыми аллеями. Повсюду лежал пепел – совсем недавно здесь целыми кварталами горели дома. Перекрестки патрулировались солдатами. Ребята пропускали нас беспрепятственно – нас спасала полицейская форма Хокинса. Солдаты приветствовали Джеффа, махали ему руками.

Нельзя сказать, что город лежал в руинах, но половина магазинов была разграблена, тротуары и мостовые – усеяны битым стеклом. Другая половина магазинов, уцелевших, усиленно охранялась мужчинами и женщинами, держащими оружие на изготовку.

У одного из сыновей фермера был с собой путеводитель по городу. Сначала ребята привезли нас ко входу в «Хонест Зд РВ рентал», где мы надеялись арендовать вездеход фирмы «РВ», но от здания «Хонест рентал» остались лишь дымящиеся руины. В «Аутдорз анлимитед» нам повезло больше. Этот пункт проката не тронули ни огонь, ни мародеры. В дверях скучал жирный детина. Он стоял, привалившись плечом к косяку, и поигрывал охотничьей винтовкой.

– Вездеходы напрокат даете? – крикнул Джефф детине. Мы с Хокинсом сидели на платформе трактора.

– У меня есть три вездехода, – ответил детина.

Мы выгрузили на тротуар свои вещи. Сыновья фермера развернули трактор и с видимым облегчением поехали прочь от нас.

– Нужна машина, – сказал Джефф владельцу магазина. – Смотаться в Кейп и вернуться в Джанесвилл. Туда и обратно – где-то пятьсот километров.

– Это не проблема, – сказал владелец магазина. – Проблема – вернете ли вы мне машину?

– Мне она ни к чему. Я – офицер ФБР. Выполняю спецзадание.

– Вижу, что ФБР. – Три буквы красовались на правом нагрудном кармане Хокинса.

– Если не верну транспортное средство, вы предъявите иск и представите счет правительству. Я напишу расписку, в которой укажу стоимость машины. Поверьте, цена не будет заниженной, – заверил хозяина магазина Хокинс.

– Тут такое дело, – протянул хозяин, – сами знаете, какое теперь у людей отношение к деньгам… Мне по душе бартер. И только бартер.

– У меня есть золото, – сказал Хокинс. – На четыре» тысячи старых долларов.

Владелец пункта проката покачал головой:

– Самый дешевый из моих вездеходов стоит в двадцать раз дороже. Предлагаю: ваша расписка, золото и один из лазеров. И – по рукам!

– Противозаконная сделка, – возразил Хокинс.

– Да уж, никогда прежде мы не следовали букве закона так строго, как сейчас! – усмехнулся детина.

– Хорошо бы взглянуть на машины, – сказал Джефф.

Мы вошли в гараж. Флаттеров там не было. Джефф присмотрел мощный шестиколесный вездеход. Он проверил, заряжены ли аккумуляторные батареи, поинтересовался техпаспортом на машину и книгой учета. Энергии в батареях было вдоволь.

Джефф написал расписку и вручил её, а также две золотые монеты и лазер владельцу пункта проката. Владелец потребовал кобуру в придачу. Затем он передал Джеффу ключи от вездехода.

Мы направились к двери. Вдруг у себя за спиной я услышала мягкий щелчок и обернулась. Усмешка на жирной физиономии детины угасала. Ствол пистолета был направлен на нас с Джеффом. Не успела я до конца осмыслить происходящее, а Джефф уже стоял на полпути между мной и толстяком. Еще мгновение, и Хокинс плавно взмыл в воздух и ударил толстяка ногой в подбородок. Я поразилась изяществу, с которым двигался Джефф. Толстяк рухнул тихо-тихо, словно на пол бросили тюфяк.

Джефф нагнулся, отстегнул от ремня детины кобуру, забрал назад свой лазер.

– Об этом мало кто знает, но на индивидуальном оружии агента ФБР, на рукоятке, есть специальная точка, которая реагирует на отпечаток большого пальца владельца пистолета. Никто другой из моего личного пистолета не выстрелит. Сенсорная фотопластина, дактилоскопический отбор. Отличная подстраховка! – Объясняя мне это, он измерил пульс толстяка. – Живой, – констатировал Хокинс. Он достал из своего кармана тюбик, содержащий вещество, что выводило из строя любое оружие любого противника, и стряхнул несколько капель в ствол охотничьей винтовки, стоящей рядом с толстяком. Затем обшарил его карманы, забрал золото и расписку. – Вот теперь мы с тобой – махровые уголовники, – сообщил мне Джефф. – Пойдем отсюда.

Мотор «РВ» завелся с легким, не мешающим разговору шумом. Кресла были глубокие, мягкие.

– О, спортивная модель! – обрадовался Джефф. Он нажал на клавишу – окна затянули стекла. Джефф объяснил мне, что стекла на машине – противоударные. Вот только неизвестно, пробивает ли их пуля. Джефф приказал мне держать винтовку под рукой.

Мы довольно-таки спокойно проехали через весь Джанесвилл, и только однажды нам пришлось слегка поволноваться. На левой стороне улицы, на крыше дома, мы заметили силуэт человека с ружьем. Джефф бросил машину на левую полосу, потом на тротуар, и мы прошли почти впритирку со стеной под карнизом. Хокинс зачем-то жал при этом на клаксон. Если человек и стрелял по нашему вездеходу, я выстрелы не слышала.

Машина катила по улицам города, и Джефф выверял направление движения по компасу. Несколько раз нас останавливали патрули – и военные, и полиция, но к нам они не придирались.

Наконец мы выбрались на южную окраину Джанесвилла, вырулили на бетонку, предназначенную для тяжелых грузовиков, и понеслись по ней со скоростью сто пятьдесят километров в час.

– Если осмелимся остаться на бетонке, будем в Кейпе через пару часов. Однако много шансов нарваться на контрольно-пропускные пункты полиции или на засады мародеров, – вздохнул Джефф. – Поэтому лучше, как только минуем пригород, свернуть с трассы и двинуть на юго-восток, на Оскальский заповедник.

Я смотрела по сторонам и всюду видела унылый пейзаж: грязные заводики и низенькие обшарпанные домишки бедняков.

Впереди наметился поворот. Мы проскочили его, и Джефф резко затормозил. В пятистах метрах от нас, прямо поперек трассы, лежал на боку трейлер. Возле него копошились люди. Их было как минимум четверо, и по крайней мере один из них был вооружен. Джефф снова взялся за руль – наш «РВ» съехал на гравий под знак «Резервная дорога». Она увела нас на задворки мрачного, сложенного из бетонных блоков строения. Я решила, что это чья-то фабрика. На ней, по-видимому, не осталось ни души. Мы покатили через двор, но вскоре наткнулись на стену кустарника, Я удивилась, какой высокий кустарник! Выше крыши нашего вездехода.

– Держись! – сказал мне Хокинс.

С минуту он медлил, дергая за какие-то рычаги, а потом надсадно взвыл мотор, и «РВ» пополз на таран.

Я сразу поняла, что эта попытка обречена на неудачу. Перед нами, как ни крути головой, стояла сплошная зеленая стена. Нам удалось одолеть несколько метров, круша стволы и ветки, но потом мы застряли, и Джефф вновь переключил передачу, дал задний ход, отвел машину вправо и принялся таранить кусты в новом месте. Через полчаса мы все же выбрались на простор. Джефф поздравил меня с победой, постучал по дереву, и вездеход поплыл по яркому, радующему взгляд лугу.

– Смотри, конеферма! – Хокинс указал на табунок лошадей, пасущихся на лугу. Лошади издали поглядывали на нас. Нам бы держаться как можно дальше от людей. За день один визит к фермеру, палящему из ружья, – более чем достаточно.

Это была нервотрепка, а не езда. Что ни километр – кусты, через которые приходилось продираться, или забор, который приходилось ломать. Направление выверяли по компасу. По пути нам попалось большое озеро, и мы решили обойти его по суше, хотя и делали при этом громадный крюк. «РВ» работал и в режиме амфибии, но Джефф счел, что скорость передвижения по воде у «РВ» очень низкая, – амфибия на плаву будет идеальной мишенью для любителей пострелять.

После озера нам предстоял короткий бросок через поле, а там и до Оскальского заповедника – рукой подать.

Понятно, что в лесу растут деревья. Джефф, как заводной, крутил руль; «РВ» болтало из стороны в сторону; и я, ежесекундно подсказывая Джеффу: «Вправо! Влево!», «Чуть южнее бери! А теперь сюда, на восток!» – всерьез засомневалась: при таком слаломе есть ли смысл следить за мечущейся стрелкой компаса. Зато в лесу мы почувствовали себя в полной безопасности. Конечно, и тут не обошлось без встреч – мы повстречали нескольких крупных зайцев и броненосцев. Но даже броненосцы и те не были вооружены.

Вскоре мы выбрались на песчаную дорогу, она уходила прямо на юго-восток. Искушение было велико. На ней мы развили скорость до тридцати, а то и до сорока километров в час! По обе стороны дороги стоял высокий заповедный лес; в его черно-зеленой тени царила тишина. На нас напало благодушие.

Внезапно откуда-то из песка выскользнул и взлетел вверх металлический трос. Джефф резко затормозил, но машину протянуло вперед, и она врезалась бампером в трос.

– Прочь отсюда! – закричал Хокинс. Он открыл дверцу вездехода и вывалился на песок. Я немного замешкалась, разбираясь с ремнями безопасности, и эта задержка чуть было не стоила мне жизни. Я уже отстегнула ремни, толкнула дверцу и собралась нырять в траву, как вдруг пуля разбила лобовое стекло, и лицо обожгло осколками. Горячая моча побежала по ногам. Распахивая дверцу, я сорвала ноготь на пальце. Я упала на землю и отползла за дерево. В руках я сжимала автоматическую винтовку, из которой палила безумно, не целясь, куда придется.

Глава 46

А тем временем… (III)

Почти все государства планеты осудили военную агрессию США по отношению к совершенно беззащитным Мирам. Все без исключения страны Объединенной Европы отозвали из США своих дипломатов. Даже Александрийский Доминион потребовал от американцев официальных разъяснений – чем вызвана «агрессия»?

Великий Социалистический Союз объявил, что США и ВСС находятся в состоянии войны, начиная с того самого момента, когда революционеры провозгласили себя единственной законной властью в Соединенных Штатах. Замочки на заветных чемоданчиках были открыты – над ядерными кнопками зависли пальцы высокопоставленных государственных мужей.

Уже век назад Соединенные Штаты и Советский Союз – теперь составная часть Великого Социалистического Союза, одна треть территории ВСС – обладали в совокупности ядерным потенциалом, с помощью которого можно было полностью уничтожить все живое на планете с восьмимиллиардным населением. Но поскольку в пределах Солнечной системы ни одной такой планеты, за исключением Земли, естественно, не нашлось, руководители США и СС пришли к вполне логичному выводу: надо подписать договор, сдерживающий гонку вооружений. Документы были подписаны. Несколько заблуждающихся романтиков наивно предлагали совсем прекратить эту гонку и демонстрацию суперсовременных оборонительных и наступательных систем. Возобладал, однако, здравый смысл. Победили прагматики, умевшие извлекать уроки как из древней истории, так и из новейшей. Сработал принцип «угроза против угрозы», или, другими словами, «равновесие сил». На планете установился мир: сначала – на очень короткий временной отрезок, а потом и на продолжительный период…

Когда страны Южной Америки стали делить сферы влияния на своем континенте, попутно глуша соседей ядерными бомбами и тем самым отбрасывая континент в девятнадцатый век, США и СС не только проявили мудрость и заявили на весь мир о своих благочестивых помыслах, но и тихонько, без помпы, поздравили друг друга с тем, что и той и другой стороне достало здравого смысла не наделать глупостей в этот ответственный момент. Когда Советский Союз приступил к образованию окрашенной в кровавые цвета культурной консолидации, Штаты не возмутились и не полезли на защиту слабых, то есть на рожон. Когда в США после победы Второй Революции наступил год великой смуты, фактически год безвластия, ВСС не бросился громить американцев.

С тех пор как отпылали примитивные погребальные костры в Хиросиме и Нагасаки, минуло полтора столетия. Потенциалы США и ВСС наращивались, ракетные и противоракетные системы совершенствовались, лазерные щиты обретали новую степень прочности, но все это делалось шаг за шагом, с оглядкой на партнера – соперника. Подписывалось все больше и больше бумаг – соглашений о нераспространении технологий, договоров о контроле за гонкой вооружений. Пока системы работали бок о бок, мир на Земле был гарантирован.

Сбой наступил 16 марта 2085 года по вине американской стороны. Тот же самый сумасшедший, что пытался уничтожить Миры, теперь, засев в бункере под одной из гор Колорадо, чуть ли не одним махом повернул сорок ключиков в сорока замочках и с воодушевлением сыграл потрясающее арпеджио на ядерных кнопках.

Глава 47

Перестрелка

Когда я всласть настрелялась и прекратила давить на спуск, в лесу наступила тишина. Затем раздались два одиночных выстрела… Через какое-»го время – ещё два. Стреляли, по-моему, в ту сторону, куда упал Джефф. Ответного огня не последовало. А я надеялась, что он последует, – ведь у Джеффа был лазер.

Лес замер, и я подумала: а что, если Джефф мертв? Тогда следующая очередь – моя. Конечно, я находилась в неплохом укрытии. Меня защищало могучее дерево и, кроме того, полусгнивший, поваленный на землю ствол. Но для человека, стрелявшего в нас, – я почему-то была уверена, что нас пытался убить мужчина, – не секрет, где я прячусь. Хотя он должен меня опасаться, рассуждала я, ведь он знает, что я вооружена автоматической винтовкой! А вдруг он испугался да и убежал? Боже, как же я одна найду дорогу в Кейп? Можно достать из кабины вездехода компас. Что ж, побреду на юго-восток. Глядишь, через недельку и…

– Не двигайся, стерва!

Убийца стоял в двух метрах от меня за деревом. Я видела только его лицо и руку, сжимающую громадный пистолет. Еще не отзвучало над травой слово «стерва», как мы оба выстрелили. Убийца промазал. Я решила, что тоже промазала, но вдруг мужчина шагнул из-за дерева. Он ошарашенно глядел на то, что осталось от его руки. По торчащей, раздробленной кости хлестала алая кровь. Мужчина выдохнул: «О-о…» – и бросился бежать. Зеленый лазерный луч остановил его на бегу, впившись бандиту под лопатку. Бандит упал на землю. Он не шевелился.

Меня трясло, и я пыталась унять дрожь в мышцах.

Джефф закричал:

– Тут ещё один!

Внезапно мою шею пронзила острая боль. Я услышала выстрел из ружья. Я отпрыгнула от дерева и упала на песок. Отползла за колесо вездехода и прижала к шее ладонь. Из-под ладони ручьем текла кровь. Я почувствовала слабость во всем теле и уронила голову на колени. Я находилась на грани обморока, но помню, как повалилась на бок. Мне кажется, я смутно угадывала, что рядом идет бой, грохочет ружье, вспыхивает зеленый луч лазера, ему вторит не менее яркий оранжевый… Потом я потеряла сознание.

Я очнулась, почувствовав, как Джефф обрабатывает мою рану какой-то холодной жидкостью из пульверизатора и прикладывает вату, завернутую в марлевый бинт. Джефф покачал на своей сильной, ладони вялую мою.

– Нам пора ехать. Сумеешь удержать гигиеническую подушечку на этом месте? – спросил он.

Половина леса была объята пламенем.

Я не ответила, только кивнула да позволила Хокинсу приподнять мою кисть. Хокинс взял меня на руки, как ребенка, и отнес в кабину вездехода. Он захлопнул дверь с моей стороны, обежал машину и уселся за руль. Становилось жарко.

Джефф дал задний ход, мы прорвались через пламя, развернулись и покатили по лесу, прочь от пожара, искать новую дорогу.

– Ничего страшного, – успокаивал меня Хокинс. – Свежая рана. Придется, правда, наложить швы.

Когда мы оставили горящий лес далеко позади, Хокинс затормозил, выключил двигатель и поправил бинт на моей шее.

– Сможешь работать с компасом? – спросил Джефф. – Полагаю, далее следовать этой дорогой нельзя.

– Сначала я выйду, – сказала я.

– Тебе помочь?

Я открыла дверцу.

– Нет, я с детства привыкла управляться сама, – ответила я.

Потом отошла к заднему бамперу «РВ» и облегчила желудок. Все очень просто – где-то горит сосновый лес, сладко попахивает дымком. А ты в лесу лиственном – вот тебе листики вместо туалетной бумаги. Затем, сохраняя все те же изысканные манеры и стоя на четвереньках, я выблевала на дорогу непереварившуюся пищу и поднялась – сначала с локтей, потом с колен. Джефф, должно быть, услышал, что меня рвет. Он выбрался из машины, поддержал меня за руку, протянул мне пластиковую флягу с отличной водой. Странно, но мне удалось прополоскать рот. Я не плакала, просто стояла, вцепившись в Джеффа, и ждала, когда пройдет головокружение. Наверное, я порвала зубами его рубашку – на деснах я ощущала соленый привкус его пота. Почувствовав этот привкус, я успокоилась.

Я натянула брюки, застегнулась.

– Поехали. Теперь я могу работать с компасом, – сказала я.

– Ты уверена?.

Услышав неизменно спокойный тон профессионала, я ощутила свою беспомощность и в то же время возмутилась.

– На свете есть хоть что-нибудь, что способно вывести тебя из равновесия? – набросилась я на Хокинса.

Он грустно покачал головой:

– Сейчас не время для срывов. – Джефф проводил меня до дверцы вездехода. – Поедем-ка в Кейп-Таун. А по дороге попытаемся расслабиться, дать нервам передышку.

Мы услышали рев реактивных двигателей. Крылья самолета отсвечивали серебром, следом тянулся густой шлейф отработанного газа.

– Боже! – прошептал Джефф. – Только бы не с ядерными бомбами…

Глава 48

А тем временем… (IV)

Обе воюющие стороны имели на вооружении как лазерные «щиты», так и ракетные системы. Они действовали весьма эффективно: надо было выпустить по противнику более тридцати управляемых снарядов, чтобы Один из них достиг цели. Однако и снарядов, и боеголовок хватало.

В первые девяносто минут войны на Земле погибло около двух миллиардов человек. Честно говоря, этим миллиардам ещё повезло.

Одна из ракет с биохимической начинкой – вирус Коралатова-31 – разорвалась на несколько секунд раньше расчетного времени и опылила смертоносным ядом изобилующую реками территорию штата Небраска, севернее города Линкольна. В течение последующих нескольких дней вирус никак себя не проявлял. Его действие начало сказываться на людях чуть позже. Зато и недели, и месяцы, и годы спустя бактериологическое оружие продолжало выкашивать человечество – зараза расползлась по всей планете, расцвела пышным, буйным цветом.

Экологически чистыми оставались пустыни и полюса. Но об этом никто не знал.

Глава 49

Кейп-таун

Мы зашли на Кейп с юга и слегка промахнулись, а когда поняли свою ошибку и остановились, выяснилось, что космодром находится от нас в сорока километрах. Ночью, при свете луны, с черепашьей скоростью наш «РВ» форсировал Индейскую речку, перепахав донный ил и взбаламутив всю воду вокруг. Неподалеку стоял мост, но мы им не воспользовались, побоялись нарваться на новый патруль или на очередную засаду.

Улицы Меррит-Айленда были погружены в кромешную тьму. Наш «РВ» не столько полз, сколько крался через черные, казавшиеся вымершими жилые кварталы города. А на востоке, над горизонтом, разгоралось зарево. На красном фоне темнели серые облака пепла – горел лес.

Флорида! Первый земной ландшафт, который я увидела воочию и с близкого расстояния, когда шаттл, планируя, готовился совершить посадку. О Земля, где совсем недавно кипела жизнь… С тобою связано столько моих надежд!

Нас ослепила бело-зеленая вспышка. Тотчас что-то загрохотало, словно загремел гром. Но гром не умеет греметь так продолжительно и ровно, на одной и той же ноте. К тому же тембр у грома – пожестче, не такой сочный.

– Кто-то бьет по Кейпу, – сказал Джефф. – Пытается подавить огневые точки оборонительной системы космодрома.

– Не думаю, что «Третья Революция» уже обзавелась ракетными установками, – сказала я. – Это Штаты воюют с Кейпом.

– Не исключено, – ответил Джефф. Как-то раз, давно, мы с Джеффом говорили о том, что, если лидеры ВСС получат шанс, они им воспользуются и первыми начнут новую мировую войну. Логика проста: избиратели, как правило, отдают свои голоса тем лидерам, что развязывают войны. И ещё я подумала: не решил ли ВСС выступить в поддержку «Третьей Революции»?

– Но в Кейпе все обойдется? – спросила я. – Там ведь надежная система противоракетной обороны?

– Не знаю, – пожал плечами Хокинс. – Их лазеры установлен двадцать лет назад, когда Ново-Йорк приобрел Кейп. – Он протянул руку и коснулся ладонью моей груди, не отрывая, впрочем, глаз от дороги. Кровь на рубашке засохла, ткань стояла колом. – Ты же понимаешь, там может вообще никого не оказаться. Ни единой живой души, – сказал Хокинс. – Или там солдаты из верных правительству частей… Или банда революционеров… Кейп взять легко даже малыми силами. Достаточно отряда десантников.

Джефф говорил правду, но я эту правду, эти мысли всеми силами гнала прочь от себя. Хотя что кривить душой: сколько атак способны отразить защитники Кейпа? Одну? Ни одной?

Мы выяснили, как в действительности обстоят, дела в Кейпе, уже через полчаса. Как-то неожиданно остались за спиной жилые кварталы города, и мы, немного поразмыслив, выбрали дорогу, ведущую прямо на восток. Дорога шла по дамбе над заболоченной, поросшей мангровыми деревьями низменностью. По другую сторону дамбы мелькали пригородные домишки. Впереди постреливали. Мы добрались до перекрестка и остановились – выезд на «северную» трассу был перекрыт. Кто-то продолжал палить из лазера, и лучи сверкали у нас над головами.

Вдруг нам в лица ударил свет прожектора. Джефф прищурился, я прикрыла лицо ладонями. Через усилитель прогремело:

– Выходите из машины. Предъявите документы.

Я увидела, как Джефф вынул лазерный пистолет из кобуры и спрятал его у себя за спиной, засунув за поясной ремень.

– Руки держите вытянутыми перед собой, – командовал голос, гремящий через мощный усилитель. – Сохраняйте спокойствие.

Ослепленные прожектором, мы медленно побрели вперед.

– Достаточно!

В полосу света ступила невысокая худенькая женщина, «вооруженная», правда, одной лишь записной книжкой.

– Вы – граждане Миров? – спросила женщина.

Я кивнула:

– Из Ново-Йорка. Марианна О’Хара. Женщина полистала страницы записной книжки.

– Клан?

– Скэнлэн, – ответила я.

– А вы кто? – спросила женщина Джеффа.

– Это мой муж, – ответила я.

– Не гражданин Миров?

– Гражданин США, – отрапортовал Хокинс. – Хочу эмигрировать.

– Я вас понимаю, – вздохнула женщина. – Сама жду не дождусь, когда уберусь отсюда! Но вы понимаете, – она повернулась ко мне, – вам придется подождать, пока закончится война. Я хочу сказать, что, если вы намерены жить вместе, а не в разлуке, вам придется остаться на Земле, с мужем.

– Она полетит, – четко выговорил Хокинс.

– Это не вы были похищены? – спросила у меня женщина.

Я подтвердила, что да – именно я.

– Не слишком-то любезно они с вами обошлись, – вздохнула она и обратилась к Хокинсу: – Там, за воротами, двигайтесь прямо. Через километр – перекресток. Свернете направо. Дорога ведет в Кейп-Таун. В самом центре его – станция неотложной медицинской помощи.

– Постойте! – взмолилась я. – У меня в Ново-Йорке есть комната! В ней найдется место и для моего мужа!

– Там и для вас-то комнаты не найдется, – насупилась женщина. – И для меня не найдется. Вы что, ничего не знаете?

– Вы о чем?

– Штаты попытались стереть Миры с лица… неба. Все Миры, кроме Ново-Йорка, погибли, – пояснила женщина. – Ново-Йорк переполнен беженцами, уцелевшими на других комплексах.

Я онемела.

– Ясно, – кивнул Джефф. – Вам сейчас не до кротов.

– Не до них. Последний шаттл отходит утром в девять десять. Почти все уже улетели. А вам я посоветовала бы уехать отсюда как можно скорее. Мы вырубим ток в защитных лазерных системах сразу после взлета последнего шаттла. Пусть Кейп сотрут в порошок. Мы не желаем, чтобы Штатам достался наш космодром.

– Вам самим следовало бы его взорвать, – сказал Джефф, до мозга костей профессионал. – Штаты могут и не ударить по Кейпу после того, как вы отключите защитные системы.

– Да вы просто ничего не знаете! – Женщина сделала круглые глаза. Глаза заблестели. Голос взвизгнул. – Это же война всех против всех! Насквозь задолбанная планета. – И она повторила с чувством: – Насквозь. Задолбанная. Планета.

Меня зашатало. Джефф обнял меня за плечи.

– Продержитесь до девяти десяти? – спросил Джефф.

– Тут все сплошь электроника, – развела руками женщина. – Все отработано, отрегулировано. Вот только ума не приложу, что мы будем делать, если они догадаются бросить на нас десант?

Джефф вытащил из-за пояса лазерный пистолет, свое любимое оружие, и вручил его моей соотечественнице. Но перед тем как вручить, что-то подрегулировал на рукоятке. Потом он подошел к прожектору и направил луч на вездеход.

– В «РВ» есть и другое оружие. Прошу вас, заберите!

Джефф оставил у ворот космодрома автоматическую винтовку, гранаты, миномет и летающий палаш, скорость полета которого равна скорости звука, – целый арсенал! Мы не отдали только лазерную винтовку и мой пистолет. Придержали, на всякий случай.

Кейптаун произвел на меня удручающее впечатление. Повсюду была разбросана бумага, оберточная и доллары, великое множество купюр. Тут же высились груды, кучи, завалы книг, одежды, бытовой электротехники. Походные палатки всех форм и расцветок соседствовали с причудливыми строениями, возведенными на скорую руку из обломков дерева, из картонной и пластмассовой тары. Группки людей жались к жиденьким кострам.

Нам на глаза попался дорожный указатель, и мы без труда нашли станцию «неотложки». Она располагалась в красивом современном здании. Здесь и прежде медицинскую помощь оказывали бесплатно. Мы вошли вовнутрь – врач похрапывал на раскладушке; брат милосердия уложил меня на стол, сделал обезболивающий укол, развязал жесткие, в запекшейся крови, бинты. Когда он расспрашивал меня, что же со мной случилось, я отделывалась междометиями, витая в облаках.

Я проснулась и увидела, что лежу на заднем сиденье «РВ». Моя голова покоилась на коленях Джеффа. Небо посветлело, стало ярким.

– Время?

– Почти семь, – ответил Джефф. – Скоро мне пора уезжать.

После того как на шею наложили швы да вдобавок стянули её бинтами, стало трудно и больно вертеть головой. Я села. Прикрыла глаза, ожидая, когда наконец прекратится головокружение. Оно прекратилось.

– Я поеду с тобой, – прошептала я. – Здесь тебя одного не оставлю.

Мы долго молчали, очень долго, а потом Хокинс процедил сквозь зубы какое-то ругательство и поцеловал меня. Он распахнул дверцу.

– Держаться на ногах, я думаю, ты в состоянии?

– Я серьезно, Джеффри.

– Конечно, серьезно. У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать. – Он помог мне выбраться из машины и встать на траву. Это была вытоптанная людьми трава. Над болотами таял холодный туман. Мы находились в километре от шаттлов; на каком-то из них, на последнем, я должна была улететь в Ново-Йорк.

– Взгляни на ситуацию под таким вот углом, – сказал Хокинс. – Война не, будет продолжаться вечно. У меня есть оружие, транспорт, форма полицейского. Шансы, которые я, пожалуй, смогу использовать. – Джефф улыбнулся. – Позволь мне, взять с собой золото. Рано или поздно я проберусь, если не в Токио-Бей, так в Заир, не в Заир, так в Новосибирск, туда, откуда ещё летают в космос корабли. И я куплю себе место на корабле.

– Но ведь могут пройти годы, долгие годы, прежде чем они позволят какому-нибудь кораблю стартовать с Земли? – воскликнула я.

– А теперь представь, что ты осталась здесь, со мной, – не ответил на мой вопрос Джефф. – На какое-то время об орбите нам придется забыть. Выжить тут вдвоем, особенно в ближайшие пару недель, будет невероятно сложно. Одному мне, никем и ничем не связанному, и то сложно. – Джефф посмотрел мне в глаза. – Но я попытаюсь! «Тот путешествует налегке, кто путешествует в одиночку», – вспомнил он пословицу.

– Все-то учел, рассчитал, – протянула я.

– Многое, – кивнул Хокинс.

– Все, кроме одного: как мне жить, зная, что я бросила тебя…

– Мелодрама, – оборвал меня Хокинс. – Перебор сентиментальщины. Мы должны быть прагматиками.

Самое время быть прагматиком. Особенно в этот момент, когда шаттлы один за другим стартуют с космодрома и зависают над землей на анилиново-красном фоне восходящего солнца. В моей душе поднялась целая буря чувств – не передать словами, как я была благодарна Джеффу за все, что он сделал для меня; и в то же время меня мучил страх, и я испытывала чувство вины перед Джеффом, и любила его, и все ещё на что-то надеялась. Я понимала – он прав. Моя воля была парализована.

– Слушай. – Хокинс тронул меня за локоть и повернул лицом к «РВ». Передняя дверца «РВ» была приоткрыта. На сиденье лежал тот самый дорожный чемодан, который я послала в Кейп с Пенсильванского вокзала. – Пока ты спала, я сходил и получил твои вещи. Тебе бы отобрать семь килограммов, да?

– Уже отобрала, – сказала я, подняла крышку и достала из чемодана пластиковый пакет. – Отобрала, – повторила я, – в мой последний день в Нью-Йорке.

Другой бы отругал: непрактичная ты дура! Хокинс промолчал. Что было в пакете? Блок французских сигарет, шесть бутылок «Гиннесса», кларнет да к нему дюжина бамбуковых язычков, дневник, рисунок: А ещё трилистник – эмблема Ирландии, – впечатанный в прозрачный пластик. Джефф подарил мне трилистник на Новый год.

Хокинс закрыл чемодан и бросил его на заднее сиденье.

– Пора тебе к своим, на посадку. А мне за эти два часа надо постараться отъехать от Кейпа как можно дальше, – улыбнулся Хокинс. Он устроился на месте водителя, завел двигатель. – Погнали.

Я села рядом с Джеффом. Дверца сама захлопнулась.

– Не стоит ли выяснить сначала, кому куда на посадку?

– Твой сектор – номер четыре, – ответил Хокинс. – Там пониженный уровень гравитации. Тебя туда определили потому, что ты ранена. – Вездеход покатил по ухабам зеленого поля. Джефф отстегнул кнопку нагрудного кармана и достал сложенный вчетверо лист бумаги. – Они хотят, чтоб я свидетельствовал вместо тебя, в твое отсутствие…

Я уставилась на бумагу, но читать её не стала.

– Как далеко ты успеешь отъехать от Кейпа за два часа?

– Честное слово, не знаю, – пожал плечами Джефф. – Некоторые из этих допотопных ракет накрывают взрывом площадь радиусом в десять километров. Попытаюсь умотать отсюда так далеко, как только можно. И в девять утра оказаться на мягком грунте. А ещё лучше – в стогу сена.

Вездеход катил по гудрону. Мы ехали к воротам сектора номер четыре. У входа в подъемник, на стартовой площадке, толпились несколько десятков человек. Многие из них передвигались при помощи костылей. Некоторые ожидали, когда опустится лифт, сидя в инвалидных колясках. Люди жгли костры, протискивались поближе к огню.

Джефф нажал на педаль тормоза. «РВ» прокатил ещё несколько метров и остановился неподалеку от толпы. Джефф притянул меня к себе и поцеловал в губы. Он был нежен со мной в то утро. Его тяжелые грубые руки дрожали.

– Не надо слов, – сказал он осипшим голосом. – Ничего не надо. Иди.

Глава 50

Оглядываясь назад

С тех пор минуло более двадцати лет, а я ещё отчетливо помню, словно это было вчера, утренний космодром и себя, опустошенную, подавленную. Меня мучило чувство вины перед Джеффом. Машина уносила его прочь и становилась все меньше и меньше. Она таяла вдали. Я помню запах озона, оставшийся на том месте, где Джефф заводил электромотор вездехода, и голоса людей у меня за спиной. Помню даже, как по-дурацки позвякивали в моем пакете пивные бутылки в тот момент, когда я развернулась и побрела к толпе, чтобы слиться с ней.

Еще отчетливее в памяти запечатлелся его голос, слабый и далекий, едва-едва пробивающийся сквозь треск электрических разрядов – Джефф звонил мне спустя несколько лет. Он не только уцелел под ядерными бомбами, но и пережил чуму. У него была какая-то аномалия эндокринной системы, она и спасла… Итак, после гибели человечества Джефф ещё жил. По крайней мере, какое-то время. Хотя, судя по тем сведениям, которые мы имеем, лучше бы ему – сразу умереть.

Как-то мы с мужем говорили за ужином о планете. Говорили о Земле и земной пище. К сожалению, не оказалось ни одного города, где бы мы побывали все трое, пусть и по отдельности. Дэниел крайне редко покидал Нью-Йорк, а Джон, напротив, ни разу туда не наведывался даже тогда, когда жил в Штатах. Правда, Дэниел припомнил ресторан в пригороде Нью-Йорка, в Виллидже, «Ново-Йорк-Делхи-Дели», где, случалось, обедали и мы с Бенни. Традиционные еврейская и индийская кухни, специи, сыр… Все ушло безвозвратно, разве что наша память хранит незабываемое. Она сберегла для меня так много вкусовых оттенков, ароматов! Порой я готова нестись на край Вселенной только для того, чтоб подышать смогом большого грязного города. Что уж говорить о запахах, которыми одаривали человека море и джунгли?

Воздух, пропитанный сыростью, туман, стелющийся над болотами, и острый запах горящей древесины – вот утро, из которого я шагнула в шаттл. В памяти не осталось страха от надвигающейся катастрофы. В те дни я была ужасно заторможенная: помню в основном таблетки да беспрерывную череду уколов.

Я проглядела конец света.

Впрочем, он и не был тем Концом Света, который всем нам, человечеству, обещал христианский Бог. Свет погас лишь в глазах землян. Мир праху… Когда росла, я, как и все мои сверстники и сверстницы, слышала множество сказок-не-сказок, фантазий, что ли, на тему о светлом будущем: мол-де, почти все разумное человечество станет жить на орбите – десять миллиардов счастливцев, – в то время как Землю, эту тихую-тихую маленькую заводь, мы законсервируем, устроив в банке нечто вроде исторического заповедника. Казалось: да, процесс пошел, прогресс неизбежен. И впрямь население планеты час от часу уменьшалось, тогда как наше – неуклонно росло. Мы расправляли крылья, мы поднимались все выше и выше, обозревая доселе необозримые дали; земные горизонты сужались. Но умеющий видеть видел: одно дело – мягкая поступь, эволюционный путь, и совсем другое – жизнь цивилизации, сотрясаемой катастрофами. Что ни век, даже краткий век поколения, – то война, то чума…

На прошлой неделе престарелая Джулис Хаммонд провела не то чтобы наступательную на сознание обывателя операцию, но весьма специфическую, как сказал бы Аронс, передачку, в которой участвовал один так называемый «историк». Деятель был весел и энергичен, он прямо-таки чечетку сбацал на могильных плитах европейской истории, стараясь камня на камне от этих плит не оставить. И, с высоты Ново-Йорка, проводил параллели: там, смотрите, и шакалов нет, мертвая зона, истлевшие кости, – а здесь у нас куда ни глянь: сплошь счастье да процветание. Деятель манипулировал событиями и эпохами, как шулер – картами. Скажем, брал «мрачное средневековье» и «светлый Ренессанс». Мгновение, и между ними оказывалась дама пик, или бубен, если кому нравится, – бубонная Чума. При этом он твердил об исторических закономерностях. Вторая мировая война родилась у него от брака Буржуазной революции и Космического века. Боюсь, что такая оголтелая, запудривающая мозги обывателя пропаганда не только полезна для моего общества, но и крайне необходима ему. Протестовать против неё я не стану, _это уж точно. Но, может, сама приму в кампании самое активное участие.

Стану, не стану! Не подумайте, однако, что, если я стану первым лицом в государстве, я буду непременно поворачиваться к правде затылком – лишь бы попросту не обременять свой народ излишними волнениями и сомнениями. Когда бы граждане Миров заглянули ко мне в душу и разделили мою скорбь по ушедшим навек, наша цивилизация забилась бы в конвульсиях. Если так – мы обречены.

Но свою боль я держу при себе! Надо жить настоящим и мечтать о прекрасном будущем. Прошлого в том глубинном, корневом значении слова, в коем употребляли его, земляне, у нас нет. Мы живем в стерильной дыре-норе, выдолбленной в голой скале, а вокруг – пустота. Мы живем в пузыре, в котором побулькивает жизнь, а вокруг, за оболочкой, – ночь, что пришла сюда, сама к себе, вечность назад, и останется здесь навсегда.

Но что правда, то правда – только ночью и можно увидеть звезды.

Content

Джо Холдеман
Миры обетованные

Глава 1 Земля и Космос

Глава 2 Миры обетованные

Глава 3 Кланы

Глава 4 Сестры по крови

Глава 5 Промелькнувшая юность

Глава 6 «Лестница Якова»

Глава 7 На зов старой дудочки

Глава 8 Новый мир как вызов старому и его обитатели

Глава 9 Песни Иуды и Прометея

Глава 10 Уроки химии

Глава 11 Отъезд

Глава 12 Вниз, на Землю

Глава 13 Три письма

Глава 14 ИЗ ДНЕВНИКА

Глава 15 Черное золото на желтой луне

Глава 17 Телефонный разговор

Глава 18 Цена выживания

Глава 19 Пара слов от Бенни

Глава 20 Добро пожаловать на «Тайную вечерю»

Глава 21 За кулисами

Глава 22 Запутавшись в собственной паутине

Глава 23 Насекомое. Мерзость

Глава 24 Масштабы кажущиеся и истинные

Глава 25 Из дневника шпионки

Глава 26 На чаше весов

Глава 27 Дневник экс-шпионки

Глава 28 Поднимайся и – в путь!

Глава 29 Тех, кого боги хотят наказать, они лишают здоровья

Глава 30 1,156 лье под водой

Глава 31 Лондонский мост

Глава 32 Из дневника путешественницы

Глава 33 Кода – Код

Глава 34 Взывая к небесам, ты обретёшь спокойствие на сердце и твердость духа

Глава 35 Дневник любовницы

Глава 36 Калейдоскоп

Глава 37 Смерть поэта

Глава 38 Тучи сгущаются

Глава 39 Хочу играть именно в этом составе

Глава 40 Увеселительная прогулка

Глава 41 Воссоединение

Глава 42 А тем временем… (I)

Глава 43 Начало конца

Глава 44 А тем временем… (II)

Глава 45 Cтрана восходящего солнца

Глава 46 А тем временем… (III)

Глава 47 Перестрелка

Глава 48 А тем временем… (IV)

Глава 49 Кейп-таун

Глава 50 Оглядываясь назад