Сергей Васильевич Бутко

Доброволец

На Великой войне

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Бутко С. В., 2019

© ООО «Издательство „Яуза“», 2019

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Часть I

Глава 1

– Евгений Валерьевич, можно?

– Проходи, Гена, проходи… Ну, рассказывай, как обстоят дела с нашей «Форточкой»?

– Все в норме. Работаем как обычно в штатном режиме, происшествий нет.

– Ясно… А что насчет оптимального контура? Вычислили его уже всезнайки из аналитического?

– Обещали окончательно рассчитать примерно через недельку.

– Недельку?.. Х-м-м-м… Неделька – это много, а у нас комиссия на носу, и если приедет не Мухин, а Гараев, то… Сам понимаешь, в какой мы тогда заднице все разом окажемся. Им там наверху результат подавай, и поскорее, а то, что с историей различные манипуляции проделывать дело опасное, начальству совершенно по барабану. Бюрократы, мать их!

Ладно, хватит скулить. Как поживают ряженые из «Штыка»? Убираться не собираются?

– Завтра отыграют свой цирк, и все.

– Ну, хоть одна хорошая новость за день. Только смотри, Гена, чтобы цирк прошел без задержек. Нам свидетели лишние не нужны, а эти очень даже могут влезть и наломать дров.

– И пусть лезут, не жалко. Вы же знаете, что сфера перехода взаимодействует только с исходным кодом, а пришлый – на атомы и с концами.

– На атомы – это хорошо. Атомы говорить не могут…

Наверное, такой, ну или примерно такой разговор происходил в каком-нибудь сверхсекретном кабинете без таблички на двери. Конспираторы хреновы. Конечно. Куда им до мнения простых букашек-таракашек, когда тут вершатся дела государственной важности. Букашек не жалко. Зачем их спрашивать, когда букашки сами в паутину сунулись, вместо того чтобы в норке сидеть и помалкивать?

Но это уже сугубо организационный момент, о котором я понятия не имел. Впрочем, я несколько забегаю вперед, когда следовало бы рассказать все по порядку.

Итак, жил-был…

Нет, не пойдет. Это уже на сказку больше похоже. Но если как следует узнать все произошедшее со мной за последнее время, поневоле в сказку поверишь. Очень уж невероятной оказалась череда неожиданных и чудесных событий, в один миг перевернувших все с ног на голову.

Прошу прощения, совсем забыл представиться. Михаил Иванович Крынников. Тридцать пять лет от роду. Живу и работаю в небольшом городишке Н… Нижегородской области, являясь штатным корреспондентом местной газеты «Утренняя строка». Образование – высшее, гуманитарное. Семейное положение: разведен, есть сын и дочь. Увлечения: чтение художественной и научной литературы, умеренные блуждания в дебрях Интернета, прогулки на природе. Отношение к вредным привычкам нейтральное. В общем, все как в мультике про Карлсона: «Умный, красивый, в меру упитанный мужчина, ну в полном расцвете сил!» Живу, работаю, ищу счастье и правду, а заодно и интересные материалы для родной газеты.

Кстати, об интересных материалах. Все началось именно с них и обычного, в чем-то даже будничного разговора, случившегося одним ясным апрельским утром.

* * *

«Фраза начальника: „У меня появилась интересная, перспективная идея!“ – верный признак того, что у вас появилась нудная, бестолковая работа».

Читая как-то в журнале эту шутку, я еще не знал, что для меня она однажды станет явью. Идей у шефа и в самом деле много, но одна переплюнула остальные. А с учетом того, что шеф, будучи заядлым охотником, в минувшие выходные вернулся с охоты «по перу» без добычи, настроение у него было соответствующее.

«Вот что, Миша, – сказал он мне, отложив в сторону лист с очередным подписанным приказом, – газета у нас, конечно, интересная, но надо бы добавить кое-что. Ты сейчас в редакции самый свободный, а потому есть для тебя задание».

В служебных командировках я бывал, и не единожды. Но в основном ездил в наши, так сказать, «пригороды», где вместе с Николаем, Аллой и Татьяной погружался в реалии и прелести сельской жизни. А тут получил командировку дальнюю, в Подмосковье к реконструкторам. Это такие ребята, которые на досуге надевают, к примеру, стальные латы и шлемы, берут в руки мечи, щиты, копья и бьются, как пращуры когда-то бились. Уж не знаю, где об этом «Штыке» шеф узнал, но только материал требовал добыть незамедлительно.

«Там недолго, – уверял он меня. – Доедешь, посмотришь, расспросишь, что да как, снимки сделаешь и домой».

Недолго, может быть, и недолго, но когда у вас на носу дачно-огородный сезон и к тому же ремонт в доме планируется, то каждый день ценен.

«Ну ладно, съезжу, – подумал я тогда, – если все пройдет хорошо, то к майским управлюсь». Я по жизни оптимист, чего и вам желаю.

Командировочные были оформлены, билет куплен, всех об отъезде предупредил, обычная холодная беседа с Ольгой состоялась, обещания Славику и Даше привезти что-нибудь из Москвы даны. Вроде бы все. Ничего и никого не забыл.

Глядя на лица родных и близких мне людей, я тогда еще не знал о том, что же произойдет со мной дальше. О, если бы мы могли предвидеть будущее! Я, увы, не мог и потому ехал в неизвестность, как всегда пугающую, но в то же время и манящую.

* * *

До Москвы добрался поездом, попутно изучая все то, с чем мне предстояло работать. Был у «Штыка» свой сайт, но информации там скопилось немного. Сообщество молодое, год всего действует, специализируясь на реконструкции сражений и войн дореволюционной России начала двадцатого века. Сейчас, например, репетируют «Битву при Ковеле 1916 года», планируя разыграть ее в предстоящем июле.

А вот фото у них полно. Глаза болели от эдакого многообразия. И чего тут только нет. Обмундирование, амуниция, оружие… «Ружье-пулемет Льюиса. 1915 год», – прочитал я под очередным снимком. Перед мысленным взором мгновенно возник красноармеец Сухов из «Белого солнца пустыни», а вместе с ним пулеметные очереди, басмачи, падающие с лошадей на песок, и отчаянный крик: «Верещагин, уходи с баркаса!»

Но это киношный эпизод из культового фильма о Гражданской войне, а «Льюис» на фото, если верить надписи, из другой войны – Первой мировой. Что я о ней знал? Пять лет назад, когда приближался ее столетний юбилей, начал изучать, читал соответствующую литературу на эту тему, блок статей даже приготовил. И вот теперь я усиленно вспоминал все мне известное. Формально началась в июне тысяча девятьсот четырнадцатого с сараевского покушения, а официально завершилась через пять лет Версальским мирным договором. Для Российской империи вступление в эту войну не принесло ничего хорошего, выиграть не выиграли, а в итоге получили две революции, развал государства, Гражданскую, интервенцию, террор, экономическую разруху. Скверно тогда все вышло. Но теперь, как ни крути, мне предстояло писать о людях, воссоздающих реалии Первой мировой уже в нашем двадцать первом веке. Работа и в самом деле интересная.

На Казанском вокзале меня уже ждали. Мрачноватые такие, угрюмые парни лет семнадцати-восемнадцати по имени Алексей и Кирилл Бакунины. Братья. И к тому же неразговорчивые. Кирилл пробурчал, что весь инструктаж будет на месте. Ну, как скажете, господа прапорщики (это у них «звания» такие в сообществе), как скажете.

Мы проехали на метро до Белорусского вокзала, а затем пересели на электричку, чтобы добраться до подмосковного Тучково. Дальше на машине. Джип подпрыгивал на весенних кочках и ухабах, а разговор все не клеился, несмотря на мои энергичные старания и богатый коммуникабельный опыт. Если в «Штыке» все такие же молчуны и нелюдимы, как Бакунины, то работать будет ох как трудно.

А кругом такая красота, что хоть сейчас на пикник! Солнышко светит, лес шумит, природа пробуждается… и тут БАЦ! Неожиданность в виде яркой вспышки, окрасившей все вокруг в малиновый цвет!

Резкий толчок! Удар! Чернота небытия!

«Что за …?!» – только и успел подумать я, резко проваливаясь в эту черноту. Съездил, называется, в командировку.

Глава 2

Знаете ли вы, как рвутся германские крупнокалиберные артиллерийские снаряды, прозванные в царской армии «чемоданами»? Вот и я не знал до поры до времени, а происходит это так: сначала слышен где-то тупой звук далекого выстрела, потом ухо улавливает гудение приближающегося снаряда, слышится хрипящее «хрр-о-о…»… все ближе и ближе… на миг звук замирает, а вместе с ним замирают слух с дыханием… и затем «тра-а-ах!» – взрыв. Мерзлая земля взмывает вверх вместе с огнем и дымом в виде столба, разрушающего все, что было живого и неживого в радиусе нескольких метров.

Боль. Нестерпимая, острая, адская боль резко вырвала меня из черноты. Двигаться не могу, говорить тоже, из-за звона в ушах ничего не слышу. Только вижу и чувствую.

Морозно. Перед глазами пасмурное, затянутое тучами небо, как будто сжатое с боков двумя стенами с досками, покрытыми инеем. Больше похоже на яму. Или могилу?!

Где я?!! Где?!!

Снова забытье, и снова боль огненными клешнями тащит меня из этого омута. Страшно жжет спину и ноги. Как кипятком ошпарило.

– На стол! – едва слышу я сквозь звон и вижу перед собой забрызганные кровью белые халаты. Значит, все-таки авария? Не доехали мы с прапорщиками до места, врезались во что-то и теперь в больнице валяемся. Уже неплохо. Живой хотя бы. Ну, сейчас будут оперировать. Несколько сильных рук немилостиво прижали меня к операционному столу, живот уперся во что-то металлическое. По спине водят чем-то холодным, а после… Суки!! Хватит ковыряться в ранах!! Хватит!!!

Но кто меня слушает и слышит? Я сейчас выгляжу не лучше сломанной куклы или рыбы, выброшенной на берег. От боли снова в глазах темнеет. Да сколько же это изуверство будет продолжаться? Из одной черноты перемещаюсь в другую. Слух постепенно восстанавливается. Слышу хрипы, стоны, ругань, бормотание. Рядом раздается женский голос:

– Болит, Егорушка?

– Покачай, бога ради, мочи нет, – сипит кто-то в ответ.

Шаги, шарканье, снова голос – на сей раз грубый, хриплый, мужской. Опять разговоры:

– Вы дежурная сестра?

– Я.

– Вскипятите шприц. Вычеркните из списка Силантьева Тимофея и…

– Сестрица! Сестрица! Ох, ох, родимая! Мочи нет терпеть! Царица небесная, да за что мне такие муки адовы!!

Боль уже не так донимает, как раньше, но двигаться и говорить по-прежнему не могу – приложило меня обо что-то, судя по всему, достаточно хорошо. Зато могу размышлять, немного успокоившись и перестав паниковать. Что же за хрень все-таки со мной произошла? И какие кипяченые шприцы в больнице, когда уже давно пластиковые и одноразовые повсеместно используют? Может, это не больница, а обычный сельский ФАП? Хотя в ФАПах тоже медицина на месте не стоит. Да еще и этот шибко верующий рядом воет так, что хоть беги куда подальше. Но даже он не смог помешать желанию уснуть, а спать мне хотелось страшно. И я уснул с надеждой разобраться со своим теперешним не слишком-то обнадеживающим положением уже утром. О «параличе» и «немоте» я старался тогда не думать.

* * *

Проснулся я оттого, что меня кто-то покачивает. Вижу дощатый, будто бы вымазанный белой краской потолок и лицо склонившейся надо мной девушки. Смешная, курносая. Медсестра, наверное? Но как-то странно одета: голова повязана белой косынкой, нелепое серое платье с огромным красным крестом на груди. Что за маскарад в больнице? Непонятно.

А девушка меж тем нежно сюсюкает и тискает меня, будто я маленький:

– Ну, потерпи, потерпи немножко. Скоро доктор придет.

Терплю. Куда денешься, когда все равно как бревно – ни двинуться, ни сказать ничего нельзя. А вот и доктор. Внешне очень похож на покойного Евстигнеева, когда тот играл профессора Преображенского в «Собачьем сердце». А я тогда кто? Наверное, Шарик?

«У-у-у-у-у-у-гу-гугу-уу! О, гляньте, гляньте на меня, я погибаю! Вьюга в подворотне ревет…»

Ничего не скажешь, сравненьице.

А может, я уже в «Калабуховском доме» на Пречистинке? Прооперирован, снабжен новыми мозгами и готов выдать свой первый «абырвалг!»?

Веселюсь, а вот доктор серьезен:

– Ну-с, голубчик, как у нас дела?.. Так-с. Все еще последствия контузии дают о себе знать. Говорить можешь? Если «да», то моргни один раз. Если «нет», то два… (Моргаю дважды.) Так-с. А двигаться? Пальцами шевелим, это хорошо. Повезло тебе, братец. Несказанно повезло. Один «чемодан», три осколка и не особо опасные последствия. Жить будешь. Лариса Анатольевна, не забывайте менять ему повязки.

– Павел Рудольфович, – рядом раздается женский голос, – полостных привезли.

– Много?

– Троих.

– С пополнением вас, многоуважаемые коллеги, будем принимать. – Доктор проворчал еще что-то себе под нос и быстро ушел. Снова начались сюсюканья медсестры, и снова новые вопросы не давали мне покоя. Как разобраться в них, я тогда еще не знал, даже несмотря на умение работать с информацией.

Вскоре сами собой вспомнились и пришли на выручку энергетические практики – одно из увлечений юности. О, я в ту пору прочел не одну книгу по дзен-буддизму, заодно практикуясь в боевых искусствах и отрабатывая всевозможные упражнения «мягкого» и «жесткого» цигун. Бывало, стоишь в «стойке всадника», глаза выпучены, ноги трясутся от напряжения, а рука тянется вперед, сжимает «тигриной лапой» трехлитровую банку с песком, ни дать ни взять великий шаолиньский монах в желтых спортивных штанах. Два раза «Ку!».

И медитация, куда уж без нее. Штука хоть и нудная, но полезная. Особенно когда обладаешь достаточным терпением и вниманием. При должном настрое может помочь, когда трудно. Мне, во всяком случае, помогла.

* * *

Не зря, ох не зря дети любят сказки. Все в сказках идеально, превосходно, чудесно. Был Иванушка-дурачок, а стал Иван-царевич. И дары ему на блюде с голубой каймой: то старичок-лесовичок клубок волшебный подкинет, то Баба-яга ванно-банно-застольно-постельные процедуры организует. И меч-кладенец в руках, и Серый Волк оседлан, и Василиса Прекрасная с царством в придачу. К-р-а-с-о-т-а!..

Это сказка, а есть просто перемещения. Во времени, например. Был «здесь», а затем – раз, и сразу «там». Получите принудительную путевку в прошлое или будущее.

Для одних такое событие – счастье, для других – горе, третьим вообще по барабану – ну забросило и забросило, чего орать и плакать-то?

Медитировал я, как всегда, неспешно. Пятнадцать минут концентрации со спокойным дыханием, и результат не заставил себя ждать. А результат такой, что разом подходящие строки вспоминаются:

Повезло. Наконец, повезло.

Видит бог, что дошел я до точки:

Самосвал в тридцать тысяч кило

Мне скелет раздробил на кусочки…[1]

Вот и у меня получилось почти по классике жанра. Если, конечно, не считать принудительного темпорального перемещения в начало двадцатого века, в тысяча девятьсот четырнадцатый год. Совпадения сплошные, и от них не по себе. Хотел узреть реконструкцию реалий Первой мировой, а получилось нечто гораздо большее: угодил прямиком на эту войну, очутившись в чужом теле. Интересно, «перебросило» ли сюда вместе со мной Бакуниных? А что с моим прежним телом стало? Кто я вообще теперь? А вот кто. Прошу любить и жаловать – Мишка Власов. Тринадцати лет от роду. Сирота из Питера. Служит и воюет на Северо-Западном фронте в двести двенадцатом Романовском пехотном полку малолетним добровольцем.

Здравствуй, тезка! Не ожидал? И я, признаться, тоже. Еще бы, когда такая занятная ситуация образовалась: в тело тринадцатилетнего мальчишки «подселили» здоровенного тридцатипятилетнего мужика, еще не знающего, что мальчишка тоже далеко не прост – не обычная городская шпана, а эдакий чеховский гимназист Чечевицин (сиречь «Монтигомо Ястребиный коготь», вождь непобедимых). И хотя Мишка в Америку не сбегал, по дороге сражаясь с тиграми и дикарями и имея в запасе пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег, все же натурой он оказался не менее беспокойной, раз на фронт попал и там удержался.

Страшно коробило от фамилии. Стоит только произнести «Власов», как перед глазами тут же возникает образ иуды-генерала, с потрохами продавшегося фашистам. Правда, того Власова Андреем звали, и до своего главного предательства ему еще расти и расти, но все же осадок в душе у меня оставался.

Память у Мишки Власова оказалась дырявой. А может быть, это я виноват: без спроса влез, поглотил и теперь энергично перевариваю все то, что осталось от прежнего владельца? А осталось, видимо, не так уж и много, лишь несколько воспоминаний-картин.

Картина первая. Обычный питерский двор. Гимназисты играют в футбол. Один из них посматривает на окно второго этажа многоэтажки. Вскоре оттуда выглядывает девушка. Потягивается, зевает, поправляет прическу, улыбается гимназисту: «Мишенька, зайдите ко мне на минуточку». Еще один мой тезка от смущения рдеет и, поднимая глаза, отвечает: «Вы же видите, я занят. Играю в футбол».

«Тогда подставьте свою фуражку. Я вам что-то брошу», – с нежностью почти прошептала она. На сей раз гимназист не отказывается, и в фуражку летит маленький сверток, перевязанный ленточкой: шоколадка и подарок влюбленному пареньку.

Но это пока мирное время, а вот и военные будни.

Картина вторая. Питер шумит и безумствует. Невский проспект переполнен народом. Толпа с портретом государя, уже забросав камнями редакцию немецкой газеты «Цейтунг» и стоящие рядом немецкие магазины, движется теперь по Морской к германскому посольству. Повсюду крики, брань, негодование:

– Долой ненавистный германский герб! Долой безнравственные фигуры!

– Что вы держите нас?! Немцы бросали камни в наше посольство еще до объявления войны! Валяй, братцы!

Знаменитый погром четвертого августа вот-вот начнется, как и война, щедро собравшая уже свою первую жатву и жадно требующая добавки.

Картина третья. Последние дни осени, но снег пока еще не выпал. Скованные легким морозцем неуклюжие окопы с колючей проволокой. Группа солдат, среди которых затесался и Мишка Власов, слушает офицера, держащего гранату.

Где-то я уже нечто подобное видел, но вот где? Точно среди фотографий на сайте «Штыка». РГ-14. Она же «ручная граната Рдултовского образца 1914 года». И это не обычная «лимонка». Судя по инструкциям, возни с ней много.

– …Гранату хранить следует без запала и со спущенным ударником, – объяснял офицер. – Перед броском нужно поставить гранату на предохранитель. Это делается так: снимается кольцо, оттягивается ударник, рычаг вдавливается в рукоятку, предохранительная чека ставится поперек курка, кольцо вновь надевается на рукоятку и рычаг. Теперь необходимо зарядить гранату. Заряжать нужно…

Провести инструктаж до конца офицер не смог. В небе начал кружить германский аэроплан. Недалеко рванул «чемодан»… Затем еще один. Раздался крик: «Господа, мы попали в „вилку“! Скорее уходим отсюда!..»

Крик утонул в новом взрыве, накрывшем уже наш окоп. Вот, значит, как Мишка в госпиталь угодил. Теперь понятно. Но непонятно, что теперь со всем этим «счастьем» мне делать? Если следовать логике путешественника во времени, то дальнейших и основных вариантов у меня теперь два: либо попытаться приспособиться к этой эпохе, стать ее частью и своими глазами увидеть, как вершится история нового времени, либо, вооружившись знаниями о будущем, попытаться эту историю переделать в том или ином направлении. Если вариант номер один, то при самом благоприятном положении вещей у меня есть шанс дожить года эдак до восьмидесятого, не только наблюдая, но и участвуя во всех громких событиях двадцатого столетия. Ну а если вариант номер два, то тогда… Сплошная альтернатива…

Тоже при должном везении, разумеется.

Но с этим непростым выбором мне можно было определиться только после выздоровления, а оно неизвестно когда наступит. Если вообще наступит.

Все же шансов на выбор прибавилось. Паралич постепенно отпускает, и я потихоньку обретаю все большую и большую власть над своим нынешним телом. Руками уже шевелить могу.

Хоть я и умею ждать, но как же тут тоскливо и скучно. От скуки меня обычно спасает музыка, но какая в царской России может быть музыка? Живые оркестры в парках и ресторанах или, в лучшем случае, граммофонные пластинки с Шаляпиным и Собиновым. Даже джазу и тому еще до пика своей популярности далеко.

Однако я шевелю губами и сиплю, перепевая все, что взбредет в голову. «Концерт по заявкам» продолжается до той лишь поры, пока мой нынешний подростковый ломаный голос вдруг резко пробивается сквозь сипение. Ура, товарищи! Шарик может говорить!

Быстро замолкаю, не хватало еще лишних расспросов. По счастью, никто не заметил моего пения, а то пришлось бы рассказывать, почему это полковнику никто не пишет. А расспросы мне сейчас противопоказаны. Пусть тайное пока остается тайным.

Глава 3

«До чего же наглая морда…» – в который уже раз думал я, рассматривая себя теперешнего в мутноватом зеркале умывальника. Оттуда на меня глядел лопоухий, худой, но жилистый шкет с хитрыми, плутовскими, наполненными жаждой авантюры кошачьими глазами и копной каштановых волос. Похож на Сникерса, жил когда-то в лихие девяностые в подвале нашей четырехэтажки беспризорник с таким прозвищем, ежеминутно доставляя огромное количество хлопот абсолютно всем и всюду. Должно быть, Мишка Власов из той же породы котов, гуляющих сами по себе. Именно из таких вот характерных типажей в равной степени получаются либо гениальные разведчики, либо столь же гениальные негодяи. Тут уж как судьба и воспитание распорядятся.

Одежка на мне тоже примечательная: белая рубаха с кальсонами, ноги обуты в похожие на калоши кожаные больничные тапки-опорки, на плечи накинут наскоро и кое-как подшитый и подогнанный под меня больничный серый халат. Пугало огородное, ей-богу.

– Миша, хватит любоваться собой, как Нарцисс у глади речной, – раздался у меня за спиной голос Ларисы. – Скорей беги в вестибюль – там из земского[2] приехали.

– А может, не надо, Лариса Анатольевна? – с некоторым упрямством спросил я, продолжая уверенно играть роль своенравного и капризного подростка.

– Как это не надо? – не унималась Лариса. – Там ведь не только говорить будут, но и подарки дарить. Немедленно спускайся.

– Ну, ладно. Тогда пойду, – сдался я перед напором вчерашней гимназистки из Новгорода Ларисы Гиацинтовой, а ныне сестры милосердия в одном из небольших госпиталей польского городка Августов. Уговаривать Лариса умеет, а я, даже несмотря на свою нынешнюю подростковую прыть, пока нахожусь не в том положении, чтобы отказываться от любой, пусть даже и самой пустяковой, помощи.

* * *

За почти три недели лечения я уже успел хорошенько изучить все то, что меня окружает, и полностью освоился в новой для себя обстановке. Госпиталь двухэтажный, на шестьдесят раненых (по четыре-шесть человек в палате). Внизу большой вестибюль со столами, где раненые играют в шашки и домино либо помогают няням заматывать в рулончики бинты. Рядом с вестибюлем обширная столовая для ходячих. Лестница в два марша ведет на второй этаж, там перевязочная, комната дежурных сестер и восемь палат. Кухня и бельевая внизу за столовой.

Теперь о медперсонале. Начальник госпиталя Павел Рудольфович Воскобойников. Поговаривают, что у него до войны фамилия была другая, немецкая, но к тому моменту, когда Петербург по высочайшему повелению переименовали в Петроград[3], Павел Рудольфович Авербург уже сделался более «русским» Воскобойниковым.

У докторов Клестова и Розова аналогичная история. Повинуясь всеобщей борьбе с германским засильем, тоже стали «перевертышами».

Из медсестер, кроме Гиацинтовой, есть еще несколько девушек и плюс многочисленные старые нянечки и санитары. Вот и весь медперсонал.

Куда сложнее мне было разобраться с нынешним временем, хотя поначалу вроде бы все шло неплохо. Сориентировался со «старым стилем» и высчитал, что по «новому» не за горами уже тысяча девятьсот пятнадцатый год. Дальше пришлось усиленно напрягать память, вспоминая из прочитанных книг, журналов и статей все, что мне было известно о минувших событиях и боях.

Кампания четырнадцатого года медленно, но верно подходит к концу. Здесь на Северо-Западном фронте уже отгремели неудачные для нас два восточно-прусских похода. Уже миновал Гумбинненский бой. Генерал Самсонов и его вторая Наревская армия прошли через свою трагическую судьбу под Таннебергом, а Восточная Пруссия по-прежнему остается немецкой «медвежьей лапой», закрывающей нашим войскам кратчайший путь в Берлин. Состоялся ощутимый обмен ударами под Варшавой, а затем и Лодзью, не принесший решительной победы ни нам, ни немцам. На Юго-Западном фронте промелькнула Галицийская битва с взятым Львовом, река Сан окрасилась кровью, а гарнизон Ивангорода стойко выстоял во всех испытаниях, отбив сначала германский, а затем и австрийский натиск. Продолжается осада нашими войсками другой крепости – австрийского Перемышля. Вместе с двумя немецкими мореходными подарочками[4] в войну в конце октября влезла Турция. На Кавказском фронте после пограничных боев у Кеприкея и наши, и турки, немного передохнув, готовятся к новым сражениям. На Западе, в Европе после боев во Фландрии и германцы, и французы с англичанами постепенно перешли к стратегической обороне, да и здесь, на «русском фронте», позиционный тупик пусть и не столь явно, но уже дает о себе знать.

Вроде бы все так, но что же будет дальше?..

Напрягаю память, и в голове отчетливо возникают обрывки текста: «К началу 1915 года главные силы русских концентрировались фронтом на западе, на реках Бзуре, Равке, Ниде, Дунаец. Здесь находились 1, 2, 3, 4, 5, 9-я армии. Фланги прикрывались в Восточной Пруссии 10-й армией, в Карпатах – 8-й армией. В общем резерве имелось два корпуса…

Русское командование решило собрать новую 12-ю армию на р. Нарев и вначале ограничиться активными действиями в Восточной Пруссии, без овладения которой вторжение в Германию, очевидно, представлялось невозможным. В то же время Юго-Западный фронт по своей инициативе начал сосредоточивать войска в Карпатах с целью перехода в наступление…

Энвер-Паша с начальником штаба, германским генералом Бронзартом, полным новичком в турецких условиях, решил вступить в командование стоящей здесь турецкой армией, усиленной 90 тыс. солдат и одержать над русскими решительную победу. Один корпус должен был остаться перед русским фронтом, а два корпуса по заснеженным полям, обледенелым горным тропам обойти правый русский фланг с севера и выйти в тыл к Сарыкамышу…»[5]

Дальнейшую оперативно-стратегическую картину вспомнить не могу. Вот хоть убейте, но пока не могу. Но в любом случае все это общие и, возможно, не такие точные сведения, а мне с моей въедливостью нужно разузнать что-то более углубленное и разнообразное. Попытался разговорить лежащих со мной в палате солдат, но те как-то не особенно оказались склонными к беседе, а все чаще усмехались над «бойким мальчонкой Мишей». Сдаваться я не собирался, отлично зная, что кроме разговоров информацию можно получать и из газет. Тут как раз стопка под рукой оказалась. Может быть, за счет этой пусть и довольно старой, но все же родной прессы мне удастся чуть больше сориентироваться в нынешней эпохе? Посмотрим, посмотрим…

Взялся за «Раннее Утро» и сразу же увидел карикатуру: наш бодрый пехотинец с винтовкой на плечах и радостью на лице конвоирует пленных немцев. Все унылые, в пикельхельхаубе[6], залатанной форме. «Сказали, что будутъ въ Варшавѣ, и… добились своего!..» – гласит пояснительная надпись ниже.

Со страниц другого «утра» (уже «Утро России») на меня смотрела княгиня Шаховская, выехавшая в действующую армию… Постойте, постойте. Это не та ли светская львица, морфинистка, горячая почитательница Григория Распутина, а по совместительству еще и первая в мире женщина-военлет? Порывшись в памяти, признаю – она самая.

Снова пальцы перебирали номера… «Николаевская газета»… Что тут у нас?.. Глаза болят от непривычных «ятей» и «ёров», но все же читаю и как будто не замечаю старояза:

«БЕСШУМНЫЕ ПУШКИ»

«„Правительственное бюро печати“ сообщает, что германцы в последних боях пользовались бесшумными пушками. Уверяют, что это усовершенствованные пушки, из которых снаряды вылетают без шума. Расстояние между боевыми линиями обеих сторон в некоторых пунктах равны всего сорока ярдам. В момент полного затишья солдаты сходятся и угощают друг друга табаком. Очевидцы рассказывают, однако, что даже в те дни, когда „никаких событий не происходит“, число убитых достигает внушительной цифры…»

Опять про войну. А вот и «Петроградский листок», а в нем…

«ПОЕЗДКА ВИЛЬГЕЛЬМА НА ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ»…

Ну его, этого сухорукого усача[7]… Что еще?.. Вот это уже интересно:

«ИГОРНЫЙ ПРИТОН

В КВАРТИРЕ ПОВИВАЛЬНОЙ БАБКИ»

«В ночь на двадцатое ноября чины полиции второго участка Московской части обнаружили в доме номер десять по Коломенской улице новый игорный притон в квартире повивальной бабки Веры Давыдовны Клейс.

В момент появления полиции среди игроков произошел сильный переполох.

Некоторые из них бросились бежать и пытались спрятаться в укромных местах.

Все были замечены и задержаны. Всего в квартире оказалось двадцать три игрока, в том числе несколько женщин.

Все задержанные были переписаны и, по удостоверении званий, освобождены.

Составленный по делу подробный протокол передан на усмотрение петроградского градоначальника».

Все ясно – обычная облава. И ведь откупятся игроки от полиции, дадут кому нужно «на лапу», и все само собой уладится.

Ох, как же не хватает на вас, господа шулера-жулики, Глеба Егоровича с его методой. Уж товарищ Жеглов с вами бы не церемонился, сразу бы отрубил по-своему, по-пролетарски: «Преступник должен сидеть в тюрьме!»

Ну, да что теперь рассуждать, когда времена «железных людей» еще не пришли. Смотрим дальше…

«Московский листок» – детище Пастухова как всегда жжет словом, но уже давно без Гиляровского. Хотя дядя Гиляй, если мне не изменяет память, журналистикой все еще занимается. Однако отвлекся. Читаю:

«ВЗДОРОЖАНИЕ ПРОДУКТОВ

ПЕРВОЙ НЕОБХОДИМОСТИ»

«За последнее время в Москве замечается сильное вздорожание продуктов первой необходимости. Мука поднялась в цене на пять-десять копеек за пуд. Дорожает и овес, поднявшийся с одного рубля пуд до одного рубля тридцати пяти копеек.

Все товары, шедшие к нам из заграницы: кофе, какао, перец, горчица, рис и другое, сильно поднялись в цене. Некоторые из этих продуктов даже совсем невозможно встретить на рынке. Начали сильно повышаться в цене масло и яйца. Это объясняется тем, что прекратившийся было в первое время вывоз начал налаживаться вновь…»

Объяснили, как же. Дороговизна объясняется одним: бессовестной спекуляцией, начавшейся с самого начала войны. Вся мерзость повылазила наружу, вся гниль, все ворье. И никто с гнидами бороться не хочет как следует. Вместо этого проблемы опять же улаживаются взятками, кумовством, маниловщиной и круговой порукой. И можно сколько угодно читать в газетах одно, видя при этом совсем другое. Газеты пишут:

«…Для трудового населения более всего будет ощущаться повышение цены на хлеб, но она сравнительно поднимается невысоко и регулируется справочными ценами…»

Мечтатели. Господи, какие мечтатели и идиоты. Неужели не понимают?.. Понимают. Очень хорошо понимают. И пляшут под чужую дудку…

Листаю дальше, уже не обращая внимания на названия. И здесь двигатель прогресса – вездесущая реклама.

«МАРКА ФИЛИПСЪ

Голландская экономическая лампочка

НИКОГДА, ДАЖЕ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ,

НЕ МОЖЕТЪ БЫТЬ ПОДДѢЛАНА»

____________________

«ВСЕ ДЛЯ ПОХОДА:

СГУЩЕННЫЯ СЛИВКИ,

ШОКОЛАДЪ со сгущенными сливками,

КОФЕ со сгущенными сливками.

Эти продукты дают возможность имѣть при любой обстановкѣ стаканъ молока, шоколада или кофе»

____________________

«СРЕДСТВО отъ ГЕМОРРОЯ

ХИМИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРIЯ

ПРОФЕССОР ДОКТОРЪ ПЕЛЬ И СЫНОВЬЯ…»

Стоп, стоп, стоп! Уж средство от геморроя мне точно не нужно. На желудочно-кишечный тракт не жалуюсь…

Еще немного изучаю газеты и постепенно добираюсь до предстоящего года:

«Всѣмъ ГОДОВЫМЪ подписчикамъ

„МОСКОВСКОГО ЛИСТКА“

на 1915 годъ будет дана

БЕЗПЛАТНАЯ ПРЕМIЯ:

роскошное, богато иллюстрированное изданiе

„ВЕЛИКАЯ ВОЙНА“

въ трехъ большихъ томахъ, съ массой иллюстрацiй,

портретов и картъ…»

Пожалуй, хватит с меня. После эдакого «информационного расследования» к газетам я уже не возвращался, вспомнив другое, может быть, по-военному более прямолинейное, но уж точно объективное мнение.

«В 1915 году русское командование должно было считаться с гораздо меньшей поддержкой с тыла. Железные дороги в 1914 году сумели уже исчерпать живые силы и материальные средства, подготовленные в мирное время. Новые формирования развивались в ничтожном масштабе, так как подготовленных людей и материальных средств не хватало и на пополнение больших потерь в действующих на фронте частях…

Русская промышленность перестраивалась в соответствии с требованиями войны гораздо медленнее, чем в государствах, находившихся на высшей ступени капиталистического развития. Особенную остроту вызывало состояние наших запасов снарядов и винтовок…

Наша превосходная полевая артиллерия принимала решительное участие в наших успехах 1914 года; теперь она отходила на второй план. Пехота потеряла свой кадровый состав офицеров и солдат; в 1915 году на ее плечи легла вся тяжесть боев; между тем дело с ее вооружением обстояло очень печально…»[8]

Вот так. Понимал ли все это государь-император Николай Второй Александрович, раздираемый общественным мнением, правительством, высокопоставленным ворьем и спекулянтами, прогерманской и проанглийской придворными кликами, революционным подпольем? Понимала ли общественность, что уже очень скоро хваленые союзнички по Антанте надменно будут копить силы, отсиживаясь в окопах и оставив Россию фактически в одиночку бороться с германо-австро-турецкой военной машиной? Знали ли жители империи, что близится пора оставления Галиции с Польшей, когда армия, терзаемая снарядным, винтовочным, патронным и прочими гладами, до предела переполнится ненадежными прапорщиками – «Володями», оторванными от сохи крестьянами-бородачами, недовольными рабочими и зараженными революционными идеями студентиками? Я знал, вспомнив общие моменты предстоящего пятнадцатого и последующих годов, и потому долго думал о том, как мне теперь поступить со всей этой правдой. И с тягостными думами я не расставался, даже быстро спускаясь в вестибюль, где меня ждала новая, далеко не самая приятная встреча с реалиями нынешней моей жизни.

Глава 4

«Ложь на тараканьих ножках ходит – того и гляди подломится». Не зря среди простого народа раньше так говаривали. Едва спустился я в вестибюль, как сразу же увидел мерзкого таракана, ловко перебирающего лапками…

Да нет, даже не таракана, а самого настоящего паука, уже раскинувшего в разные стороны свою паутину лжи.

Пациенты и врачи слушают болтовню очередного земгусара – тщедушного старикашки лет семидесяти, одетого в яркую псевдовоенную форму. Даже погоны на плечах штатского пальто имеются из хитроумно завязанных серебристых шнуров.

И правда паук. Настоящий хитрый и вертлявый паук. Самое обидное, что вот таких ряженых сейчас и на фронте, и в тылу развелось видимо-невидимо, и твердят они практически одно и то же, еще с начала войны нахватавшись высокопарного, щедро напичканного ура-патриотизмом правительственного слога. Не отстает от коллег и старикан:

– …Неприятельские войска идут по нашей земле! Мы боремся за нашу родину, мы боремся за свое достоинство и положение великой державы! Не повесит голову в унынии русский богатырь, какие бы испытания ему ни пришлось пережить! Все вынесут его могучие плечи и, отразив врага, вновь засияет мирным счастьем и довольствием единая, нераздельная родина во всем блеске своего несокрушимого величия! Мы доведем эту войну, какая бы она ни была, до победного конца!..

Слышу все эти приторно-сладкоголосые речи, а у самого на душе становится омерзительно и гадко. Именно такие горлопаны кричали, кричат и всегда будут кричать о войне до победного конца, не считаясь с мнением народа. А в феврале (то есть марте) семнадцатого, когда всеми преданный и покинутый царь подпишет отречение от престола, на историческую сцену, шагая по революционной крови с гордо вздернутыми носами, выйдет олигархическо-масонская банда под названием «Керенский и Ко». Жаль, очень жаль, что у Николая еще в августе четырнадцатого не хватило жесткости (и даже жестокости) для введения по всей России монаршей диктатуры военного времени с эффективным карательным органом. Кто-то не согласится, скажет: «Что поделать – один государь был. Кругом враги. Ничего совершить не мог». Риторический вопрос. Очень. Есть всероссийский самодержец, наделенный всей полнотой власти и держащий в своих руках политические рычаги, а есть директор ткацкого комбината, не имеющий своего мнения, а вечно куда-то поглядывающий, не случилось бы чего, не сказал бы кто-то что-то. Не можете сами, ваше величество, так дайте другим, более решительным людям железной рукой навести порядок и на фронте, и в тылу. Те же товарищи чекисты с ворами не церемонились – сразу к стенке. А у вас что?..

Но про кого я говорю вообще. Государь-император Всероссийский Николай Второй до этого уже одну грубейшую ошибку сделал, ввязавшись в совершенно ненужную ни ему, ни тем более стране войну с Японией. И обошлась эта война России почти в три миллиарда рублей убытку. Народное хозяйство расстроено, еще плюс три-четыре миллиарда. Внешний долг взлетел, там только по процентам ежегодно требовалось выплачивать сто пятьдесят миллионов.

Про армию вообще молчу. Ее после войны фактически требовалось восстанавливать заново. Сразу же всплыли недостатки: пулеметов не хватало, тяжелой полевой артиллерии нет, снаряжение скверное, обозная часть настоятельно требовала реорганизации, материальные ресурсы истощены, с командным составом плохо.

Начали было улучшать – СГО[9] создали, большую программу по усилению и реорганизации армии замутили, семь тысяч профнепригодных офицеров в отставку отправили. И что же? Помогло все это в следующей, уже нынешней мировой войне? Ведь опять на те же грабли наступили. К примеру, с безграмотностью среди солдат никто не разобрался[10]…

Но не мне судить нынешнюю власть. Зато я могу попытаться изменить предначертанное, перевести поезд истории на другие, возможно, менее кровавые для моего отечества рельсы.

Как перевести? По этому поводу я размышлял много, но пока ничего не придумал. Что может сделать тридцатипятилетний «пришелец» из будущего, очутившийся в чужом юном теле в прошлом? Думайте, Михаил Иванович, думайте. Шевелите мозгами…

А земгусар меж тем продолжал горячиться. «Лгать – не устать, лишь бы верили». Все же прав народ наш мудрый…

Ну, наконец-то болтовня прекратилась, чтобы уступить место шутовству. Аккомпанируя себе маленькой гармошкой и мандолиной, на место «паука» лихо выскочили два клоуна. Вот они, Вашуков и Бандурин местного разлива (хотя вернее будет Бим и Бом). Оба одеты в трофейные пестрящие заплатками германские шинели. У обоих огромные вздыбленные рыжие усища, напоминающие клыки мамонта. На обшарпанных, одетых на головы касках прикручены козлиные рога. «Откровенный и задушевный разговор германского кайзера-императора Вильгельма-Подлючего с его верным маршалом-генералом Гинденбургом-Толстющим о войне, вине и прочем» – еще одна «агитка». Однако всем нравится, и слышен смех…

А вот и подарки. Какие?.. Хорошо, что хоть тут господа из Всероссийского земского союза не разочаровали и привезли в госпиталь нужное: теплые вещи, шерстяное белье, вязаные носки, перчатки. Есть шоколад и конфеты от «Эйнем» и «Абрикосов», трубки, кисет и папиросы «Тройка», «Царскiя», «Пушка», «Дукатъ»…

И тут везде на глаза попадается неизменное изображение героя первой Неманской армии и первого Восточно-прусского похода простого казака Козьмы Крючкова, вопреки своей воле ставшего настоящим брендом нынешней войны[11].

Но солдатам теперь не до Крючкова. Солдаты – народ практичный и запасливый. Солдаты совсем про другое говорят:

– Мать частная, сколько ж тут табаку! Ох, и знатный, должно быть?!

– Язи тебя! Куда прешь, оглашенный! В очередь вставай! В очередь!

– Табачок, брат, это хорошо. Я вот помню, были деньки, когда совсем его не водилось у нас в роте.

– Куда же он подевался? Скурили весь, что ли?

– А то. Попробуй-ка не скури, когда герман сперва снарядами тебя гвоздит, еропланом сверху пугает, а после и сам как чумной на пулеметы толпой прет. Живо всю махорку изведешь.

– И как же без нее, без махорки-то?

– А так! Листья сушишь, толчешь, заворачиваешь – вот тебе и все курево. У-у-х! Вспоминать страшно этакую дрянь. Хорошо ишо, что господин штабс-капитан много табаку в роту привез. Их благородие нам как отец родной, всегда выручит.

– Повезло вам, а у нас ротный зверь, а чуть что – в зубы. Курить и то не дает, ругает почем зря.

– И правильно ругает. Неча курить, когда у германцев такие дьяволы водятся, что хоть головы не подымай из окопа.

– Это какие такие дьяволы?

– Такие. Шибко меткие. Притаятся в ночи и ждут, когда раззява в окопе спичкой чиркнет. Ловко они дырки в дурных башках делать умеют.

– Будя! И у нас меткие ловкачи есть. А супротив нашего разведчика ни немчуре, ни австрияку не выстоять. Вот, помню, приказали как-то нам в деревеньку одну галицийскую сходить…

Фронтовых воспоминаний тут в госпитале всегда хватало с избытком, а потому слушал их и я, все еще не зная, как мне поступить, чтобы добиться своей цели. Одно знаю точно – прошлое нужно отпустить.

«Старая жизнь перечеркнута», – решил я тогда.

Мог, конечно, надеяться на то, что однажды случится чудо и я вернусь в свое время и в свое тело. Но будет ли такой шанс у меня? Опять же неизвестно. Значит, попытаюсь что-то сделать здесь, в прошлом. И если судьба или какая иная высшая сила протянет мне руку помощи, то, быть может, в начале двадцатого века я смогу построить новую жизнь, избегая ошибок прежней.

Немного бытовые измышления, но к иному я пока не стремлюсь. Сейчас главное – вылечиться, выписаться из госпиталя, вернуться на фронт или в тыл, а уж там… Варианты, дамы и господа. Множество вариантов и один лишь путь. Ну а нынешняя госпитальная тропка вела пока лишь только к выздоровлению. А оно у меня проходит удивительно быстро даже для молодого организма, о чем говорят доктора, которые способны жутко утомлять.

* * *

– …Могу только вообразить, сколько еще вот таких юных героев нам предстоит увидеть? Сколько еще мальчишек, побросав университеты, училища и гимназии, проберутся на фронт, желая послужить России? Но что станет с этим роковым поколением, взрастающим среди громов и пожаров?

– Они вырастут, дорогой коллега. Просто вырастут. Году в тысяча девятьсот восьмидесятом люди укажут на какого-нибудь старичка и шепнут: «Он помнит еще Великую Отечественную войну!»[12]

А теперь этот старичок – шестилетка. Стоит где-нибудь у забора и созерцает, как в его родной город въезжают огромные немцы. Или в комфортабельной детской среди игрушечных аэропланов и пушек рисует в тетрадках казаков и Вильгельма. Вот оно, нынешнее детство.

– И все же детям не место на войне. Их раны бесполезны, и бесполезна их смерть. Дети воевать не должны. Дети должны учиться. Неужели не странно, что Россия, которая может выставить шестнадцать миллионов солдат, имеет в рядах своих детей. Попадет такой малец в плен к немцам, а там воспользуются им, чтобы показать войскам: «Смотрите, как истощилась Россия! Детей посылают на войну!» Я лично решительно против такого пополнения.

– Ну же, коллеги, ну же. Не столь все так плохо, как кажется. Наши юные воины могут не только погибнуть, но и уцелеть, а это уже хорошая жизненная школа… Хотя беглецов действительно слишком много. Помню, как-то в сентябре я был проездом в Пскове, где только с поездов полиция поснимала сто подростков…

Обычно немногословную медкомиссию теперь как будто прорвало. Болтают доктора без умолку и все обо мне да обо мне. Задают вопросы, я отвечаю, начинается болтовня, снова вопросы с ответами, и снова болтовня… Мне подобное однообразие надоело до чертиков, но терплю…

А вот это уже лишнее, господа эскулапы. Отлеживаться у вас еще пару неделек я не собираюсь и потому протестую…

Протест успешен. Пытаются заслать в тыл, погостить в Петрограде. А что там сироте делать, когда для него семья – это полк родной?.. Вот то-то.

Комиссия пусть не сразу, но сдается и начинает новую, на сей раз бумажную, волокиту…

Когда писанина закончилась, мне оставалось только попрощаться с госпиталем и приготовиться к новым приключениям. Стою перед большим зеркалом, способным показать меня в полный рост. Поправляю новенькую форму. Между прочим, весь госпиталь хлопотал, чтобы ее поскорей пошили взамен негодной старой. Глаз невольно задерживается на бассоне[13]. Вот он, отличительный знак добровольцев (вернее, «охотников») и вольноопределяющихся царской армии. И Мишка Власов доброволец. А что мне известно о добровольцах? Принимают их на военную службу с семнадцати лет во все рода войск, но только на строевые должности. Исключение делалось для лиц, имеющих техническое образование, чем Мишка отродясь не владел. Находились на казенном содержании и были обязаны отслужить установленный законом срок на общих основаниях, при этом пользуясь всеми положенными льготами. Сколько служить, какие льготы, как подросток Мишка в добровольцы угодил? Вот этого я не помню, да и Мишкина память молчит. Ничего, разберемся позже, а теперь пора отправляться в путь. Еду на фронт в расположение родного полка. Почти что под самый Новый год, который для нынешней царской России наступит еще не скоро. По «старому стилю» еще идет декабрь, но меня это обстоятельство ничуть не смущает. Раз цифра 1915 уже практически вступила в свои права, то и мне не следует пребывать во власти ее предшественницы, а смело смотреть в будущее под определенным, хорошо только мне известным углом. Я не знал, что именно оно мне готовило, но уже не так сильно опасался перемен, какими бы они ни оказались.

Глава 5

– …Все же какое это унижение для воина – зарываться в землю. Какая подавленность духа от сознания того, что ты обратился в крота.

– Воевать можно и при подобных условиях, если будут устранены все недочеты и недоработки. Возьмите немцев. У них окопы двойные. В передних ночью сидят только полевые караулы по пять-шесть человек от роты с пулеметом. В задних – полки. Сразу видна забота о сохранении сил для боя. У нас же все вперед, все в напряжении и почти никаких резервов. Нет заботы о сбережении солдатских масс.

– А зачем их беречь, когда командование считает, что любую прореху можно заткнуть пополнением?

– Вам хорошо известно, какое это пополнение. Сколько уже выбыло из строя нашего брата офицера, а что присылают ему взамен? Черт знает что. Юнцы, четырехмесячные выкидыши с наспех состряпанными погонами прапорщиков. Это народ все ненадежный. Вот и остаются наши солдатики в положении овец без необходимого числа пастырей.

– А что с самими солдатами делают? Уму непостижимо. Это словно какая-то дурная карточная игра, больше похожая на вопиющий произвол. У меня вчера отобрали денщика, сказав, что пришлют нового. В расстроенном состоянии я прибыл сегодня утром в штаб бригады по делам. Угадайте, кого я там встретил?

– Кого?

– Моего Герасима.

– И как он?

– Выглядит уныло. Но дело не только в том, что его у меня отобрали, а еще и в том, что он назначен в пятьдесят третью, в артиллерию. Вы понимаете – в артиллерию!

– Ничего удивительного. С легкой подачи дурных голов некомплект в частях восполняется без всякого соображения, а чисто механически: не сортируют, а разбивают. В итоге в пехоту попадают кавалеристы и артиллеристы, в артиллерию – пехотинцы и кавалеристы, в кавалерию – артиллеристы и пехотинцы. Вот такая ужасная чехарда у нас происходит…

– Господа, господа, прошу, отвлекитесь от споров. Посмотрите лучше, кто к нам вернулся!

Четыре пары офицерских глаз устремились на меня, когда я вместе с небольшими санями, груженными валенками, зимними наушниками, полушубками и прочим полковым хозяйством, добрался до места, немного согревшись по пути сбитнем от Коркунова. Штука замечательная! Бросаешь сухую копеечную плитку в стакан горячей воды, и порция готова. В запасе остался еще один пакетик с пятнадцатью плитками, а этого, по идее, должно хватить на неделю.

Но что-то мне подсказывало, что коркуновский сбитень закончится значительно раньше. Ветер, снег, мороз не унимаются, а становятся только злее, особенно здесь, у Мазурских озер. Наступила полноценная зима. По здравой логике войну следовало бы именно сейчас прекратить, но она и не думает заканчиваться. Ширится как всемирная эпидемия, отнимая все новые и новые жизни и беспощадно скашивая лучших людей – опытных кадровиков царской армии.

Еще в госпитале я потратил не один мучительный час, размышляя о том, как же мне действовать, если судьба забросит меня на фронт. Странно, но от предстоящей поездки я не испытывал тогда ни малейшего волнения, хотя должен был бы: на войну еду. В такой ситуации наверняка полагается целая буря всевозможных чувств и эмоций, но их просто нет, а есть лишь холодное, даже ледяное спокойствие индейского вождя. Значит, с этим спокойствием и поедем. Это мне, наверное, от Мишки «в наследство» досталось. Он ведь на фронте не новичок – воробей стреляный…

Во время пути удалось помедитировать, еще кое-что вспомнить из Мишкиного прошлого. Теперь я уже не чувствовал себя не подготовленным к будущей встрече с родным полком. Всецело готов к труду и обороне.

– …Доброволец Власов в ваше распоряжение прибыл! – отрапортовал я, вытянувшись по-строевому.

– Здравствуй, здравствуй, – раздалось мне в ответ. – Ну рассказывай, как лечился?..

С этого самого момента для меня началась новая, не менее запоминающаяся фронтовая реальность.

* * *

Я был когда-то странной

Игрушкой безымянной,

К которой в магазине

Никто не подойдет.

Теперь я Чебурашка,

Мне каждая дворняжка

При встрече сразу лапу подает…[14]

Добрые песни все же были раньше, но мне теперь не до них. Когда приходится отвечать на уйму самых разнообразных вопросов, то на песню времени не остается вовсе. И при этом мое нынешнее положение можно охарактеризовать двумя словами. Сын полка – вот кем был доброволец Мишка Власов и кем теперь являюсь я.

А вот и сам двести двенадцатый Романовский пехотный полк, входящий во вторую бригаду пятьдесят третьей дивизии двадцатого корпуса десятой армии. Еще помню имена, фамилии, звания. Комполка у нас полковник Евгений Семенович Ерофеев – георгиевский кавалер, отличившийся еще в Японской войне при обороне Порт-Артура. Комбаты Морзинский, Сацукевич, Самойленко и Красиков. Моя рота под номером три. Ротный штабс-капитан Георгий Викторович Сазонов. Несмотря на некоторую субтильность во внешнем виде, взгляд имеет такой, что оторопь берет любого. В самой роте вместе со мной двести сорок нижних чинов при трех младших офицерах – поручики Рублевский, Заметов и Орлов. Фельдфебелем у нас сверхсрочной службы подпрапорщик Тарас Гойда, настоящий богатырь с внешностью Ильи Муромца и полным солдатским «бантом» на груди (все четыре Георгиевских креста бережно начищены). Плюс к этому обладатель убийственного умения опытного рукопашника – может одним ударом своего огромного, словно арбуз, кулака отправить на тот свет любого немца, врезав тому сверху вниз по голове. Взводные унтер-офицеры – Осов, Ракитин, Степаненко и мой Колдобаев Митрофан Иванович, умный смекалистый мужик лет сорока, для друзей и товарищей известный как просто Иваныч. Родом из сибирских охотников, что совсем не вяжется с его внешним видом богатого деревенского хозяина.

Все это личный состав, а теперь о том, где мы ныне воюем. Без малейшего сарказма констатирую, что окружающую местность и обстановку вполне можно охарактеризовать крылатыми опусами из «Бриллиантовой руки»: «Строго на север порядка пятидесяти метров расположен туалэт, типа „сортир“, отмеченный буквами „мэ“ и „жо“. Асфальтная дорожка, ведущая к туалэту, проходит мимо кустов пыхты, где буду находиться я… Такова наша дислокация!..»

А если серьезно, то теперешняя наша дислокация такова: зимняя рощица с маленьким наполовину разрушенным фольварком (хутором то есть) – это для начальства. Больше вокруг никакого жилья нет, а потому убежищем для солдат стали землянки, сделанные по следующему «рецепту»: за окопом вырывается четырехугольная яма, в углах ставятся столбы, сверху перекладины. Еще выше кладутся доски, двери, жерди, ветки, земля…

Кстати, об окопах. Они тут не непрерывные и очень слабые. Ходы сообщения вырыты неглубоко, так что местами приходится прямо ползти по ним, чтобы немцы не подстрелили. Есть колючая проволока, но никуда не годная. Противопехотным заграждением этот кривой забор с тремя нитями назвать трудно. Задержит секунд на двадцать-тридцать, но ночью в условиях плохой видимости, может, и подольше.

К тому же местность болотистая, мерзкая, хлюпкая, холодом от земли веет. Как тут не ругаться? Дрянь, а не окопы.

Глядя на все это безобразие, я вспомнил строки одного приказа, прочитанного мною при подготовке статей о войне: «Из доклада о нападении немцев на окопы одного из полков 84-й дивизии выяснилось, что занимавшие окопы нижние чины оказались почти в беспомощном состоянии, так как окопы были вырыты настолько глубокими, что из них было невозможно стрелять. Напоминаю, что всякий окоп должен быть приспособлен, прежде всего, для удобной стрельбы и затем уже для укрытия. Приказываю пересмотреть все окопы и устранить значительные недостатки в отношении удобства стрельбы в них…»[15]

Что тут скажешь – извечные наши дурацкие крайности…

Отдельная достопримечательность здешних окопов – это так называемый «Закуток». Непонятно кем, для чего и когда построенный старый немецкий каменный погреб с мощными железобетонными стенами, способными выдержать наверняка и удар «чемодана», не говоря уже о пулях. В «Закутке» обычно собираются солдаты и офицеры в часы ночного дежурства, чтобы погреться (есть там самодельная печка), перекурить и поговорить.

А еще всем не дают покоя обстрелы вражеской артиллерии. Раньше на нашем участке днем невозможно было высунуться: немцы стреляли много и часто. Зато теперь, видимо экономя снаряды, ограничиваются одиночным выстрелом тяжелой двенадцатидюймовой гаубицы. Та бухала ежедневно и строго в полдень, своими «чемоданами» вырывая огромные воронки в два метра глубиной и около тридцати шагов в окружности. По счастью, стреляли немцы хоть и пунктуально, по графику, но не особенно метко. Зато ночные вылазки к нам за проволоку делали часто. Наши тоже лазят, но страшно при этом рискуют. Застать немцев врасплох не удается: те, чуть что, сразу же начинают водить по снегу прожекторами и пускать в небо осветительные ракеты.

Ну а если в общих чертах, то идет сейчас тут малая окопная война с неспешным продвижением вперед «тихим сапом» и внезапными, короткими наступлениями. За последний месяц таковых было два, и оба закончились для полка не слишком-то удачно. К тому же поддержки со стороны родной артиллерии практически нет, тоже экономят снаряды. Вот она, страшная тень будущего пика снарядного голода! Предчувствуют его многие, но то, что в ближайшее время он не будет решен, похоже, знаю только я, гость из будущего, которому сейчас нужно лишь привыкнуть к еще одной части Мишкиного прошлого.

* * *

У вас есть недостатки? У меня есть. Словоохотливостью грешу.

Нет, журналист должен быть коммуникабелен и общителен, но не более. Я же мало того, что охотно отвечаю на вопросы и задаю их сам, так еще и с легкостью могу забыть на некоторое время, где именно нахожусь и с кем говорю. Проболтаться не проболтался, но объяснять разительную перемену в поведении Мишки Власова, ставшего после госпиталя и лечения шибко грамотным и ученым, мне пришлось не только господам офицерам, но и солдатам, прячущимся от мороза в землянках, неплохо устроенных внутри. Лучина освещает стоящее в углу сооружение, напоминающее камин, по стенам развешена солома, под ногами доски, умело сколочены нары – это Иваныч подсуетился. Сам хозяин жилища уже приготовил по такому особому случаю сибирский чаговый чай с березовыми почками и теперь вместе с другими слушает мой рассказ. Диалог получается, прямо скажем, занятный:

– …Делать там особо нечего, – объяснял я, – вот и читаешь газеты.

– Ты ж отродясь читать не мог, – удивился Акимкин – крепко сложенный бородач с рябой шевелюрой и маленькими, постоянно бегающими глазками.

– Научился, – не сдаюсь я. – Дело нехитрое.

– Ишь ты. Скоро больно. Меня вон дьяк наш в школе не один годочек за уши драл, грамоту вдалбливал, а тут раз, и грамотный – не бывает так.

– Ну, чего, чего пристал к мальчонке-то! – вступился за меня Гойда. – Сказано тебе – выучился… Ты, Миша, на Акимкина не обижайся. Он потому злой такой, что ефрейтором не стал.

– Почему не стал? – поинтересовался я.

– А потому, – начал объяснять Гойда. – Недавно в ночь к немцам в одиночку слазить вздумал. Слазил и вроде бы даже языка взял у них, да вот беда: не донес. Немцы всполошились и давай бить из пулемета. Акимкину ничего, выкрутился, а немцу конец – пуля голову пробила. Так и остался наш Акимкин без ефрейторских лычков…

– Ужо погоди, придет время, не только лычки, а и крест добуду! – В голосе Акимкина зазвучала злоба. – Дай только срок. Просто немец тогда больно жирный попался. Не дотащишь хряка такого, тяжеленный, гад. В другой раз управлюсь. Выберу немака полегче, малость подколю, чтоб не брыкался, и притащу.

– Притащишь, как же. – Гойда усмехнулся. – Э, нет, брат, с немчурой намаешься. С австрияками, наверное, полегче будет.

– А то, – со знанием дела подтвердил Федор Курносов – еще один бывалый солдат, каким-то образом успевший повоевать на соседнем «австрийском» фронте. – Австрияк, он пужливый. Ты только вдарь по нему как следует, он руки вверх сразу тянет.

– А мадьяры как? – спросил Гойда. – Сдаются?

– Эти навроде наших цыган будут. Наскакивают жестко, а чуть задело, от раны плачут как бабы. То ли дело немец. Этот не прост, в плен не сдается и все наперед обсматривает. По четыре консервы в ранце таскает, запасливый. Да и раненых наших добивает…

– Про то, добивают ли германцы, меня спроси! – сквозь зубы процедил Акимкин. – Еще как добивают, сволочи!..

И вновь я стал свидетелем и участником нового спора, прерванного одиночным выстрелом. Никто из сидящих в землянке на него особо и не отреагировал. Произошла вполне бытовая для фронта ситуация: какой-то молодой солдат прострелил себе ногу. Может быть, нервы не выдержали или что-то еще, не знаю. Солдата унесли на носилках, но, скорее всего, поставят к стенке по закону военного времени за самострел.

Вот такое начало службы у меня получилось, а уже через пару дней эта служба, как и жизнь, могла в один миг прерваться, и произошло бы это, в общем-то, по моей лишь вине.

Глава 6

– …Надоело. Сил моих уже нет сидеть в окопах. Домой хочу. Когда уже эта война проклятущая кончится?

– Ишь ты, умный какой. Когда надо, тогда и кончится. Бают, что скоро…

– Как же скоро, когда средь начальства предатели. Генералы-то наши из немцев. Вот и ждут, пока их дружки штаны застирают да и всыплют нам по первое число…

– И все равно, что ни говори, а хорошо у нас тут.

– Еще бы. Это тебе не тыл, где все тайком да на цыпочках. Тут, брат, вся душа нараспашку. Убивай сколько хочешь. Пали. Руби. Гори, душа, радугой. Вот только начальство дурацкое. Не сковырнуть ли его к черту?..

– А ну тихо! – словно рассерженный медведь, рявкнул Иваныч. – Отставить разговоры!..

Разговоры прекратились, и снова наступила тишина, разбавляемая разве что какими-то неясными шорохами в окопах, редкими вспышками ракет и слабым бряцаньем консервных банок, надетых на проволоку и раскачивающихся на морозе от слабого ветерка. Вместе с Иванычем, Курносовым, Акимкиным и пулеметчиком Паниным я продолжал следить за вражескими позициями, внимательно всматриваясь в непроницаемый ночной мрак. Причина к такому повышенному вниманию имелась весомая: не так давно в окопе возле «Закутка» наши часовые из полевого караула обнаружили подозрительную активность со стороны немцев, те участили вылазки и действовали наглее и решительней обычного. Ввиду этого всему сторожевому охранению приказано бдительность усилить и смотреть в оба, чтобы даже мышь не проскользнула мимо…

Чуть не забыл рассказать о том, чем же примечательным занимался в роте до своего ранения Мишка Власов. Если вкратце, то много чего ему поручали делать, но назвать его мальчиком на побегушках никак не получается. В то же время для солдат он оставался пусть и хлебнувшим горя, но ребенком, а потому воспитывали и следили за ним постоянно, бережно сохранив на время госпитальной отлучки его нехитрое имущество, доставшееся теперь мне. Ничего особо интересного в этом имуществе не оказалось, кроме разве что двух вещей.

Первая – хорошо заточенный кривой солдатский кинжал – бебут, подарок от стрелков из пулеметной команды. Вот это «ножичек». Длиной с полметра будет и весит где-то под килограмм. Клинок стальной с двумя узкими долами. Деревянные ножны обтянуты кожей. Деревянная рукоятка удобно ложится в ладонь. Интересно, для чего в ее верхней части выпуклая металлическая пуговка, а в нижней фигурная втулка? Как бы то ни было, для взрослого такой кинжал в самую пору, а мне, нынешнему, с худыми ручонками, будет великоват. Нужно поупражняться с ним, коли у меня теперь оказался.

Вторая вещь – шерстяная вязаная шапка, по виду напоминающая балаклаву. У Иваныча такая тоже есть. У немцев достал. Те, готовясь к зиме, как могут утепляются, пряча от мороза уши и щеки.

Числится за мной еще старенький «заручный» карабин, пулеметчики подарили. По сути, та же трехлинейная винтовка Мосина, но короче (метр с небольшим без штыка, который карабину не полагается), легче (три с половиной кило вес) и бьет всего на километр. Тяжеловат для Мишки. Ему бы обрез больше подошел, но это уже неуставной самодел. А пока… Пока солдатам царской армии с «мосинками» в руках приходится воевать, хорошей альтернативы в виде автомата Калашникова у них пока нет…

Из «жилплощади» у меня имеется маленькая персональная землянка, где все устроено просто, практически по-спартански, но уютно и со вкусом. Жить и зимовать в этой «квартирке» можно.

А вот излишняя взрослая серьезность при нынешнем положении мне вышла боком. Мишка, как и все мальчишки-подростки, вел себя много веселее и бойче. Может быть, именно поэтому отношение к нему (то есть ко мне) в роте после возвращения из госпиталя несколько переменилось. Не скажу, что беречь Мишку меньше стали, но в сегодняшнем карауле я очутился по приказу ротного.

Настроение плохое, если не сказать отвратительное. Мало того, что ночью на морозе сижу в хлипком и грязном окопе, так еще и тягостные думы мучают. Как быть, когда не только ощущаешь, но и точно знаешь, что вскоре страна под названием Российская империя перестанет существовать? Ее можно попытаться спасти, но вот как именно это сделать? Еще во время первого разговора с нашими офицерами мне стоило огромного труда сдержаться и не выболтать лишнего. Рано, друзья мои. Рано откровенничать. По себе знаю, что импульсивность, как правило, ни к чему хорошему не приводит, а дров наломать можно столько, что выйдет еще хуже, чем есть.

Я прокручивал в голове один вариант за другим и беспощадно отметал их. Все не то. Можно рассуждать просто: какими-либо путями едем в Петроград, там добираемся до царя и режем правду-матку о пока еще не состоявшемся трагическом будущем самого монарха, его семейства и всей России. Вот ваше будущее, государь, ближайшее и бесповоротное…

Вариант. Но и он не сработает, наткнувшись на всевозможные препоны…

Что еще? Персона – событие – перспективы – итог, персона – событие – перспективы – итог. Голова от этого калейдоскопа начинает болеть довольно быстро, а когда в логическую цепь вклинивается посторонняя, не имеющая ни малейшего отношения к делу беседа, то думать тогда уже ни о чем не хочется…

Когда я просчитывал очередной вариант «альтернативы» уже с нынешним главковерхом[16] Великим князем Николаем Николаевичем-младшим, речь в окопе зашла о «вшивых бегах» – еще одной солдатской придумке, рожденной реалиями войны. Есть у придумки правила. На листе бумаги рисуют два круга – один большой, а второй поменьше внутри первого. Это «поле», а где же «рысаки»? Вот они-с, вместе с «жокеями». Каждый солдат вылавливает у себя вшу и кладет ее в центр внутреннего круга. Теперь, собственно, «бега» – чей «рысак» пересечет быстрее внешний круг, тот и победил. Занятное зрелище. Если вместо кругов сделать беговые дорожки, а вместо вшей поставить тараканов с их «тараканьим царем» Артуром Артуровичем, то получится почти как по Булгакову. Тотализатор. Азарт. Опыт, помноженный на подготовку. Все тут есть. И даже советы более опытных игроков присутствуют:

– Думай что хочешь, а моя Матрена хороша, – хвастается Панин. – Бегает быстро. Никому за ней не угнаться. А почему? А потому, что не кормлю ее, перед тем как пустить. Сытая она ленивей становится, а голодная резвее бежит…

– Что там твоя Матрена, – возразил Акимкин, – когда я вчерась такую вшу в своей шинели поймал! Это пордань-мордань, а не вша! Как конь все равно!..

Хорошо игрокам – у них азарт и приключение, а у меня – тоска и мучение. Вши, слава богу, пока не особенно достают (как и все, отбиваюсь керосином), но легче от этого не становится. Однако даже меня, человека с миролюбивым характером и стойким нежеланием искать себе на пятую точку приключений, эти самые приключения теперь находят с завидной регулярностью. Сидел бы себе смирно, так нет же, вздумал погреться, с разрешения Иваныча по окопам пройтись, чтобы тут же узреть, как неподалеку, спокойно миновав «колючку», по снегу к нам подбираются немцы! И рядом со мной никого из наших нет! Куда только все подевались?! Куда?!!

А немцы меж тем меня тоже заметили! Один из них вскинул пистолет! Раздался выстрел, и пуля ударила о стенку окопа в каких-то пяти сантиметрах от моей головы!

После этого со мной начали происходить неведомые и пугающие чудеса! По-другому это и не назовешь! Много читал о боевом трансе, а теперь, похоже, и сам оказался им охвачен! Непередаваемые ощущения. С губ срывается страшный резонирующий звериный рык, мир вокруг тускнеет, время как будто замедляется, секунды становятся тягучими, неспешными, тело с невероятной быстротой само двигается куда нужно, минуя опасность!

Я нырнул в окоп, чтобы тут же очутиться нос к носу со здоровенным немцем! Тот при своей могучей комплекции каким-то немыслимым образом уже успел преодолеть эти метры и теперь решил ткнуть меня ножом, метя в горло! И вновь спасение! Молниеносно уклоняюсь в сторону, а рука сама уже берется обратным хватом за рукоятку бебута! И веса кинжала я не чувствую! Удар, похожий на блик, по сложной траектории, крик раненого! Все происходит словно на одном едином, непрерывном, неуловимом для человеческих глаз движении!..

А кругом в это время все уже всполошилось, ожило. Наконец-то подмога. Пулеметчик Панин метнулся к «Максиму», и вскоре к винтовочным выстрелам присоединилось равномерное таканье, в небо полетела осветительная ракета, и начался короткий, но ожесточенный ночной бой. Но его я уже не увидел. Истекающего кровью немца с порезанной рукой в рукопашной схватке прикончил Иваныч, а после нашел уже меня на дне окопа. Поди разбери природу внутренних ресурсов человеческого организма. Сначала вдруг дает тебе возможности идеального бойца, а после столь же внезапно может отправить в глубокий обморок. Короче, сплошные биологические контрасты.

* * *

В себя я пришел далеко не сразу, успев не на шутку испугать Иваныча и остальных служивых. Подумали, что зарезан их Мишка злым врагом, убит в бою.

Все тогдашние мои ощущения словами не передать. Скажу лишь, что, несмотря на сильнейшую слабость и шок, отлеживаться в тепле я не стал, а стойко перенес эту ночь вместе с охранением, не смевшим после случившегося отвлекаться на разговоры.

Уже позже с наступлением утра Иваныч каким-то образом отыскал в снегу пулю и торжественно вручил мне со словами:

– Ну, Мишка, считай, что ты в рубашке родился. Так бы и пробила голову… Ты вот что, плюнь-ка на нее и закинь через левое плечо для верности…

Хоть я и не суеверен, но все же решил последовать совету. Так сказать, «для успокоения души».

Но со мной все просто, а у господ офицеров настроение мрачное. Предчувствие медленно, но неустанно надвигающейся на империю катастрофы их не отпускает. Едва стихла ночная перестрелка и все успокоилось, как в «Закуток» пожаловали Рублевский и Заметов. Сам того не желая, я невольно подслушал любопытные умозаключения следующего содержания:

– Говорят, что у командира двадцать второго корпуса фон Бринкена имеется брат, тоже генерал, который сражается против нас в германских войсках! Мерзость! И все эти фоны верховодят нами! А стоящие у трона фредериксы?! Вот в отношении кого надо принимать меры эмансипации от германского засилья! Интересно узнать, где теперь ошивается сукин сын Реннекампф?!

– Наверняка услали в тыл на лечение. Но я полностью с тобой согласен. Нашу Россию и армию губят именно немцы. Стоящие у нас во главе армии Реннекампфы, Сиверсы, Плевы, Эверты. Но как с ними борется власть? Вместо того чтобы тевтонские зубы повырывать, еще больше их укрепляет, холит и лелеет. Была бы моя воля – собрал бы этих немецких жеребцов и на каторгу… А еще лучше на виселицу…

Н-да. Нервы офицерские расшатаны. Но говорят господа поручики правду, немцев и в самом деле сейчас много в командовании. За то низкий поклон царственному новатору-реформатору Петру Алексеевичу Первому – окно в Европу, может быть, он и прорубил, но и для иноземцев зеленую улицу дал. И поползли эти иноземцы на Русь-матушку. И у каждого свои цели: у одних хорошие, у других плохие…

Что-то и я обозлился. А может, это близость гибели так на меня подействовала? Странно, но шока от пережитого я совсем не чувствую, все опять по-будничному, по-привычному. Не знаю, что и думать. Человеческая душа – потемки.

И все же минувшие события будоражили пылающий мозг. Что со мной произошло? Что именно помогло не погибнуть? Что?

Было время, когда я запоем читал очень неплохо сделанные, замешанные на патриотизме фантастические боевички с крутыми героями – спецназовцами, ставшими в один ряд с волшебниками-волхвами в многовековой, не одно тысячелетие идущей войне с силами зла. Чего в этих книгах много было, так это боевых сцен с детальным описанием стилей, приемов и комбинаций. Ярко, красочно, сочно. В реальности все оказалось много проще, скупее и отнимало уйму сил. А силы мне потребовались уже на следующий день.

Глава 7

Если прошедшая ночь выдалась не слишком-то спокойной для меня, то утро и день получились гораздо менее опасными и были более насыщенными в плане информации.

Для начала удалось напроситься в гости к артиллеристам. У меня дедушка на войне артрасчетом командовал, а потому тема эта мне всегда интересна. Обхожу батарею, с любопытством смотрю на орудия, которым место в музее, слушаю технические объяснения от прапорщика Герасимова. Вот трехдюймовая пушка с поршневым и клиновым затвором, вот сорокалинейка, вот шестидюймовая гаубица. Вот наши снаряды, а вот трофейные немецкие, выкрашенные в синий цвет и прозванные у наших артиллеристов «кряквами» за характерный звук при взрыве. Здесь же впервые увидел картечь. Не обычный снаряд, а именно картечь: двести круглых пуль в свинцовом цилиндре.

– Оболочка разрушается при выстреле нарезами орудия, – объяснял мне Герасимов, – и прямо от его дула брызжет страшный, смертоносный дождь…

И опять я был готов проклинать себя за то, что наговорил лишнего. Захотелось мне выпендриться и порассуждать о возможностях нынешних артсистем. Ведь только спросил, а у прапорщика уже глаза разгорелись. Не иначе увидел во мне родственную душу?.. Так и есть. Тут же началась новая порция «ликбеза»:

– …Взять хотя бы нашу обычную трехдюймовку. Внешне она проста, не требует особых мер упрочнения. По баллистическим показателям является чуть ли не лучшей полевой пушкой в мире, но… есть у нее и недостатки: почти полное бессилие фронтового огня ее шрапнели против укрытий противника, ограниченность возможной стрельбы через голову своей пехоты, большая масса…

В общем, Остапа понесло… И не остановить…

– …Со снарядами тоже неразбериха. Вместо того чтобы все как следует оценить и взвесить, наше начальство оставило нам двадцатидвухсекундную трубку, в то время как нужна тридцатисекундная. Только благодаря последней трехдюймовка способна бить на семь верст…

Выслушивать «лекцию» мне пришлось долго. Прапорщик стал выдыхаться лишь после воспоминаний:

– …Несмотря на потери от артиллерийского огня, наши стрелки тогда энергично наступали от Рабалина на Малиновку. Германская четырехорудийная легкая батарея открыто выехала на позиции – на холм впереди Малиновки. Этот выезд заметил капитан Колонтаевский, командующий только что переменившей свою позицию батареей, в то время, когда он влезал на дерево на наблюдательном пункте недалеко от своей батареи. Уцепившись одной рукою за сук, а другой рукой схватив бинокль, он скомандовал батарее, только что окончившей постройку параллельного веера: «Шестьдесят, трубка шестьдесят, батарею, правое!» – …И получил нулевую вилку[17]. – «Пять патронов, беглый огонь!» – …И батарея противника умерла, не успев сделать ни одного выстрела…

Все это, конечно, замечательно, но мне-то оно зачем, когда своих фронтовых воспоминаний теперь выше крыши? Выручил Иваныч – меня желал видеть наш ротный. Отделавшись таким образом от Герасимова, я направился к штабс-капитану Сазонову, предчувствуя очередную перемену, связанную именно со вчерашним происшествием в окопах. Не ошибся я с предчувствиями. Ох, не ошибся.

* * *

Как я уже говорил, наше начальство «квартировало» в занесенном снегом фольварке. Главной достопримечательностью там была баня. Это Акимкин подсуетился. Он до войны работал печником и через Гойду выпросил у Сазонова разрешение устроить баню в одном из домов (говорили, что дом пивовару какому-то раньше принадлежал). Там очень кстати оказался водопровод и склад кирпичей для устройства очага. В два дня баню сделали, но как она выглядела, я не знал. Да мне сейчас и не до мытья. Шедший со мной Гойда рассказал, что у Георгия Викторовича относительно моей скромной персоны есть кое-какая мысль. Что же задумал наш ротный? Пока не знаю, но вскоре выясню…

Вместе с Гойдой вхожу в большой двухэтажный дом, напоминающий школу. Внутри уютно и тепло, длинный коридор с дверьми. Гойда куда-то отлучился, но велел ждать. Стою, жду, когда фельдфебель вернется, а заодно урывками слышу неспешные разговоры, раздающиеся за одной из дверей – беседовали, судя по всему, врачи:

– …Военно-врачебные заведения и мы все созданы на войне как бы с исключительной целью – служить объектами разряда мстительно-злобных чувств, накопленных у военачальников, которые с большей бы производительностью и по надлежащему бы адресу должны быть изливаемы ими уж никак не на нас, врачей, а на врагов, против кого идет война.

– Все больше убеждаюсь, что главные революционеры, губящие Россию, – это наш правящий класс и военная бюрократия с пресытившимся, туго набитым доверху и совершенно глухим к элементарным нуждам народа брюхом. По ампутации гангрены немецкого милитаризма очередной задачей России должна стать и ампутация нашей полицейско-бюрократическо-хамской гангрены правящих слоев, на околпачивании и эксплуатации правящих масс строящих свое благополучие…

Послушать дальше эти крамольные для правящей верхушки речи мне не довелось – Гойда позвал к ротному. Тот обитал в одном из «кабинетов» на втором этаже. Небольшая комната. Диван. Кресло. В углу стоит шкаф. На столе разложена карта-двухверстка в два цвета. Сазонов склонился над бумагами и настолько был погружен в работу, что не замечал нас, а лишь писал, недовольно ворча себе под нос:

– …Запасные день ото дня прибывают все хуже и хуже, резервов нет, фланги на весу, ориентировки и сведения о противнике отсутствуют, тыловых путей и этапов не существует. И при этом солдат заставляют заниматься всякой ерундой, будь то лужение котлов или пилка дров в ближайшем лесу. Хорошенькое дело, когда такие перспективы…

Оперативно-стратегические рассуждения прервал фельдфебельский бас. Спустя некоторое время очередь дошла до обсуждения вчерашнего подвига Мишки Власова:

– Вот что, братец, в списках на награждение твое имя значится. Заслужил. Однако… – Сазонов сделал многозначительную паузу. – Однако есть и другая новость. Тут ко мне только что приходил поручик Орлов с просьбой принять тебя к нему в команду…

Сюрприз так сюрприз. Поручик Орлов у нас в роте заведует разведкой и всем тем, что с ней связано. Неужели угодил я в ротные разведчики благодаря ночному бою и, возможно, своим новым доселе неизвестным возможностям? Кто ж его знает? Еще один подарок, но мне ли его обсуждать, когда любой опыт будет полезен и обязательно пригодится в будущем.

А Сазонов, закончив «официальную часть», перешел к неофициальной, открыв шкаф и достав оттуда большой баян с тремя рядами клавишей. То, что ротный у нас любит на нем музицировать, я помнил и теперь приготовился стать невольным зрителем и слушателем небольшого «концерта».

– Ну и что же вам сыграть? – Сазонов вопросительно посмотрел на нас, словно ожидая ответа. Гойда если что и мог предложить, то «Комаринского» или «Барыню», а меня черт дернул ляпнуть про «Лунную сонату». Тут же пришлось долго объяснять, откуда я про нее знаю. В итоге соврал, что в госпитале было пианино и на нем много чего играла Гиацинтова и врачи. Сазонов, кажется, поверил, призадумался, приладил ремни, с полминуты пробежался пальцами по клавишам, а после более уверенно начал играть…

Играл он хорошо, душевно. Именно в таком исполнении я как-то услышал эту мелодию на отчетном концерте в нашей детской школе искусств. А теперь слушал ее тут, в начале двадцатого века, вспоминая свое, наверное, уже окончательно потерянное «прошлое». Сердце защемило страшно! Захотелось вдруг взять и все рассказать и Сазонову, и Гойде! Всю правду как есть! О себе, о будущем, о революции, о Гражданской войне!..

Но что-то резко заставило меня сдержаться. Как будто внутренний голос с настойчивостью строгого учителя одергивал, наставлял: «Рано еще говорить, Миша. Рано. Ты поймешь, когда можно…»

«Концерт» продлился недолго.

– Ну, как я играл? – спросил Сазонов. – Хорошо получилось?

– Так точно, ваше благородие, – пробасил в ответ Гойда. – Славно получилось. У меня на хуторе дядька тоже любил на гармони играть, пока жив был.

– Значит, умер дядька?

– Погиб, с турком воюя! Только и успел отцу моему гармонь передать, когда на фронт забирали: «Храни, – говорит, – ее, а как Тарас подрастет – отдай…» С тем и ушел!

– А ты играть умеешь?

– Так точно, умею. Хоть сейчас готов сыграть!

– Сыграй.

– Слушаюсь…

Играл Гойда много живее и задорнее, а меня в это время опять на приключения потянуло. Сидел бы смирно, так нет же, начал напевать. Уж больно мелодия сильно напоминала одну давнюю попсовую песню из девяностых. Разумеется, тут же со стороны Сазонова последовал настоящий «допрос»:

– Сам сочинил?

– Никак нет, ваше благородие. В госпитале услышал и запомнил. Привезли туда однажды по ошибке раненого офицера, вот он ее и пел.

– Написать на бумаге слова сможешь?

– Так точно, смогу.

– Пиши…

Писал я неспешно, намеренно выводя печатные буквы вместо прописных, поглядывая краем глаза на Сазонова и Гойду… Черт! Новоязом же пишу, конспиратор хренов!.. Поздно уже исправлять «сочинение», Михаил Иванович. Поздно…

Когда я дописал и спел весь текст еще раз (уже, что называется, в «полном варианте»), то постарался позабыть об этом футуристическим промахе, чтобы вспомнить о нем уже на Рождество. Но прежде я попал в разведкоманду к поручику Орлову, приготовившему для меня немало новой информации к размышлению.

Глава 8

С чего бы начать рассказ о моем превращении в разведчика? Наверное, с того, кто в этом превращении принял самое непосредственное участие. Прошу любить и жаловать: поручик Орлов Николай Петрович. Родом из Москвы. Сын отставного полковника, окончил Александровское военное училище, служил. Однако в офицерской жизни не нашел удовлетворения и, выйдя в запас, поступил в университет. Отлично окончил филологический факультет, был оставлен на кафедре, готовился стать ученым, но тут началась война. Как офицер запаса Орлов был призван и по собственному желанию получил назначение в пехоту в действующую армию.

Практически с первых же дней на фронте поручик приобрел репутацию прекрасного командира и заботливого хозяина. Строгий и требовательный, он всегда был справедлив и внимателен к подчиненным, никогда не придирался к мелочам, но в то же время отличался непреклонностью в точном исполнении службы. Если прибавить к этому явные (и скрытые) таланты, необходимые для разведчика, то картина станет еще более полной и ясной.

Внешне Орлов ничем не выделялся. Простое, даже простецкое такое лицо со слегка вздернутым носом и небольшими темно-рыжими усиками, пара мелких шрамов на левой щеке, внимательный цепкий взгляд. Стою перед поручиком навытяжку и все еще толком не могу понять, за какие такие милости меня в команду определили? Орлов начал разъяснения:

– По лицу вижу, что вопросов у тебя накопилось много и главный из них касается нынешнего назначения. Верно?

– Так точно, ваше благородие. Непонятно как-то.

– Видишь ли, в чем дело, Михаил… Всему виной вчерашнее происшествие в окопе. Расскажи, как там все было?..

Рассказываю (куда деваться), а внутри нехорошее предчувствие: неужели меня все же раскусили, неужели поручик каким-то образом догадался, кто сейчас в действительности стоит перед ним?

Однако мои опасения оказались напрасными, и тайна пока оставалась тайной. Интерес же Орлова был вызван совсем другими соображениями. Стоило мне дойти до схватки с громилой-немцем, как поручик резко прервал повествование:

– А вот теперь расскажи поподробнее, что произошло с тобой дальше. Только ничего не упускай из виду…

Едва я завел речь о боевом трансе, пытаясь все объяснить как можно более простыми и доступными словами, Орлов опять меня перебил:

– Вот. Что и требовалось доказать. Сам не понимаешь, какая сила тебя в бой вела и помогла не погибнуть, а я знаю ответ…

Все же не зря некоторые этнографы, краеведы, а то и просто обычные неравнодушные к наследию предков люди собирают и систематизируют материал, чтобы с другими поделиться. Мне однажды на глаза попался блок статей под названием «Слово о русском рукопашном бое». Только теперь, вдали от дома, здесь, в прошлом, я убедился в том, что изложенные автором сведения и свидетельства не домысел, не пустая болтовня, а правда. Но пришло это понимание лишь тогда, когда я начал постигать премудрости ремесла разведчика, приобретая новый и, как позже выяснилось, бесценный боевой опыт.

* * *

Как обучают солдат в царской армии? Вроде бы по приказам, требующим «при обучении нижних чинов, будь то молодые, старослужащие, учебной и других команд, придерживаться системы показов и бесед», основными задачами ставя «воспитание солдата в преданности царю и своему долгу, выработку в нем строгой дисциплины, обучение действию оружием и развитие физических сил, способствующих перенесению всех тягот службы». Все так? Почти. Как оказалось, многое зависит от учителей, а не от приказов. А поскольку с учителями мне везло, то повода для беспокойства пока нет. И все же…

С курсом молодого разведчика в команде строго. Большей частью он состоял из элементов: изучения оружия и приемов пользования им, действия штыком, перебежек, строевой подготовки и внутренней службы. И занятия тут с каждым шли индивидуальные, а в моем случае еще и с поправкой на возраст и способности. Но гонять меня с первых же дней начали не слабее остальных. Особенно придирались к умению передвигаться по снегу – в идеале нужно двигаться бесшумно, ловко и быстро. А еще учили проникать сквозь немецкие проволочные заграждения, а тут задача тренировок состояла в том, чтобы преодолеть «колючку» различной глубины в наименьшее время независимо от числа разрезов.

Или еще одно умение – захват «языка». Отрабатывали мы его на соломенном чучеле. Обычно действуют три разведчика: двое обходят с флангов пункт, где располагается неприятельский наблюдательный пост, а третий подкрадывался к нему с тыла. Фланговые прикрывают захватывающего и преграждают наблюдателю путь к бегству, если захват сразу не удался. По знаку командира отделения разведчики бесшумно продвигались вперед и через несколько минут один из них, прыгнув, как кошка, на чучело, хватал его за горло и опрокидывал на землю. Фланговые немедленно приходили на помощь, чучело мгновенно оказывалось с забитым кляпом ртом и связанными руками. «Захват» отрабатывался до полного автоматизма и филигранности.

Про рукопашный бой отдельная и довольно интересная история.

Есть разные на свете секреты, в том числе и семейные. Это для несведущих поручик Орлов обычный офицер, а для сведущих носитель и наследник родовых воинских традиций и знаний, бережно накопляемых и приумножаемых еще со времен Киевской Руси. Отлично помню самую первую наглядную демонстрацию этих знаний. Выстроенный взвод. Раздается команда Орлова: «Нападение! Десять человек!» Солдаты бросаются к поручику, а тот… через каких-то полминуты оказывается у них за спиной, а затем, прекратив бой, отшучивается: «Если я не справлюсь с пятью и более бузотерами, то пущу себе пулю в лоб». Вот такие есть секретики, частью которых поручик поделился со мной.

«У нас в роду все фаталисты, – говорил он мне. – Когда идешь в бой, помнить нужно главное – победи не врага, а самого себя и уже потом будь отрешенным. Привыкни к тому, чтобы в твоих глазах враг, нападая на тебя, медленно, целые секунды, поднимал оружие, а у тебя была масса времени для того, чтобы самому одержать верх».

Но это скорее философская часть, а техническая заключается в освоении динамики непрерывного движения и боевого транса на основе владения таинственной ярью. Опыт работы с внутренней энергией по китайским и японским методикам у меня уже имелся, поэтому я быстро понял саму суть происходящего и вскоре сожалел лишь о том, что такой человек, как поручик Орлов, не встретился мне раньше, в «прошлой жизни» – знания он давал не просто неоценимые, а уникальные.

Ну а кроме самого Орлова в «педагогическом коллективе» было еще три человека. Расскажу немного о них.

Чем дальше я узнавал Тараса Гойду, тем больше убеждался, насколько ошибочным может оказаться мнение о том, что этот могучий большой человек внешне неловок, неповоротлив и медлителен. Опасное заблуждение. Очень. Фельдфебель мог совершенно беззвучно двигаться по любой поверхности, ползал как ящерица, а ночью вообще становился «призраком». Отойдя на два-три шага, он как бы растворялся в воздухе, а затем столь же внезапно появлялся вновь невесть откуда.

Унтер-офицер Петр Морозов. Сибиряк. Охотник. Среднего роста, стройный и гибкий, светловолосый, но с черными бровями. Взгляд спокойный, холодноватый. Над твердым ртом с плотно сжатыми ярко-красными губами темнеют небольшие усы. Когда Морозов улыбался, а это случалось нечасто, виднелись ровные желтоватые зубы. Двигался он неторопливо, мягко, эластично и точно: ни одного лишнего движения, все компактно, без суеты. Несмотря на кажущуюся неспешность, у него была поразительная реакция. Всегда серьезный и внимательный, он больше слушал, чем говорил. Отвечать не торопился независимо от значения вопроса и от того, кем он задан. Лишь после небольшой паузы следовал его точный и краткий ответ. Команды и распоряжения Морозов отдавал ровным негромким голосом. И было в этом голосе что-то чудесное, что-то заставляющее солдат выполнять команды и распоряжения с возможной быстротой и усердием. Настоящий, природный талант командира. Недаром Орлов пророчил ему офицерские погоны и предлагал полковому начальству направить Морозова в школу прапорщиков.

Младший унтер-офицер Иван Голенищев, высокий, худой, но крепкий человек лет за тридцать. Его серые колкие глаза всегда чуть насмешливо светились сарказмом, а лицо, испещренное многочисленными складками кожи и морщинами, делало его старше своего возраста. После Гойды он считался вторым по силе человеком в команде. Всегда точный, исполнительный, держится с большим достоинством, не терпит лжи. В нем чувствовалась огромная непоколебимая уверенность в себе. До войны Голенищев работал слесарем на заводе Гоппера в Москве и, похоже, приобретенными там техническими познаниями и опытом не ограничивался. Мне иногда казалось, что он мог починить что угодно, начиная от обычного винтовочного затвора, кончая однажды застрявшим у нас в расположении неуклюжим «руссо-балтовским» авто.

А еще Голенищев числился моим спарринг-партнером, когда Орлов заставлял отрабатывать ту или иную технику боя, среди которых у меня лично особенно хорошо получался «волчок», что было неудивительно, ведь таковой больше подходит именно для подростка, нежели для взрослого человека. Вскоре мне, в который уже раз, удалось убедиться в том, насколько оказались полезными все полученные мною знания, и произошло это при уже ставших для меня обыденными приключенческих обстоятельствах.

* * *

– Кулак!.. Штык!.. Приклад!.. Штык!.. Приклад!.. – Команды хоть и сменяли друг друга неспешно, но были резкими и быстрыми, как выстрел. Голенищев меня не щадил, вместе с другими «учителями» прекрасно понимая, что при всей своей пока непродолжительной подготовке большие природные таланты добровольца Власова помогают ему двигаться вперед семимильными шагами. Ага! Вундеркинд, блин. Акселерат из другого времени, теперь способный одним резким резонирующим рыком пусковым механизмом превращать себя в боевую машину. Но сейчас эта боевая машина по броне своей получает неслабо.

Удары сыпались градом, а от меня в этот самый момент времени требовалось быть волчком: крутиться, выворачиваться, уклоняться и затем тут же контратаковать, находя брешь в защите. Не бездушный автомат, а боец с «аварийным» поведением. Это когда сознание вырубается полностью и действуешь в полном смысле слова «не помня себя». Ярь помогала, направляла, подсказывала, не давала ошибиться. Я качнулся в сторону, уходя от прямого удара прикладом в висок, а сам в полуприседе ткнул локтем в солнечное сплетение. Голенищев отстранился назад. Промах. Снова череда нескольких плавных, но быстрых, как будто сливающихся воедино движений, и Орлов останавливает бой. Из штаба поступил приказ произвести этой ночью усиленную разведку.

– Перед самым Рождеством? – Поручик был явно недоволен, но подчинился. – Что ж, сходите, отчего ж не сходить. Немцам действительно доверять нельзя, они могут и не сдержать обещание не воевать в праздник…

И тут я опять вздумал почудачить. Все же однажды я найду в себе силы, доберусь и окончательно искореню того пакостного негодяя, который сидит в глубине моего сознания и толкает на различные рискованные авантюры. Как вы думаете, что он выкинул на сей раз?.. Правильно – вызвался идти в разведку. Орлов несколько секунд в упор смотрел на меня, о чем-то размышляя, а после коротко бросил:

– Разрешаю.

– Ваше благородие, оставить бы его, – попытался вмешаться Гойда, – ведь он ни разу не ходил к немцу и мал еще, зелен. Обузой нам только будет.

– Не будет, – отрезал Орлов. – Сами уже видели, на что он способен. Не пропадет. Главное, вы глубоко не суйтесь. Посмотрели и назад…

На этом спор закончился, и началась подготовка к ночной вылазке, обещавшей быть хоть и короткой, но насыщенной.

* * *

Уже миновал вечер сочельника. Уже зажглась на темном небе первая рождественская звезда, а за ней и другая. Уже в наших окопах солдаты, встав на молитву, пропели «Рождество Твое, Христе Боже наш!» и получили подарки. У немецких окопов было тихо и темно, и только изредка вспыхивала голубым светом летящая вверх ракета вражеского часового, озаряя окрестности. После каждой такой фосфорической вспышки мрак становился еще темнее.

А наш «поход в ночь» начался с переодевания. Это еще хорошо, что кое-кто подсуетился и мне подшили белый маскхалат до нужного размера, а не то получилось бы лучшее в мире привидение с мотором, дикое, но симпатишное. Однако обошлось, привидением не буду…

А вот и сама разведка. Фольварк, окопы, сторожевое охранение – все осталось позади, а впереди виднелась лишь белая равнина, слабо освещенная луной и полуприкрытая тучами. Кругом полная тишина. Гойда, Морозов, Голенищев и я ползем по подмерзшему снегу, зорко всматриваясь в ночь.

– Мишка, гляди в оба, – шепчет Гойда, – сейчас впереди их колючка начнется…

Фельдфебель, уже не раз ходивший по этим «маршрутам», оказался прав – вскоре действительно показались нити колючей проволоки. Будем перекусывать или?..

Как по команде я вместе с остальными припадаю к снегу, едва ухо улавливает странные звуки: кто-то беспокойный и шумный подошел к проволоке с вражеской стороны. Может, германский дозор? Пока не известно. А тут как назло тучи разошлись и начала светить луна!

Благодарю. Тысячекратно благодарю за преподанную разведывательную науку. Без подготовки, пусть и короткой, слиться с местностью мне было бы трудно, а так сугроб себе и сугроб, белый, холодный и безобидный.

Так, наверное, думал и пьяный немецкий солдат, копошившийся впереди. Откуда он тут взялся, не столь важно, а вот шуму наделал много. Шатаясь из стороны в сторону, он пустил в небо сигнальную ракету, задрал кверху голову, наблюдая за вспышкой, гнусаво рассмеялся, а после начал петь песенку, перелезая через проволоку. Зацепился, одежда стала рваться, песня сменилась руганью, что-то звякнуло и упало на снег, снова ругань…

В общем-то, этот ночной гуляка всем своим видом буквально просился в плен, куда и угодил. Взяли мы его быстро и без лишнего шума, чтобы затем вернуться с добычей к своим окопам с такой скоростью, что позавидовал бы и заяц-беляк.

Дальше начался форменный цирк. Взъерошенный и помятый немец стоит навытяжку, понимает, что он в плену, но еще не отрезвел. Зато хоть и со страшным акцентом, но лопочет по-русски и готов ответить на любой вопрос. А вопросы у Орлова имелись, и даже очень:

– Как же ты мог так напиться?

– Прюссикий сольдат ньйикогда нэ бывайт пьянь.

– Понятно… А как в окопах у себя зимуете?..

Немец опять затараторил и рассказал, что живут они в убежищах, забитых солдатами до отказа.

– Ну, должно быть, и едят вас там клопы, – решил съязвить Морозов.

– Не станешь же ты утверждать, что у вас их нет? – с запальчивостью и без малейшего акцента выпалил вдруг в ответ немец[18].

Под общий смех всей команды и пленного бестолковый допрос пришлось прервать до утра. А пока нам всем поступил приказ идти мыться в бане. Беспокойная ночь накануне Рождества продолжалась.

Глава 9

На околице войны —

В глубине Германии —

Баня! Что там Сандуны

С остальными банями!..[19]

Я и в самом деле чувствую себя сейчас как Василий Теркин, очищающий водой и паром тело и душу от военных тягот. Впервые попал в нашу здешнюю баню, сделанную умельцем Акимкиным. Ну и чудо же это, скажу я вам. В качестве освещения керосиновый фонарь «летучая мышь», и потому все убранство могу рассмотреть как следует. В уютной комнате (бывшей столовой) пристроен к камину очаг для согревания воды в большом котле, в углу стоит каменка из булыжников с железным ковшом. Вместо кутника тут приспособлен опрокинутый ясеневый буфет, на котором можно даже лежать. Вот такая она, русская банька на немецкой земле…

Ух ты! Есть даже березовые веники! Ну теперь попарюсь!

– Мишка, поддай! – басит Гойда, и я охотно беру ковш, чтобы в очередной раз, плеснув на камни кипяток, выпустить порцию пара. Вместе с остальными счастливцами остервенело машу веником, охаживая себя по спине и бокам. Удивительно устроен наш организм. Нет ни усталости, ни малейшего желания спать, а есть только кипучая энергия, переполняющая тело. Как же все-таки мало человеку нужно для счастья…

После мытья сам собой в предбаннике завязался разговор:

– Ну что, Мишка, страшно сегодня было в первый раз к немчуре лазить? – спросил Гойда.

– А то. – Я делаю испуганные глаза. – Темно кругом, не видно никого, а тут еще и этот пьяный мычит и бормочет, словно упырь какой.

– Ты что ж, упырей боишься? – насмешливо продолжал наш фельдфебель. – Как бы в потемках не примерещилось чего?

– Впотьмах – и блоха страх, – важным тоном мудреца изрек Морозов, чтобы тут же снова замолчать.

– Ну, хватит уже про страхи всякие болтать, когда праздник святой, – отрезал Гойда. – Лучше о нем думать надо и о победе.

– Скоро ли она? – с грустью произнес Голенищев.

– Спроси, что полегче… – Морозов мечтательно вздохнул: – Мишка, а Мишка, может, ты знаешь?

– Знаю, – ляпнул я, особо не думая после банного блаженства о том, что опять способен наговорить лишнего. Нужно срочно подтянуть самодисциплину, Михаил Иванович, а то однажды получится крупный прокол и вас рассекретят…

Обошлось. Выболтал немного, все больше рассуждал и намекал о предстоящих трудностях на фронте, но говорил так увлеченно, что меня не перебивали. Лишь под конец я немного сбавил темп и притих, самому стало тоскливо от ощущения скорого и не слишком-то радостного будущего. Голенищев решил разрядить обстановку:

– Уж больно ты, Мишка, умом ворочаешь. Будешь вот так умом раскидывать, душа обомлеет. Такое представится, что самому себе чужой станешь. Ты свое примечай, а с судьбой не спорься. Лбом стены не пробьешь… И крови-то не давай схолодиться. Война дух веселый любит. А на все стонать да вздыхать – силы не станет…

– Не бойся, – добавил Морозов, – держись всегда за нашего брата солдата. Он тебя и в бою защитит, и от непогоды укроет, и накормит, ежели понадобится. Народ, брат, – это все. За тебя народ, и все тебе удастся. Не с тобой – и ты как столб одинокий на дороге. Держись за народ и будь с народом. Теперь ты попробовал солдатской доли и знаешь, как много у солдата забот, да не говорит он о них никому. Воюет он, а дома, глядишь, семья: жена, ребята. Может быть, кушать им нечего, он один был кормилец. Нужна мужику и рабочему война как собаке шестая нога. Наши победят или немцы, все равно мужику несладко было, несладко и останется. Рабочий как перебивался с хлеба на квас, так и после войны перебиваться будет, если еще не убьют или, спаси бог, не изувечат.

Так вот.

– За народ держись, Миша, к солдату будь ближе, – произнес напоследок Гойда. – Помни: один человек легко ошибиться может, а народ, что бы ни делал, к правде идет. Размышляй, брат, обо всем. Время такое…

На этой философско-политической ноте наш разговор и завершился, а дальше настало утро и пора праздника.

* * *

Праздник как праздник – поздравления, пожелания, радостные вести о том, что турки разбиты Юденичем под Сарыкамышем, и… песни. Особые песни. Нужно было видеть, как засветились лица наших офицеров, когда Сазонов, вооружившись своим неизменным баяном, размеренно затянул на морозном воздухе:

Притомился ангел мой,

В небесах летая,

Ночью погрустил со мной,

А к утру растаял…[20]

Вот она, моя неосторожность. Ну чего теперь говорить. Думаю, что будущее на подобный «плагиат» на меня не обидится. Радуюсь вместе с остальными, а рядом в это время происходит примечательный разговор между поручиком Заметовым и каким-то незнакомым мне молодым офицером того же звания и с «Георгием» на груди. И разговор этот имеет самое прямое отношение к нынешней моей фронтовой специальности:

– …На своей практике я не один раз убедился, что далеко не каждый человек может быть разведчиком, даже если он бесстрашен, ловок, силен, имеет хорошо развитый слух и отличное зрение, – рассуждал собеседник Заметова. – Поначалу мне тоже казалось, что так называемые лихие ребята наиболее подходят для разведки. Вскоре мне, однако, пришлось от этого мнения отказаться, так как я дорого поплатился за него потерей двух прекрасных людей. С той самой поры к лихим ребятам я отношусь очень недоверчиво. Человек, стремящийся получить награду и ради этого готовый идти на самые рискованные дела, любитель сильных ощущений теперь для нас лишний. Такого типа люди по своему характеру неспособны к длительной и скучной работе по овладению техническим мастерством. Они склонны к всевозможным шумным предприятиям, ярким эффектам, к позам. Ну а с такими качествами разведчиком быть нельзя.

– Позвольте, позвольте. Я не согласен, ведь бесстрашие, дерзость, риск, бесшабашная удаль – все эти качества крайне необходимы любому разведчику. Возьмите хотя бы исторические примеры и героев прошлого: Сеславин, Фигнер, Давыдов в Отечественной войне двенадцатого года. Или лихой матрос Кошка в Севастопольскую оборону и наши пластуны-кавказцы. Везде и всюду дерзость, риск, исключительное бесстрашие. Нужно ли людей, отмеченных такими дарами природы, заменять тихими, скромными работягами? На одной лишь технике выполнения приемов далеко не уедешь. Способность дерзать, все ставить на карту – это лучшие стороны человеческого духа…

– Видите ли, – не дав закончить договорить Заметову и все так же не торопясь, продолжал поручик, – не всякий риск хорош и оправдан. Я не отрицаю допустимость риска, но бесшабашная удаль, как вы определили некоторые качества, необходимые разведчику, в большинстве случаев есть простое безрассудство. Разведчику нужно иметь горячее сердце, но при этом носить на плечах и холодную голову. Тогда и горячее сердце дольше будет биться в отважной груди.

Главное же заключается в том, что условия войны теперь совсем не те, что были даже двадцать лет тому назад, не говоря уже о весьма отдаленной эпохе Отечественной войны двенадцатого года. И военная техника, и орудия убийства чрезвычайно сейчас усовершенствовались. Я отдаю должное отваге, героизму и самопожертвованию перечисленных вами героев. Но ведь Давыдов имел дело с ружьем, стрелявшим на двести шагов, а отважный Кошка пробирался в окопы англичан, к тому же плохих солдат, не встречая никаких препятствий, кроме необходимости преодолевать пространство. Нам же приходится иметь дело со скорострельным автоматическим оружием, на нашем пути встают проволочные заграждения, ракеты, прожекторы, дистанционные огни. Все это техника. А против техники нельзя идти с одним бесстрашным сердцем, с сильными руками да с готовностью положить свой живот за престол и отечество. Дни военной романтики безвозвратно миновали. Поэтому, чтобы победить технику, нужно ей противопоставить, по крайней мере, такую же технику. И чтобы бороться с техникой, простите за повторение, нужен подготовленный во всех отношениях техник…

Вскоре к беседе присоединился Орлов. Речь зашла уже о нашей команде и ее подвигах. А еще через десять минут я вместе с остальными стоял перед «гостем» и чувствовал себя крайне неуютно. И вроде бы причин для беспокойства особых нет, но вот взгляд начальника команды разведчиков восьмого Финляндского стрелкового полка поручика Пунина мне не понравился. Бегло пробежавшись по Гойде, Морозову и Голенищеву, поручик почему-то задержался именно на мне. Не люблю, когда так смотрят. Цепко, внимательно, в самую душу пытаясь забраться. Пунин «сверлил» меня глазами всего секунд пять, но эти секунды мне показались целой вечностью. Одним словом, был я не в своей тарелке…

Пунин… Пунин… Где-то я уже слышал эту фамилию и видел это лицо… Точно. Это тот самый атаман Леонид Пунин, которому в будущем предстоит возглавить знаменитый отряд[21]. Ну и ну. На фотографии он кажется не столь опасным, нежели в реальности… Наконец-то отошел в сторону. Но мне все равно не по себе.

А тут еще новости: наш полк приказом переводился в резерв, а Рублевскому после шести непрерывных месяцев пребывания на фронте наконец-то удалось выбить себе у начальства пусть короткий, но отпуск домой, в Москву. Уж не знаю, каким боком и для чего ради, но комполка уговорил поручика взять и меня с собой погостить. Вот такой очередной мне сюрприз жизнь подкинула. И протестовать я не стал. Зачем, когда появилась возможность посмотреть на дореволюционную Москву и встретить там приближающийся старый Новый год? К тому же в резерве все равно скучно, а так…

Уже через час я и Рублевский стояли на вокзале военной станции с названием Тольмилькемен. Туда-сюда сновали по рельсам рабочие в полушубках, всюду были видны жандармы, следившие, чтобы в вагоны (или из них) не проскочил какой-нибудь штатский «заяц». Смотрели не зря. Едва к дрожащей платформе подошел очередной поезд и раздался свисток, как неподалеку началась какая-то суматоха. Позже выяснилось, что пара жандармов никак не могли убрать с путей истеричного вида дамочку, тайно пробиравшуюся на передовую к мужу. Та вцепилась в рельсы, словно кошка, и отступать от намеченного явно не собиралась. Жандармы все же справились с задачей оттащить даму от рельсов.

– Что тут сказать? – улыбнулся Рублевский, когда и мы зашли в вагон. – Почти как по Толстому: «Она хотела упасть под поравнявшийся с ней серединою первый вагон. Но красный мешочек, который она стала снимать с руки, задержал ее, и было уже поздно: середина миновала ее. Надо было ждать следующего вагона»[22]…

Но в отличие от госпожи Карениной здесь все обошлось хорошо, а мы едем в Москву. Ведь так?

– Так точно, ваше благородие, – ответил я, – и…

– Отставить уставные нудности, – наигранно сурово приказал поручик. – Мы не на вахтпараде. Можешь называть меня просто Игорь Анатольевич.

«Ну Игорь Анатольевич, так Игорь Анатольевич», – согласился я. Тут же немедленно начался долгий разговор, к которому присоединились и наши попутчики. В общем, все как в песне дорожной:

Вагонные споры – последнее дело,

Когда больше нечего пить,

Но поезд идет, бутыль опустела,

И тянет поговорить…[23]

Глава 10

Упаси вас бог ехать в одном поезде с болтуном. И речь идет не о Рублевском и не о молчаливом артиллеристе капитане Белове. Речь идет о военном враче Сигезмундове. О, от этого типчика уши начинают болеть быстро – болтает так, что любую бабу базарную переплюнет. Плюс внешний вид. Лысина блестит, усишки дергаются, плутовские глазенки мелькают – ни дать ни взять Паниковский на «Антилопе Гну». Однако он весьма начитанный человек и помешан на истории античности и Древнего мира. И ведь приходится слушать, поддакивать, погружаться в глубь веков.

– …Как-то меня заинтересовал один эпизод из жизни Клеопатры и ее любовника Антония. Историкам известно, что Антоний всегда славился своими пирами и ужасно любил похвастаться изысканными яствами, подаваемыми на них. Однажды, как гласит легенда, Клеопатра поспорила с Антонием, что он не сможет задать пир, который обошелся бы в десять миллионов сестерциев. Антоний, разумеется, пари принял и уже на следующий день устроил большой и роскошный пир, но Клеопатра привередливо заметила, что пир отличается от прочих лишь количеством еды, а вот сама царица может задать пир, состоящий из одного-единственного блюда, но это блюдо будет стоить десять миллионов сестерциев. Тут же по ее знаку слуги внесли чашу, наполненную уксусом. Клеопатра вынула из уха жемчужную серьгу и бросила в чашу. Жемчуг в уксусе растворился, и царица выпила этот напиток. Затем она хотела проделать то же самое со второй серьгой, чтобы угостить Антония, но тут знатный римлянин Планк, бывший судьей в их споре, удержал руку царицы и объявил, что Антоний проиграл…

О, великий Ра! Спаси от тьмы Египетской! Но бог Солнца меня, увы, не слышит. Болтовня длилась четыре долгих часа с остановками, пока, наконец, беспокойный попутчик не сошел на станции. Надеюсь, что называется она «Арбатов», и там сыну лейтенанта Шмита будет оказан должный прием.

А мы едем дальше. Рублевский начал рассказывать мне про Москву. Про этот древний город. Он мне знаком, но только в двадцать первом веке. Шумный Казанский вокзал, толкучка, эскалаторы метро, центральный Арбат и пригородное Тучково. Все это будущее Москвы, а что же ее прошлое (то есть настоящее)? Его я пока не знал. Читал о нем много и теперь, внимательно слушая поручика, припоминал прочитанное и мысленно представлял себя, теперешнего, на московских улицах. Воображение заработало на все сто процентов. Картина получалась пугающе живой и реалистичной.

Вот я сижу на скамеечке возле Патриаршего пруда, затем встаю и начинаю прохаживаться по Козихинским переулкам, по Козихе, где всегда полно студентов, где есть дешевое, но приличное жилье.

Но долго на Козихе не простоишь. Ноги уже сами несут вперед. Не замечаешь, как оказываешься на Лубянской площади, где стоят здания страхового общества «Россия» и дом Московского купеческого общества, а в самом центре много лет бьет фонтан работы Ивана Витала.

Если двинуться от Лубянки южнее, то попадаешь на Волхонку[24], где сорок пять лет гордо и величественно возвышается храм Христа Спасителя, возведенный по проекту Константина Тона. Огромным кажется тот храм, а места занимает в полторы тысячи квадратных саженей и вмещает семь с лишним тысяч прихожан. Заходят они в храм, крестятся, слушают музыку церковного композитора Костальского, голоса Шаляпина и Розова[25].

Если на север от Лубянки пойти, то выйдешь на Сретенку, где виднеется Сухаревская башня, бывшая когда-то прибежищем русского Фауста и «птенца гнезда Петрова» – чародея и чернокнижника Якова Брюса. Тут не место для дворянских особняков или богатых магазинов, тут царство мелких лавочников и купцов. Из-за большой доходности земли по всей улице дома расположились так плотно друг к другу. И сколько по Сретенке ни иди, а ворот не увидишь. Хочешь въехать во двор – проезжай с соседней улицы.

По соседству со Сретенкой стоит Трубная площадь, она же Труба. Там Птичий рынок. Дальше здание ресторана и гостиница «Эрмитаж». Между Цветным бульваром и Трубной улицей возвышается трехэтажный дом Внукова. Это сейчас в доме магазин, а в прежние времена на первом этаже гудел, шумел, пьянствовал разбойный трактир «Крым». Дурную славу имел тот притон, только фартовые ребята и рисковали соваться в его подвалы «Ад» и «Преисподняя»[26]. И хотя давно уже нет «Крыма», житель московский помнит былое и спешит прочь от этого места. Спешит и попадает в Охотный Ряд, где находится чугунная часовня святого Александра Невского. Дорога эта часовня для героев отгремевшей уже русско-турецкой войны. Приходят они сюда, вспоминают павших товарищей и не знают, что восемь лет еще часовня стоять будет и глаз радовать, а затем конец ей настанет[27].

А еще охотнорядные места славятся своим изобилием, хлебосольством и сытностью. А вот если не понравишься местным молодцам, тогда не взыщи. Вскочат, заорут: «Бей жида, бей очкарика!» – беги тогда от этих погромщиков и реакционеров что есть мочи.

Бежишь, а перед глазами мелькает Большая Никитская, где Московский университет, Консерватория, Зоологический музей…

И повсюду вместе с тобой бежит, несется толпа московского люда – эта живая река, поток, масса, подчиненная ритмам города. Все такие разные и непохожие друг на друга. Суровые дворники с метлами и бравые городовые в начищенных до блеска сапогах, услужливые мелкие торговцы и солидные купцы, бесцветные служащие в вицмундирах и нарядные офицеры с гвардейскими погонами, простецкие мещане в поношенных пиджаках не первой свежести и надутые буржуа в дорогих костюмах, сшитых на заказ по последнему писку моды. Совсем иной люд обитает на Пресне. Там бойкие и хитрые лоточники с Тишинки о чем-то весело переговариваются с шумными и веселыми цыганами. Еще дальше заводские районы первой Пресненской части. Там уже опасно. Там Трехгорка и рабочий поселок, где царят грязный мат, нищета. Там местная шпана и урки сходятся в жестоких уличных побоищах, а нож и свинчатка дело обычное. Там живут «по понятиям», и даже полиция предпочитает бывать лишь по крайней надобности.

Есть, правда, среди московского люда и некий контраст. Остановишься, бывало, а мимо тебя с гиком и ором пронесется мальчишка-газетчик, не обращая внимание на недовольное ворчание мамок и нянек, мирно гуляющих с нарядными дитятями по бульвару на Патриарших прудах или по Собачке[28].

Но очень скоро весь этот древний русский город с его стариной и неповторимым бытом навсегда изменится. Москву, как и всю Россию, будет ожидать пора исключительно суровых жизненных испытаний, итоги которых устроят далеко не всех. Что-то навсегда сломается в том старом, патриархальном и незыблемом мире под названием «православная и монаршая Россия», что-то лопнет, что-то выскочит. Переменится абсолютно все. И те, кто не примет эти перемены, будут либо беспощадно раздавлены новой «красной» эпохой с ее реалиями, либо покинут родину, начав собирать жизнь заново по крупицам на чужбине, в эмиграции.

От подобных мыслей мне становилось не по себе, но отделаться от них не получалось даже тогда, когда после неблизкого пути старая Москва предстала предо мной во всей своей красе. Теперь я воочию наблюдал за ее нынешней, военной жизнью, и с каждым последующим мигом эта жизнь все меньше и меньше нравилась мне. Слишком уж много на московских улицах попадалось опасных и губительных для империи противоречий.

Глава 11

– Домой еще успеем, а пока я покажу тебе город…

С этой, как мне показалось, странной фразы Рублевского началось мое знакомство с дореволюционной Москвой. Иду рядом с подпоручиком, глазею по сторонам, дышу морозным воздухом, удивляюсь и жадно, как губка, впитываю информацию. Не город, а один сплошной медпункт. Госпитали, больницы, лазареты размещались везде, где только было возможно: в монастырях, народных домах, в музее Александра Второго, в ресторанах и трактирах. «Эрмитаж», «Тулон», «Аркадия», «Золотой якорь», «Фантазия» – все забито ранеными. Даже в Петровской подъездной, служившей по традиции на время коронации резиденцией русских царей, и там провели водопровод, канализацию и электричество. Еще Сигезмундов в поезде говорил, что там уже триста с лишним коек стоит. И все пациенты каждые две недели обязаны пройти медкомиссию в эвакуационном пункте, а это мало того что за городом, куда извозчик берет не меньше пяти рублей в один конец, так еще и на третьем этаже, куда ведет обледенелая лестница без перил. Походи-ка по такой с костылями!

А после и другая пытка: отбивайся от комендантства, словно шарманка выводящая одно и то же: «Когда вы отправитесь в свою часть на фронт?»

А сам фронт в это время уже вовсю производит офицеров[29] и возраст тут не помеха. Как будто не замечая меня, юного добровольца, толпа москвичей окружила молоденького подпоручика.

– Какой контраст, – восхищалась одна из дам. – Папаха, сурово нависшая над бровями, и эти глаза, такие безмятежные, юные, с золотыми огоньками.

– Георгиевский крест, кожаные ремни на детских плечах. Да сколько же ему лет? – спрашивала другая. – Должно быть, это самый юный офицер в нашей армии.

– Он очень юный, – со знающим видом отвечала третья. – Ему пятнадцать. Бросил гимназию и отправился на фронт добровольцем.

– Откуда знаете?

– Он уже все сам рассказал: крест и унтер-офицерский чин у него за то, что он вместе с пятью товарищами провел удачную разведку и захватил австрийскую батарею. А в одном из боев, когда выбыли из строя все офицеры, он поднял роту в атаку и захватил вражеский окоп – вот откуда и погоны подпоручика. Стал офицером за этот смелый подвиг[30].

– Не горюй, Мишка, – слышу я утешение от Рублевского, – будешь и ты однажды офицером…

Конечно, буду, когда кругом такие молниеносные изменения происходят. Чего только трамвайное новшество стоит. Это для меня, человека двадцать первого века, многие из нынешних нововведений кажутся привычными, в чем-то даже наивными, но не для московского обывателя образца тысяча девятьсот пятнадцатого года. В нынешних трамваях пока еще сидят[31], а кто-то предпочитает ездить «зайцем», совсем не обращая внимания на «синих баб» (женщин-кондукторов), заменивших призванных на фронт мужей. Для царской России диковина. С черной кожаной сумкой на ремне через плечо (это для денег), деревянной колодкой (а это для билетов), наделенные «всей полнотой власти», они не считаются ни с кем. Сколько возмущения, должно быть, у пассажиров случается, когда они слышат возгласы:

– Местов нет. Видите – вагон неукомплектованный… Куды прешь!.. Поучи, поучи меня звонок давать!.. Это я ничего не сделаю?!. Городовой, веди его в участок, не сдается на волю победителей! Пусть часик-другой взаперти посидит…

Эх, переместить бы эту «синюю бабу» лет на сто вперед, в московское метро, где молодежь косяками через турникеты прыгает. Мечты-мечты…

Женщины-кондукторы властвуют в трамваях, а с ноября по велению городской Думы женщины промышляют теперь и среди извозчиков. И на машинах, наверное, тоже вовсю таксуют, как моя Ольга в две тысячи восьмом во время кризиса.

Не остаются без работы и рекламщики.

– Господин офицер, а господин офицер. – Возле нас завертелся ужом визглявый торговец, когда мы с подпоручиком шли мимо магазина Биткова, где, как известно, для людей военных всегда имеются «кровати, спальные мешки, лайковые непромокаемые и теплые куртки, кобуры и прочее». – Не желаете ли приобрести панцирь «Фортуна» с панцирным набрюшником? Всего двести рублей за массу достоинств.

– Нет, – резко ответил ему Рублевский. – Мне не нужно.

– Нужно, поверьте, – не унимался наглец, тут же начавший вещать казенным, рекламным языком, как торгаши из телевизионных «магазинов на диванах». – Панцирь абсолютно непробиваем шрапнельными, разрывными, револьверными пулями, осколками снаряда, штыком, шашкой и прочим холодным оружием. «Фортуна» имеет форму жилета, состоит из двойного ряда особого сплава овальных пластин, изолированных веществом, не пропускающим тепла, мельчайших осколков. Панцирь предохранен от ржавчины… Понимаю ваше недоверие. У Брабеца дешевле, но…

Мы уже не слушаем, а продолжаем идти дальше под неустанные крики другого торговца, бойко выдающего вирши Дяди Михея[32]:

Взводный к нашей компании прилип,

Да шофер-молодчага, Архип,

Угостить чтоб начальственный мир,

Распечатал тут же «Каир»,

Двадцать штук – семь копеек.

Мы Архипушке «бабочку» дали,

Двадцать штук – шесть копеек.

С ним фельдфебелю пачку послали…

Ну, у этого папиросника выручка водится всегда.

О! А вот и местная алкашня. К торговцу подошли двое опухших, неопрятно одетых господ, похожих на Сифона и Бороду из «Нашей Раши». Купили «Пушку» и, шатаясь, застыли на месте, решив поболтать. Вот для кого усиленно «шинкарят» нынешние рестораны, из-под полы готовя «ханжу» и разводя денатурат с добавками. Вот для кого слаще любой музыки броские названия: «Болтушка», «Первак», «Третьяк», «Драгун». Вот кого заботит лишь одно:

– Бултыхнем, что ли?

– Н-да. И правда, пора бы подлисабониться.

– А может, кишмишевки?

– Нет. Лисабончик лучше. У парфюмера к-а-ч-е-с-т-в-о… и без последствий.

– Ну, тогда пусть валит ситрон. На полтинник.

– Ночью и днем только о нем… Скорее в Сокольники сливаться с космосом.

– Или к фармацевту. Рецепт при вас?

– Имеется. Вам какой?

– Spirtum vini от Броменталя…

– А если полиция нагрянет?

– Может, может… А может, и нам тогда вместо фармацевта в Калугу прокатиться?

– Калуга – это хорошо. Если есть билетик. Там сейчас такие целебные источники бьют. Градусов шестнадцать всего, но если много, то…

Хрипло смеясь, дореволюционная пьянь скрылась из виду, а нас с подпоручиком невольно задержало на некоторое время еще одно повсеместное явление тыловой жизни. Возможно, самое опасное и губительное для империи, ведущей войну.

* * *

Вижу и с болью в сердце констатирую – всюду торжествует накипь тыла. Была она и раньше, но не бросалась в глаза, прозябала в ничтожном мизере, голодная, потрепанная, небритая, в заношенном белье. Мелкие биржевые зайцы, ничтожные комиссионеры, безвестные проходимцы. С началом войны они как будто пробудились ото сна, повылазили, словно мерзкие тараканы, из своих щелей и нор, тут же хищно и крепко вцепившись в обмундирование, бензин, йод, железо, муку, сахар – во все то, что шло на потребу огромному, постоянно растущему хозяйству многочисленных армий. Но кто сказал, что этим барыгам можно только торговать, завышая цену по собственному усмотрению? Можно и обманывать, если у вас есть талант «великого комбинатора» Остапа Бендера.

– Дамы и господа! Друзья мои! Братья и сестры! – кричал с небольшого, наспех сколоченного помоста бодрого вида старикан. – Я гость в вашем прекрасном городе и прибыл сюда из Владивостока! Откровенно скажу вам, что даже там, на самом восточном краю империи, понимают всю тяжесть, обрушившуюся на отечество в нынешнее военное время! Победа близка, но нашим воинам нужна помощь! Наступила зима, а значит, на фронте в большом количестве требуется теплое белье и обувь! Я был там и собственными глазами видел катастрофическую нехватку вещей! Не передать словами того ужаса, что испытал не только я, но и родные наших героев-воинов! Антонина Кирилловна, прошу вас, расскажите!..

Агитатор довольно резво для своего возраста соскочил с помоста, уступив место худой, изможденного вида дамочке, одетой в поношенное пальто. Она немедленно принялась вещать в толпу низким хрипловатым голосом:

– Мой муж до войны работал скромным нотариусом, но вот и он уже три месяца как на фронте! Сколько же слез пролила я, читая его письма оттуда, из этого ада! Вот одно из последних! – Посиневшими от холода пальцами дамочка взяла листок и начала читать: «Дорогая и любимая Тоня. Все эти дни держался молодцом, хотя положение мое и всей нашей роты самое незавидное. Мороз крепчает с каждым днем, пробирая всех до костей. Сидим в окопах и мерзнем. На нашем участке спокойно, хотя немцы не раз пробовали доползти до нас и ударить в штыки…»

Слушать дальше мы не стали. Лишь задержались взглядом на большом фанерном плакате, обитом красной материей, с крупной надписью белой краской: «ПОСИЛЬНОЕ УЧАСТІЕ ВЪ ПОМОЩИ ФРОНТУ ПАТРІОТИЧЕСКІЙ ДОЛГЪ КАЖДАГО ИЗЪ НАСЪ! ВСТУПАЙТЕ ВЪ ПОЛЬШЕПОМОЩЬ!»

Что тут скажешь – вот они, «МММ» местного разлива и одна из главных причин грядущих бед и потрясений. И что самое поганое – мало кто теперь о будущем думает. Зачем, когда есть настоящее. «Бери от жизни все!» – этот лозунг властвует и здесь, в тыловой Москве.

Рядом с нами идут двое молодых прожигателей жизни, неспешно беседуя:

– А может, к Никитиным сходим, а?

– Нет, не хочу. Русских героев в Карпатах я уже видел.

– Ну, тогда к Саламонскому. Там гуттаперчевая принцесса выступает.

– Кто?

– Тамара Вегенер. Работает у Труцци, но сейчас здесь у нас на гастролях. Чудно как хороша.

– Лучше, чем черненькая Хетти?

– Лучше. Такое под куполом выделывает! Загляденье одно.

– Заманчиво…

– А может, на Морозову посмотрим?

– Б-р-р! Ну и шуточки у тебя, Кока! Это же не балет, а какая-то русская пляска… К тому же ее толстые неуклюжие ноги. Но если бы на эти ноги она прикалывала половину банковских билетов своего папаши, то их стоило бы целовать, а так…

Б-р-р!

– А что скажешь насчет кинематографа. Лина Кавальери та еще штучка.

– Не пробьемся. В «Паласе» давка.

– У меня билетики есть.

– Вот это другой разговор. Отправляемся скорей, пока сеанс не начался…

Пропасть!..

Я шел по московским улицам и видел эту огромную чудовищную пропасть, разделявшую фронт и тыл. И пропасть росла, ширилась, становилась больше с каждым последующим днем. Но этого разрыва как будто не замечают (или не хотят замечать). Вот холодной громадой возвышается дом Нирнзее, первый в Москве небоскреб – «тучерез» в девять этажей, а заодно самое высокое здание города, облюбованное холостяками и самоубийцами. Здесь грохочет «Метрополь», где у себя в номере кутит и устраивает карточные «мельницы» трагик Мамонт Дальский, а у входа швейцар любезно открывает дверь перед франтом и «театралом» Николаем Сафоновым, среди городской сыскной полиции и московских бандитов более известным под кличкой Сабан. Здесь в ресторанах, услышав привычное «Человек!», официант мигом приносит порцию ромштекса, соусник, наполненный отнюдь не соусом, стакан с чаем, а после наблюдает за тем, как очередной пьяница и бездельник отложит в сторону мясо и, подлив в чай «соус», начинает пить, вкусно щелкая языком и сладостно щурясь на соусник.

Здесь…

Слишком много всего здесь грязного. Неужели в Петрограде так же? Не знаю, не видел, но думаю, что да. Это пока еще призраки революции, тени, отблески, но вот дальше…

А Рублевский не останавливается и тащит меня в «Мартьяныч», популярный в Москве ресторан из нефешенебельных (могут войти даже нижние чины). Кормят там, по словам поручика, отлично и недорого. Что ж, посмотрим на эту дореволюционную столовку. На закуску предложили холодную кочанную капустку. На первое – щи. На второе – жареный карп с гречневой кашей. На третье – какая-то миндальная каша. Из напитков – квас. И в самом деле, неплохо поели-попили в кафе «Гранд-отель».

Снова я в пути, и снова душа не знает покоя. Доконал этот тыловой контраст.

– Ну вот и пришли, – вывел меня из мрачных размышлений голос Рублевского. Мы стояли у доходного дома Карзинкиных на Столешниковом переулке. У того места, где мне предстояло гостить ближайшее время и где меня ждала новая масса неожиданных встреч, знакомств и приключений.

Глава 12

С семьей поручику повезло. Дружная и гостеприимная. Я со всеми довольно быстро подружился и поладил. Глава семейства Анатолий Павлович. Человек лет шестидесяти, среднего роста, плотный. Седые волосы подстрижены бобриком. Глаза светлые, спокойные и немного сонные. Говорит неспешно, но всегда по делу. Служит по железнодорожному ведомству, а на досуге балуется картишками.

Его супруга Варвара Дмитриевна. Ну вылитая Раневская: взгляд бойкий, голос низкий и сострить любит. «Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя» – во-во, это все про нее.

Младшая сестра Катенька. Гимназистка. Телосложения изможденного, взгляда печального. Мечтательница, как и многие ее сверстницы. Наверняка вечерами перелистывает Башкирцеву[33] и томно всхлипывает в подушку, читая: «Никогда не нужно позволять заглядывать в свою душу, даже тем, кто нас любит. Нужно держаться средины и, уходя, оставлять по себе сожаление и иллюзии. Таким образом, будешь казаться лучше, оставишь лучшее впечатление». Ох уж эта прекрасная и ужасная пора смазливой юности.

Есть еще у поручика старший брат Сергей, но того дома не было. Он служит сейчас военлетом где-то на Юго-Западном фронте. Ну и ладно. Может быть, познакомлюсь когда-нибудь c ним в другой раз, если случай представится. А сейчас я и так окружен всеобщим вниманием. Рублевские смотрели только на меня, а уж вопросов задавали столько, что голова кругом идет. Зато быстро перешли со мной на «ты», чему я несказанно рад – проще общаться…

Обеденный стол не заставил себя ждать, а там, где обед, бывают и семейные разговоры, в которых приходится участвовать и мне. И здесь нашлось место для политики и войны.

– Это будет позором для Германии и всего человечества, если Вильгельм умрет своей смертью, – с негодованием произнес Анатолий Павлович, критически рассматривая уху.

– Можно не беспокоиться, – уверял его Игорь. – Такого счастья негодяю не представится. Наши армии уже этой весной войдут в Берлин. Силы Германии на исходе и вскоре совсем закончатся. Нынешняя зима лишь отсрочит эту агонию.

– А может, все же дело решится миром? – спросила Катя, вяло ковыряя вилкой гусиную грудку.

– Миром? – Глаза отца немедленно полыхнули огнем. – Это исключено. Для мира нужны уступки, а Германия и ее союзники на это не пойдут. Категорически не пойдут.

– Значит, война? – Дочь все еще не унималась.

– Значит, война, – подтвердил Анатолий Павлович, решив пофилософствовать. – И это в определенной мере хорошо. В грохоте орудий есть своя правда. Война отнимает у мира все тайны. Она разрушает не только стены, дома, города, но и добирается до самых потаенных уголков и выволакивает на вольный воздух все, что замуровано железом и камнем. Война не только разрушительница, она еще и создатель нового мира.

– Получается, что война скоро закончится? – В глазах Кати засветилась надежда.

– Именно. Все к этому движется неустанно. Мощь Германии сломлена. Тевтонские гордецы задыхаются от нервного расстройства. Во Фландрию рекрутами уже подростков отправляют. В Антверпене и Брюсселе грабят под предлогом появления там английского гидроплана. Даже живописью не брезгуют – «Диких лебедей» Ван-Дейка уже утащили. Австрийцы… Да что там австрийцы, когда у турок паника: Константинополь обращен в лагерь, всюду патрули и стражники с пулеметами, султанский дворец охраняют пушками, министры боятся сунуться на улицу. Дело за малым: еще одна победа над басурманами, и в Турции немедленно вспыхнет восстание!..

– Газеты могут говорить как угодно, – вмешалась в разговор Варвара Дмитриевна, – а вот что нам обещает на будущее мадам Тэб: «В настоящем году предстоят великие потрясения и великие победы. Будут явления кошмарные и светлые. Война кончится между мартом – июлем. Англия избежит благодаря войне крупных внутренних осложнений. Она выполнит великую роль в спасении других и будет спасена сама. Тройственное согласие пожнет пышные плоды. Будущее Англии блестяще. Далеко вперед уйдет Россия. Возродится из пепла Польша. Турция будет стерта с лица земли. Здание Порты превратится в обломки. Общероссийский мир еще не близок. Три четверти предстоящего года будут кровавыми для Франции, а последняя закончится европейским миром…» Мишенька, а что ты об этом думаешь?

– Я думаю, разбить сначала нужно турок, они самые слабые, – ответил я. – После – австрияков, а дальше уже и до германцев очередь дойдет.

– Стратег он у тебя, однако, – вместе с Анатолием Павловичем и Игорем рассмеялись все, а после и сам Рублевский-старший решил провести мне еще один «экзамен».

– Ну а когда война закончится, чем тогда займешься?

– Стану изобретателем. – Это слово я хотел произнести по слогам, но передумал – тут за столом обстановка такая, что можно вести себя более свободно.

– Вот как? – удивился Анатолий Павлович. – Интересно, интересно. И что же будешь изобретать, если не секрет?

– Машину времени…

Напрасно я про машину времени сказал. Начались новые расспросы…

Много всего тогда я наговорил нужного и не слишком нужного. Даже под аккомпанементы рояля спел с Рублевским мною немного переделанный и адаптированный для нынешней эпохи советский хит из семидесятых про автомобили, которые «буквально все заполонили». Рублевские в долгу не остались, песню заучили, и вскоре последовал ответный шаг.

– Игорь, а давай к Владимиру Алексеевичу в гости напросимся, – неожиданно предложил Анатолий Павлович. – Неплохо время проведем и заодно уникума нашего ему покажем.

– Примет ли? – с некоторым недоверием спросил Рублевский-младший.

– Примет, – уверил его Рублевский-старший. – Ради такого случая непременно примет.

Поначалу к предложению погостить у некоего Владимира Алексеевича, живущего по соседству этажом выше, я отнесся без особого энтузиазма. Но когда узнал, в чьей именно квартире мне предстоит побывать и кто ее хозяин, то был готов носить все семейство Рублевских на руках. За встречу с этим человеком любой маститый журналист, не говоря уже про скромного корреспондента районной газеты, с легкостью отдаст если не все, то очень многое. Исключительно полезная и уникальная получилась бы встреча. И это сущая правда.

* * *

Мое сердце бешено колотилось, когда я вместе с Рублевскими пересек порог квартиры номер десять, где обстановка не менялась годами. Все та же передняя с незамысловатыми цветастыми обоями, большой желтый диван (на нем любил сидеть Толстой), рядом чугунная «чеховская» подставка для тростей и зонтов, на гвоздике висит завязанная в узел кочерга, а рядом другая целая. По полу ходят две собаки, не мешая свернувшемуся в углу коту; на кухне слышен голос Марии Ивановны; личный секретарь Морозов говорит с кем-то по телефону, а у себя в кабинете сидит сам хозяин квартиры – «король репортеров» и «пуп Москвы» Владимир Алексеевич Гиляровский! Спасибо вам, Рублевские! От чистого сердца огромное журналистское спасибо за эту встречу!..

Гляжу на него, а у самого сердце готово вырваться из груди. Время не щадило Гиляя. Грузный, похожий на гоголевского Тараса Бульбу, старик по старой привычке писал что-то на листе бумаги на подоконнике, напевая при этом под нос бурлацкого «Пуделя» и постукивая пальцами по серебряной отцовской счастливой табакерке. Но вот вошли посетители, и Гиляй мгновенно оживился, расхохотался, словно запорожский казак с картины Репина[34]. Будто бы скинул сорок лет, став прежним перепачканным в саже парнем, вместе с пожарной командой тушившим на Подъяческой улице лучший тогда в Ярославле публичный дом Кузьминишны. Тут же начались разговоры и расспросы о войне, которую Гиляй упорно не понимал и не принимал:

– …Ну, добры молодцы вроде него (рука указывает на меня) там сгодятся, а я? Что я на ней делать буду? Ну, могу по старой памяти красивый налет сделать с разведкой, изрублю десяток немцев – и только. А здесь работа упорная, полезная и много труднее.

– Как у вас здоровье? – спросил Игорь. – Печень все так же шалит?

– Шалит, проклятая. Даже Гиляевка с Сочами и те не помогли.

– Можно вылечить, – решил посоветовать Анатолий Павлович. – Я тут в газете рецепт видел…

– Газеты? – Гиляровский презрительно фыркнул. – Здесь у нас в Москве газет вообще нет. Все изгадилось, измельчало, изворовалось. Вот потому и не бываю ни в одной редакции, а пишу и посылаю. «Пиши правду, как думаешь» – вот мой завет был, есть и будет!.. И хватит уже о газетах. Лучше пусть Миша что-нибудь расскажет о себе – все больше пользы выйдет.

– О чем рассказать Владимир Алексеевич? – спросил я.

– А о чем хочешь. Лишь бы не скучно…

Не скучно? Это можно. И я, быстренько проведя «хроноправку» с перестановкой действующих лиц, начал рассказывать об одном из случаев, произошедшем со мной в самом начале нулевых, когда я, робкий студент-первокурсник, пугался сложного и многообразного мира под названием «студенческое общежитие». Ох, как жаль, что за эти шесть лет заочного обучения и сессий мне не удалось заснять все то, что в нем тогда происходило. Все «Оскары» с «Кинотаврами» и «Тэфи», вместе взятые, были бы моими.

Но это так, лирическое отступление. А вот и сама история.

Картина маслом: зима. Декабрь. Мороз. Двухэтажная старая хрущевка, затерянная среди высоток студгородка. Первый этаж отдан для семей работников университета, а на втором… На втором правит бал наша студенческая братия.

А теперь картина колбасой: комната на четыре койки, оконная рама жалобно скрипит и готова развалиться на куски от силового воздействия студенческих рук. Перекинутая через подоконник бельевая веревка опасно натянута, трещит и вот-вот готова лопнуть. На одном ее конце (том, что опущен на улицу) повисла девушка легкого поведения, а другой усиленно тянут на себя пятеро великовозрастных раздолбаев. За всем этим таинством ошарашенно наблюдает отложивший в сторону конспекты первокурсник, но тут слышен яростный крик: «Миха! Помогай… твою мать!» Подтягивание проститутки переходит в новую фазу: «груз» был успешно доставлен наверх, первокурсник снова засел за конспекты, а остальная компания поспешно удалилась в соседнюю комнату, чтобы устроить там дичайшую оргию…

Рассказываю эту отредактированную историю, а сам поглядываю на Гиляровского. Он внимательно слушает, усмехается и о чем-то думает. Но о чем? Не знаю. Кто такой Мишка Власов в его глазах? Обычная питерская шпана, мало чем отличающаяся от своих московских собратьев-хулиганов с воровской Хитровки? Или же кто-то другой?..

А меж тем я еле сдерживаюсь! Ведь передо мной сам дядя Гиляй, легенда журналистики! Бросить бы к черту болтовню про будни студенческой общаги начала двадцать первого века и поспрашивать, выведать всю правду о жизни, творчестве, тайнах «короля репортеров»! Сколько всего интересного узнал бы я, но…

Увы, не получилось узнать большего. Гиляровский мою историю дослушал, посмеялся, пообещал обязательно написать фельетон, а после засобирался куда-то по делам.

«Облом», – с грустью подумал я, спускаясь на второй этаж в квартиру Рублевских вместе с Анатолием Павловичем и Игорем. Там меня уже ждало предложение сходить на оперу «Дмитрий Донской», послушать Шевелева, Запорожского, Друзянину, Карензина. Извините, но таких певцов я не знаю и в оперу не хочу. Нет настроения…

Отужинал я без особого аппетита и быстро отправился в отведенную мне, как гостю, комнату Сергея. Ну хоть что-то позитивное. Старший брат Игоря оказался не просто летчиком – он буквально бредил небом. Все стены в фотографиях, чертежах и рисунках авиатехники, на столе стопка книг той же тематики. Лежу на кровати, пытаюсь уловить впотьмах очертания висящего под потолком макета дирижабля и тихо напеваю:

Потому, потому, что мы пилоты,

Небо наш, небо наш родимый дом.

Первым делом, первым делом самолеты,

Ну а девушки, а девушки потом…[35]

Уснул я довольно быстро. Во сне летал среди облаков, пока не проснулся. За окном уже светало. Про то, что несет этот новый день, я даже помыслить не мог.

Глава 13

Это был не день, а одно сплошное потрясение. Как будто вся предновогодняя Москва разом потускнела и замолчала, столь грозными оказались новости, нежданно-негаданно свалившиеся всем на голову. Я быстро проглотил завтрак и, сославшись на плохое самочувствие, незаметно прошмыгнул к себе в комнату. Рублевские, едва сдерживающиеся при госте, наконец-то дали волю нахлынувшим чувствам. За дверью стали раздаваться громкие голоса:

– Это сумасшествие! Конец миру! Мы доигрались, и теперь нас всех ждет расплата и гнев божий!

– Все же есть и хорошие новости…

– Замолчи! Замолчи, пожалуйста! Не смей! Что ты такое говоришь?!

Обстановка в квартире быстро накалялась, а я развернул незаметно украденную со стола газету и начал читать.

Читаю и не верю своим глазам! И есть отчего!

Позавчера примерно в одно и то же время при невыясненных обстоятельствах были убиты командующие Северо-Западным и Юго-Западным фронтами генералы Рузский и Иванов. Первый застрелен в своем кабинете, второго задушили подушкой в кровати! Кто такое сотворил?! Кто?!! Читаю подробности, а у самого в голове быстро мелькают другие строки: «Рузский Николай Владимирович. Получил образование в 1-й Петербургской военной гимназии и во 2-м Константиновском военном училище… В октябре 1918 года был убит в Пятигорске вместе с Радко-Дмитриевым.

Иванов Николай Иудович. Родился в 1851 году в семье сверхсрочнослужащего солдата… Умер в 1919 году на Дону от сыпного тифа…»

Почему?! Тысячи «почему?» захватили меня в заложники! Этих убийств не могло быть в принципе, но они тем не менее случились! Как?! Не понимаю…

Но читаю газету дальше и еще больше запутываюсь!

В Бразилии ужасное землетрясение. Рио-де-Жанейро разрушен до основания. Тысячи жертв…

В Китае вспыхнула эпидемия неизвестной болезни. Все границы империи спешно перекрываются на карантин…

Стоп!!! Про Китай не знаю, но Рио! Город точно не должен быть разрушен землетрясением! Но он разрушен! Разрушен! И что все это значит?! Что?!

Я тщетно пытался осознать и понять случившееся.

Не получается. Предо мною стоял один и тот же упрямый факт: позавчера из-за кого-то или чего-то грубо нарушился привычный ход известной мне истории, и теперь она идет в совсем другом направлении и русле. И что-то внутри меня подсказывало, что это только начало…

А может, все из-за меня? Может, я своим неожиданным появлением здесь, в начале двадцатого века, вмешался и грубо изменил некий высший баланс движения исторических событий и теперь вижу результат в виде пресловутого «эффекта бабочки»? Вопросы остаются без ответа, а в это время Рублевские успокоились и позвали меня на беседу.

– Давайте не будем о грустном, – сказал Анатолий Павлович, когда мы пили чай, – ведь впереди Новый год. И какие бы ужасные события ни происходили в это время в мире, дети не должны страдать. Вот послушайте: «Вчера вечером в народном доме имени Джунковского на Хитровом рынке была устроена елка для детей обитателей ночлежных домов района. Елка сопровождалась пением. Дети исполняли „Был у Христа Младенца сад“, хор Хитрова рынка – разные песни. Детям предложен был чай, и розданы им сласти и подарки. Мальчикам раздавались рубахи, девочкам – платья. Было двести семьдесят пять детей. Елка устроена на средства епископа Серпуховского Арсения и казначея Общества содействия религиозно-нравственному воспитанию детей Сорокина. На елке присутствовала председатель Общества княгиня Голицына…» Да. (Анатолий Павлович отложил газету в сторону.) Тысяча раз прав один мой хороший знакомый, когда сказал, что никакие потрясения не должны отнимать у детей праздник. Давайте же и мы встречать этот праздник…

– Давайте, – согласился я и, чтобы хоть как-то рассеять гнетущее настроение, подкинул Рублевским еще один привет из будущего – песенку Деда Мороза и Снегурочки из «Ну, погоди!». Вроде бы удалось отвлечь и себя, и их от нехороших известий, а после уже с Катенькой рассуждать о грядущем времени. А оно, судя по довоенным еще футуристическим почтовым карточкам, изданным по заказу господ из «Эйнема», станет за три последующих века таким замечательным и распрекрасным, что ни в сказке сказать, ни пером описать[36]. Смешно. Наверняка у нынешнего дореволюционного еще обывателя дух захватывает от эдакого хайтековского великолепия. Тут вам и Центральный Вокзал Земных и Воздушных Путей Сообщения. И подвесные воздушные дороги с вагонами метро. И светящиеся аэропланы. И дирижабль «Эйнем», летящий в Тулу с запасом шоколада для различных магазинов. И многоэтажные пассажирские пароходы. И Санкт-Петербургское шоссе, для большего удобства горожан и гостей столицы полностью превращенное в кристально-ледяное зеркало, по которому быстро скользят изящные аэросани. И пожарные бипланы, монопланы, множество воздушных пролеток…

– Фантазии, конечно, но все же. – Катя закрыла альбом с открытками. – Миша, а какое, по-твоему, будет будущее?

Ну вот, опять меня про будущее спрашивают, а я самозабвенно вру и выдумываю, как после войны наши космические корабли будут бороздить просторы Большого театра. А что делать? Правду ей говорить, что ли? Про грядущие великие потрясения семнадцатого и последующих годов рассказать? Но случатся ли эти потрясения вообще после недавних «изменений»? Большой вопрос…

Разумеется, начальничьи кресла долго пустовать не будут, а вместо Рузского и Иванова командовать фронтами назначат других, но как эти перестановки отразятся на грядущем ходе войны, теперь только одному богу известно. Мне же совершенно точно известно лишь одно: Мишке Власову и сидящему внутри его Михаилу Крынникову волей-неволей, но придется считаться с этими изменениями. А еще им усиленно нужно готовиться к новым поворотам судьбы, которые будут ох какими крутыми. Предельно опасная крутизна, вы можете мне поверить.

* * *

«Беда не приходит одна». Правда народная в который уже раз восторжествовала, когда на следующий день я, едва успев хоть немного познакомиться с дореволюционной Москвой, вынужден был вместе с ее жителями стать пленником очередных обстоятельств – на сей раз случившихся не в далеком Рио-де-Жанейро, Китае или даже в полосе Северо-Западного и Юго-Западного фронтов, а куда ближе… Здесь, в самой первопрестольной.

«Расцвела буйным цветом малина, разухабилась разная тварь»[37], – мрачно думал я, слыша о новой напасти, настигшей город в предновогоднюю пору. Притом напасти такой, что хоть нос на улицу не показывай. Ну что, дорогие мои москвичи, пережили вы день великих потрясений, так получите вдогонку еще один. В городе откуда ни возьмись объявилась и начала самым наглейшим образом бесчинствовать банда. И какая банда! Тут впору думать, что на дворе не январь пятнадцатого, а эдак ноябрь семнадцатого. Или даже июнь девяносто второго. Сани с вооруженными до зубов бандитами внутри и целая череда жестоких преступлений за сутки. Сначала средь бела дня дерзкий налет на кассу завода Гужона[38], откуда выгребли больше полумиллиона рублей. После кровавой чередой три ограбления домов фабрикантов с убийством хозяев. Затем на Страстной площади отморозки тоже решили пограбить. Правда, там они столкнулись с полицией, и началась пальба. Но револьверы одно, а когда с другой стороны кроме этого еще и парочка ручных пулеметов с гранатами – совсем другое. В итоге есть погибшие и раненые, но банда скрылась, чтобы вскоре снова начать буйствовать. По улицам ночной Москвы загрохотали выстрелы и взрывы. Бандиты колесили по городу и вламывались в жилые дома.

– Вот что, Миша, – говорил мне Игорь, в который уже раз проверяя купленный им еще до войны «Браунинг» и предварительно объявив в квартире «осадное положение», – не знаю, откуда эти неуловимые разбойники взялись и сколько еще будут бесчинствовать, но нам сейчас нужно держать ухо востро. Можно ждать чего угодно… Вот держи…

Игорь протянул мне свой револьвер. Вещь, конечно, хорошая, но вот «калаш» сейчас бы пригодился куда больше, раз такое дело.

Но, к сожалению, до «калаша» местной военной промышленности не добраться никогда, и потому обойдемся тем, что есть. Может так статься, что и не придется от этих новоявленных Ленек Пантелеевых отбиваться…

Нет. Отбиваться все же пришлось. В числе «пунктов грабежа» оказался каким-то образом и наш дом.

Вскоре в квартире отчетливо стало слышно, как внизу снаружи громко хлопнула входная дверь. Так вышибают с ноги. Слоновий топот, отборные матюки и ругань. Сейчас начнется. Ну почему они ломятся именно в квартиру Рублевских? Почему?.. Думать над этим недоразумением некогда, момент неподходящий.

– Открывайте, господа буржуи, по-хорошему! – послышался за дверью мерзкий голос. – Иначе мы вашу хатку сами подломим – ключик у нас от всех замков имеется!..

Хохот. Удары. Треск. Дверь пока держится.

Домочадцы давно спрятались на кухне, Игорь направил на дверь «Браунинг». Я тоже приготовился к стрельбе.

Меж тем удары прекратились. Бандиты начали совещаться.

– Зюзюка, а может, бомбанем, чтоб не возиться?!

– Я те бомбану! Иль приказ забыл – гранаты только для легашей!

– Опять этот приказ чертов! Ну, сявки! Всех на пику посажу, когда войдем!..

Снова удары, и дверь начала поддаваться. Рано, Игорек, рано! Зачем же ты стрелять вздумал? Вот. Что я и говорил. Даже твой хваленый «Браунинг» заклинило.

Это проклятье какое-то! У меня тоже две осечки подряд! Из-за чего?! Слабая боевая пружина, неправильный выход бойка, выскакивание шпильки курка, чрезмерное стягивание крышки рамки соединительным винтом?! Или все дело в неисправности капсюля патрона, сгустившейся смазке, загрязнении ударного и спускового механизма?! Разбираться сейчас недосуг! Бандюки дверь уже снесли, а я по-особенному рявкнул, тут же почувствовав, как внутри меня привычно пробуждается ярь! Сейчас будет махач! Мячиком скачу по комнате! Первого ввалившегося в квартиру бандита сбиваю с ног мощным подкатом в прыжке и надолго успокаиваю хлестким, коротким ударом ладони по горлу, а вот и второй. После того как я выбил у него из рук револьвер, налетчик оскалился и начал размахивать ножом! И нужно заметить, хорошо машет, компактно! А моя рука в это время уже сама вращает оказавшуюся поблизости трость Анатолия Павловича! Удар первый – выбиваем нож! Удар второй – тычком в солнечное сплетение сгибаем бандюка пополам! Удар третий – завершаем комбинацию, двинув тростью по затылку! Готов, мазурик!

Теперь по протоколу, так сказать, «задержание для дальнейшего выяснения личности, опроса свидетелей и т. д. и т. п.».

– Вот это номер, – не скрывая восхищения, выпалил взъерошенный Игорь, подходя к лежащим на полу бандитам. – Я тоже немного джиу-джитсу знаю и…

– Некогда говорить, Игорь Анатольевич! – прервал я его. – Этих связать надо, пока не очухались!

– Да, верно, верно… Чем бы только?..

По счастью, у Варвары Дмитриевны быстро нашелся набор шелковых, но прочных шнуров, которыми и были скручены нежданные налетчики. Разумеется, кляп в рот прилагался. А дальше всем нам оставалось лишь наскоро вернуть на место дверь, как следует подпереть ее шкафом и напряженно ожидать, что же будет дальше.

Повезло нам. До самого утра никто в подъезд носу больше не показывал. Не знаю почему, но остальные бандюки своих не хватились. Может, с полицией столкнулись? Или что-то еще произошло? Неизвестно.

Утром, когда на улице все успокоилось, настало время фемиды с вызовом полиции и прочими процедурами, участником которых пришлось быть и мне.

Глава 14

Бывали ли вы когда-нибудь в отделении полиции на допросе? В «прошлой» жизни я этой не слишком-то желанной процедуры избежал. Если и заходил в наш отдел МВД по району, то лишь для того, чтобы взять сводку происшествий за неделю, а там только голая статистика и скупые, по-дежурному краткие данные – кто украл, убил, пьяным за руль сел.

В жизни нынешней мне, похоже, повезло больше. Представьте себе, что вы оказываетесь в доме под номером три в Большом Гнездниковском переулке, в кабинете начальника, где перед вами сидит крепко сложенный человек лет сорока пяти, с пышными усами и бородкой. Я и в самом деле везучий. Какие встречи, какие люди! Прошу любить и жаловать моего собеседника. Аркадий Франциевич Кошко собственной персоной. Легенда дореволюционного сыска, русский Шерлок Холмс, сумевший поднять отечественную полицию на невиданную высоту, обеспечивший ей всемирное признание[39], а затем всеми забытый и выброшенный волнами эмиграции в чужой Париж.

Или уже не будет выброшен? Не столь это важно. Особенно теперь, когда ход исторических событий грубо изменен, Москву терроризируют бандитские бесчинства, а я вместе с Рублевскими нахожусь здесь и слушаю, как идет следствие.

– Расскажите мне, пожалуйста, возможно подробнее о нападении, жертвой которого вы вчера стали, – обратился Кошко к Игорю.

– Извольте, – охотно ответил тот, – хотя, в сущности, тут и рассказывать нечего…

Ох, уж этот Игорек – нахвальщик. Ну да с него не убудет, а вот мне пришлось отдуваться.

– Ну-с, молодой человек, теперь ваш черед поведать нам о минувшей битве. Как такому юному герою удалось справиться с двумя отъявленными вооруженными до зубов бандитами?

– Я, ваше превосходительство, человек военный. На фронте уже не первый день и состою в разведкоманде нашего полка, а там многому учат.

– На фронте? – Лицо Кошко всего на миг исказилось душевной болью, но затем стало прежним[40].

– Так точно. На фронте. Чтобы с германцами справиться, надобно умение, вот оно мне и пригодилось уже здесь, в тылу.

– Но ведь там была стрельба.

– Была. Но мне не привыкать…

Видя, что я не особо разговорчив, Аркадий Франциевич по очереди расспросил остальных Рублевских, а затем велел привести первого задержанного – долговязого детину самой что ни на есть бандитской наружности. Морда в шрамах, на левом ухе недостает мочки, в глазах волчья злоба. Тут же в наш адрес посыпались яростные оскорбления:

– Ну что, падлы буржуйские, зацапали! Ничё! Погоди! Отыграемся еще!

– Не отыграются, – успокоил всех Кошко. – Времена сейчас военные, а значит, виселицы им не избежать. Разве что…

– Договаривай, гражданин начальник, – в голосе бандита зазвучали нотки надежды.

– Остальных своих дружков сдашь – тогда…

– Как бы не так! – Бандит снова оскалился. – Нашли дурака! Чтобы они меня потом на пику насадили! Ничего я не скажу!

– Увести! Давайте следующего…

Второй задержанный был среднего роста, с неимоверно широким туловищем, с руками, висящими чуть ли не ниже колен, сильно напоминал орангутана. Этот тоже поначалу храбрился.

– Где остальные твои дружки?

– Какие такие дружки? Не знаю. Мы вдвоем с Зюзюкой были.

– Врешь.

– Ей-богу, не вру…

– А если я тебя в одну камеру с Зюзюкой посажу и на ночь оставлю? Он на тебя сильно злой после вчерашнего. – Аркадий Франциевич сделал многозначный взгляд, в котором читалось только одно: «Кранты тебе, урка!»

– Эвона! Нашли дурака! – возмутился бандит. – В одну камеру! Знакомое дело – шалишь!

– Не хочешь? Так рассказывай все как есть…

Возможно, доводы Кошко оказались убедительны, а может, «орангутан» попался трусливый, но только вскоре бандит сдал всех подельников, и мы узнали новые подробности криминальной Москвы дореволюционного времени.

– Все же в этом мире много несправедливости, – вздохнув, сказал Кошко, когда «орангутана» увели. – Вы наверняка помните последний довоенный еще год, когда весь город был терроризирован серией вооруженных грабежей, сопровождавшихся убийствами?

– Конечно, помним, – ответил Игорь.

– И я помню. Тяжелая пора. Грабежи шли один за другим с промежутками в неделю-две и были один на другой похожи: жертв обирали дочиста и убивали всегда каким-нибудь колющим оружием. Мне до сих пор неприятно вспоминать о тех зверствах.

Шокировало убийство молодой пары, направлявшейся на Воробьевы горы в ресторан Крынкина. Убиты и ограблены были тогда не только седоки, но и извозчик, который их вез. Или убийство за Дорогомиловской заставой богатого коммерсанта Белостоцкого и тяжкое ранение ехавшего с ним родственника. Зверское убийство под Москвой, в селе Богородском двух старух. Не стану описывать подробности всех этих убийств, но они кошмарны. Разумеется, мы не бездействовали. Стремясь изловить извергов, я поставил на ноги всю сыскную полицию. Все, что в наших силах, было тогда сделано. Мы опрашивали воров и мошенников, обыскивали все места сбыта краденого, десятки агентов проводили дни и ночи во всевозможных кабаках и притонах. Искали хоть какую-то ниточку, но добились немногого. Не лучшим образом обстояло дело с облавами и засадами. Только волей удивительного случая и путем огромной розыскной работы нам удалось распутать этот дьявольский клубок. Оказалось, что шайка, так долго терроризировавшая Москву, состояла из пяти человек. Атаманом ее являлся Сашка Самышкин по прозвищу Семинарист. Личность ужасная и омерзительная. По словам подельников, это был не человек, а просто зверь. В убийствах людей он находил какое-то наслаждение, пролитие человеческой крови давало ему своеобразную сладострастную отраду. Мог жертву по нескольку часов мучить, прежде чем убить. Изверг извергом, а на поверку оказался сыном городского головы одного из уездных городов Пензенской губернии. Дошел в свое время до третьего класса духовной семинарии, вследствие чего, очевидно, и приобрел свою кличку. Отца и мачеху свою он ненавидел и заявил мне прямо, что намеревался в недалеком будущем отправить их на тот свет. После ареста попытался бежать, но был пойман. Затем приговорен судом к повешению, но по амнистии, последовавшей к Романовскому юбилею, наказание ему смягчили до двадцати лет каторжных работ[41]. А теперь получается, что сбежал Семинарист и принялся за старое.

– Все это, конечно, интересно, но что нам теперь прикажете делать? Можем ли мы чувствовать себя в полной безопасности, когда… – С каждым последующим мгновением Анатолий Павлович закипал все больше и больше, словно самовар. Однако Кошко обещал дать нам сопровождение до дому, а банду Семинариста изловить.

Интересно, как это будет происходить? Может, так: «Граждане, бандиты! Внимание! Ваша банда полностью блокирована! Оба выхода перекрыты! Так что предлагаю вам сдаться!»[42]… Кто знает?..

На улице тихо, но дверь мы все равно забаррикадировали. Новый (а для меня старый) год встречали за столом скромно и без особого веселья. В квартире стояла елка, совсем недавно осужденная Светлейшим Синодом как нелепый немецкий языческий обычай, чуждый русскому народу. Но благодаря пожеланиям Распутина все осталось по-старому.

Погодка, опять же, подкачала. Нынешний январь, словно изнеженный ресторанный критик, никак не мог определиться и бегал глазами по меню: морозы сменялись оттепелями, метель внезапно переходила в дождь, а затем в злую колючую морось со снегом и порывистым ветром.

Ностальгия. Как в нулевые и последующие годы: «Весна этой зимой удалась на славу»…

Именно под такой погодный винегрет мы вместе с Игорем возвращались в родной полк, простившись с Москвой и ее обитателями.

До места прибыли благополучно, но вот дальше…

Любят меня приключения. Любят и ждут.

Глава 15

– …Глядя на нынешнюю линию фронта, складывается стойкое впечатление, что господа штабные стратеги, если не дураки, то весьма недалекие и непрозорливые люди. Вот посмотрите сами. Правый фланг обрывается неподалеку от железной дороги Ковно – Кенигсберг, а далее до Немана участок в полсотни верст шириной, но там если кто и ведет наблюдение, то только конница. А меж тем это идеальное место для наступления врага. Обход и охват – вот что мы однажды получим от немцев. Они нас легко обойдут и ударят вот сюда, во фланг третьего корпуса. И мы отступим. Снова отступим. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понимать, но нам упорно твердят о весеннем наступлении, когда даже самых небольших резервов для него попросту нет.

– Должен вам сказать, что этот так называемый мозг армии – штабные – страдает полным разжижением мозгов. Я ведь на них вдоволь насмотрелся. Они понятия не имеют о своем деле, эти идиоты редкостные.

– Скорее равнодушные болваны, не желающие видеть правды и умышленно лгущие на словах. Их попросту не тревожат наши поражения, и оттого господа штабисты недооценивают предстоящую опасность…

Критика, критика и еще раз критика. В который уже раз слышу офицерскую критику нынешней штабной стратегии, а у самого на душе кошки скребут. Все не так и все не то. Что с тобой, Мишка Крынников? Что случилось? Вроде бы освоился, смирился, привык к нынешней эпохе, в чем-то даже нашел ее привлекательной, а тут вдруг отчаянно тебя потянуло в родные пенаты, в двадцать первый век. И тянет ужас как сильно и нестерпимо. По дому скучаю, по родным и близким и по всему тому, чем когда-то жил. В пиццерию бы сейчас сходить и кусок «Венеции» заказать. Или в соцсетях полазить, «ВКонтакте» с друзьями пообщаться, на Ютюбе новое видео оценить. Да хоть просто по телику посмотреть какой-нибудь голливудский боевичок… Ну, или отечественного «Глухаря», на худой конец.

Я уже молчу про вполне естественные мужские желания эротического свойства. А вы думаете, они куда-то делись, если я во времени переместился и в другое тело попал? Еще как остались. Я ведь еще не старый, да и у Мишки Власова половое созревание полным ходом идет. Короче, женщину хотим. А что вместо этого? – снег, мороз, нудное окопное сидение на старых позициях и разговоры, которые не радуют, хотя и должны были бы, по идее.

Много сейчас рассуждают о новых командующих фронтами. На Юго-Западный назначен Брусилов. На год с небольшим раньше положенного срока, но стоит ли удивляться, когда вокруг меня разворачивается уже совсем другая, неизвестная мне история? Кто знает, может быть, теперь она и сложится в гораздо более благоприятном ключе для Российской империи? Может быть, благодаря этому раннему назначению вместо Великого отступления[43] выйдет новый Брусиловский прорыв или еще что получше. Ну а на Северо-Западном тоже без особых интриг все получилось. Сейчас здесь, как в общем-то и должно было быть, командует Алексеев. Не пришлось ему ждать нынешнего марта, чтобы, покинув штаб Иванова, перебраться на новую должность, на которую раньше назначили. Может, и этот что-то изменит в лучшую сторону? Понятия не имею…

А потому хандрю, скучаю и жду. Чего? И сам не пойму. Запуталось все, закрутилось, смялось. И не распутаешь. Меня теперь приспособленцем из будущего нужно считать. А что? Вполне себе приспособился и даже свыкся. Но надежду все равно не теряю. Вдруг вернусь в двадцать первое столетие? Пытаюсь представить себе это возвращение, а не выходит – в голову упорно лезет сидящий на болотной кочке мультяшный водяной из «Летучего корабля». Невольно и я за ним тихо начинаю подпевать:

А мне лета-а-ть,

А мне лета-а-ть,

А мне летать охота[44].

– И чего ты, Мишка, не весел? Чего буйну голову повесил, когда солнышко светит? – спрашивает Морозов. Хотя это уже не Морозов, а Мороз – Красный нос какой-то. Но не ему одному сейчас приходится зимовать и мерзнуть в этих проклятых окопах, где все уныло и однообразно.

Да нет, не однообразно. Тут третий день подряд не утихают жаркие споры о неких «бешеных германцах». Якобы уже несколько раз на различных участках фронта враг малыми силами поднимался в безумную, абсолютно бесперспективную атаку и лез под пули, не считаясь с потерями. По этому поводу у солдат мнение одно: немецкое начальство шнапсом специально отпаивает солдат до синих помидоров, вот те и прут вперед, не ведая страха. Наверное, так оно и есть…

Тут снежную тишину прерывает приближающийся звук мотора: кто-то из наших летчиков возвращается с редкой зимней разведки. Сейчас аэроплан пролетит над нами, чтобы приземлиться неподалеку. Но что-то пошло не так. Звук становится неровным, а затем и вовсе пропадает. Неужели заглох мотор? Такое случается. А поскольку у нынешних летчиков к парашютам отношение самое отрицательное[45], то тут варианта два: либо прыгай и разбивайся, либо пытайся посадить самолет. Пилот, похоже, выбрал последнее, и уже через минуту мы все бежим к месту вынужденной посадки. Из сугроба виден смятый хвост «Ньюпора», торчат концы лыж[46]. Чуть поодаль из другого сугроба, словно медведь после зимней спячки, выбирается пусть немного помятый, но все же живой и здоровый летчик.

А еще через какое-то время военлет Федор Юрков, сидя вместе с нами в землянке, согревается у печки, рассказывая о себе и своей службе. Тот еще забияка. Раньше служил в кавалерии, но затем поступил в авиацию за год до войны и оказался в своей стихии, быстро разобравшись во всех тамошних тонкостях и правилах. У него был хриплый командный голос с приятной сипловатостью, походка немного враскоряку, ну и здоровая доля бурчания. Любит побурчать военлет Юрков, ох любит.

– …И вот началась война, но как мы встретили ее? Безобразие, – возмущался он. – На чем только не приходилось летать. Всякого старья повидал с лихвой. «Антуанетт» даже однажды всучили, а на таком негодном аппарате только в цирке выступать, но не воевать. Теперь вот «Ньюпор» четвертый дали. Хотели семерку подсунуть, но пусть вместо меня другого дурачка поищут. У семерки скорость восемьдесят, у четверки – сто. Разница! Но нам не должно жаловаться, а должно выполнять боевую задачу. У меня она была простая – разведка. Когда над немцами оказался, те горохом начали угощать, потом воздухобойными пушками потчевать, а после подняли в воздух своих летунов. Срочно пришлось возвращаться. Возвращаюсь, и что же? Скорость сто, полет нормальный, но тут заглох мотор! Конечно, техника капризна. Но одно дело, когда свечи начинает заливать маслом, а другое, когда на тысяче трехстах ни с того ни с сего раздается какой-то посторонний стук. Выход один – приземляться. Ничего не поделаешь – поломка. Вот так и летаем на старых машинах. И безоружные…

– Совсем безоружные? – спросил Рублевский.

– Почти совсем. «Маузером» много не навоюешь: выбрасывание гильз не дает уверенности при ветре позади. «Мадсеном» тоже старье и ломается часто. Не «Максимы» же ставить тяжелые. Да и как воевать в воздухе, когда патроны закончились? Не прикажете ли подниматься повыше и прыгать на врага сверху с тем кухонным ножом, который выдают нашим механикам[47]? Вот и приходится нашему брату летчику заниматься импровизацией, экспериментируя с пулеметной оснасткой[48]. Но враги – это полбеды! Что делать, когда стреляют свои?! И ведь с самого начала войны палят что есть мочи! Летишь, об опасности не думаешь, а тут бац – получите сюрприз! Дурноголовые обозники пробили крыло и стабилизатор! Начальство тоже не отстает – заставляет заниматься всякой ерундой, вроде разбрасывания листовок с победными реляциями! Но мы же пилоты Российского императорского военно-воздушного флота, а не подпольщики какие! Листовки – это по их части! Мы если что и должны сверху сбрасывать на врага, то только бомбы или стрелки[49]…

– А что вы скажете насчет большемоторников?! – не унимался Рублевский. – На «Муромце»[50] полетали бы?!

– Нет уж, увольте! На «Муромце» не решусь! Слишком большой и, должно быть, мешкотно с ним приходится в полете! То ли дело старый добрый «Моран»: и в ящике помещается, и собирается поминутно[51], и…

Говорил Юрков еще много и с жаром. Рассказывал о своих вылетах. Предупреждал о том, что немцы явно к чему-то готовятся, что их военные эшелоны беспрерывно движутся со стороны Кенигсберга к Гумбинену, что неприятель собирает ударный кулак. Для чего? Ясное дело, для наступления. Но вот куда именно немец будет наступать? Никак вспомнить не могу, что именно должно случиться. Но в том, что случится что-то ужасное, я не сомневался. Меня, как и остальных, более всего бесило наше бездействие! Даже в разведку ходить не велено! Сидим себе на заднице ровно и в ус не дуем! И далеко не мне одному не нравится подобная ситуация. Слышал я, как ругался наш ротный. Настоящий крик души в бюрократическую пустоту: «Идиоты! Все более чем ясно и видно, но наша артиллерия молчит и экономит патроны! И это в то время, когда враги копят силы и подтягивают войска! А мы тут сидим, хозяйствуем, зимуем! Немцы пехоту подводят – мы молчим! Вражеские аэропланы на нас бомбы сбрасывают – мы молчим! Не стало бы для нас это молчание вечным!..»

Мрачно, конечно, но как-то так Георгий Викторович настроен.

Ну а я? Что? Допелся с этим водяным. Услышал Юрков мою песенку и без внимания не оставил. Не знаю, по чьей это дурной блажи вышло, но на следующий день мне предстояло действительно взлететь в самом прямом смысле этого слова.

Глава 16

Это утро было таким же морозным, солнечным и безветренным, как и предыдущее, что наводило меня на мысль об удачном исходе всей той катавасии, в которую меня угораздило попасть. На самолетах я никогда раньше не летал, и слава богу. Однажды выпала возможность на воздушном шаре подняться в небо, но отказался. Да чего уж там. Даже парочки катаний на чертовом колесе в парке хватило с лихвой, боюсь высоты, и все тут. Такая вот у меня фобия непреодолимая. А тут накануне подходит ко мне Орлов с разговором, и чем дальше я слушаю, тем больше внутренне холодею. Появилась возможность вновь поучаствовать в разведке. Вот только есть небольшой нюанс – разведка будет не пешая и даже не конная, а… воздушная. Знать бы, чья это идея? Может, Орлов предложил Юркову, может, наоборот. Или оба сговорились. Пойди разбери теперь. Да и какая разница, когда после тряски по сугробам и ухабам оказываешься на аэродроме. Если, конечно, так можно назвать это место без малейшего намека на взлетную полосу.

– …Война, война. В каком священном ореоле юное воображение себе ее рисует, а она, в сущности, для командного состава сверху донизу есть только ресурс кормления, и всякий из офицерских чинов старается быть ею заинтересованным не более как дойной коровушкой, которая дает много молока…

Юрков болтает не умолкая, а я, словно раб, плетусь следом. Сейчас мне предстоит нос к носу столкнуться со своим худшим страхом. И встречи этой не избежать…

Из широкой пасти ангара выкатывают очередную летающую этажерку. Мать моя женщина! Это даже не «кукурузник». Носит гордое название «Фарман – Парассоль», а на деле обычная, большая, похожая на калошу великана картонная коробка с крыльями, стропами, колесами и мотором. Непонятно, как вообще на ЭТОМ можно не то что летать, а в воздух подниматься? Ничего. Хочу не хочу, но сейчас узнаю…

В «коробку» я уселся быстро и ловко. Это Михаилу Крынникову с его комплекцией трудновато пришлось бы, а худенькому подростку Мишке Власову, даже одетому как полярник, будет в самый раз.

Юрков сидит впереди. Вот он поднимает руку кверху. Раздается свирепый оглушающий рев пропеллера, и «коробка» сотрясается всем своим огромным корпусом. Стремительный порыв ветра бьет в лицо, и внутри меня возникает мгновенное неописуемое чувство полной потери собственного веса. Узенькое сиденье плавно колеблется влево и вправо. Аэроплан поднялся. Земля мгновенно как будто провалилась, ушла вниз, сделалась одним сплошным белым месивом, пропастью, в которую смотреть невозможно. На мне авиационные очки, но и они не спасают от ледяного ветра – глаза все равно слезятся. Честь и хвала авиаторам. Чтобы разобраться во всем этом воздушном хаосе и не потерять ориентацию в пространстве, нужно быть человеком исключительно сильной воли. Юркову все это уже привычно, а я сейчас напоминаю дикаря-папуаса, которого подхватило чье-то злое колдовство и в одно мгновение перенесло из привычного, практически первобытного дремучего уклада жизни (ну там хижина, охота, ритуальные пляски у костра и прочее) в огромный многомиллионный город с огнями, бешеным потоком машин, рекламой, клубами, фастфудом. И теперь папуас с округленными от ужаса глазами роняет на тротуар копье и орет, словно раненый тигр, а затем, упав на колени и сжав голову руками, начинает сбивчиво шептать заклинания, взывая к духам и богам. Бедолага, надеется, что те его услышат и помогут вернуться домой.

Вот и я туда же. Заклинания, правда, не шепчу, но завываю в такт ветру:

Поздний час, половина первого,

Семь тысяч над землей,

Гул турбин, обрывки сна.

За окном облаками белыми

Лежит пейзаж ночной,

А над ним летит луна…[52]

Хотя какая, к черту, сейчас ночь и луна, когда кругом день и солнце. В это время «Фарман» выправился, и стало полегче. На мгновенье Юрков оборачивается ко мне. Улыбается и злорадствует.

– Не укачивает? – расслышал я среди рева мотора.

– Хорошо, – отвечаю я кивком.

Юрков отвернулся и лег на курс. Летим дальше. Вниз стараюсь не смотреть. Да там нет ничего особенного, хотя мы уже над вражеской территорией. Лучше смотреть вперед, изучать серо-голубой воздушный океан, где слева виднеется тусклое зимнее солнце, а справа начинает приближаться какая-то черная точка. А вот это уже плохо – вражеский самолет.

– Ба, да мы тут не одни! Отлично! Вне всякого сомнения, дело решит лишь дуэль! – орет Юрков. А может, это ледяной ветер шумит? Как бы то ни было, мне теперь предстояло стать свидетелем, а то и участником воздушного боя. И бой этот будет коротким. Юрков явно задумал что-то безумное! Уж не таран ли хочет устроить?! Этот может. После дебюта Нестерова сейчас многие пилоты рассматривают и такой героический исход сражения!..[53]

У-у-ф!!! Слава богу, тарана не случилось! Вместо этого Юрков протянул правую руку к приделанному к борту ящичку и достал оттуда «Маузер»! А нам говорил, что не жалует пистолеты!

Дальше началось безумие: «Фарман» подлетает к вражескому самолету, делает немыслимую фигуру пилотажа, во время которой мой желудок резко уходит вверх, а Юрков несколько раз стреляет и… куда-то попадает!

«Таубе» дергается, как кукла на веревочке, и быстро уходит в сторону! Все! Отлетался германец! К своим драпает! Но и у нас дела не лучше – вражеская пуля тоже пробила что-то важное, и самолет болтает из стороны в сторону! Разворачиваемся! Летим домой! Дотянем ли?!

Дотянули! Начинаем садиться!..

Мне кажется, что самолет остановился на секунду. И вдруг – ух! – резко покатился вниз. В лицо бьет уже не ветер, а настоящий ураган. Скверное ощущение. Хрипишь, захлебываешься, давишься воздухом. Дыхание прыгает, сердце падает и…

Наконец все закончилось. Сам из самолета выбраться уже не могу, помогают солдаты. Ноги словно чужие. Мягкие и подгибаются. Шатаюсь точно пьяный, а в ушах звон, сквозь который слышен бодрый голос Юркова:

– Но тут ничего не поделаешь. Вспоминаются одни хорошие слова по этому поводу: «Авиация – это война. Как на войне гибель людей неизбежная случайность, так же и в авиации она случайность, но неизбежная». Ваш Мишка крепкий парень, хоть и позеленел весь как лягушка, а держался молодцом…

Хорош молодец, нечего сказать. Нет, хватит с меня авиации. Даю себе зарок: в небо больше ни ногой. Даже если это будет комфортабельный пассажирский самолет с мягкими сиденьями, прохладительными напитками и красивыми стюардессами. Одна из них подходит ко мне, спрашивает: «Вам что-то нужно?» А у самой такой волнующий разрез, что… Стоп! Хватит уже этих фантазий. Они мало сейчас вяжутся с той обстановкой, в которой я нахожусь, и теми событиями, свидетелем которых я являюсь. Едва в расположение вернулся, отбившись от назойливого Юркова (тот шутливо грозился непременно сделать из меня настоящего военлета), как снова пришлось иметь дело с небом.

Зимний ясный вечер, солнце давно уже зашло, а наверху, в темной бездне, творилось нечто.

– Смотри, смотри! – вскрикнул Акимкин, указывая на необычайно яркие, темно-красные полосы, вспыхнувшие на северо-востоке. – Царица небесная! Что делается! Свят, свят, свят!

Смотрю и вижу гало. Явление с научной точки зрения вполне объяснимое, а попробуй-ка объясни его обычному дремучему сознанию нынешнего простого люда. Вместо ответа лишь наполненные мистическим трепетом глаза и молитвы. Обойдешься тут без этого, когда полосы внезапно складываются в яркий крест, который, посияв багровым оттенком, затем растаял в воздухе вместе с полосами.

По полку мгновенно поползли разговоры, суть которых сводилась к одному: ничего хорошего этот крест нам не несет. Позже подобное мнение многократно подтвердилось, когда для нашего полка и всей десятой армии настала суровая пора горестных испытаний и лишений.

Глава 17

Сегодняшняя ночь (как, впрочем, и несколько предыдущих) выдалась на редкость поганой. Холодно, голодно, и метель дико воет, сбивая с ног. Строки из бессмертной классики тут пришлись бы весьма кстати: «Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер, и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снега; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались; Владимир старался только не потерять настоящего направления. Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи»[54].

У нас примерно то же самое. Идем, мерзнем, в снегу бултыхаемся и при этом еще и умудряемся болтать:

– Ох, окружат нас немцы, как пить дать окружат…

– Верно говоришь – раз господь крест в небе явил, то и нас к себе призывает.

– А может, обойдется, а?

– Куды там. И хоронить некому будет.

– Мишка… Мишка… Куда подевался?.. Вот ты где. Смотри в плен не попадись – расстреляют как добровольца.

– Не попаду! – зло отвечаю я Голенищеву и Морозову, топая вместе с остальным полком впотьмах по никуда не годной дороге. Ничего не стоит провалиться выше колена в глубокие выбоины, наполненные холодной жижей. А ноги нужно беречь. Боец, сбивший ноги, не боец. Это знают все, но не все выполняют. Многие усердствуют сверх меры. Был рядовой Акимкин да сплыл. У костра до того досиделся, что подошвы у сапог все спалил и те выкрошились уже на ходу. Ноги отморозил, и к тому же где-то раздобыл сивухи. Нажрался и начал орать что есть мочи:

– Вместо одежды лохмотья одни, вши заели, а мира все нет! А почему так?! Да потому, что царица у нас немка, да и сам царь не совсем русский!..

Разумеется, после такого «мнения» Акимкина мы больше не видели. Не знаю, что и думать. Может быть, он и прав оказался. О тонкостях междинастийных браков и прочих вопросах крови думать сейчас хочется меньше всего. Совсем не до этого каждому из нас. Ныне другие приоритеты.

* * *

Мы отступаем. Снова. До этого дергались, словно какие-то марионетки на веревочках. Прав был чертяка Юрков. Тысячекратно прав. Пока нас заставляли заниматься всевозможной хозяйственной хренью, немцы время зря не теряли, подкопили силы и перешли в наступление, прорвав наш левый фланг у городишка Бялы. И понесся трактор в ночь. Приказ: «Отступить!» На следующий день еще приказ: «Оставаться на месте и держаться на заданных позициях во что бы то ни стало!» Выполняем приказ, а в это время происходит что-то нехорошее уже на правом фланге. Новый приказ: «Отступать!» И мы отступаем с арьергардными боями под грохот германской артиллерии. А погодка вокруг, мягко говоря, дерьмовая. Последнюю неделю чем нас только матушка-природа не радовала. Сначала ударили морозы, а после начались метели с оттепелью. В итоге получите дорожные сюрпризы: сугробы под два метра, телеграфные столбы повалены, кругом обозные «пробки», поезда тоже встали. И среди всего этого бардака мы по колено в снежной жиже, в которой кроме нас тонут орудия, повозки, лошади, люди.

Ну и, конечно, метель, уже перешедшая в настоящую бурю. Снег с песком сечет руки и лицо, шквальный ледяной ветер сшибает с ног и пробирает до костей. Р-р-р-а-а-х!!! Это я рычу, как заправский лев, пытаясь не упасть. Получается с трудом. Гойда протягивает мне веревку. Наш великан любого вытащит, а уж меня и подавно выдернул из сугроба. Держусь за веревку как за спасительный трос, кувыркаюсь, отплевываюсь от снега и сильно сейчас напоминаю Максика – Ольгиного пса породы карликовый блохтерьер, купленного ею практически сразу же после развода. Злющая тварь. Меня на дух не переносит, что взаимно. Сюда бы этого мини-кобеля. Сделать из него ездовую собаку…

Мечтаю, а у самого под носом начинает твориться какой-то хоррор в духе мистера Кинга. Сначала из холодного мрака сквозь вой бурана отчетливо стало доноситься многоголосое рычание. Волки?! Нет, я нутром чую, что не волки. Тут другое. Тщетно пытаюсь рассмотреть что-то вдалеке, а с губ невольно срываются слова:

Жаль, нет ружья!

Свирепый хи-и-щник

Под вечер чертовски опасен!

А до села

Немало ве-е-рст.

Путь в тумане кобыле не ясен. Не я-а-а-се-е-н…

Гони!!![55]

Не знаю, кто (или что) движется рядом с нашей колонной, но встречи с этими «попутчиками» уже не избежать. Спасибо господину Орлову за науку. Ярь сгинуть не дает, помогает. Держу наготове бебут. Подаренный Рублевским еще в Москве отремонтированный револьвер тоже готов к бою. Как оказалось, не зря. Откуда-то сверху из снежной тьмы на меня с диким ревом и со звериной стремительностью прыгает человеческая фигура! Тоже рычу, уворачиваюсь, отскакиваю, бью! Что-то рвануло за плечо! Выстрелы, крики, удары!

Ночной бой между нами и неизвестно кем прекращается столь же внезапно, как и начался. Твари (по-другому не назвать) скрылись в буране и больше не лезли. А мы медленно движемся вперед, ощетинившись штыками и всем, чем только можно дать отпор. Но нападение не повторяется.

Уже утром во время короткой передышки в городке Тольмилькемен (как же надоели мне все эти многочисленные кены, лены, бурги, альды!) удается подсчитать потери. У меня вырван (именно вырван) клок из тулупа, а плечо нестерпимо зудит от здоровенного синяка. В роте есть пропавшие. Офицеры упорно все списывают на волков, а простые солдаты вроде Иваныча столь же упорно твердят другое:

– Волки? Как же. Что я, волков не видел? Они на двух лапах не ходят. Оборотни это. Мне про них бабка Агафья сказывала. Жил у нас в деревне лет с полста назад мужичок один, Пахомом звали. Как есть колдун. Изба у него на краю деревни у самого леса стояла. Вот как ночь наступает, так Пахом из избы выходит, дверь затворяет, нож заговоренный в пень втыкает, прыгает… Глядь, а и нет уже Пахома! Волчище в лес шасть! Только его и видели. Да. Своих, вишь, не трогал, а соседям беда: то барана утащит, то еще кого-нибудь. Так и перекидывался, лютовал, пока заборские охотники пулю серебряную не догадались сготовить. Был колдунище-волчище, да сгинул…

Слушаю и не знаю, что и думать. В сверхъестественное и нечистую силу я не верю, однако теперь все стало казаться уже не столь однозначным…

В любом случае думать и размышлять на эту тему долго мне не пришлось. Кругом гонка такая, что Шумахеру со всей «Формулой-1» и не снилось. Орлов подбадривает, спасает от уныния:

– Главное – не бояться. Всему есть разумное объяснение. Что сам думаешь о вчерашнем?

– Трудно сказать. Не знаю, – говорю я в ответ. – До сих пор тело в бой просится.

– Сдерживай. Силу нужно беречь…

Правда ваша, господин поручик. Силы действительно нужно беречь…

Хотя бы для освоения новых военных специальностей. Разведчик, невольно авиатор, теперь вот еще одна добавилась – очень даже полезная и нужная.

* * *

Деревенька с невзрачным названием Грюнвальд. Это еще одна точка в нашем нынешнем «маршруте». Название лучше забыть сразу же, сколько еще таких деревень будет впереди? Сколько еще произойдет сражений, в которых уцелеешь или погибнешь? Неизвестно. Зато известно, что нам опять предстоит выдержать бой местного значения. Из леса прет германская пехота, активно поддерживаемая артиллерией. Наши пушки молчат, строго выполняя приказ об экономии снарядов. Зато работают пулеметы. Один из них стоит на горке. У пулемета Гусев с Фроловым, а я числюсь третьим номером. Я сегодня подносчик патронов и вообще «за помощника».

Бой разгорается и не думает затихать. Вокруг меня царит ад, но я автоматически выполняю одно и то же, слежу за тем, чтобы коробки с пулеметными лентами всегда были под рукой. Лента, словно потревоженная металлическая змея, с сердитым лязгом нехотя вытягивается из коробки, чтобы опять же против своей воли пройти в приемник. Дважды щелкает рукоятка, и «Максим», вздрогнув всем своим двадцатикилограммовым телом, начинает такать и поливать свинцом немецкие цепи.

Стрелял Гусев ровно, без перебоев, как и подобает лучшему пулеметчику команды. Немцы это тоже оценили и стали бить прицельно. Пули, как горох, стучат по щитку «Максима», рядом рвутся снаряды, но помогает наша пехота, отвечая врагам пачками из винтовок. Коробки с патронами пустеют мгновенно. Очередная вражеская атака отбита, и мы ждем следующую…

На место убитых немцев тут же встают новые. Гусев дает длинную очередь. Из пароотводной трубки кожуха сильной струей в снежную кашу ударяет пар.

– Власов, воды! – кричит Гусев мне. Я ползу к пулемету с банкой, прилаживаю ее. Ствол охлажден – вместо пара из трубки тонкой струйкой льется вода. Пробка закручена, «максим» снова строчит, а немчура все не унимается. Лезут, как гопники из нашего двора, с таким же ослиным упрямством. Однако Гусев не менее упрям – шансов гансам не оставляет. Перезаряжает пулемет, а в это время в каких-то ста метрах от нас буквально из ниоткуда возникает германский взвод. Без винтовок, с ножами в руках и… рычат как собаки! Уж не те ли это «бешеные германцы», о которых ходили разговоры?! Неважно. Гусев спокойно наводит пулемет и бьет с близкого расстояния! «Бешеных» срезало, как бритвой! Они падают и… тут же пытаются подняться, все так же рыча! Чтоб тебя! Панцири, что ли, у них под шинелями или шнапс какой-то особенный выпили?! В любом случае вторая очередь добивает их окончательно, Гусев свое дело знает…

И еще один сюрприз: немцы пустили в атаку кавалерию. На нас летят гусары в высоких черных шапках. Но Гусев неумолим. Пулеметное таканье смешивается с ржанием падающих лошадей, стонами и криками. Кони в предсмертных судорогах дергают ногами и головами. Все. Бой закончен. Настает пора нового отступления.

И мы отступаем, видя, как обозники быстро раздают солдатам консервы из перевернувшейся телеги:

– Разбирай, ребята! Все равно керосином обольем и подожжем, чтоб немцам не досталось!..

Отступаем мимо очередной уже литовской деревеньки, стоящей за пустыми и голодными Сувалками. Шум, гам, перепуганные литовцы, суета, детские крики: «Мамите, волкиечай!» Все боятся прихода немцев, которые продолжают наступление и окружают нас. И не было способа из этого окружения выйти.

Глава 18

За последнюю неделю я все больше и больше начинаю походить на робота-электроника. Все, что меня окружает, сделалось каким-то блеклым, призрачным, неясным. Голод, нестерпимый зуд немытого тела, остервенелые вши, выстрелы, деревни, улицы, разговоры, лица, мельтешение, день, ночь, снова день, опять мельтешение. «Ничего не вижу, иду по приборам», – это про меня. Сознание сейчас напоминает микросхему, на которой записан пакет команд, неустанно выполняемых телом. И не знаю я, что это за команды…

В какой-то момент времени мне удается вырваться из авторежима. Все вокруг меня проясняется, становится более-менее понятным. Я вместе с Гойдой, Морозовым и Голенищевым иду следом за Орловым – мы только что вернулись из разведки. Перед глазами снежная поляна в лесу, ясная ночь, плывущая в облаках луна. Полк медленно выстраивается в походную колонну. Все команды подаются вполголоса. Посреди поляны полыхает костер охотничий бездымный. Должно быть, именно у такого вот костра грелись (то есть будут греться) партизаны Великой Отечественной. Сейчас из темной чащи к костру подойдет могучий, похожий на былинного Святогора-богатыря старик в овчинном тулупе и с ППШ[56] в руках…

Нет. Это всего лишь наши офицеры. Подходят, греются, совсем не обращая внимания на суетящегося рядом доктора – тот перевязывает раненых и тихо ругается:

– Мы окружены, связи со штабом фронта нет, а жирный предатель Шульц вместе со всем лазаретом сбежал из Сувалок на поезде! Я остался, не сбежал, и что же?! Как теперь прикажете работать, когда даже для самой простейшей операции ни лекарств, ни инструментов нет?! Нужны условия, операционная! Но где все это взять, когда кругом лишь грязь, холод и болота?!

Доктора никто не слушает, все смотрят на Орлова. Наш главный разведчик сообщает, что дорога на Марков занята неприятелем и мы окружены уже с трех сторон. Исчерпывающая информация. Нужно прорываться. Полк снимается с места и идет дальше. Из леса слышна скупая винтовочная пальба.

Иду и я, снова видя перед глазами лишь туманную муть. Или бред, похожий на видения из прошлого. Я в предновогодней Москве. Красная площадь. Слева горит огнями ГУМ, а справа ледовая коробка, где под звуки музыки кружится Ольга, а рядом неловко и неуклюже пытаюсь кататься я, падая и смеясь вместе со Славиком и Дашкой. Надо же. Тогда мы еще были семьей. Большой, единой, счастливой семьей…

Тут все резко куда-то проваливается вместе со мной. Мгновенная, вездесущая чернота, и снова я выплываю из нее, как из омута, благодаря голосу Гойды:

– Ноги, ноги береги, Мишка. Орудия разворачиваются – колесами отдавит!

– Понял, – невнятно бормочу я, вновь оказываясь в царстве грез. На сей раз чудится прекрасная Венеция. Пытаюсь пробиться сквозь толпу в карнавальных масках. Одна из масок падает на землю, и я вижу перед собой Мишку Власова. Мальчишка хитро ухмыляется, бесцеремонно хватает меня за руку и тащит, тащит вперед к шикарному дворцу. Нет, это всего лишь неказистая хата фольварка со смешным названием Грушки. Но до названий ли мне сейчас, когда тот, кого я считал сгинувшим, растворенным, угасшим, нежданно-негаданно объявился вновь, резко перейдя в атаку. Это уже мой тактический просчет. Недооценили вы, Михаил Иванович, питерского мальчишку и теперь расплачиваетесь. Еще тогда, в декабре, в госпитале мальчишка, как видно, схитрил: отступил, затаился, притих, надолго прикинулся тенью, бесформенными остатками некогда единой души, терпеливо дождался подходящего момента времени. А теперь вернулся на «поле боя» и активно пытается отстоять свои законные права на владение «крепостью» под названием «тело Мишки Власова». Шпана. Настоящая шпана, любящая бить исподтишка. Но мы не лыком шиты и еще повоюем. Странное чувство: я как будто прикован наручниками к поручню в капитанской рубке небольшого корабля. За борт не выбросило, но у штурвала сейчас стоит другой, и этот другой прокладывает свой собственный курс, совершенно не считаясь с моим мнением. Мишка входит внутрь хаты. Холод и слякоть резко сменяются теплом, насквозь пропитанным густым духом, характерным для забитого людьми помещения. Сейчас тут идет совещание под председательством самого командира корпуса. Генерал Булгаков старается не выдавать эмоций, обсуждает с другими офицерами, как установить связь с Гродно, где сейчас находится штаб армии. Угадайте, кто вызвался эту связь наладить? Правильно – Мишка Власов. Активист хренов!

Мишка сноровисто щелкает каблуком перед командующим. Начинается разговор:

– Здорово, молодец!

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

– Ну что, берешься ты пробраться в Гродно?

– Так точно!

– А не боишься! Ночь, кругом немцы.

– Никак нет. Чего мне бояться? Надену все штатское. Когда буду проходить через немецкую линию, то стану реветь и скажу немцам, что родители потеряли меня и я иду их искать…

Вот такая стратегия у Мишки Власова созрела. Ну, только бы до сопляка добраться, за уши ухватить, а уж там…

Пока не получается ухватить. Я по-прежнему «прикован». А в это время детали предстоящего «рейда» уже обсуждены. Принято решение не давать Мишке письменных донесений, чтобы не подвести ребенка в случае обыска. Наконец звучат последние слова комполка:

– Ну, молодец. Если выполнишь задачу, получишь Георгиевский крест. С богом!

– Счастливо оставаться! – выпалил Мишка на прощание и направился к выходу. Слышу, как за спиной снова начинаются разговоры и споры – похоже, решение прорываться из окружения окончательно и обжалованию не подлежит. Вот только мне от этого решения ни горячо, ни холодно. Я вынужден тащиться за Мишкой в виде непонятного ментального придатка. Эдакого прыща на заднице, который кроме всего прочего теперь только видит, как Мишка Власов переодевается в штатское, беседует о чем-то с Гойдой и Орловым, прячет бебут в свои лохмотья. И ничего не слышу. Звук пропал, как в немом кино, в котором я стал невольным зрителем.

Чарли, Чарли – смешной чудак,

Ты с экрана смотришь снова,

В огромный зал.

Чарли, Чарли – великий маг,

Не промолвив даже слова – ты все сказал…[57]

Вот и я скажу… Если, конечно, выберусь из этой передряги.

* * *

Я бегу, топчу, скользя,

По гаревой дорожке, —

Мне есть нельзя, мне пить нельзя,

Мне спать нельзя – ни крошки.

А может, я гулять хочу

У Гурьева Тимошки,

Так нет: бегу, бегу, топчу

По гаревой дорожке[58].

Э нет. Я не бегу, а лечу, проносясь вместе с Мишкой мимо странных пепелищ. Кучами лежат обгорелые винтовочные стволы со скрюченными штыками, все деревянное сгорело. Несмотря на то что вокруг меня зимняя ночь, мрак словно отступил…

Красота-то какая! Лепота! Дурачусь. А что мне еще остается делать, когда такое положение? Только любоваться полной луной, проносящейся между деревьев, и вспоминать очень подходящий моменту отрывок из моего самого любимого романа:

«Но знает он также, что кое с чем он совладать не может. Не может он совладать с этим весенним полнолунием. Лишь только оно начинает приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом светило, которое когда-то висело выше двух пятисвечий, становится Иван Николаевич беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничего не удержит Ивана Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды»[59].

Весеннее полнолуние, может быть, и наступило (по новому стилю сейчас уже подходит к концу февраль), а вот Патриарших прудов поблизости не наблюдается. Зато видны человеческие фигуры…

Снова чертовщина! Похоже, опять придется иметь дело с «оборотнями» (или кто тут в лесу водится?). Скачут по-звериному, ломая сучья и ветки. Но и Мишка не промах. И халявщик. Учился у Орлова я, а плодами учения теперь пользуется он, кружась в потоке яри и отбиваясь от врагов, наседающих со всех сторон. «Волчок» против «волков»…

Вырвался. Не без потерь. Ранен Мишка, но бежит дальше. Странно то, что боли и слабости не чувствую. Я вообще ничего не чувствую, кроме тряски в непонятной мути. Как будто еду в зачуханом автобусе по весенней проселочной дороге из деревни Гадюкино в деревню Подлюкино, пытаясь всматриваться в забрызганное грязью стекло. А за стеклом видно утро, болота, в которых застряли перевернутые двуколки, и поля, почти полностью освобожденные от снега… Городские стены, паника и хаос… У-у-х! Добрались! Опять такая забытая кабинетная пыль с бюрократическим духом. Мишка Власов стоит перед каким-то генералом, облепленным адъютантами и прочими штабными чинами. Взгляд у генерала надменный, усы вздернуты. Ну чистый фон-барон балтийский немец. Должно быть, это и есть командующий десятой армией генерал Сиверс? Сейчас его Мишка обрадует, расскажет новость барону…

Что, ваше превосходительство, испугались? На лице генерала вспыхивает потрясение, граничащее со страхом. Он кричит, ругается, кому-то грозит, но Мишке, а тем более мне, это уже неважно. «Автобус» добрался до Подлюкино, а значит, настает время чиниться. Это мой шанс. «Водитель» явно решил покурить. Мишкин контроль ослабевает, и я резко «двигаюсь» вперед. Получилось. Я снова в «водительском кресле». Чувствую острую боль. Голова кружится. Потерял много крови.

А может, зря я все это затеял? Может, стоило не выныривать из омута, а наоборот, нырнуть поглубже, выскочить из «автобуса»? Вдруг домой в двадцать первый век «пешим ходом» получилось бы добраться? Поздно рассуждать, Михаил Иванович, поздно. «Входные двери» захлопнулись, «двигатель» заведен, «автобусу» снова предстоит поездочка. Знать бы, куда на сей раз прокатишься?

Глава 19

Ирония судьбы. Я снова в госпитале. Валяюсь на кровати, залечиваю раны, спрашиваю себя, правильно ли поступил, не прогадал ли? Но что толку теперь от этих вопросов, когда выбор уже сделан? Никакого…

И все же есть и некоторые плюсы. После нескольких безуспешных попыток снова занять «водительское кресло» и резкого «отпора» с моей стороны (не буду подробно рассказывать, как происходили эти любопытные внутренние процессы) Мишка Власов, похоже, отступил окончательно, признав мое первенство.

А может, опять умышленно притих, забрался в конец «автобуса» и теперь сидит там, копит силы для очередного реванша? Ну сиди, фулюган, сиди. А я пока выздоравливать буду, размышляя о том, что же стало с моим полком и всем двадцатым корпусом. И эта мучительная неизвестность постепенно рассеивается. Доктора ко мне никого не подпускают, однако рядом ведь есть и другие пациенты…

А еще газеты. Ух! Дал ведь себе зарок не связываться с ними больше, но все же прошу прочитать…

Вот вам и ответ на вопрос о судьбе полка и корпуса. Напечатан в «Русском слове», в виде очередной сводки из штаба верховного главнокомандующего: «В сообщении от 8 февраля упоминалось об исключительно тяжелом положении частей одного из наших корпусов при отступлении из Восточной Пруссии. Это были части 20-го корпуса генерал-лейтенанта Булгакова, в составе 29-й дивизии и трех второочередных полков. Вечером 31 января связь 10-й армии с корпусом была прервана. Корпус находился в это время в районе между Гольдапом и Сувалками, окруженный германской армией, силы коей постепенно нарастали. До 9 февраля корпус геройски дрался со много раз его превосходящими силами противника, пройдя за эти дни с боями свыше 50 верст и продолжая пробиваться к юго-восточной части Августовских лесов. По показанию пленных, он нанес сильные потери германским отрядам, пытавшимся преградить ему дорогу, в особенности в озерно-лесистом дефиле у Грибы. Отдельные прорвавшиеся из состава корпуса люди дрались до последнего патрона и полного истощения сил, доблестно отбиваясь на 4 фронта, сохраняя свою артиллерию и ведя с собой большое количество пленных германцев…»

Канцеляризм. Ровный, лаконичный, вычитанный. Похоже, что в Ставке все еще пытаются сгладить острые углы произошедшей катастрофы, преподнести события в более мягком, щадящем варианте. Но это удается сейчас, а после?..

А после кое-кто соберет и систематизирует все подробности, а затем беспристрастно о них расскажет читателям.

«К вечеру 5/18 февраля немцы сгруппировали вокруг Августовского леса большую часть своих сил… Таким образом, непосредственно против XX арм. корпуса было сосредоточено пять дивизий, имеющих своей задачей его окружение…

Пока происходили эти бои в арьергарде, командиром корпуса было принято последнее окончательное решение на прорыв…

Около 9 ½ часов утра на тыл корпуса повели наступление со стороны Рубцово части подошедшей сюда 76-й резервной германской дивизии. В это время у ф. Млынек на мосту столпились все, тщетно ища выход. В 10 часов утра 8/21 февраля с главными силами XX арм. корпуса тут было покончено; здесь взяты были в плен командир корпуса Булгаков со штабом и прочими начальствующими лицами.

Оставалось только решить судьбу арьергарда, для которого обстановка была также безвыходной…»[60]

Скупые и мало понятные простому человеку строки. Теперь я не только вспомнил их, но и сам стал причастен к реалиям Мазурского сражения зимой тысяча девятьсот пятнадцатого года. Живой свидетель чьих-то ошибок и просчетов. Штабы, общественность, Дума – вскоре все будут искать виноватого. Слышу, как в палате говорят о германском шпионаже, а у самого в голове упорно всплывает другая, совсем не немецкая фамилия Мясоедов[61]. Пусть так. Кто знает, завершится ли теперь его «дело» виселицей или же нет? Мне все равно, я устал. Одно хорошо: выздоравливаю так же быстро, как и прежде. Вот что значит молодой организм.

А фронт меж тем, судя по новостям, не стоит на месте. Движется. Немцы взяли город Прасныш, а спустя три дня наши их оттуда выбили. Говорят, что отступление было для неприятеля вынужденным и внезапным. Немцы оставили госпитали, склады. Даже в окопах лежали незахороненные трупы их солдат и офицеров. Мы захватили много трофеев и пленных (что-то около десяти тысяч). Пленными (если опять же верить словам) забиты сейчас все дороги к Праснышу.

Но неприятель упрям. Продолжает осаду Осовца. Крепость обстреливают из «Больших Берт» – это такие здоровенные (под сто сорок тонн весом доходит) мортиры, прозванные у западных союзничков «убийцами фортов» и бьющие снарядами в восемьсот, а то и больше кг на штуку. Но ничего у немцев пока не получится, даже несмотря на все старания. До знаменитой атаки мертвецов[62] еще полгода. К тому же и пехоте германской подойти к Осовцу далеко не просто. Недаром защитники крепости песню об этом сочинили:

Там, где миру конец,

Стоит крепость Осовец,

Там страшнейшие болота,

Немцам лезть в них неохота.

Или еще не сочинили?

Как же мне надоела эта постоянная путаница вместе с нарастающим недовольством от затянувшейся войны. И тут есть что послушать и о чем поговорить.

* * *

Сегодня рядом со мной спорят Базадзе и Шуринов. Первый – молодой летчик, второй – пожилой пехотный генерал.

– Что у нас есть?! – горячится Базадзе, наскакивая на оппонента всем своим грузинским темпераментом. – «Ньюпоры», «Мораны», «Фарманы» – одни французы!.. На трофейных немцах тоже летаем, а своих аппаратов раз-два и обчелся! Неужели так сложно наладить производство?!

– Ах, мой юный друг, – с житейским спокойствием много повидавшего в жизни человека ответил ему Шуринов. – Вы работали на заводе?

– Нет, конечно!

– А я работал и скажу одно, что тамошнее производство – это не игры в салки. Взять хотя бы обычную трехлинейную винтовку, состоящую из ста различных деталей. Чтобы изготовить ее машинным способом, каждую деталь приходится подгонять и изготавливать путем отделки, а оную на одном станке не сделаешь. Вот рабочий и вынужден переходить со станка на станок. А сколько таких переходов нужно для изготовления всех частей винтовки, их сборки и проверки?

– Понятия не имею.

– Тысяча четыреста сорок три! И не забывайте о заводском браке. Его тоже необходимо устранять, а для этого требуются лекала. Только для одной трехлинейки существует пятьсот сорок лекал, с помощью которых рабочий проводит восемьсот двенадцать обмеров. Точность отделки некоторых частей винтовки достигает ноль целых одну сотую дюйма, но поскольку лекало после двух тысяч обмеров стачивается, то его приходится изготавливать заново, а эту операцию способен провернуть лишь опытный рабочий. С пулеметом «Максим» работы еще больше. Он состоит из двухсот восьмидесяти двух частей, изготовленных путем двух тысяч четырехсот восьмидесяти восьми переходов, требующих для проверки и сборки восемьсот тридцать лекал и тысяча пятьдесят четыре обмера…

Спасибо за столь точное, арифметическое разъяснение, господин Шуринов. Нашли причину. Любое производство, каким бы оно ни было долгим и технически сложным, можно значительно ускорить при должном подходе. У австрийцев тоже с винтовками было туго, но путем громадных напряжений и давления на промышленников они все же сумели решить этот «голод». Я уже молчу про немцев – у тех производство давно налажено. Но разве объяснишь это Шуринову и тем более Базадзе, когда они с любопытством разглядывают какого-то напыщенного индюка с погонами, на которых вышиты латинские буквы «PL». Это что за спецвойска такие? Чуть позже узнаю, что офицер служит в одном из так называемых «польских легионов». Очередной подарок пока еще входящему в состав империи Царству Польскому, наряду с воззванием главковерха и обещаниями автономии, полного внутреннего самоуправления, свободы религии и языка. Оценят все это ясновельможные паны? Как бы не так. Тот же Пилсудский сейчас вместе со своими «стрелками» в составе австро-венгерской армии вовсю уже воюет против России, а спустя каких-то три года, получив доселе невиданный титул «начальник государства», будет затем бодаться под Варшавой с будущим «красным маршалом» Тухачевским…

Кстати, а где сейчас Тухачевский? Вроде бы в германском плену. Сидит, ждет, надеется, а попутно ведет беседы с другим, пока еще никому не известным пленным по фамилии де Голль. Или не беседует? Может, и нет уже в живых ни Пилсудского, ни Тухачевского, ни де Голля, ни Гитлера. Убиты, как Рузский и Иванов. Почему нет, когда эта проклятая война даже здорового человека способна превратить в чудовище? Об этом явлении тоже говорят уже наши доктора:

«…За последнее время я все больше и больше убеждаюсь в том, что каждый из нас стал маньяком на этой войне, озверел, сделался черствым и безжалостным. Не люди, а марионетки. Вот, например, я на днях видел одного офицера-пулеметчика. Тот четырежды был ранен и каждый раз, очутившись в госпитале, буквально умолял врачей отпустить его скорей на фронт. „Зачем вам?“ – спрашивали его. А он с горящими глазами кричал в ответ: „Только бы сидеть на пулемете, видеть перед собой эти рожи! Подпустишь их на сорок, тридцать шагов и начинаешь поливать, косить во все стороны, пополам подрезывать!.. Больше мне ничего не надо!..“»[63]

Не хочу больше слушать о сдвинутой психике и фронтовых психопатах. Спать хочу…

Вот и сон очередной нагрянул. Весна. На плацу построение. Идет процедура награждения.

– Доброволец Михаил Власов награждается Георгиевским крестом четвертой степени и производится в ефрейторы! – Наш комполка прикалывает мне на грудь новенький «Георгий».

– Покорнейше благодарю, ваше высокоблагородие! – Я отчеканиваю каждое слово, а затем вдруг оказываюсь в окопе во время боя. Уже лето. Все так же рвутся снаряды, зыкают пули, падают убитые и раненые. Рядом со мной стоит наш ротный. Придерживая одной рукой надетый на голову русский Адриан[64], другой он сжимает телефонную трубку.

– …Как это понимать! – яростно ревет он, пытаясь докричаться до того, кто сидит на другом конце провода. – Подкрепления нет, фланги не обеспечены, а ваша батарея молчит! Почему не поддерживаете?!.. Что значит «приказали беречь снаряды»?!! Вы…

Сазонов не договаривает – окоп накрывает «чемодан», и я просыпаюсь…

Дурной сон. Хотя наградить меня (то есть Мишку Власова) вроде бы обещали, если до штаба доберусь. И вот мы добрались. Но до нас ли теперь, когда новости сменяют друг друга с бешеной скоростью. Перед самой отправкой на лечение в Петроград скоропостижно скончался Сиверс. Говорят, что помер от отравления. Или был отравлен? По этому поводу размышлений у меня много, но все они вскоре резко рассеялись за счет одного-единственного слова – ИСТИНА.

* * *

Я сижу на стуле в кабинете и рассматриваю своего собеседника. Коренастый такой военврач лет пятидесяти пяти, совершенно седой, с очочками. Если убрать усы и омолодить лет на двадцать, то получится вылитый мой коллега по «Утренней строке» Колька Икоркин. Но это не Колька, а совсем другой человек с совсем другой должностью – помощник начальника санитарного отдела штаба десятой армии статский советник Кравков Василий Павлович. Вот только нехорошо смотрит что-то он на меня (как Ленин на буржуазию), да и о самочувствии не особенно спрашивает. Чего вам надо, господин статский советник? Что вы хотите узнать? Подробности моей службы вплоть до недавних событий? Обо всем я уже вчера репортерам рассказал – спросите у них. О моем прошлом просит поведать?.. И тут меня как будто прорвало! Как будто внутри меня кто-то разом открыл все «вентиля», все «задвижки», все «двери»! Выпустил весь скопившийся «пар», все секреты! Что я делаю?!.. Уже не важно. Слово не воробей: вылетит – не поймаешь.

Кравков слушает внимательно, не перебивая, а сам протягивает мне какую-то микстуру, просит успокоиться. Давайте сюда ваше успокоительное…

От лекарства меня всего скрутило, сжало, сдавило! Голова закружилась, и я падаю на пол! Двигаться и говорить не могу, полностью обездвижен! Ах ты, падла!! Отравитель!!

Слышен щелчок закрывающейся двери! Кравков склонился надо мной, в руках у него скомканная гимнастерка!! Будет душить?!!! Все, Михаил Иванович, приплыли!!!..

– Мир тесен, господин Крынников, – вдруг слышу я его тихий, быстрый, похожий на змеиное шипение голос и не верю своим ушам. – Вот и встретились. Не узнаете? Я вас тоже далеко не сразу узнал. Помните Алексея Бакунина?.. Вспомнили. По глазам вижу, что вспомнили. Повезло вам. Тело молодое, здоровое, сильное, а теперь вы еще и герой всей десятой армии. А вот я… Что я. Старик на скромной должности. Однако болтать много нам, путешественникам во времени, не следует, а следует лишь спасать отечество от гибели. Столько еще дурных голов нужно устранить. Рузский, Иванов, теперь вот и Сиверс к моему послужному списку прибавился. В Петроград, сволочь, собирался – лечить повышенное количество ацетона и сахару в моче. Ну да я его вылечил. Гарантированно и на сто процентов. Все же знания Кравкова пригодились, а они у него были глубокие. Кого бы еще вылечить? Может, Резвого[65]?.. Да и до другой немчуры обязательно доберусь. Я им покажу, как революцию затевать. Но я, кажется, отвлекся от вашего лечения. Можете даже не дергаться, бесполезно. Рецепт слишком хорош, чтобы быть не действенным. Ничего личного, но в напарники я вас брать не собираюсь – как-нибудь один управлюсь со всем этим бардаком всероссийским… Без вас… Только бы Кирилла найти, а уж там… Ну-с, приступим к процедурам…

На меня сверху что-то наваливается!!! Перед глазами темнеет!!! Нечем дышать!!! Голос Бакунина отдаляется, а вместе с ним отдаляются и другие звуки окружающего мира – треск двери, топот ног, удары и отчаянный, полный разочарования крик: «Отпустите меня! Вы не ведаете, что творите! Я спасаю Россию! Россию-у-у-у-у!!..» Яркая вспышка. Снова чернота. Холодная непроницаемая чернота! Вот и все, Мишка. Сейчас ты точно выпрыгнешь из «автобуса»… Если, конечно, тебе дадут выпрыгнуть и «ремень безопасности» не заклинит…

Глава 20

В краю древних предков я рос чужаком

И не чтил ни святых, ни чертей.

Я шел против ветра, я шел напролом

В мир нездешних и вольных людей,

Но я не был никогда рабом иллюзий…[66]

Песня… Старая песня, а вместе с ней и могучая сила резко и бесцеремонно вырвали меня из холодного океана черноты, вернули к свету. Я медленно открыл глаза и заскрипел зубами от острой, похожей на сотни раскаленных игл боли. Значит, живой?.. Живой. И по-прежнему в теле Мишки Власова, лежащего на койке все того же гродненского госпиталя.

Вокруг меня столпились врачи. О чем они говорят? Не слышу. Но чувствую. Что-то снова больно кольнуло в руку. Глаза слипаются, я погружаюсь в сон…

Сижу в нашей, городской пиццерии «Париж». Напротив меня лакомятся чипсами с колой Славик и Дашка, а после начинают буквально засыпать меня всевозможными вопросами:

– Пап, а что будет, если царя Николая спасти от расстрела?

– Пап, а кто сильнее – Керенский или Корнилов?

– А почему белые проиграли?

– А почему красные победили?

– А если Жуков не пойдет служить в РККА?

– А для чего Каппель задумал дойти до Иркутска?

– А Маннергейм хороший или плохой?..

Град быстро переходит в настоящую лавину, из которой меня вызволяет пробуждение. Снова открываю глаза… Ба! Старый знакомый. Поручик Пунин собственной персоной. Все же не зря он в первую нашу встречу подозрительно меня так осматривал. Неужто передо мной еще один путешественник во времени? Все может быть. Но пока что Пунин сидит на стуле рядом с кроватью и ждет, когда я проснусь. Дождался.

– Доброе утро, – сказал он мне. – Как вы себя чувствуете?

– Я… Спасибо хорошо, – отвечаю с трудом, поскольку страшно болит горло.

– Молчите. Врачи сказали, что вам вредно волноваться. Выздоравливайте, тогда и поговорим. Держу пари, у вас скопилось много вопросов…

Еще бы, черт подери! Вопросов у меня не просто много, а очень много. Абсолютно про все. Но Пунин (или кто он на самом деле?) совершенно прав: нужно прийти в норму. После всего того, что мне устроил этот гаденыш Бакунин, оказавшийся в теле Кравкова, я сейчас не боец. Кто бы мог подумать! Убить меня хотел, сволочь! А ведь еще тогда в джипе, по пути к лагерю «Штыка» он мне не казался таким злющим. Мрачным, как и брат, – да, но чтобы злым…

Кстати, а где его брат? Не знаю…

Я опять ничего не знаю…

Ну хотя бы еще один такой же, как и я, гость из будущего мне наконец-то встретился.

Подождите, Михаил Иванович. Выводы пока делать рано, надо ждать более точных и четких ответов. И я дождался их.

* * *

Снова сижу в кабинете. Правда, уже в другом: более приветливом, светлом, просторном. На столе несколько папок, чернильница, телефон. За столом сидит Пунин, внимательно смотрит на меня несколько секунд, а затем начинает говорить:

– Не волнуйтесь, Михаил Иванович. Повода для беспокойства нет. Я тоже из другого времени. Но дабы расставить все точки на «и» и полностью прояснить сложившуюся ситуацию, расскажите мне все от начала до конца.

– Ну что же, расскажу. Отчего не рассказать. Мне теперь скрывать все равно нечего – рассекретился уже кое-кому…

Десять минут информации о том, кто я и как сюда попал. Теперь ваш черед откровенничать, господин Пунин. Поручик в долгу не остается:

– Что ж, ваш рассказ многое объясняет. Извините, что сразу не представился по-настоящему. Требовалось кое-что еще раз проверить. Садовский Геннадий Александрович, отдел «В-4» ФСБ РФ, проект «Форточка», и такой же, как и вы, случайный гость здесь, в начале двадцатого столетия. Но это обобщенная информация, а более точную я вам сейчас сообщу. Разумеется, некоторые сведения, находящиеся под грифом «совершенно секретно», я раскрыть вам не могу. Есть тайны, которые даже для людей двадцать первого века должны оставаться тайнами.

– Понимаю… – Я ничуть не огорчен. – Расскажите все, что можно, а секретность… пусть останется секретностью.

– Договорились. Думаю, что начать следует с предыстории. Вам что-нибудь известно о человеке по имени Егор Ильич Штерн?

– Нет.

– И не узнаете. Даже если все архивы перероете. Этот человек вместе со всеми его деяниями фактически был вычеркнут из жизни, и произошло это по вполне объективным причинам. Немного биографии. Родился Штерн в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году во Владимире в семье военного инженера. Далее до двадцати двух лет его жизнь ничем особо не выделялась среди прочих: учеба в одной из московских гимназий, после физмат Московского университета, неудачная попытка поступить в Петербургский институт путей и сообщений. А вот затем у него началось, скажем так, свободное научно-изобретательное плаванье. Не стану описывать вам, что оно из себя представляло, а остановлюсь лишь на особо важных моментах, первый из которых произошел с Егором Ильичом уже в новом, двадцатом столетии. Однажды в своей московской лаборатории он изобрел устройство, названное им «Сферой». Если опустить техническую часть, то, по сути, оно представляет собой эдакий фотоаппарат, позволяющий фотографировать время…

– Занятная перспектива.

– Не то слово. Но тут вступили в силу иные, пока неведомые даже для ученых умов законы мироздания. Будущее «Сфера» запечатлеть, увы, не могла, а вот прошлое…

– Неужели ученый фотографировал спальню Клеопатры в момент появления там Цезаря? – усмехнулся я, достаточно буднично, даже с некоторой странной иронией воспринимая услышанное.

– Не все так просто. Я уже говорил вам про законы. Как Штерн ни старался, как ни носился по Москве со своей «Сферой», а аппарат упорно фотографировал лишь сцены быта столицы времен правления Ивана Грозного. Кстати, имеется мало кому неизвестный факт: Егор Ильич был хорошо знаком с Михаилом Булгаковым, который, как оказалось, именно с него и списал сюжет своего знаменитого «Ивана Васильевича»…

– Насколько я помню, пьесу запретили. А при жизни автора она никогда не ставилась[67].

– Все верно. Но в действительности дело тут не ограничивается одними лишь идеологическими рамками. Времена тогда были суровые, приближался тридцать седьмой. Булгакова не тронули, а вот за Штерна, благополучно пережившего революции, войны и прочие потрясения, взялись серьезно.

– Расстрел или лагерь?

– Ни то ни другое. Скорее, вечная ссылка без права переписки. Опытами ученого заинтересовался сам Сталин, и вскоре Штерн продолжил свою работу, но уже под строгим присмотром госбезопасности. Собственно, с этого и начинается история нашего отдела. Сформирован в июне тридцать шестого и до октября сорок первого располагался в городке Клин. Там же находилась и лаборатория, где трудился старый Штерн. Егор Ильич продолжал улучшать «Сферу» и намеревался создать из нее уже полноценную машину времени. Прогресс хоть и двигался черепашьими шагами, но все же не стоял на месте. Работа кипела, но тут началась война. Наступил сентябрь, гитлеровцы перли к Москве, отдел спешно готовился к эвакуации в тыл, а в лаборатории в это время внезапно вспыхнул пожар. Причины до сих пор не выяснены. Предположительно – проблемы с электропроводкой. Пламя распространилось мгновенно. Что-то успели спасти, но в огне погибла не только львиная доля материалов исследования, но и сам Штерн. Далее для отдела наступили трудные времена. Война закончилась. О нас забыли и не вспоминали. Почти всех сотрудников распихали по другим ведомствам, материалы пылились и гнили на полках Госхрана, сверху никаких указаний и отмашек не поступало. В восьмидесятые нас хотели было совсем уже прикрыть за ненадобностью, но тут грянул Чернобыль. Отдел реорганизовали, прикрепили к нему ученых, стали щедро субсидировать деньгами и новой техникой. Старым осталось лишь название проекта – «Форточка»…

– Прошу прощения, но почему именно «Форточка»?

– Не знаю. Видимо, начальство действительно хотело получить от нас возможность улучшать время, именно проветривать его, а не просто фотографировать и наблюдать. Вы не устали слушать?

– Нет, нет продолжайте.

– И все же давайте прервемся на обед: дальше будет еще интереснее…

* * *

После обеда разговор продолжился. Я слушал – Садовский рассказывал:

– …Отдел прочно встал на ноги. И даже развал Союза с девяностыми в придачу нам не помешал. Мы восстановили наследие Егора Ильича и сильно продвинулись вперед. К началу нулевых «Сфера» уже не только фотографировала. Как говорят телевизионщики, «появилась картинка и звук». Кроме того, значительно расширился диапазон улавливания сигнала. Находясь в Москве, «Сфера» могла показывать прошлое, к примеру, Новгорода. Увеличилось и число «каналов» с одного до пяти. Кроме Руси второй половины шестнадцатого века, мы могли наблюдать еще за четырьмя другими эпохами.

– Если не секрет, какими именно?

– Не торопите события, Михаил Иванович. Вы все узнаете… В конце две тысячи семнадцатого у нас случился очередной прорыв в исследованиях. Грандиозный прорыв. Один из наших ученых-наблюдателей, назовем его Сидоровым, изучавший жизнь при дворе императора Петра Первого, во время очередного сеанса совершенно случайно набрал нестандартную кодировку и… В общем, произошло то, что в научной среде называется мгновенным переносом сознания в тело реципиента.

– Интересно. И куда же его забросило?

– В тело русского офицера в самый разгар битвы при Нарве тысяча семисотого года. Знаю, о чем вы подумали. Всевозможные временные парадоксы и нестыковки. Ничего нельзя трогать и изменять, иначе произойдет непоправимое. Сидорову тогда было не до этого. Изменить что-либо он попросту не успел, даже если бы и захотел. Шведская пуля помешала. И все же это ЧП не осталось без последствий. Шутка ли, когда возникает такая перспектива, когда путешествие во времени, пусть и подобным способом, может стать реальностью. Но, к сожалению, и мы доигрались. Однажды произошла та самая внештатная, аварийная ситуация, которая рано или поздно должна была произойти. Одним апрельским днем две тысячи девятнадцатого года во время проверки оборудования случился сбой программы с последующим взрывом. Но «Сфера» все же напоследок успела сработать. Сознание всех находящихся на тот момент в лаборатории людей, включая меня, перенеслось в прошлое: в тридцатое июля тысяча девятьсот восьмого года. Перебросило нас локально: в Петербург. Меня в тело тогда еще совсем юного кадета Леонида Николаевича Пунина, а других… Не могу пока вам рассказать про других.

– Продолжайте. Я уже привык к конспирации.

– Продолжаю… Друг друга мы нашли довольно быстро. Благо, что даже на подобный случай была припасена соответствующая инструкция. Но вот дальше…

– Вам удалось вернуться?

– В том то и дело, что нет. Для нас всех до сих пор неясно, что же стало со «Сферой» и есть ли у нас вообще шанс на возвращение. Зато теперь ясны возможные причины уже вашего появления здесь, в начале двадцатого века.

– И каковы они?

– Сейчас объясню. Вы знаете, что происходит, когда в работу компьютера вмешивается вирус?

– Конечно. Комп начинает работать некорректно, глючит и прочее.

– Так вот для нашего компьютера, то есть «Сферы», вирусом оказались вы и братья Бакунины. Каким-то непонятным образом вы сделались своеобразными попутчиками для «исходного кода», то есть для нас. Аномалией, ошибкой, сбоем. Такого не должно было б случиться в принципе, но это тем не менее случилось…

С Садовским мы беседовали еще очень долго. Не знаю, что и думать. Может быть, мы, те трое людей из двадцать первого века, что ехали в джипе к лагерю «Штыка» одним апрельским днем, действительно стали невольными «попутчиками» для столь же невольных путешественников во времени, а может быть, и нет? Зато ясны перспективы. Шансы попасть назад, в свое время, у меня уменьшились в разы. Если они вообще есть. Значит, все же вариант номер один дробь один: мне остается продолжать жить здесь, в этом времени и наблюдать за тем, как меняется привычный ход истории в этой параллельной и, как оказалось, уже не единожды измененной реальности. За это низкий поклон не только спецам из «Форточки», но и господину Алексею Бакунину.

На мой след Садовский с коллегами напали практически сразу же. До этого без дела не сидели, успели за шесть прошедших лет создать здесь, в Российской империи (а может быть, и по всему миру) обширную сеть осведомителей и агентов. «Механизм» вскоре заработал. Начался сбор информации, подкрепленный сложным математическим моделированием, позволившим точно рассчитать, когда и куда должно было выбросить нас – «вирусов-квартирусов». Рассчитали. Выбросило нас тоже локально, хотя и с небольшим временным интервалом. Ну, меня нашли быстро. Сам, в общем-то, в этом виноват, изрядно поспособствовав поиску. Вскоре до Садовского дошли сведения о моем футуристическом пении в госпитале (еще тогда в Августове), и агенты немедленно приступили к слежке. А дальше цепочкой потянулось одно за другим подтверждение моей истинной сущности, и сомнений у «форточников» не осталось.

Спросите, почему «землячки» не раскрылись мне сразу же, зачем следили и таились? Причина одна – нужно найти двоих других «попутчиков», которые в отличие от меня не спешили давать о себе знать. Кирилла до сих пор ищут. Может, погиб, а может, притих, надежно замаскировался, приспособился к нынешней эпохе, ничего в ней менять не хочет в отличие от брата, который уже успел наломать дров, но благодаря мне теперь помещен в психушку под строгим надзором. Еще один интересный факт: у «вирусов-квартирусов» есть особенность периодически притягиваться друг к другу, как магниты. В общем, получилась в итоге чистая рыбалка, где я исполнял роль эдакого «живца», на который так и поймалась хищная «щука». Обматерить бы Садовского с компанией за такую роль, но дело прошлое, чего уж там. Простил. К тому же еще одна «щука» пока на свободе. А значит, и бед в «озере» способна натворить таких, что и «малькам» и «ракам» жарко станет. Ну а я? Что теперь со мной? Буду двигаться дальше, друзья мои. Жить и надеяться на лучшее. А там увидим.

Часть II

Глава 1

«Делу – время, а потехе – час», – утверждает народная мудрость, и я всецело стараюсь ей следовать, даже когда наступает перерыв на обед. В собеседниках у меня такой же, как и я, человек из двадцать первого века, волею случая очутившийся в другой эпохе. Хотя с первого взгляда и не скажешь. Вот сидит перед тобой за одним столом силач по имени Иван Заикин, более известный в нынешнее время как «Капитан воздуха» и «Король железа», ученик самого Поддубного. А на самом деле тарелку гречневой каши с мясом к себе придвигает Валерка Марковин, один из ученых умов «Форточки», который, кроме глубоких знаний обо всем на свете, обладает еще и умением безошибочно определить настроение собеседника. И этого у Валеры не отнять. Как приснился мне сегодня киношный Т-800 в бессменном исполнении Арнольда Шварценеггера, так и мысли все мои теперь о роботах да киборгах. А поскольку времени на небольшой послеобеденный отдых нам всем выделяется достаточно, то от очередной «лекции» не уйти, приходится диспутировать, выслушивая уйму, как правило, полезной и интереснейшей информации.

– …Ты даже не представляешь себе, сколь богата исторически такая область, как механика, – доказывал мне Валера. – С самых древних времен чего только не создавали. В том числе и роботов.

– Так уж и роботов? – засомневался я.

– Роботов. А точнее, пока что механических людей. О Дедале слышал?

– Слышал.

– Так вот он, помимо крыльев для сынишки, создал еще и несколько статуй, способных совершать простейшие движения. Но это мифы, а есть и реальность. Жил когда-то в Древней Греции механик Герон Александрийский. Он целый трактат написал под названием «Пневматика», где подробно рассмотрел весь процесс создания движущихся скульптур. Или еще пример. Тринадцатый век. Философ Бэкон конструирует модель говорящей головы…

– Профессора Доуэля…

– Иди ты! – отмахнулся Валера. – Просто головы обычной и уж точно не профессорской. А еще был механический лев, что по первому зову Людовика Двенадцатого вставал на задние лапы. Между прочим, у наших монархов тоже такие диковины водились.

– А точнее? – полюбопытствовал я.

– Имеются весьма интересные письма голландских купцов, посещавших Россию во времена Иоанна Васильевича Грозного. Один из них, некто Йохан Веем, клялся и божился, что лично видел, как на царском пиру какой-то железный человек…

– По имени Тони Старк, – продолжаю злорадствовать.

– Ха-ха-ха. Очень смешно. – Валера обиженно насупился. – Аж обхохочешься. А вот медведю было не до смеха.

– Какому такому медведю?

– Тому, которому этот самый железный человек на пиру хорошенько навалял. А кроме всего прочего, царский робот, если верить опять же купцам, прислуживал государю за столом, подавал кафтан и мел двор. Купцы, конечно, засомневались в механической природе силача, но после демонстрации пружинок и шестеренок, спрятанных под крышкой на груди, уверовали.

– Преданья старины глубокой.

– Ах так. Тогда переместимся ближе к сегодняшнему времени. В конце девятнадцатого века американец Фрэнк Рид вместе с сыном создал парового человека и паровую лошадь. Спустя всего несколько лет появился уже электрический человек, а еще через время миллионер Луи Перью, собрав таких же, как и он, воротил бизнеса, сколотил вместе с ними Американскую автоматическую кампанию. В недрах сей конторы вскоре сконструировали двухметрового великана из дерева, каучука и металла. Великан мог бегать, прыгать, закрывать и открывать глаза и даже говорить…

– I’ll be back[68].

– Может, и так… Подпитывали его аккумуляторы, а управлял им оператор из фургона. Это уже практически киборг. Правда, пока мирный.

– А что, были и боевые?

– Были. Точнее, есть, но только в одном экземпляре. После очередного денежного транша на свет появился первый механический солдат по имени Бойлерплейт. Когда в тысяча восемьсот девяносто восьмом у американцев началась война с Испанией[69], Рузвельту поступило предложение принять новоиспеченного терминатора в отряд добровольцев и отправить на фронт. Президент дал согласие.

– И?.. Что случилось с железякой дальше?

– Не помню, – лукаво ответил Валера. – Наверное, разбита снарядом, а после разобрана на запчасти. А может, до сих пор воюет[70]. Да сейчас тут и без всяких киборгов настоящий бум военно-инженерной мысли намечается. Ты же сам знаешь.

– Знаю, – согласился я. – Нынешние ученые умы пока только разминаются, но едва на фронтах Великой войны наступит стабильное и многомесячное окопное сидение и всех начнет мучить один и тот же вопрос «Как прорвать фронт?», чудики-изобретатели тут же примутся осаждать технические комитеты Генштаба, предлагая проекты один странней и бредовее другого. И научно-техническая мысль будет развиваться в двух направлениях: одни начнут создавать нечто запредельно огромное, другие – попытаются подковать очередную блоху. Свинтопрульное ружье и всевозможные «лучи смерти» с Царь-Танком в придачу не желаете ли? И это еще только цветочки. Как вам самодвижущиеся мины? Или подземные броневики? А суперпулеметы не нужны? С особым раструбом-манипулятором, позволяющим всего одному стрелку держать под контролем километр-другой окопов. Бред? Возможно. Но кое-что пройдет и в будущем будет использовано, а пока бурная фантазия устами толстого нефтепромышленника предлагает чуть ли не за два месяца провести из Баку в Галицию нефтепровод, превратив его в гигантский огнемет. Не подходит? Извольте тогда послушать земского деятеля. Он намерен прорвать фронт… собаками. Обученными. С взрывчаткой на боку[71]. Живодер! Дрессировщика Дурова на него не хватает с «Гринписом». Хотя четвероногие друзья наши на войне служат и будут служить исправно, как и пес Барбос, исключительно умная животина, которая прямо сейчас лежит у моих ног и слушает всю эту болтовню людей будущего. Но вот появляется Садовский, и разговоры завершаются. Делу время, господа. Час потехи уже прошел.

* * *

Официально Садовский, Марковин и еще кое-кто из пока известных и неизвестных мне «форточников» приписаны к Отделу по устройству и службе войск ГУГШ[72], как очередное внешне невзрачное отделение, ведавшее всякой бюрократической ерундой, – это для несведущего большинства. Ну а гораздо более узкому кругу лиц, к числу коих теперь отношусь и я, известно другое название – «Отряд-М». Почему именно М? Я до сих пор не знаю. Однако замечаю, что даже по прошествии почти месяца с окончания «маскарада» мне по-прежнему многое не ясно. Вроде бы от Бакунина-старшего спасли, в звании повысили (теперь я прапорщик), а в курс дела если и ввели, то только по минимуму. Ну не хотят «форточники» рассказывать о степени своего вмешательства в дела исторические, и все тут. Что мне остается? Только начать строить домыслы и догадки, когда я очутился в Варшаве, где впервые переступил порог небольшого двухэтажного здания, затерявшегося на восточной окраине города…

Кстати о городе. Варшава красива, а если верить рассказам старожилов, вообще может очаровать любого. Не знаю как насчет очарования, а понастроено в столице Царства Польского действительно много чего. Тут вам и Королевский замок на Замковой площади с огромной колонной Сигизмунда Третьего Вазы, и католический костел в Краковском предместье, все так же мирно соседствующий с православным Александро-Невским собором на Саксонской площади, и заставленная многоэтажками Маршалковская главная городская улица, эдакий здешний «Невский проспект». Даже цинковая варшавская русалка[73] на торговой площади Старого города и та, как и прежде, грозно охраняет свои владения с мечом и щитом в руках…

Но теперь, в военное время, все как-то потускнело, сделалось дергано-нервным. И тут нет ничего удивительного, варшавский обыватель еще хорошо помнит прошлогодние октябрьские бои, когда через город проходили толпы пленных и раненых, в воздухе безобразничал германский «Цеппелин» (шесть бомб сбросить успел), кружили самолеты, а умы будоражила приближающаяся вместе с врагом опасность.

Теперь дела обстоят не намного лучше, но меня самочувствие варшавян волнует мало. Мне и без того хватает забот, которые начались сразу же, едва я очутился в просторном, хорошо освещенном подвале с двумя рядами занятых военным людом парт и большой доской. У доски стоял лысый полковник с примечательной фамилией Волкобой и энергично вел урок, двигая указкой по цветным плакатам и объясняя слушателям устройство и принцип действия пулемета «Льюис»: «Ствол пулемета, скрытый внутри кожуха, неподвижен. В передней части внизу имеется боковое отверстие, через которое часть пороховых газов проходит в помещенную под стволом газовую камору раньше, нежели пуля успеет вылететь из ствола; эти газы толкают назад находящийся в каморе поршень».

Вот с этого-то урока и началось мое, скажем так, практически принудительное «обучение». А куда денешься, когда тебе поступает предложение, от которого невозможно отказаться. Не знаю пока еще, что именно ребята задумали, но нутром чувствую, что в ближайшее время мне действительно предстоит теперь уже осмысленная «рыбалка», на сей раз за «щукой» под названием «Кирилл Бакунин». Не просто же меня все эти недели тут держат и обучают множеству полезных умений и навыков. Не иначе профессионального разведчика и спецназовца из меня решили сделать? Похоже на то.

Глава 2

Я терпеливый. И даже очень. Особенно сейчас, когда возникает острая необходимость и срочно требуется на время позабыть о том, что ты не Михаил Иванович Крынников со своим жизненным опытом, а просто начинающий работник «Отряда-М», в обстановке строжайшей секретности постигающий множество премудростей.

Не раз, далеко не раз я ругал Садовского и всю его контору ученую. Это они «Форточку» замутили, а затянула эта «Форточка» не только виновных, но и безвинных вроде меня и еще двух пареньков-студентов. Но дело прошлое – проехали. Тем более что дальше ситуация набирает совсем уж невзрачный служебный оборот – меня банально начинают натаскивать, мало обращая внимание на то, где я был и какие вещи видел до этого. Что-что вы говорите, Михаил Иванович? Стрелять умеете из винтовки и револьвера? Ну надо же. Мы такого не видали никогда. А по-македонски сможете? Нет? Тогда учитесь.

Вот такой момент истины передо мной возник. Я, конечно, слышал про стрельбу с двух рук и в кино ее видел, но чтобы учиться…

И тем не менее меня и еще нескольких разночинцев увозят в Варшаву, где заставляют жить практически в спартанских условиях. Поначалу «сокурсники» смотрели на меня с некоторым пренебрежением. Оно и понятно. Когда перед тобой стоит тринадцатилетний пацан с погонами прапорщика, невесть каким боком затесавшийся в ряды взрослых и имеющий отдельную комнатушку, в то время как все остальные живут в общей «казарме», серьезно воспринимать его не хочется. Вот они, парадоксы путешественника во времени. Иной раз я сам себе задавал вопрос: по какому такому принципу решается, в чье именно тело забрасывается тот или иной иновремянин? Спросил у Валерки, а он только руками развел. Со «Сферой» та же история была. Как ни пытались «форточники» наладить «меню выбора персонажа», ничего у них не вышло.

– Чем же ты недоволен? – уминая бутерброд с колбасой и попивая кофе, философствовал Валерка. – Тело тебе досталось здоровое, выносливое, что немаловажно, с повышенной регенерацией – все как на собаке заживает.

– Тебе хорошо рассуждать, – возражал я. – Тебя вон в какого качка подселили…

– Это да. – В голосе Валерки послышалась гордость. – Я раньше худющим, словно скелет, был, а тут такой бонус и сразу… Да не дуйся ты. По сравнению с тобой кое-кто локти сейчас кусает от несправедливости.

– Бакунина имеешь в виду?

– Не только его, мой юный друг, не только. По секрету скажу, что одному из наших вояк судьба подкинула своеобразный фокус – стокилограммовый мужик, а угодил в тело хрупкой барышни из Питера.

– Не повезло.

– Это как сказать, с учетом того, что барышня фрейлиной числится…

Что за мужик? В какую фрейлину переселился? Валерка молчит – секретность. Значит, и разговор по этой теме завершен.

Хорошо, что я не один среди «аборигенов»: Валерка, наш суровый инструктор, и Садовский недавно приехал. Остальные – герои отнюдь не нашего времени…

А про стрельбу все же расскажу, наболело. Жутко неудобно было поначалу стрелять враскоряку, когда носки обеих ног следует поставить шире плеч, а каблуки развести в стороны, с усилием уперев в пол. Зачем? Так легче разворачиваться, делать рывок в сторону для качания «маятника». Но у меня все же своя подготовка за плечами имелась. Уникальная, как говорит наш инструктор, полковник Волкобой, а в действительности бывший майор ГРУ[74] Александр Докучаев, как вы понимаете, тоже оказавшийся вместе со всеми жертвами «Сферы» тут, в прошлом.

У него тоже свои секретные дела, предписания, инструкции. Интересно какие? Знать бы более точную и детальную картину всей этой секретности. Как жаль, что я не волшебник, а только учусь. А учиться приходится в поте лица, не минуя огромное количество ругани, матюков и детального «разбора полетов». Гэрэушник наш ругать мастак и возможности поизмываться над «салагами» не упускает, тряся своими рыжими усищами и подавляя многолетним профессионализмом и опытом. А мне выслушивай изверга эдакого, на Бармалея смахивающего, терзайся потом муками душевными. Несправедливо.

* * *

– …А знаешь, Василий, почему ничего у тебя не получилось?.. Все потому, что работать нужно усерднее, не спать, а слушать, чему тебя учат. Ты плакатик на стене внимательно изучал? Что там написано? «Боец! Будь готов ко всему!» – вот что. А ты готов?

– Так точно, готов!

– Оно и видно, если простейший прием освоить не можешь. А еще в разведку рвешься немчуру бить, вояка хренов…

Присев на корточки, вредный Докучаев-Волкобой строго отчитывал… Василия Чапаева. Если помнится, во время нынешней войны будущий легендарный комдив должен прямо сейчас воевать под Перемышлем и дальше в Галиции, зарабатывая фельдфебельский чин и три «Георгия» с георгиевской медалью в придачу. Но теперь он здесь и недовольно сопит, пытаясь восстановить дыхание – неслабый такой удар об ничем не прикрытый пол здешнего «спортзала» напрочь выбил из него дух.

Но инструктору страдания унтер-офицера Чапаева по барабану. У него свои доводы.

– Будто и не слышал о динамике движения и контратаке… – сетовал он во время перерыва, когда я готовился к очередному спаррингу с «новобранцами». – Ведь простейший прием. П-р-о-с-т-е-й-ш-и-й. «Техника управления противником при угрозе автоматом при подходе спереди». Из исходного положения с шагом левой ногой вперед влево, стремительно разворачиваясь на месте вправо, хватаем оружие за ствол или цевье и отводим его от себя. Резко бросив вес тела вниз, вынуждаем противника, борющегося за автомат, потерять равновесие и бьем отвлекающий удар правой ногой в пах. Одновременно извлекаем правой рукой нож из ножен. Продолжая движение вперед, наносим диагональный режущий удар ножом справа налево и завершаем контратаку колющим ударом наотмашь. Отбираем оружие у противника. И чего тут непонятного?..

– Все мне понято, кроме одного.

– Чего именно?

– Автомата. Ему-то откуда здесь взяться?

– Вон ты куда клонишь. Что ж, отвечу и на этот вопрос. Во-первых, приемы адаптированы мною для винтовки, а во-вторых, эра автоматов не за горами. Дождемся и мы.

– Федотовского новодела[75]? – с некоторой долей сарказма спросил я.

– И его тоже, – не смутившись, ответил наш инструктор. – Еще вопросы есть?.. Вопросов нет. Тогда вперед. Продолжаем тренировку…

Чапаев снова бьет и снова падает, а после начинает отрабатывать очередной прием. Комдива пытаются достать прямым колющим ударом, метя штыком винтовки в живот, а он выполняет защиту и контратаку. Сначала двигаются кисти рук: левая ладонью вверх, правая вниз. Одновременно заносится правая нога сзади по кругу в правую сторону, чтобы уйти с траектории удара. Затем перехватывается обеими руками винтовка. Закрутка, бросок!.. Теперь остается только полностью взять под контроль оружие, чтобы уже самому заколоть вырванной винтовкой лежащего на полу противника. С третьей попытки Чапаев справился.

– Ну вот, уже лучше, – раздается одобрительное восклицание, и учебный мордобой продолжается с удвоенной силой.

И до меня очередь дошла…

Вот так издеваются и ущемляют права ребенка, пуская в ход рукоприкладство. Докучаев, садюга, на мне решил продемонстрировать принцип высвобождения из труднейших захватов. Сейчас будет один из них. Четыре пары цепких взрослых рук намертво вцепились в меня с разных сторон, локти заведены за спину так, что в суставах ломит, кто-то держит за волосы, кто-то за одежду, кто-то уверенно стягивает горло удушающим захватом, чья-то нога упирается в подколенный сгиб, лишая устойчивости и сковывая свободу маневра. Н-да. Ситуация, прямо скажу, безнадежная и абсолютно безвыходная даже для взрослого. Но не для меня, теперешнего. Тут ведь в дело вступают чистая кинетика с кинематикой[76], когда воздействуешь на противника не силой, а управлением его движения. Нашел нужный «рычаг», дернул, и вся «конструкция», какой бы она сложной ни оказалась, складывается, как карточный домик, и летит в тартарары. Сам не можешь, так ярь поможет. Мне ведь помогла.

Миг! И двое юных курсантов, столкнувшись лбами, схватились за ушибленные места и с оханьем осели на пол. Третий согнулся пополам, налетев на тычок локтем. Четвертому повезло чуть больше – он всего лишь упал животом на выставленное колено и, выпучив глаза, замычал от резкой проникающей боли. Нет уж, господа курсанты, мое кунг-фу лучше вашего.

А после новая порция мучения – везут за город на тренировочную базу. Зачем? Да вот задумал Докучаев снова докучать с физкультурой, нас, обормотов, по полосе препятствий погонять. Сказано – сделано…

Все как в кино про подготовку спецназа. Еще не закончился март, но пронизывающего холодка ранней весны я не чувствую – на бегу уже согрелся, взобравшись по канату на здоровенную вышку. Дальше длинный спуск вниз по тросу на колесике и новые мучения. Верхний слой земли давно оттаял, превратившись в грязь. И штурмовать эту грязь предстоит в том числе и мне. На ходу прыгаю на земляной барьер, а затем пробую преодолеть вырытую за барьером яму шириной метра полтора. Яма заполнена холодной жижей. И глубокая – по грудь мне будет. Не без труда я перемахнул через нее, чтобы наткнуться на заграждение из камней, а сразу за ними мишень. Метнул на ходу нож, едва справляясь с дыханием, а впереди минная растяжка. У-у-х! Чуть не задел. Быстро переступаю через тонкую, едва заметную проволоку на полусогнутых ногах, стараясь не дотрагиваться до нее. Впереди еще одна проволока, на сей раз колючая. Усиленный проволочный забор в три ряда. Падаю на живот, работаю кусачками. Не спешу. Тут следует быть особо осторожным: «колючка» жесткая и, когда перерезается, рассекает воздух как кнут, а заодно легко рвет гимнастерку и кожу. Сегодня обошлось, не поранился. Но это еще не финал.

Издеваетесь, да? Проволочная сеть на низких кольях, известная как «спотыкач». Мучение для пехотинца. Проволока между кольями беспорядочно протянута в две-три нити и не натянута, а висит свободно, причем одна или две нити образуют петли. Хорошо, что и эту преграду преодолевать умею. Далее по маршруту следует обмазанное чем-то скользким и вонючим бревно на подставках, строй перекладин, сбитый из обугленных досок двухметровый щит…

Наконец-то полоса закончилась, а вот душевные волнения еще только начинаются. Отметки мне (как и остальным бедолагам) за полосу препятствий не выставили, зато приготовили такой сюрпрыз, что не по себе сделалось.

Память, опять же, предательски ударила исподтишка, причиняя дискомфорт. И унять его не получалось, даже несмотря на очередную, вполне ожидаемую победу нашей армии в этой, казалось бы, нескончаемой войне.

Глава 3

Сегодня в воздухе носится одно-единственное слово – Перемышль. Пала-таки крепость, не выдержала натиска. Правда, на день позже положенного срока, но газеты исправно трубят по этому поводу: «Все дороги от Перемышля заполнены пленными. Шоссе на десятки верст кажется синим от синеватых австрийских мундиров. Пленные идут большими толпами под конвоем немногих казаков, идут и маленькими группами, идут и одиночками. Никто не делает попытки бежать. В городе также множество австрийских солдат. Эвакуация пленных займет недели две. Среди сдавшихся очень много славян: поляков, русин и чехов. Они не скрывают своей радости по поводу сдачи…»

Радуюсь ли я? Как вам сказать: что случилось, то случилось. Тем более теперь, когда один из юных Бакуниных немного подкорректировал историю, и она развивается совсем по другому сценарию. А исправлять чужие ошибки предстоит не только «форточникам», но и мне.

Что ни говори, а разведслужба «Отряда-М» работает не покладая рук. Исправно собирает информацию, чтобы затем «порадовать» нас оной. Наступило очередное утро. Я сижу в небольшом зале с рядами стульев и белым полотнищем на стене. Тут у нас обычно проходят разного рода уроки, а иногда и концерты с киношкой. Должно же быть разнообразие в обучении. Похоже, опять что-то показывать будут. Только непонятно, почему зритель всего один. Билеты не продали? Сейчас узнаем причину «закрытого показа»…

Свет потух, сзади затрещал кинопроектор, а на экране возникло и застыло лицо. Худущий мужик, нервный, явно от недосыпа страдающий. На кой мне на эдакую образину смотреть?

– Ну и что? Что это за коварный тип гражданской наружности? – Я, как заправский почтальон Печкин, с ухмылкой смотрю на экран. Но сидящему за столом Садовскому явно не до смеха. Начинаются объяснения:

– Знакомьтесь. Эрих Генрихович Нафферт. Химик-технолог Рамонской конфетной фабрики – это в Воронеже. На досуге серьезно увлекается скандинавскими сагами, считая себя потомком викингов. Обладатель внушительной коллекции средневековых манускриптов. Прослыл знатоком нордического эпоса. Это общая информация, а теперь кое-что более интересное. К нынешней войне Нафферт относится с пренебрежением, считая ее жутко механической. Проще говоря, не любит он всего того, что стреляет, взрывает, летает и двигает вперед военно-технический прогресс. Даже газ-катализатор в отместку оружейным технарям изобрел, резко ускоряющий процесс окисления железа. Кстати, полезнейшая вещь. Если обработать таким газом, к примеру, пулемет, то тот заржавеет в считаные часы.

– Я так полагаю, газ уже испытан нашими спецами-учеными? – спросил я, заранее зная ответ (Валерка проболтался).

– Разумеется, – улыбнувшись, подтвердил Садовский. – Раз более совершенного оружия у нас в наличии пока не имеется, то будем довольствоваться подручными средствами.

Но газ – не главное. Есть еще и военный дух. Нафферт в этом отношении жуткий ретроград. Он полностью уверен в том, что главное на войне не техника, а живая сила. В этом отношении считает идеальными воинами берсерков и намеревается их создать в лабораторных условиях.

Да-да. Рылся в своей библиотеке и наткнулся на рецепт приготовления какой-то настойки для воплощения мечты о суперсолдатах. Рецепт оказался неполным, но химик не сдался, подключив собственные знания и некоторые семейные тайны. У него предки еще при Иване Грозном были травниками, вот и их далекий потомок мухоморы начал с гадостью всякой смешивать в колбах, выискивая недостающую часть рецептуры.

– Похоже на историю нарика-любителя.

– Если бы все было так просто, но… – Садовский многозначительно поднял палец вверх, – после массы исследований Нафферт получил желаемое. Дальше начались опыты, где пока что в качестве подопытных выступали обезьяны, скупленные Наффертом со всей России. И вновь успех. Всего несколько капель изобретенного «бальзама Беовульфа» превращали забитого гамадрила-изгоя в сверепейшего хищника, успешно и быстро способного свергнуть вожака стаи. Однако обнаружился и недостаток бальзама – малое время действия и неустойчивость соединения. Но химик-викинг оказался человеком редкостной упертости и упрямства. Опыты продолжил, перейдя от обезьян к людям, а точнее к себе. Тут и случай подходящий представился апробировать бальзам, что называется, «в боевых условиях». Еще до войны, в декабре тринадцатого, Воронежская губерния переживала настоящее нашествие волков. Набежало их тогда очень много. Местные охотники не справлялись и рады были любой помощи со стороны. Надо ли говорить, что Нафферт вызвался добровольцем, получил полное согласие и начал очередной опыт. Он зашел в домик лесника и…

– Тяпнул там литру трехсемерочного портвейна и от этого вина викингов стал истинным берсерком, мгновенно отравившим своим могучим испепеляющим перегаром всех волков, зверей, птиц и кое-кого из случайно оказавшихся в лесу мирных жителей.

– Тебе бы, Миша, все шутки шутить, клоунаду устраивать, а тут дело серьезное. В одном ты прав – волчарам от Нафферта досталось хорошо. Принял химик свой бальзам внутрь и три дня пропадал в лесу с рогатиной и без ружья. Затем вернулся с трофеем – ушами четырех убитых волков.

– Могу только вообразить, какой ужас испытали они перед смертью, – сказал я, обдумывая все услышанное. – И что случилось дальше с этим новоявленным Халком?

– Приободрился. Казалось бы, вот он, успех. Патентуй бальзам и в массовое производство пускай. А то и на нужды армии выделяй.

– В чем проблема?

– Опять же в рецептуре. По счастью, для идеального состава нужны редкие ингредиенты. В противном случае неминуемы побочные эффекты в виде бесконтрольной ярости и нападения не только на врагов, но и на друзей.

– Почему это по счастью? Ведь открытие полезное.

– А вот почему. Нафферт дорожил натуральным бальзамом, потихоньку копил его и старался устранить недостатки бальзама искусственного. Работа шла своим чередом, но тут вмешались обстоятельства. Прежде чем мы узнали о Нафферте, талантливый химик и его открытия попали в поле зрения германской разведки.

– Выкрали?

– Да. За месяц до начала войны. И до сих пор держат взаперти в хорошо защищенном месте, заставляя продолжать исследования. А теперь, Михаил Иванович, вот вам еще одно откровение. Помните, как вы рассказывали мне о ваших фронтовых столкновениях с бешеными германцами, более похожими на зверей, нежели на людей.

– Помню… – Неприятные мурашки пробежались у меня по спине, когда в памяти вспыхнули картины февральского отступления: метель, ночной бой с «оборотнями», затем лес, поручение Булгакова, и снова «оборотни» преследуют меня (то есть тогда еще Власова) на пути в Гродно. Но какое отношение они имеют к берсеркам Нафферта?.. Неужели самое прямое? Последние сомнения на этот счет развеял Садовский.

– …И это только пробные шары, небольшие испытания в боях местного значения. Но немцы не остановятся на достигнутом. Если исследования не прекратить, то в конечном итоге враги добьются желаемого, а мы получим свирепые орды германской спецзомбы, способной смести нашу оборону по всему фронту и двинуться дальше. Вот такие дела, Михаил Иванович…

Воцарилось гнетущее молчание. Наконец, я не выдержал:

– Хреновые дела, товарищ начальник. Нужно бы этот зомборассадник подвергнуть тотальной дезинфекции, пока не поздно.

– Нужно, в том спору нет, – согласился Садовский, – но сложно. Нафферта хорошо охраняют. Плюс пароли, документы и прочее. В общем, задача непростая. Наши спецы уже над ней работают и близки к решению.

– Ясно… Но неясно только одно: при чем здесь я?

– Хороший вопрос. И ответ на него есть. Очень важный ответ для всех нас. Как я уже говорил, мы тоже не бездействуем и по крупицам собираем информацию о нынешних делах химика. Долго томить не буду, а скажу прямо: с великой долей вероятности нынешний Нафферт – это Кирилл Бакунин… Стопроцентной уверенности пока нет, но теперь ты понимаешь, почему необходимо твое участие?..

Понимаю. Прекрасно понимаю. Если наличие еще одного Бакунина в теле Нафферта подтвердится и «Отряду-М» каким-то образом удастся собрать вместе всех «вирусов-квартирусов», то у ученых «Форточки» появится возможность окончательно пресечь неумелые игры «не улучшить ли мне прошлое?», а заодно подумать о перспективах нашего общего возвращения в родной двадцать первый век. Насчет этой пока крайне маловероятной возможности Валера тоже туманно намекал, так что стоит попробовать. Хуже в любом случае не будет, а шанс упускать глупо.

– Так каков план действий? – спросил я. – К черту в пасть предлагаете сунуться?

– Разумеется, нет. – Садовский включил свет и надавил на кнопку электрозвонка, приделанного к столу. – Операция еще не разработана до конца, но кое-какие подробности тебе расскажет один твой хороший знакомый. Он сейчас сюда зайдет. Имей в виду, что он пока не в курсе нашей истинной сущности, и будет лучше, если тайна останется тайной…

Садовский вышел из зала. Спустя полминуты входная дверь открылась, и ко мне, немного прихрамывая, подошел… Орлов! Я сразу узнал поручика, несмотря на чудовищный шрам, рассекающий лицо, изуродованное правое ухо и закрытый черной повязкой левый глаз. Кто именно так обезобразил лик начальника нашей полковой разведкоманды, о судьбе которой мне ничего не было известно более месяца? Сейчас узнаю.

Глава 4

Помню, в пору моего счастливого советского детства, как-то гостя у бабушки летом в деревне, довелось мне стать участником настоящей битвы деревенских рыцарей. И хотя тогда встретились не тридцать жосленцев с тридцатью плоэрмельцами, а пятеро микитинских с пятью слезенскими, действо получилось не менее жарким.

Еще за неделю до часа «Х» мы тщательно точили свои деревянные, сделанные из заборных штакетин мечи и украшали гусиными перьями шлемы, созданные кустарным способом из пустых жестяных банок из-под повидла. Готовился к ристалищу и я, однако в итоге удача оказалась капризна, и наша партия проиграла бой, беспорядочно отступив под напором превосходящих сил противника. В тот горестный день я попал в плен, но сумел бежать. И теперь, спустя много лет, очутившись здесь, в ином времени и ином месте, внимательно слушал Орлова, вместе с остатками двадцатого корпуса брошенного на произвол судьбы. Рассказ у поручика получился мрачным и тяжелым:

– …Мы держались из последних сил, но патроны и снаряды были на исходе. Всех съедал чудовищный голод, а германские пулеметы, артиллерия и пехота не умолкали ни на мгновение. Мы отвечали все реже и реже. Попробовали, наконец, прорваться, но безуспешно. Кольцо сжималось и становилось плотнее, у неприятеля подходило подкрепление, наши же ряды стремительно редели. Вечно это продолжаться не могло. И вот настал последний бой у опушки леса. Что сталось с Гойдой, Морозовым и Голенищевым, я не знаю. Все тогда смешалось в бешеной карусели, где у каждого задача была одна: выжить и, по возможности, вырваться из окружения. Мне и многим другим в этом отношении не повезло. Нас обстреливали со всех сторон, а мы почти бежали по болотистым равнинам с кочками, наивно думая, что вырвемся из объятий смерти, но навстречу нам, стреляя на ходу, уже шли германские цепи, хладнокровно встречая наше безумное, без патронов наступление…

– Что было дальше? – спросил я.

– Горькая чаша плена. Наигранно-торжественно он начинался для нас. Всех оставшихся в живых офицеров, отделив от солдат, собрали в одну массу. На опушке леса нас встретил окруженный пышной свитой старший из немецких генералов. Напыщенные речи говорил: «Все возможное в человеческих руках вы, господа, сделали: ведь, несмотря на то что вы были окружены, вы все-таки ринулись в атаку, навстречу смерти! Преклоняюсь, господа русские, перед вашим мужеством!» Козырнул и ускакал. Тут другой генерал пообещал, что сейчас же для нас приготовят горячий завтрак из колбасы и чая. В это время прибыла немецкая санитарная рота с носилками и перевязочным материалом, начала помогать раненым. Добрались и до меня, но тут в воздухе неожиданно стали с треском разрываться снаряды шрапнели и гранаты. Наши снаряды. «Значит – выручают! – подумал я тогда. – Спасают! Идет, наконец, со стороны Гродно так страстно, так нестерпимо долго ожидаемая помощь!!»

– Не успела подмога?

– Увы, нет. Зато разом преобразились лица галантных победителей, моментально сделавшись какими-то испуганно-жестокими: резкие команды и даже ругань посыпались в наш адрес; немецкие офицеры быстро куда-то все исчезли, а нас по команде фельдфебеля тесно окружили конвойные солдаты с ружьями наперевес и почти бегом повели в чащу леса, все дальше и дальше от площади разрыва русских снарядов!..

Семь дней. Нас гнали, как скот, семь долгих дней, торопились скорее вывести из района боевых действий, часто сворачивали с шоссе и вели лесом или полями без дорог, видимо, боясь натолкнуться на какую-нибудь русскую часть. Не стану рассказывать все подробности этого скверного пути, хотя они и чрезвычайно примечательны. Помню, как один из конвойных солдат, познанский поляк, попытался по кусочку разделить свой хлеб между нами, но не тут-то было. С руганью на него накинулся старший конвойный. «Нельзя помогать этим русским свиньям!» – кричал он. Так обращались в пути с нами, пленными русскими офицерами, что и говорить о нижних чинах. На одной остановке я увидал, как немецкие солдаты снимали с наших лучшие сапоги, бросая взамен свою плохую старую обувь. Меж тем раненая нога все сильней и сильней давала о себе знать. Когда мы достигли Августова, боль стала нестерпимой. Но отдыха и лечения все не было.

– Вам что же, повязку даже не сменили?

– Если бы. Кое-что действительно поменяли, а именно конвой. Вместо солдат-пехотинцев к нам приставили кирасир с пиками. Злые твари. Где-то перед самими Рачками я, не в силах более терпеть боль, присел на пень, чтобы перевязать свою истерзанную ногу. Тут же ко мне подскочил один из этих пикинеров и завизжал, размахивая своим оружием. Заколоть грозился, но мне, признаться, тогда было уже все равно. Я спокойно окончил перевязку и обулся. Ничего не чувствовал. Мной всецело овладело какое-то отупение, угроза смерти не пугала, сознание действительности покинуло меня. И всюду звучали эти нескончаемые окрики старшего конвойного: «Вставать!», «Строиться!», «Скорей-скорей!», «Выходите вон!» Но это не самое грустное. Грустно стало, когда мы пересекли границу и вступили в эту треклятую Германию. Ругань, плевки, кулаки, с угрозой поднятые вверх, сопровождали нас во всех немецких местечках. Я, например, как сейчас вижу разъяренную толпу немцев, посылающую нам проклятья, и особенно запомнил искаженное яростью лицо одного дряхлого лысого старика, пытающегося слабой рукой бросить в нас камень… Вредный дед, но и он остался позади, а впереди нас ждали грязные вагоны на станции Маркграбово и стук колес. То еще путешествие выдалось. Было тесно, спали прямо на полу, скорчившись от холода. На станциях на вокзалы не выпускали, а запирали на замок. На одной большой станции Заметову сделалось дурно. В это время проходила по платформе немецкая сестра милосердия с графином воды и стаканом. Я ей крикнул через окно по-немецки: «Сестрица, дайте больному напиться воды!» Но она злорадно ответила: «Вас в Берлине напоят!» – и прошла, смеясь, мимо. Наши конвойные тоже все время со злорадством говорили, что везут нас на показ в их столицу. До Берлина мы не доехали, а свернули на юг на Познань и Бреславль. Наконец, высадили нас на станции города Нейссе, что стоит в Верхней Силезии, повели к стоящей неподалеку от города крепости, в один из фортов которой мы и угодили. Форт старый, был окружен земляными валами и рвами с водой. Как сейчас вижу эту картину. Узкий мост через ров, огромные железные ворота с двумя часовыми раскрываются перед нами, пропускают во внутренний двор форта и с визгом захлопываются. Еще слышен звук от двойного поворота ключа в замке, и я чувствую, что мы отрезаны от внешнего мира и наступает жизнь в плену. Оставь надежду всяк сюда входящий…

Да, Николай Петрович, на вашем печальном примере я в очередной раз убедился в том, что сейчас в душах немецких военных разгорается темный огонь, который впоследствии превратится в пожар под названием «нацизм». Все так. И старт розжига дан отнюдь не сегодня. Сначала робкие кабинетные споры ученых в конце девятнадцатого века на тему расовой неполноценности того или иного народа. Затем в окопах мировой войны на Западном фронте молодой человек по имени Адольф среди таких же, как он, солдат зачитывается оккультными трудами Гвидо фон Листа. Ну а после Ноябрьская революция, Веймарская республика, Туле[77], штурмовые отряды, Пивной путч, свастика…

Но до рождения чудовища еще восемнадцать долгих лет, которые разрушат далеко не одно государство и покалечат далеко не одну жизнь. Жизнь Орлова, во всяком случае, уже покалечена, как и он сам. И раны эти нанесли ему отнюдь не люди.

* * *

– …Я до сих пор не понимаю, как мы вынесли все это, – продолжал свой рассказ поручик, – но когда нас человек по сорок впихнули в какой-то погреб с каменными низкими сводами, дали каждому железную кровать с соломенным тюфяком, подушку и одеяло, а сами скрылись за дверью, нам хотелось только одного – выспаться. Без окон, без дверей – полна горница людей. Это про нас и тот застенок, где мы очутились. Ряды двухъярусных кроватей, дневной тусклый свет проходил только в маленькое окошечко на входной двери, над потолком тускло светила лампочка. Затем раздался топот сапог, и нас повели умываться во двор, накормив, наконец, скверным кофе с черным хлебом. Во дворе уже шла поверка. Из города прибыл комендант форта, фельдфебель по списку выкрикивал нас по чину и фамилиям, читал приказы, разные законы и правила для военнопленных. После скудного обеда была вторая поверка. Явился врач со шприцами. Начал колоть прививки от холеры и чумы, мне ногу осмотрел. А затем перед строем возник этот предатель Нафферт. О, я хорошо запомнил его фамилию. Он тщательно осматривал каждого из нас, что-то писал в блокноте. Меня особенно долго расспрашивал.

– О чем именно?

– Больше про мое самочувствие, а затем перешел на оскорбления.

– Личные?

– Можно сказать и так. Ругал государя с монархией и обещал спасти Россию от хаоса революции любым способом. Я до сих пор не понял, что означает выражение «сделать боевой апгрейд здешним фашистам, прокачав их до сотого уровня»…

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Значит, не врал Садовский, когда говорил о втором Бакунине. Но мне, честно говоря, непонятно, как этот юный, не пойманный пока нами геймер империю надумал спасать. Если на революционный манер, то я России не завидую. Со слов Орлова выходило, что Кирилл Бакунин твердо намерен свергнуть царя, республику установить, террор почище робеспьеровского устроить. Интересно получается. Алексей Бакунин монархист, а его брат революционер. Правда, Алексей сейчас содержится в спецбольнице (дурке, чего уж там) под тщательнейшим присмотром, в то время как Кирилл на свободе и творит зло. А как иначе назвать все эти чудовищные опыты, частью которых стал и Орлов?

– …Меня отделили от остальных, поместили в небольшую комнатушку, стали лечить и хорошо кормили. Как оказалось, на убой. Но это я выяснил лишь тогда, когда одним прекрасным утром меня вновь вывели на двор, и на сей раз одного. На валу, еще покрытом снегом, стоял часовой, но он оказался не столь страшен, нежели здоровенный детина с длинными, как у обезьяны, ручищами и абсолютно тупым взором, налившимся кровью, едва детине дали какую-то пилюлю. Отлично помню эти первые мгновения боя. Решил, что скорость будет мне в помощь. Жестокая ошибка. Дьявольское снадобье мгновенно превратило моего неуклюжего противника в рычащий ураган, спастись от которого помогала лишь ярь. И боли он не чувствовал. Совсем. Я сломал ему руку, ногу, расплющил нос, выбил глаз, но и сам многое потерял (Орлов театральным, но горьким жестом обвел свое лицо). Не знаю, чем закончился этот бой для зверя, но я, жестоко израненный, провалялся среди своих несколько дней, слыша, как стучат по каменному полу подкованные гвоздями сапоги часового и раздается громкий шепот: айн, цвай, драй!..

Но зато теперь я знаю, какое зло взращивается врагами на погибель моего Отечества…

– А как вы выбрались из этого ада?

– Бежал. – Орлов улыбнулся, но улыбка у него получилась скверная. – Как и многие. Вскоре всех нас перевели из форта в лагерь военнопленных, что располагался в стоящем неподалеку городе. Вот тогда-то и начались побеги. Занятно они проходили. Оказалось, что международный закон предоставляет право каждому военнопленному бежать, и за побег, если беглый будет пойман, он не отвечает перед «сторожами». Но хитрые немцы нашли возможность обойти закон. Отдавали под суд не за побег, а даже за малейшую порчу при побеге казенного имущества. Попортишь, к примеру, колючую проволоку, разобьешь стекло или сломаешь замок. За все это судом налагается огромный штраф, обычно заменяемый содержанием в особом дисциплинарном лагере, где условия тюремные и сбежать крайне трудно…

А вот тут не соглашусь с вами, господин поручик. Сбегали, и еще как. Тот же генерал Корнилов…

Кстати, о побеге будущего предводителя Белого движения. В чем-то похожая история случилась у Орлова. В лагере не только русских военнопленных держали, но и французов, и англичан. Так вот с одним французским летчиком поручик сдружился, и вскоре друзья надумали сбежать. Француз оказался непростой – служил в авиации, а у коменданта форта был в наличии собственный двухместный «Авиатик». В общем, угнали Орлов с французом самолет, а дальше полет на восток до последней капли топлива, приземление, ночные перебежки, переход линии фронта…

Насколько правдив этот рассказ? Решать не мне. Специалистов, проверяющих историю Орлова, и без меня хватает. После беседы поручика куда-то забрали двое незнакомых мне военных. Наверное, на очередную проверку. Эти же проверяющие, возможно, вместе с Докучаевым разработали и операцию по проникновению в «логово зверя» с целью добывания очередного вируса-квартируса. И хотя мне в этой операции скорее всего предстоит побыть эдаким статистом, чует мое сердце, что от пресловутого форс-мажора уйти не удастся.

Глава 5

Смешно и горько мне делается от обещаний, данных самому себе сразу же после памятного полета с Юрковым в зимнем небе. Зарекся же к летающим этажеркам подходить, а теперь вот вместе с Докучаевым и группой неизвестных (в кузове грузовика сидят) покинул Варшаву и еду в небольшое местечко Старая Яблонна, где расположен аэродром уже сформированной эскадры большемоторников «Илья Муромец». Отлично помню об этом детище Сикорского. Видел массу фотографий, где внешне напоминающий огромный кукурузник воздушный корабль-крепость уже готов взмыть в небо. Похоже, что и мне предстоит на одном из таких «богатырей» полететь далеко за линию фронта. Сначала думал – шутка. По календарю сегодня как раз первое апреля, но оказалось, что начальство настроено вполне серьезно и не шутит. Аэродром находился в лесу. Здесь же стояло несколько пулеметных вышек, охраняющих периметр. Только вот что-то не видно пока «Муромцев». Вместо них попадаются «Фарманы», «Спады», «Блерио» и прочие фанерно-металлические леталки. Зато поддерживается порядок. Всюду аккуратные асфальтированные дорожки. На одной из них остановились и беседуют двое самокатчиков[78]. Солдаты как солдаты, если не считать складных велосипедов за спиной и разговоров на отвлеченные темы:

– …Стреляли, но толку ноль. Сбросил немец бомбу на походную кухню и был таков. Оставайтесь, русские, сегодня без ужина.

– Безобразие. Где же наши летчики? Чем они занимаются?

– Известное дело. С сестрами милосердия амуры крутят. Разве не знаешь?

– Знаю… Нечего сказать. Благодарная у нас публика. Хоть бы профессора наши выдумали что-нибудь для борьбы с аэропланами. Положим, пушку, которая бы воздушной струей опрокидывала этих летунов вместе с их аппаратами. Или магнит, чтоб притягивать к земле.

– Вот-вот. Притянуть его, подлеца, произвести над ним маленькую операцию и зарядить в пушку для сбивания.

– В пушку? Скажешь тоже. Это уже мюнхгаузенщина какая-то получается…

Договорить самокатчик не успел. Окружающую тишину разорвали противные вопли сирены, и на летном поле все мгновенно пришло в движение. Один за другим самолеты начали взлетать, исчезая в безоблачном небе, чтобы вступить в очередной воздушный бой с неведомым противником. Ну а меня ждала очередная незапланированная встреча. Рандеву с прошлым продолжается и завершаться явно не намерено.

* * *

Едва семь самолетов превратились в черные точки и исчезли вдали, как в небе замаячила восьмая, стремительно увеличивающаяся в размерах. Аэроплан шел на посадку, и со стороны могло показаться, что им управляет пьяный. Аппарат буквально «гулял» в воздухе, а когда каким-то чудесным образом умудрился наконец-то сесть, стала ясна причина воздушного «гуляния». Досталось машине изрядно: корпус измочален пулями, хвостовик держится на честном слове, одно из колес отлетело в сторону. У самолета уже суетились техники, а рядом стоял мой старый знакомый Федя Юрков, взъерошенный, с шарфом, перепачканным мазутом, но не побежденный…

Меня увидел. Ну, теперь будет болтовни море, а хвастовства океан…

Так и есть…

– …Черт его знает, откуда взялся этот желтобрюхий летун! Не иначе, как из ада вынырнул! Но хорош, хорош, мерзавец! Я и «матрешкой» его, и «лебедем» достать пытался, а ему все нипочем! В итоге, обменявшись любезностями, мы разошлись до следующего свидания…

Непонятно, перед кем Юрков так выделывается. Ни мне, ни другим приезжим до подвигов пилота дела нет. Гораздо интереснее, что скрывается в деревянном ящике, который несут двое крепких молчаливых солдат. И только Юркову содержимое ящика не интересно. Юрков продолжает хвастаться, пока в дело не вступает Докучаев:

– Поручик, у нас мало времени. Нужно взлетать.

– Конечно, конечно, – не возражал военлет. – Я и сам с нетерпением жду того момента, когда можно будет опробовать нашего гиганта в деле. Прошу, скорее к нему. Там уже идут последние приготовления.

Процессия двинулась за Юрковым и оказалась перед еще одним самолетом. Мать частная! Это даже не «Муромец», а нечто большее. Неужели передо мной сам «Святогор»[79]? Внешне очень похож. Вопросительно смотрю на Докучаева, но тот торжествующе молчит, как пленный партизан. Мол, предупреждали вас, Михаил Иванович, что «Отряд-М» и его деятельность полны неожиданных открытий. Так чему вы удивляетесь? Ну, сделали на дуксовском заводе единичный экземпляр «Святогора» по рекомендациям из будущего, так что тут такого? За прошедший месяц должны бы уже привыкнуть к преимуществам всезнаек из будущего.

Привыкнуть, говорите? Можно попробовать. Но как я могу привыкнуть к тому, что пока вся наша команда в количестве семи человек грузится на борт «Святогора», Юрков и еще два неизвестных мне пилота суетятся в кабине. Моторы быстро заводятся, а мне достается в качестве огнестрельного оружия лишь казенный «Маузер»? Хотя тоже неплохо. С96 образца 1912 года с деревянной прицепной кобурой и магазином на десять патронов. Учили и из такого «мини-карабина» стрелять. Это оно мне теперь вместо потерянного Мишкой еще в Мазурских озерах рублевского револьвера.

Еще в качестве утешения в наличии имеется подаренный вместо бебута (тот пропал там же, где и револьвер) самсоновский нож[80]. Вещь! Хоть и старинная, но зато надежная. В прежние времена ценилась на вес золота среди охотников-медвежатников. Конечно, тут главное, чтобы руки из того места росли, а уж дальше сумеешь управиться…

В это время Докучаев и еще шестеро вояк, чьи лица скрывают черные балаклавы, достают из «секретного» ящика кое-что поинтереснее пистолета и ножа. Вижу очередной невообразимо фантастичный для нынешнего времени новодел, чем-то напоминающий ППД[81] с коробчатым магазином. Ну, ребята! Это уже ни в какие ворота не лезет! Заставляют стрелять из «Наганов», «Маузеров», «Кольтов», «Льюисов» и прочего антикварного старья, к более «современной» технике не подпускают, а она, оказывается, в наличии очень даже имеется!..

Нет, я не гордый, я согласен на медаль. Дайте хотя бы пистолет-карабин системы Фролова, сконструированный под трехлинейный патрон[82]. А что вместо этого? Тьфу!

Я негодую, а сидящему возле меня типу, похоже, все равно. Он сосредоточенно перелистывает блокнот с какими-то записями. Мне удалось мельком увидеть размашистые строчки: «порционные – по 39 коп., жалование за месяц – 90 коп., на табак – 86 коп., за „крест“ – 6 руб., за медаль – 4 руб. 50 коп., фотографии в ателье (за 6 шт.) – 2 руб. 50 коп.». Зачем это ему? Моя бабушка так в девяностые делала, когда в магазинах ценники за ночь менялись – фиксировала перепады, вместе с другими ругая дефолт и тех, кто Союз развалил. У меня, спустя много лет, по этому поводу даже спор возник с Гришкой Поповым. Это мой питерский знакомый, историк-любитель, буквально помешанный на незначительной исторической мелкоте. И важность мелкоты он отстаивал с двойным упорством. «…Возьмем того же Поля, моего коллегу из Франции, – горячо доказывал он мне. – Я как-то спросил его, что более всего ценят сейчас на рынке, торгующем архивными документами, так он ответил не задумываясь: „Если предложить антиквару, к примеру, неопубликованное письмо Наполеона Первого, то можно довольно хорошо заработать, но… Но можно стать гораздо богаче, имея на руках всего лишь приходо-расходную книжку французской хозяйки, матери семейства, с записями ее трат и поступлений за годы с тысяча семьсот восемьдесят девятого по девяносто четвертый. Кто знает, сколько она платила за пучок лука в день взятия Бастилии? Или чего стоила ей кринка молока утром того дня, когда голова Луи Капета[83] упала в корзину? Как вознаграждала она в год падения Робеспьера прислугу за мытье полов и набивку нового матраса? Вот главные, неизвестные пока нам сокровища…“

И прав Поль. Тысячекратно прав. Ибо неизданные письма Наполеона бережно хранят, а приходные книжки сжигают в печке, как ненужную макулатуру, даже не догадываясь, что настоящая драгоценность для историка и исследователя эпохи именно они…»

Так убеждал меня Гриша. Но теперь Гриша невообразимо далеко, а кругом лишь зеленые стены с иллюминаторами, шум двигателей, совершенно уничтожающий любую возможность поговорить, и нудный, многочасовой полет, который приходится преодолевать, сидя на неудобных лавках. Не представляю себе, какие топливные баки этому «Святогору» приделали, но летим мы долго. Наконец, вернувшийся из кабины Докучаев показал всем растопыренную пятерню: пять минут до высадки. Но это не мне. У меня задача простая: сидеть в салоне самолета, вместе с экипажем пересечь линию фронта, добраться до места десантирования диверсионной группы Докучаева (решили-таки «форточники» дерзко выкрасть Бакунина), затем развернуться, приземлиться в заданном квадрате и ждать возвращения группы, чем я и пилоты будем заниматься.

Господи! Какой чудовищно холодный ветер ворвался в салон, едва двери открылись и наши «десантники» приготовились к прыжку! И это еще хорошо, что я одет в теплую куртку. Докучаеву с остальными парашютистами приходится несладко: ветер начинает сбивать их с ног уже на подходе к двери, пытается вытолкнуть обратно.

Таких не берут в космонавты!

Таких не берут в космонавты!

Таких не берут в космонавты!

Spacemen! Spacemen![84]

Я тихонько напеваю, а у самого на душе кошки скребут. Не подумайте, что от обиды на начальство. Если решило оно, что добывать Бакунина-второго должны профессионалы, то пусть и добывают. Спору нет. Просто дурное предчувствие у меня от всей этой затеи. Началась она, может быть, и хорошо, но вот как закончится? Подробно во все детали операции меня не посвятили. И теперь только и остается, что наблюдать, как Юрков, с трудом закрывший дверь, вернулся в кабину и вскоре взял обратный курс.

Минуты через две самолет тряхнуло. Должно быть, воздушная яма… И еще одна… И еще… Не много ли их? Похоже, что мои опасения начинают сбываться и мы действительно попали в очередную заварушку, исход которой пока никому не известен.

Глава 6

Дождались, диверсанты хреновы, долетались над вражеской территорией. Рывок. Жуткий грохот, похожий на сильный хлопок. Ходящий ходуном салон начинает заполняться дымом. Неужели нас подбили? Но кто? Даже если поблизости есть зенитная (она же воздухобойная) артиллерия, то управляют ею какие-то экстрасенсы, потому что летим мы на высоте предельных двух с половиной км, и летим быстро. Или тут что-то другое? Неясно. Да сейчас и не до этого.

– Держитесь!!! Падаем!!! – услышал я отчаянный крик Юркова и спешно начал пристегиваться ремнями безопасности. Закрываю глаза и задерживаю, как учили, дыхание, чтоб не задохнуться…

Один, два, три, четыре… десять, одиннадцать, двенадцать… Страшный удар. Меня подбрасывает вверх и немилостиво бьет обо что-то твердое. Искры из глаз, вспышка боли, темнота, хрипловатый, уже хорошо мне знакомый смех и ухмыляющаяся рожица… Э, нет, Мишка Власов, снова я тебе бразды правления не отдам и потому крепко держусь за «тело» обеими руками и ногами… Постепенно темнота развеивается, и я вижу чумазое лицо склонившегося надо мной Юркова:

– Жив?

– Вроде бы да, – ответил я, парочкой глубоких вдохов-выдохов быстро уняв головную боль, буквально разрывающую череп на части. – Что случилось?

– Нас подбили. Киселев и Ясулович погибли. Встать сможешь?

– Смогу. – Я неспешно приподнялся с земли, внимательно следя за ощущениями.

Да я просто везунчик. Если не считать синяков и ссадин, то все остальное цело. А теперь еще вижу картину нашего крушения и моего с Юрковым чудесного спасения – по-другому это и не назовешь.

У нас действительно проблемы. И не имеет значения, вина ли в этом летчиков или кого-то другого. Важно, что мы спаслись.

Отдаю должное Юркову и его погибшим коллегам, самолет мог просто рухнуть, но они каким-то образом умудрились подготовить его к посадке. А дальше была какая-то кошмарная лотерея на выживание. Проделав полосу из сломанных деревьев, «Святогор» буквально развалился на части, вышвырнув вон своих пассажиров. Двое из них уже мертвыми и изуродованными лежали на грязной земле, а остальным только и оставалось, что зализывать раны и действовать по припасенной для подобных случаев инструкции: «…В случае разного рода непредвиденных обстоятельств (будь то вынужденная посадка либо крушение самолета) действовать по обстановке, придерживаясь первоначального плана».

Хорошо Докучаеву: план составил, инструкции раздал и был таков. Впрочем, я несправедлив. Наш гэрэушник тоже теперь стал жертвой форсмажора. После успешного захвата цели отряд будет добираться до означенного квадрата, где его должны ждать мы… с исправным самолетом. Насчет квадрата мне, кстати, до сих пор неясно, куда это мы должны были приземлиться, когда кругом сплошь недружелюбная заграница. Аэродром, что ли, немцы специально для нас приготовили по такому случаю?

Юрков тоже молчит, возясь с картой и компасом, стараясь не беспокоить сильно ушибленную руку и озираясь по сторонам. Не напрасно озирается. Недалеко за стеной деревьев слышен приближающийся собачий лай. Вот черт! Мало того что немчура зенитками достала (или чем-то другим?), так теперь, похоже, еще и найти нас решили. Что делать? Отстреливаться? Как же. Отстреляешься тут, когда пара «Маузеров» на двоих. Мы наскоро решили уйти от погони и рванули в глубь леса, запутывая следы. Спасибо вам, Александр Васильевич. Большое человеческое спасибо за науку. Вилять и петлять пришлось недолго, а тут Юрков еще и к какой-то речушке вывел. Замечательно. Наконец-то оторвались, чтобы ближе к вечеру, голодными и усталыми, очутиться у небольшого двухэтажного дома. Что еще за коммуналка в лесу? Неважно. Главное, что она пустая. Здесь можно переждать до утра и решить, что делать дальше.

– Какие будут соображения? – спросил я у Юркова, с волчьим аппетитом опустошившего банку тушенки – уцелевший рюкзак с НЗ у разбитого самолета мы еще успели-таки прихватить с собой.

– Выход один: будем пробиваться к заданному квадрату. До него, если верить карте, верст десять на восток.

– Кстати, а куда именно вы хотели посадить аппарат?

– На поле летнего лагеря одного из германских кавалерийских полков. Нам сообщили, что лагерь с начала войны заброшен…

Мне все больше и больше не нравится план операции. Лагерь? Заброшенный? Странно. Не вяжется как-то. Или я просто сделался подозрительным донельзя?..

А на дворе уже темнеет. Вскоре я сменил Юркова в дозоре – дежурить решили по очереди.

Третья моя смена пришлась как раз минут за сорок до полуночи, когда к дому пожаловали гости, и встреча эта, как вы понимаете, оказалась для нас более чем нежданной.

* * *

«Это похоже на чью-то могущественную всевидящую, но дурную и глупую волю», – упрямая мысль с незыблемостью железобетонного монолита засела внутри меня минут через десять сразу после того, как в ночной тиши я расслышал быстрые шаги, шорох и крепкое матерное ругательство. Судьба капризна и частенько любит выделывать всевозможные слишком уж мудреные вензеля и кульбиты, один из которых именно сейчас и случился. К домику пробирался… отряд Докучаева. И отряд не только не поредевший, но и увеличенный за счет удачно захваченного Бакунина-второго и трех десятков пленных русских офицеров. Невероятный, нет, фантастический контраст. У нас незапланированные обстрел, авария, крушение, гибель двух пилотов, а у Докучаева с его спецназом до того все сладко да гладко, что мне обидно до боли и подозрительно до невозможности.

И в самом деле, то, что впоследствии нам рассказывал Александр Васильевич, походило на один большой, в наивысшей степени халявный джекпот в коварном казино, откуда никому пока еще не удавалось уйти хотя бы с небольшим выигрышем.

– …Приземлились мы без особых проблем. Дождались вечера. Начали пробираться к форту, но тут в лагере для военнопленных вспыхнул бунт. Не знаю, что и сказать, но дальнейшие события складывались исключительно удачно и для нас, и для пленных. Городские все попрятались по домам, а ворота форта оказались открытыми. Кто это сделал, неясно до сих пор. Известен лишь итог. Мы быстро проникли внутрь, перебили охрану – ее там оказалось много меньше, чем говорил Орлов. Лабораторию удачно подорвали. Но с этими мудреными нестыковками еще будет время разобраться. Главное – цель достигнута. Студента взяли тепленького в постели. Отсыпался, сволочь, после очередного удачного опыта, а тут мы нагрянули с визитом вежливости. Видели бы вы его перекошенную от испуга рожу…

Зачем я себя накручиваю? Ну, удачно у Докучаева все вышло, на пять с плюсом получилось, так что с того. Во всей этой истории лично мне неясны два момента: как он со своим воинством на нас набрел и что всем нам делать дальше?

По первому пункту кое-как разобрались. Вместе с добычей и вооружившимися (было чем) офицерами отряд устремился к заданному квадрату для того, чтобы, добравшись до самолета, действовать дальше…

А вот хренушки вам, а не самолет. У нас в отличие от вас все как у Кар Карыча и Копатыча[85]: одна сплошная полоса невезения. Когда я и Юрков в общих чертах обрисовали незавидную обстановку, Докучаев помрачнел и, позвав свой спецназ (балаклавы так и не снимают), удалился на совещание. Я вновь остался в гордом одиночестве, скрасить которое не смогли даже свечи и масса народу рядом. Можно, конечно, и электричество включить (оно тут есть), но не включаем.

Сазонов, Рублевский, Заметов… Надежда обнаружить их среди пленных исчезла: Заметов умер от лихорадки, а Рублевский с Сазоновым попытались бежать через пару деньков после Орлова, но были пойманы и отправлены на перевоспитание в более отдаленную «тюрьму»…

А офицеры говорят, что-то обсуждают, рассматривают связанного Бакунина со злыми глазами и кляпом во рту. А мне как быть? Что прикажете делать одинокому поэту, по воле злого рока очутившемуся в германской лесной глубинке, где даже самой захудалой пиццерии или суши-бара нет?..

Я не поэт? Не скажите. У меня дома даже сохранилась толстенная стопка исписанных тетрадей. Еще одно напоминание о прекрасной поре юности, когда душа в союзе с сердцем и весной сама рождает стихи и…

Ну вот, опять обломы жизни жестокой. Не успела наша команда Гуффи с одними проблемами разобраться, как нагрянули другие. И как нагрянули! Сравнить даже не с чем этот бандитский налет очередных визитеров.

* * *

Эх, Тарантино бы сюда вместе с Родригесом и всей их американо-мексиканской кинобандой в придачу. С легкостью могут снять очередной «От заката до рассвета» или нечто в том же духе. Никогда не забуду, как злые кошачьи глаза Бакунина полыхнули торжествующим огнем, когда выставленный нами часовой вбежал в дом, чтобы сообщить всем пренеприятнейшее известие. Нет, не ревизор к нам приехал, а кое-кто пострашнее. Все, господа иновремяне, все. Кончилось ваше везение и геройство. Вместо него дом со всех сторон окружают новоявленные берсерки – с рычанием и в большом количестве. Интересно, какая такая сволочь их на нас навела? Ну только дайте мне вырваться из этой передряги. Обязательно устрою откровенный разговор с Садовским на предмет достоверности некоторых сведений строго секретного характера и вытрясу из него ВСЕ. А пока нужно разобраться с наседающими со всех сторон упырями. И это еще хорошо, что мы заранее позаботились укрепить дом на случай нападения. Взять его теперь штурмом не так уж и просто.

Бах! Бах! Бах! Стоя у разбитого окна, быстро опустошаю очередную и последнюю обойму «Маузера» и, отстранившись назад, бью ножом в лоб лезущему в окно берсерку. Тот ревет, дико размахивает руками, но затем повисает в оконном проеме, вздрагивая всем телом. А сверху пытается протиснуться очередной нападающий, сжимая в руке длинный кинжал. Да сколько же их?! И сколько нас?!

– Миша, бегом на второй этаж! – кричит мне Докучаев. – Они прорвались!

Дважды говорить не надо. Боевой транс, подгоняемый ярью, могучим потоком несет тело, помогает обходить опасности, сражаясь в темноте и в ограниченном пространстве. Уклоняюсь от летящего в лицо клинка и атакую сам, распоров чью-то глотку. На лестничном марше тоже кипит жестокий бой, падают убитые и раненые. Чем-то обожгло левый бок, но я не замечаю раны. Вместе с Докучаевым, Юрковым и еще несколькими офицерами подпираем шкафом двери комнаты и продолжаем ночную схватку. Берсерки не отстают. Настырные, упорные, не считающиеся с потерями, нечувствительные к боли, они не дают нам ни секунды покоя, изредка пробивая брешь в нашей обороне. Как сейчас. Нож выбит из рук, но я уже подхватил кем-то брошенную винтовку и бью прикладом, метя в голову врага. Никакого эффекта! Прыжок! Здоровенный, похожий на гориллу берсерк обрушился на меня всей своей многокилограммовой массой, сбил с ног, сдавил горло стальным захватом! Я задыхаюсь, но успеваю ткнуть растопыренной пятерней ему в глаза! Пальцы вошли во что-то мягкое и скользкое, хватка ослабевает!.. Проклятый упырь!.. Сдохни! Сдохни, кому говорят!!

Улавливаю какое-то движение у себя за спиной. Яркая вспышка, обжигающая боль, похожая на сотни раскаленных уколов, падение, темнота…

Что ж, по крайней мере, все, что было в моих силах, я совершил. Адьес, амигос. Может, у вас получится вырваться, выполнить это проклятое задание и вернуться домой, а я не смог… Вернее, думал, что не смог.

Глава 7

– …Потери?! О чем ты вообще говоришь, Миша, когда сейчас вокруг такое творится?! Твое появление здесь – вот это настоящее чудо среди того беспросветного горя и испытаний, что на всех нас обрушились!

– Значит, все-таки списали нас, сбросили со счетов?

– Не передергивай! Никто вас не списывал и на убой не посылал!

– Да. А почему тогда я здесь, ребята…

– А вот почему!..

Побагровевший Садовский своими криками, ором и жестикуляцией напоминал моего соседа по подъезду Федьку Македонова, большого любителя заложить за воротник и поскандалить, когда не наливают или взаймы не дают. Ну а я с абсолютным холодным равнодушием бесчувственного робота бросал в сторону Садовского все новые и новые упреки. В ответ получал объяснения, оправдания, но они не утешали. С каждым последующим словом вместо холодного равнодушия во мне пробуждалась ярость. Впрочем, направлена она была не на Садовского и прочее начальство из «Отряда-М». Я был жутко зол лишь на того дьявольского, неведомого, свалившегося на нашу голову затейника, который с легкостью злого волшебника дирижирует сейчас человеческими судьбами, не особо спрашивая разрешения у более мелких чародеев-недоучек. И переиграть волшебника пока не получается, а он меж тем делает что хочет и останавливаться явно не намерен.

О нем говорит и Садовский:

– …Я могу еще долго распинаться тут перед тобой, рассказывать, извиняться, но ведь этим дело не поправить. Пойми ты, что теперь не только мы в опасности, но и вся Россия, если не весь мир!.. Не веришь?!

– Почему же – верю.

– Не веришь! Тогда вот! Читай, Фома неверующий!

На стол передо мной с резким хлопком опустилась стопка газет. Садовский с ворчанием отошел в сторону, а я смотрю на плохо пропечатанную заднюю полосу, почему-то упорно не отрывая взора от рекламы.

ОТРАДНОЕ ЯВЛЕНIЕ

ПРИ НЫНѢШНЕЙ ДОРОГОВИЗНѢ

Только 7 коп.

за 20 шт. вновь выпущенныхъ

превосходнѣйших папирос

«НѢГА»

ФАБРИКА АКЦ. О-ВА

В. И. Асмоловъ и Ко въ Ростове н/д

Съ успѣхомъ замѣняютъ иныя, болѣе дорогiя

При чем здесь ростовские папиросы? Для чего я читаю рекламу, когда начинать следует с первой полосы? Опять нарушаю прежний зарок не брать в руки дореволюционных газет, но все же беру, разворачиваю и вижу огромный, почти во всю страницу портрет Николая Второго, а ниже крупные строки: «Царь убит! Империя снова под ударом! Германо-австрийские клыки должны быть вырваны с корнем! Пусть же гневом негодования наполнится всякая русская душа! Война до победного конца!»

А вот теперь действительно дела плохи. Кто-то в очередной раз грубейшим образом повернул в сторону уже ранее повернутое историческое течение, а тут я со своими болячками пожаловал. Но моя ли вина в том, что я снова в Варшаве, сижу и листаю газету от двадцать четвертого апреля, тогда как на дворе уже первый день мая? Если я в чем-то и виноват, то только в своем упорстве. Не оставляло меня оно и не собирается оставлять ни на мгновение.

* * *

Я все-таки добрался, дошел, выдержал. Брошенный и обреченный на гибель, чудом спасшийся в ту роковую ночь, когда входные двери комнаты трещали, в окна второго этажа, словно тараканы, лезли бешеные берсерки. Юрков, я и еще кое-кто бились из последних сил, а Докучаев решился взорвать связку гранат, прижав к стене мычащего от ужаса Бакунина. Шаг отчаянный, но результативный. Гранаты, судя по всему, оказались мощными. Взрыв буквально смел всех, кто был в это время в комнате. Мне повезло чуть больше остальных. За пару секунд до взрыва я вместе с очередным германцем вывалился из окна, напоследок в падении успев всадить врагу нож в горло – пальцы так и не разжали рукоятки.

Не знаю, сколько я пробыл в беспамятстве, но очнулся в кровати перебинтованный, как Волк из «Ну, погоди!», и скрежетавший зубами от нестерпимой боли. Вот только в «палату» вошел отнюдь не Заяц с авоськой, наполненной апельсинами, а крепкая старушка с худенькой девушкой, несущей чистые бинты. Мои спасители пани Ядвига и ее внучка Зося – полячки, живут в Найсее уже лет десять, но русскую речь не забыли. От них я более-менее и узнал, что произошло уже после моего «ночного полета». Нужно сказать, что лесная двухэтажка действительно оказалась охотничьим домиком мэра городка, а бабушка с внучкой, работающие у мэра в качестве прислуги, должны были в этом доме прибраться по случаю приезда к хозяину какого-то высокопоставленного гостя из Берлина. Короче, намечалась у начальства увеселительная охота, а тут очень некстати огромный самолет в небе пролетел, в лагере восстание вспыхнуло, в городе случилась суматоха… На улицу выйти вместе с остальными горожанами бабушка с внучкой решились только на следующий день. Но приказ мэра никто не отменял. Доехав до домика на велосипеде, Зося обнаружила лишь обугленный остов. После взрыва дом вспыхнул и выгорел дотла вместе со всем, что было внутри. И опять на моем пути встала непреодолимая неизвестность, будь она проклята! Как? Ну как я, израненный, оглушенный взрывом и падением, с переломанными ногами, уцелел в бушующем пламени, в итоге оказавшись в добрых двадцати метрах от дома, где меня и нашла Зося? Я не понимаю, и это непонимание сводило с ума, как и издевательства судьбы-злодейки! Отняла она друзей, отплатив взамен совершенно фантастическим везением. Но что я мог тогда поделать? Я, похожий на ослепшего щенка, изо всех сил цепляющегося за жизнь. Меня не спрашивали, меня тащили прочь от смерти…

А дальше были недели долгого выздоровления, всевозможных разговоров и столь же неожиданная помощь в намерении перейти границу. Какая судьба ждала моих спасителей, прятавших русского паренька у себя в подвале? За укрывательство им грозила тюрьма или что-то похуже, а искать «русских шпионов» начали практически сразу, но не нашли.

В это время феноменально живучий организм Власова вновь творил чудеса. Кости на ногах срослись быстро, раны зажили, и для меня началась дорога домой. И могла она закончиться довольно плохо, если бы не новый подарок от доброй бабушки и ее внучки. Среди знакомых у них оказался на редкость сообразительный железнодорожник-машинист Карол Вальд. Чех. Прекрасно говорил по-немецки и мастерски управлялся с паровозом, несмотря на парализованную ревматизмом руку. Где же ты теперь, Карол? Наверное, сидишь сейчас перед разъяренным следователем-немцем, который дико кричит: «Говори правду, чешская свинья!» Пытается выудить у арестованного, куда делся парень с изуродованной ожогом левой щекой, на поверку оказавшийся русским четырнадцатилетним добровольцем Мишкой Власовым. Все так. Внешне я действительно сейчас напоминаю Харви-Двуликого, с той лишь разницей, что за мной не гонится Бэтмен в придачу с Робином, а гонятся лишь призраки былого и грядущего. Первых я хорошо изучил, вторые пока что неясны…

– Прочитал? – Голос Садовского заставил меня оторваться от строк.

– Да… Но лучше еще раз расскажи сам, что именно произошло. У меня голова плохо работает. Не могу сложить пазл правильно.

– Ну слушай, счастливец…

Садовский говорил минут пятнадцать. Много для объяснения и ничтожно мало для понимания. А времени у меня, как и у всех, катастрофически не хватает. Как будто едешь на авто в гололед по шоссе, а управляемый занос вдруг резко становится неуправляемым. Что впереди? Кювет, авария, гибель? Или все же спасение, достигнутое профессионализмом водителя? Будущее покажет, а вот настоящее сделалось слишком непредсказуемым. Удержать бы руль мне и остальным, не сорваться с маршрута в пропасть.

* * *

Не любил математику в школе, но нынешнее положение вещей сильно напоминает жуткую по своей сложности задачу. Условие: к существующему коллективу проекта «Форточка» в количестве н-цать человек прибавилось три вируса-квартируса. Впоследствии вместе с двумя вирусами-квартирусами были исключены н-цать «форточников» и еще н-цать различных человек. Вопрос: что за третья сила произвела вычет?

Нет у меня пока решения, хотя теперь я и знаю некоторые его алгоритмы. Начать следует с таинственной гибели Бакунина. Не Кирилла, нет. Алексея. Студента нашли мертвым в одиночке – кто-то проткнул ему сердце, и отнюдь не ножом или штыком, а, судя по оценке специалистов, боевой шпагой. Еще деталь: на груди убитого шпагой была вырезана надпись на немецком «1917. Man darf nicht die Zeit tauschen»[86]. Как убийца (немец?) проник в камеру, обойдя охрану и прочие препятствия, остается неясным до сих пор. Только если материализовался в воздухе – других вариантов нет.

Со смертью Бакунина-первого начался тот самый неуправляемый занос, о котором я думал прямо сейчас. И Садовский настойчиво утверждает, что, согласно проверенным и стократно перепроверенным расчетам ученых «Форточки», БОЛЬШЕ В НЫНЕШНЕМ МИРЕ ИНОВРЕМЯН, КРОМЕ КАК УЖЕ ВЫЯВЛЕННЫХ, НЕТ И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. Но факты говорят об обратном. Неизвестный убийца (или все же убийцы?) не остановился на достигнутом и устроил настоящую охоту на знаменитостей.

«Черная декада» – так окрестили газетчики эти десять дней, буквально перевернувшие все вверх дном. Один за другим за каких-то двое суток от карающей шпаги погибли министры Маклаков, Щегловитов, Сухомлинов, а после настала пора испытаний для всей монархической России. Во время своей очередной поездки на фронт царь посетил недавно взятый Перемышль. Побывал в церкви, а затем поехал в дом бывшего коменданта крепости генерала Кусманека, чтобы отдохнуть в специально приготовленной комнате. Там его и нашли мертвым со следами все той же шпажной экзекуции.

Дальше – больше. Весть о трагической гибели императора всколыхнула всю страну. Свое слово немедленно сказали октябристы в «Голосе Москвы»[87], напечатав статью «Немцы бьют в самое сердце». А тут еще на Охтинском заводе взрывчатых веществ произошла катастрофа. По официальным данным, ничего страшного не случилось – пострадала невзрачная мастерская и крыши близлежащих зданий, жертв нет, легкораненых мало. На самом деле половина завода была буквально стерта с лица земли за несколько мгновений. Среди населения зазвучали слова «диверсия!», «предательство!», «четыре сотни рабочих погибло!», а гучковский газетный рупор не умолкал ни на мгновение и трубил, трубил, трубил. Подключились спекулянты, и рвануло. По стране прокатилась очередная мощная волна всероссийской борьбы с внутренним немецким врагом. Питер, Нижний Новгород, Самара, Екатеринбург, Омск, Иркутск, Владивосток. Но всех переплюнула Москва. Там обезумевшая толпа погромщиков требовала повесить германского шпиона Гришку Распутина, а теперь уже вдовствующую императрицу отправить в монастырь. С Распутиным москвичи разделались сами. Он, себе на беду, оказался в тот день в первопрестольной, где его вытащили из «Яра» и, избив, вздернули на ближайшем фонарном столбе. С Александрой Федоровной вышло все менее кроваво. После гибели мужа она сошла с ума. А может, симулирует, политические комбинации выстраивает? Как бы то ни было, итогом большого «семейного совета» дома Романовых стало решение удалить императрицу подальше, а регентом при малолетнем царевиче Алексее назначить Михаила Александровича. Этот «царь» оказался куда мягче и покладистее брата – одни сплошные уступки и желание угодить всем и всюду. Даже командованию на Северо-Западном и Юго-Западном фронтах, где установилось зловещее затишье перед бурей. Немцы и австрийцы явно готовятся к большому наступлению, а пока что ушли в глухую оборону, проворачивая невиданные вещи на западном направлении. Там все пришло в движение. После неудачного химического дебюта под Болимовом[88] немцы затеяли прорыв под Ипром. И начинался он тоже двадцать второго апреля по вполне знакомому мне сценарию: германские войска попытались прорвать фронт на стыке второй английской армии и двадцатого французского корпуса, выпустив туда почти двести тонн хлора из ста пятидесяти газобаллонных батарей. Все так? Так, да не так. По свидетельству очевидцев, желто-зеленое облако двинулось на англо-французские позиции, а следом за ним наступала вражеская пехота, защищаясь от химии отнюдь не примитивными марлевыми повязками, а полноценными противогазами. Но это ладно. Может, германские ученые и в самом деле сообразили раньше срока, как улучшить химзащиту. У нас вон тоже благодаря стараниям «Отряда-М» детище Зелинского – Кумманта – Авалова с питерского завода резиновых изделий «Треугольник» уже поступило в армию, так что к химическим сюрпризам мы готовы, противогазы есть. Но что делать с еще одной футуристической неожиданностью – вместе с хлором и пехотой немцы двинули… танки. Да, да! Пока что неуклюжие, массивные, вооруженные лишь пулеметами, но все же танки! Не знаю, каким образом, но немцы на полтора года опередили англичан[89], сначала отравив, а затем посеяв танковый ужас в их рядах. И не в одном только Ипре, а по всему фронту. В итоге – наши хваленые союзнички по Антанте бегут, оставляя позиции, нейтральная Италия, несмотря на Лондонский пакт, похоже, решила остаться нейтральной, а дружественная Германии Болгария с высокой долей вероятности вступит в бой раньше времени[90].

А что же природа? Помнится, после исторического хулиганства Бакунина-первого ответила человечеству катаклизмами. Что на сей раз? Жахнула аномалией в самый ответственный момент Дарданельской авантюры[91]. Только англичане с французами свой десант на Галлиполийский полуостров высаживать начали, как тот загадочно сгинул вместе с турецкими частями, попав в неизвестный сизый туман и буквально растворившись в воздухе. Наверняка все случившееся из той же самой оперы, что и норфолкское исчезновение[92], но по масштабам куда более серьезное.

У нас на Кавказском фронте, слава богу, обошлось без исчезновений. У нас победы – русские войска совместно с армянскими добровольцами отогнали турок от Вана. Я даже мельком видел большое интервью сдавшегося в плен неугомонного Мендеса, после всех увиденных турецких зверств резко разочаровавшегося в выбранной стороне и готового воевать за нас на любом фронте и в любом качестве[93].

И все это за каких-то десять дней. У меня слов нет, но есть слова у Садовского.

– Что скажешь, Миша?

– Что я могу сказать? Есть «форточники», есть вирусы-квартирусы, а есть еще кто-то из будущего. И мне не нравятся его затеи.

– Не тебе одному. Но мы найдем виновного или виновных. Будь уверен.

– Это обнадеживает… Что мне дальше делать?

– Решим, а пока отдыхай, силы восстанавливай…

Решат они. Уже однажды их решение стоило мне друзей, как и я, попавших в силезскую западню. И тут обязательно есть какие-то переплетения. Падение «Святогора», удачи отряда Докучаева, ночная атака берсерков. Я убежден, что все это напрямую связано с «черной декадой» и тем, кто ее замутил. Кто он? Еще один гость из будущего или кто-то другой, настолько могущественный, что даже всесильные спецы из «Отряда-М» не то что поймать, а банально идентифицировать его не могут. Неуловимый Джо какой-то…

Вся надежда на время, уж оно-то наверняка способно сорвать любые маски.

Глава 8

Да-да-да… Дорога, дорога, ты знаешь так много

о жизни моей непростой.

Дорога, дорога, осталось немного,

я скоро приеду домой.

Дорога, дорога, ты знаешь так много

о жизни такой непростой.

Дорога, дорога, осталось немного,

мы скоро вернемся домой!

Домой. Домой! Домой…[94]

– Что поешь, Миша?

– Так. Услышал однажды.

Пытаясь хоть как-то скоротать время в пыльной поездке от Варшавы до крепости Ивангород на автомобиле, я вспоминал песни будущего. Рядом со мной едет Орлов, все так же не посвященный в великую тайну иновремян, но оставленный в «Отряде-М», так сказать, «на испытательный срок». Шпионов ловить будет. А вот моя роль в этой поездке не вполне понятна. Скорее всего, решило меня начальство в воспитательных целях выслать из Варшавы (подальше от гнетущих воспоминаний), зачем-то прилепив напоследок чин подпоручика. Нечего сказать, хорош подпоручик – четырнадцать всего, а право имеет взрослыми солдатами командовать. Курьезная ситуация. Видел бы меня Докучаев…

Прочь! Гоню мысли прочь, стараясь унять боль недавней потери…

Не получается унять. Где же ты теперь, Александр Васильевич, и где остальные? В том, что гибель тела не означает гибель души и сознания, я давно уже убедился, но все равно не могу успокоиться, примириться со случившимся. Не помогает даже происходящее вокруг брожение в обществе, сильно напоминающее предреволюционное. Много слышу про окончание войны, про мир, новую жизнь с новыми законами и вольностями. И хотя антинемецкая истерия несколько спала, сдается мне, что она была всего лишь репетицией перед чем-то большим. И теперь благодаря неизвестному пока убийце со шпагой революция может наступить значительно раньше положенного срока. Садовский уверяет, что все для ее «отмены» уже энергично делается, но вера в успех тает с каждым днем, как и положение на фронте. Окончательно разбить англо-французов немцы так и не смогли. Танки встали, хлор отнесло назад ветром, а союзники подтянули резервы и путем нескольких контратак все же стабилизировали фронт. Что дальше? Не добившись успеха на западе, германская военная машина неминуемо повернет на восток, где про дефицит боеприпасов не говорит теперь только ленивый. Означает ли это, что, как и в «оригинальной» истории, нынешний главковерх Николай Николаевич будет негодовать, когда вместо поездов со снарядами ему начнут присылать поезда с батюшками, бреши в обороне заткнутся солдатскими жизнями, а Варшаву с Галицией придется оставить? Или теперь, когда столько всего поменялось безвозвратно, кампания тысяча девятьсот пятнадцатого года завершится с иными итогами? Ответов опять же нет, а моделировать варианты дальнейшего развития событий можно бесконечно долго…

– Миша… Миша…

– Что такое? – встрепенулся я, когда неуклюжий автомобиль остановился возле какого-то вокзала.

– Приехали. Выгружайся.

Выгружаюсь. Что еще остается?..

* * *

Закончив возню со своим нехитрым скарбом, мы с Орловым оказались в местной комендатуре, где нам пришлось долго ждать – комендант крепости генерал-майор Алексей Владимирович Шварц пока отсутствует, а посетителей к нему и без нас хватает с избытком. Рядом, ожесточенно и не особенно стесняясь окружающих, спорят два старых генерала, напоминающих самовары – так и исторгают из себя пар негодования. И пар этот настолько густой и плотный, что кое-кому и задохнуться можно от него.

– …Допустим, Льеж слаб и быстро сдался, но мне совершенно непонятно, почему австрийцы оставили Львов. Его можно было бы хоть минимально, но оборонять, а в итоге мы получили множество слухов. Я даже слышал, что тамошний корпусный командир удирал так поспешно, что забыл свой мундир с орденами, а офицеры штаба не успели захватить чемоданы. Но это так – мелочь. Перемышль обошелся гораздо дороже, а у нас самих с крепостями все не так обнадеживающе, к сожалению.

– Что же не так с нашими крепостями? Стоят себе, как и стояли.

– В том-то и дело, что стоят, как и стояли! Куропаткин энергично преобразовывал и улучшал, а Ридегер и Сухомлинов столь же энергично портили! О чем они там думали?! Нет, Новогеоргиевск не тронули и даже усилили, но что с остальными?! Варшавские казематы взорваны, Ковно жиденько укрепили бетоном лишь на версту с небольшим от центральной ограды, Гродно хоть заново строй! Вот что мы имеем!.. К тому же крепостная артиллерия! Вы же знаете, какова она у нас?

– Прекрасно знаю! Мы своей кровью и жизнями расплачиваемся за чужие ошибки! Что могут поделать наши три дюйма супротив германских «чемоданов»?! И главное, отчего так?!

– Лишь оттого, что при нашем Генштабе имеется, к несчастью для всей русской артиллерии, казенное учреждение под названием Главное артиллерийское управление, где верховодит августейший инспектор Сергей Михайлович, специалист по части балетных плясуний и полнейший профан по части артиллерии! Сей господин уже не первый год вместе со своей зазнобушкой Кшесинской пляшет под дудку господ оружейников из Шнейдер-Крезо! В результате мы остаемся без надежных крупповских пушек, зато Малечка стремительно богатеет и строит дворцы[95]! Это позор, позор! Если так будет продолжаться и дальше, то не лучше ли прикатить из Москвы тамошний дробовик[96] и стрелять из него по наступающим германским и австрийским цепям?..

Не лучше. Бороться с неисправностями нужно, господа военные, вот тогда будет толк. Сколько уже раз умнейшие люди России приходили к этому простому выводу – не счесть. И сколько же раз бардак и казнокрадство, помноженные на чрезмерно консервативное мышление, дорого обходились и самой России, и ее армии. В штабах и министерствах упорно не хотели понимать, что назрела пора перемен, а когда наконец-то понимали, то было уже слишком поздно. Вот и теперь, на очередном переломе эпох, срочно требовались большие свершения, ведущие за собой череду малых. Что-то нужно сохранить, что-то улучшить, а от чего-то следует безжалостно избавиться. Для какой надобности, спрашивается, офицеру всюду таскать с собой саблю или шашку? На парадах и смотрах, пожалуйста, носите, но в остальное время зачем?..

Или титулование. Ваше превосходительство – длинно, ваше высокопревосходительство – невыносимо длинно и отнимает уйму времени. Господин генерал – вполне достаточно и не принижает офицерского достоинства…

Понимают ли все эти истины более молодые вояки, тоже энергично рассуждающие на злобу дня? Похоже, что нет. Говорят о своем наболевшем.

– Что это вы столь старательно начищаете?

– Мою металлическую кирасу-панцирь. Недавно выписал для личной безопасности.

– Панцирь, я так полагаю, французский?

– Да.

– Советую вам поскорее его выкинуть. Для защиты никуда не годится, в чем наше военное ведомство уже имело возможность однажды убедиться[97]. А вот панцирь полковника Чемерзина, напротив, весьма хорошо себя зарекомендовал. Весит самое большее восемь фунтов, под одеждой незаметен, закрывает сердце, легкие, живот, спину, не пробиваем трехлинейной пулей. Ох, как жаль, что на японскую войну сие бронированное чудо слишком поздно попало. Очень жаль…

А вообще нет ничего надежнее крепостного стрелкового щита. Профессор Голенков постарался на славу, когда создавал его. И удобнее, и куда лучше, чем британские подарки, переданные в свое время японцам[98]. Но знали бы вы, какие нам хлопоты эти подарки доставляли тогда…

Отлично знаю. А главные хлопоты исходили и продолжают исходить все от той же «англичанки». Всегда гадила и теперь тоже постаралась: втянула нас в войну, чтоб затем ценой русской крови сокрушить Германию, вздумавшую отнять у Альбиона лавры лидирующей морской державы и заодно колонии урезать. Хотя теперь насчет «сокрушить» все сделалось неопределенным и крайне зыбким. О трудностях говорил и Шварц, которого мы наконец-то дождались. Комендант выглядел уставшим и каким-то расстроенным. Оно и понятно, когда штаб фронта в приказах крепость уже величает не иначе как «Ивангородским укреплением» и готов сдать ее без боя, едва немец с австрийцем попрет. А тут мало того, что со снарядами туго, так еще и разного рода опасные говоруны приезжают. Не Троцкий с Лениным, а кое-кто, сделавшийся куда более вредоносным после смерти царя, гибели Распутина и сумасшествия императрицы. И смотреть на этих говорунов народу набирается предостаточно.

Глава 9

Великая радость постигла всех тех, кто обожает раскачивать лодку российской государственности. В Ивангород пожаловал особоуполномоченный Красного Креста господин Гучков собственной персоной. И не один, а вместе с Пуришкевичем на его санитарном поезде[99]. Видно, сговорились политики объединиться и на пару проделать грандиозное турне по фронтам с агитацией, раз уж новый царь оказался слабее старого и не особенно следит за тем, что кое-кто из ультраправых (а заодно и из ультралевых) поднял голову и не стесняется уже ничего. Нет, Пуришкевич вел себя относительно сдержанно, а вот Гучков, ныне сменивший штатское одеяние на военный френч, кажется, и в новом своем качестве предпочитал себе не изменять.

– По проторенной дороге пошел Александр Иванович, – ворчал кое-кто в толпе. – А ведь я его еще по Японской кампании помню. Сей любитель сильных ощущений из мукденского госпиталя буквально не вылезал, был там денно и нощно, пока в плен не угодил[100]. Поседел он, конечно, с той поры, постарел, но вот слышу я от него все то же, что и раньше. Никакой новизны…

Насчет новизны спорить не берусь, но вот в том, что Гучков, как это с ним бывало еще по думской привычке, уже успел «разогнаться», постепенно усилив свой голос и перейдя от тихих речей к громким возгласам, очень даже вижу.

Однако вскоре он немного сбавил напор, но лишь для того, чтобы оттеснить тему скорейшей и неминуемой победы на задний план и плавно перейти к наболевшему, но уже несколько устаревшему «распутинскому вопросу»[101]:

– …Ведь всем хорошо известно, какую тяжелую драму переживала Россия и кто стоял в центре этой драмы! Конечно, сегодня он уже не сможет вредить, но проходимец не одинок: в стране продолжает действовать могучая немецкая банда, и это тогда, когда мы ведем войну с Германией за будущее всего мира!..

Нападки на Распутина длились недолго. Договорив положенное, Гучков взял передышку, уступив место Пуришкевичу. Тот завел свою шарманку:

– …В настоящее время, да будет вам ведомо, подымать национальные вопросы – это значит создавать в России революцию, по окончании войны будем говорить. Но, господа, я не хочу останавливаться на министерской чехарде, а лишь хочу рассказать о деятельности лиц, которые в минуту скорби своего отечества позволяют себе прибегать к личным выгодам. В России есть генералы от инфантерии, доблестно сражающиеся на фронте, генералы от артиллерии, георгиевские кавалеры, но у нас есть еще в тылу один генерал…

– Хитрая душа, – заключил Орлов. – Да и дружок его не лучше. Не зря в свое время попал в немилость к покойному государю[102]…

Согласиться с поручиком или нет, я не успел. Мое внимание привлек стоящий неподалеку молодой офицер. Внешне ну вылитый Эдриан Пол, но только с усиками и блондин. Стоит себе, слушает, а после… немыслимым образом взмывает в воздух, чтобы оказаться на импровизированной трибуне перед Пуришкевичем со шпагой в руке. Молниеносный выпад, и черносотенец мешком падает вниз с пробитым сердцем, а новоявленный Дункан Маклауд тут же пронзает спину убегающего Гучкова! Еще один труп летит во взбудораженную толпу. Вот, значит, как наш неизвестный времянарушитель выглядит. Теперь понятно, почему меня сюда отправили. Еще один вирус-квартирус образовался, раз начальство решило воспользоваться «правилом магнита». Только кто же кого примагнитил в итоге? Я или меня? Какая, к черту, разница, когда подлеца нужно срочно обезвредить…

Обезвредишь такого, как же. По «Маклауду» немедленно начинают стрелять, но тот остается невредим, столь же невероятным, достойным Джона Картера или Морфиуса, прыжком перемахнув на крышу близлежащего вагона. Э, нет, попрыгун, ты не бессмертный, а в конце останется только один. Так решил Орлов, уже разогнавший ярь и буквально пробивший себе путь вперед с шашкой в руке. Прыжок… Еще один… Поручик на крыше. А «Маклауд» ждет. Спокойно, уверенно, абсолютно не обращая внимания на пули, которые как будто не долетают до него. Похоже на силовое поле. Проверим, так ли это. С ножом в руке и ярью внутри я следую за Орловым, который уже начал дуэль с чудо-противником. Хорошо, что хоть вояки местные стрелять перестали, поняв тщетность этого занятия. Вступаю в бой. Сейчас не до рыцарства и прочей совершенно ненужной дребедени из смазливых женских романов.

Отскакиваю с проткнутой правой рукой. Сволочь! Это не «Маклауд», это Нео какой-то. Резкий, как понос. Однако брошенный мной нож отвлекает его, чем немедленно воспользовался Орлов. Переломленная шпага летит в сторону, а острый клинок пронзает живот негодяя. Вот и все…

Или нет?

– …Эквилибриум!! – прохрипел смертельно раненный «Маклауд», а затем выстрелил в Орлова из непонятно как оказавшегося у него в левой руке пистолета…

Все же в конце остался только один. И это я. Вокруг меня суетятся люди, что-то мелькает, слышны голоса, все тело сковано ступором, а уши будто забиты ватой. Эквилибриум. Равновесие, баланс, золотая середина. Это ли хотел сказать убийца со шпагой? Может, действительно все беды от вмешательства? Но ведь не я его начал. Я всего лишь вирус-квартирус, нечаянный попутчик для других, более изворотливых иновременных. И они опять передо мной.

– … Миша!.. Миша!.. – Голос Садовского пробивается сквозь тишину.

– Слышу, не ори…

– Это хорошо, что слышишь. Мы таки достали этого бракодела.

– Орлов погиб.

– Знаю.

– Пуришкевич с Гучковым тоже.

– Это поправимо…

– И гибель ребят поправима?!

Я, сжав кулаки, бросаюсь на Садовского, но сильные руки Валерки Морковина (и он тут) не дают набить ученую морду. Укол шприца, и у меня перед глазами все начинает плыть. Успокоительное вкололи. Это ничего. Дайте только проснуться, а я уж душу отведу… Проснуться дали, но с мордобоем пока облом. Лежу на кровати, прикрученный ремнями.

– Очухался? – Сидя на табурете, Валерка укоризненно смотрел на меня, ожидая порцию отборного мата в адрес себя и всего «Отряда-М». А вот и не дождешься – силы нужно беречь. Ремни пока проверю… Крепкие, зараза, не порвать… Может, тогда психом прикинуться? Начать как заведенный повторять: «Я вице-король Индии. Где мой слон?»[103]. Не поверят. Слишком хорошо меня знают.

– Может, еще успокоительного? – Валерка демонстративно держит в руке шприц. А вот это лишнее. Мотаю головой.

– Ну и правильно. – Валерка убрал шприц. – Зачем беситься попусту, когда дело увенчалось успехом.

И это еще хорошо, что бракодел оказался в единственном экземпляре…

– Ой ли?

– Один он был, один. Сто процентов гарантии. Расчеты не врут. Ты пойми, не бывает великого дела без потерь. Думаешь, мне ребят не жалко. Жалко, и еще как. Но когда миллионы жизней на кону, раздумывать не приходится. Это борьба, и отнюдь не завершенная. Мало вредителя убрать, нужно еще попорченное им исправить. А попортил он много. Знаешь ли ты, что сейчас на фронте? Ну так я расскажу…

Валерка говорил, а я думал. Неужели все? Неужели теперь осталось только справиться с последствиями? Проявить волю, трезвый расчет, примириться с неизбежными потерями, простить чьи-то ошибки? Простить не прощу, но вот попытаться спасти Россию в час тяжких испытаний я обязан. И потому заключаю с «Отрядом-М» временный пакт о ненападении. После будем разбираться, кто виноват, а сейчас первоочередным стоит другой вопрос: «Что делать?» И решать его нужно как можно скорее.

Глава 10

– Нужно срочно накормить лошадей. Если мы и дальше так будем двигаться, то они просто не выдержат.

– Гонят, гонят, не дают минуты отдыха, словно неприятель висит у нас на пятках. Удивительно быстро наше начальство поддается паническому настроению. А посмотрите, как прет наша пехота. Иной раз жизнь проклянешь, когда приходится идти за ней, а ныне ее не догнать.

– Обед в котле переварился, разболтался, люди голодны, лошади не кормлены, измучены, не поены. Это черт знает что такое! Как хотите, а я сворачиваю в сторону и буду кормить лошадей!

– И я тоже. Пусть спешит тот, у кого от страха бог разум отнял…

– …Ездовой, слезай!

– Господа, вы с ума сошли! Вы хотите быть отрезанными неприятелем? Нельзя терять ни минуты, а вы тут располагаетесь как у себя дома! Я приказываю немедленно продолжать движение…

Какой-то взъерошенный и явно напуганный генерал недовольно пробубнил себе под нос еще что-то негодующее, быстро скрылся из виду, а стоящая на лужайке артиллерийская батарея медленно и с великой неохотой начала возвращаться в общую колонну войск, отступающих по горным Карпатам. Двигались усиленным маршем без отдыха, пищи, в жару и в пыли[104].

И повсюду давно уже знакомая мне картина: офицеры ругаются, лошади понуро тянут орудия, ездовые не выпускают из рук нагаек. Бардак, одним словом.

– Что об этом думаешь? – спросил меня ехавший рядом Унгерн.

– Что я думаю? Что армию однажды сгубит вот такая неорганизованность.

– Отставить панические настроения!.. Ну же, мой юный друг. Уныние – тяжкий грех. Нам еще предстоят великие дела. Мы еще пройдем парадным маршем по улицам Будапешта, Вены и Берлина, а там, подобно Олегу Вещему, свой щит на врата Царьграда повесим…

Сегодня барон не в пример себе обычному слишком весел. Так и сыплет шутками и оптимизмом, а подобная перемена, как правило, означает одно – подъесаул чувствует приближение большой драчки. У отрядных казаков-забайкальцев на этот счет тоже примета имеется: «Коль наш барон веселится, то к бою готовься». Что ж, им виднее. Я в особом отряде генерала Добротина, состоящем из пехотной дивизии, артдивизиона и казачьей сотни, числюсь совсем недавно. Да и задница к постоянному сидению в седле все никак не привыкнет, хотя освоить искусство верховой езды я пытался еще в «прошлой» жизни. Есть у нас в городке конный завод старинный, с середины семнадцатого века действующий. Есть недалеко от него манеж, где тренируются наездники конно-спортивной секции, в которую однажды решил записаться и я. Причина? В двенадцатом году посчастливилось мне побывать на двухсотлетии Бородинского сражения, а там «уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами». Увидел, вдохновился, решил тоже хотя бы в седле научиться держаться, как реконструкторы-кавалеристы. Терпения для посещения секции у меня хватило ненадолго, но, как взнуздать и оседлать лошадь, я все же узнал. Остальное выучил уже здесь, в Варшаве, от гусара Фрола Ильичева. Тот несколько раз вывозил нас всем курсом на манеж, обучая езде по ускоренной программе: садишься в седло, а лошадь сзади бьют нагайкой. Сколько матюков в эти дни звучало на манеже, не счесть…

Однако учение не прошло даром: необходимый минимум я освоил. Но то была скорее теория, а сейчас суровая практика, начатая аккурат после ивангородской битвы со шпажистом-«Маклаудом». Из «казенного транспорта» мне достался жеребец по кличке Шустрый. Занятное имечко с учетом того, что эту непослушную и своевольную скотину назвать следовало бы Подлюкой. Но я с ним все же справился, потратив немало времени на дрессуру. А раз я теперь кавалерийский офицер, то полагается мне револьвер и шашка. Первый с успехом заменил хорошо знакомый товарищ «Маузер». И о том, где достать к нему патроны, я теперь не беспокоюсь, по причине прямых поставок таковых из Симбирска, где уже налажено соответствующее производство. Шашку все так же таскаю чисто символически. А еще еду, терплю, матерными словами поминаю Садовского и всех «форточников», по чьей вине я очутился на самом южном фланге Юго-Западного фронта, в Карпатах, где после зимне-весеннего бодания с австрийцами застряло немало наших войск. И среди всей этой армейской массы, наверное, только я один в полной мере понимаю, что именно сейчас вокруг происходит и к чему в конечном итоге ведет. И горько мне делается от этих знаний.

* * *

Что я помнил о событиях, ставших началом Великого отступления, случившегося еще в известной мне истории? Припомним…

Еще до падения Перемышля начальники штабов германской и австрийской армий Фалькенгайн и Конрад в режиме строжайшей секретности разработали план наступления на Юго-Западный фронт. Чего-то глобального перед своими армиями не ставили. Первоначально планировали отбить лишь Западную Галицию: прорвать фронт у местечка Горлице и вынудить нас отступить от Карпат за реку Сан, дабы устранить возможность выйти на венгерские равнины и двигаться на Будапешт. И готовились к операции австро-германцы основательно. Гнали эшелоны на восток окружными путями, вели авиаразведку, германских офицеров в австрийскую форму переодевали, чтобы те на переднем крае основательно разузнали о нашей обороне. И артиллерию подтягивали. Много, очень много артиллерии, в том числе и тяжелую, вместе с новомодными тогда минометами. Про снаряды молчу, их больше миллиона подвезли. И все это для ударной группировки Макензена, которой противостояла наша третья армия Радко-Дмитриева, где почти не осталось боеприпасов. Командующий установил лимит: по десять выстрелов в день на батарею, тяжелых – один-два на орудие, пехоте – по двадцать пять патронов на винтовку. Вот такая чудовищная диспропорция перед сражением, а вот и само сражение, вошедшее в историю как Горлицкий прорыв. Началось с мощнейшей артподготовки длиной в тринадцать часов. Причем проходила она в несколько режимов. Вечером – непрерывный огонь, ночью – огонь периодический, с паузами для саперов, режущих проволоку. Утром шквальный огонь на поражение, но и он вскоре смолк, чтобы по нашим окопам с короткой дистанции начали навесно бить минометы. Потом опять пушки работали фланкирующим огнем, наскоком, вдоль позиций, переключив обстрел в глубину. Наконец, в атаку пошла пехота, успевшая выдвинуться вперед почти на километр…

И это только первый день наступления. Армия Дмитриева продержалась пять суток, но не устояла и была отброшена за речку Вислок. Командующий фронтом старый Иванов воспринял прорыв всего лишь как мелочь, поэтому приказал контратаковать, немедленно восстановив положение. Попытался подтянуть резервы, но было поздно. Несмотря на отдельные успехи, вскоре начался хаос, только усугубляемый нашим извечным кое-какством. Прорыв ширился, угрожая охватом уже четвертой и восьмой армиям. Тут еще медвежью услугу оказал командарм одиннадцатой Щербачев, двинув войска на карпатские перевалы. Ну а третья армия закончила отход к Сану, потеряв сто сорок тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. Остальные войска отступили к Перемышлю – его вскоре пришлось оставить, как впоследствии и Галицию с Польшей.

Нечто похожее происходило и теперь. Вот только мне совершенно непонятно, почему молчат наши всезнайки «форточники», ведь даже дураку ясно, что Иванова нужно убирать с должности главкоюза!.. Стоп! Не путай, Михаил Иванович. Не путай. Какой такой Иванов? После киллерской выходки Алексея Бакунина фронтом давно командует Брусилов. Тогда почему он допускает ошибки? Неужели и тут «форточники» ничего не предприняли, а лишь поспособствовали скорому переводу генерала на новую должность? И поспособствовали ли?

«Секретную информацию обычным подпоручикам знать не полагается, – размышлял я, стараясь утихомирить в очередной раз закипающий во мне гнев. Вот в войне победим, тогда и начнем разбираться, кто, кому и что должен сообщать…»

Меж тем наш отряд сопровождения выехал на большую дорогу, моментально попав в очередной поток отступления, где все несется сплошной массой, в несколько рядов, толчками, сцепившись колесами и постоянно сталкиваясь. Мы отступаем, вечер наступает, но не исчезает царящая вокруг каша из криков, ругани, ссор. О-па! А вот и один из нынешних байкеров права качать вздумал.

– Дорогу! Дорогу… вашу мать!! – орал молодчик в кожаном шлеме и очках, сидя на мотоцикле «Индиан», более похожем на что-то среднее между велосипедом и мопедом. Это тебе не «Ямаха», под триста км гнать способная, и даже не «Ява», взятая на халяву. Из здешних агрегатов и полсотни, должно быть, выжать не выйдет.

И все же несмотря на эти неутешительные тех-характеристики дореволюционный байкер смог отвоевать себе трассу, заслужив в спину немало проклятий.

Мы тоже двигаемся, но уже в ночи. И опять знакомые мне еще по двадцатому корпусу картины. Многие, пользуясь вынужденными остановками, моментально засыпают в пыли, у колес орудий, в седлах. Уткнувшись головами в седла лошадей, уже дремлют ездовые. Минута-другая сна, и снова все вскакивают, чтобы продолжить движение. Мне же спать не хочется, как и барону, нашедшему более разговорчивого собеседника, чтобы пудрить ему мозги, вещая про своих монгольских волшебников, способных не только сидя в позе двойного лотоса пребывать в нирване и читать мантры во славу Будды. Там такой мистический винегрет, что и сам Бодхитхарма[105] не разберется…

Ну вот опять про Джа-ламу[106] восточную сказку начал:

– …Это удивительный человек. Как истинный служитель Будды, он не пьет, к тому же не курит и сурово наказывает тех, кто нарушает эти запреты, лупит провинившихся плеткой так, что крики слышны по всему Кобдо. А знаете, как он освятил свое боевое знамя-сульдэ из золотистой парчи?.. По старинному монгольскому обычаю приказал зарубить у подножия дерева пленного китайского солдата и использовать его пролитую кровь в качестве святой воды.

– Вас послушать, так этот лама скорее походит на жесткого Чингисхана, а не на смиренного монаха.

– Что поделать, но таким его сделала сама жизнь и многолетние странствия. Он исходил вдоль и поперек всю Центральную Азию, жил в Тибете, много лет провел в монастыре Дре-Пунья в Лхасе, добирался до Индии, служил у пекинского чиновника, составляя календари. И всюду он впитывал тайные знания, благодаря которым внушил страх и почтение монголам. Те его боятся, считают воплощением Амурсана[107], верят, что князю покровительствуют злые духи степей – мангасы, но я-то знаю, в чем тут дело. Князь сам открыл мне свою тайну. У него есть древний амулет, наделяющий его владельца невероятными возможностями.

– Любопытно. И каковы же они, позвольте полюбопытствовать?

– О, с помощью амулета можно сделать очень многое! Но амулет выбирает лишь самых достойных, среди которых, как вы сами понимаете, оказался однажды и князь. Знаете ли вы, как был взят штурмом Кобдо? С помощью магии. Ходили слухи, что перед штурмом крепости Джа-лама внушил своим воинам – церикам видения о прекрасном будущем Монголии, свободной от китайского ига. Церики узрели шатер, наполненный небесным светом, а в нем вокруг алтаря с фигурами Будды и жертвенными свечами на шелковых подушках восседали герои, которым еще только предстояло пасть во время штурма. Они ели дымящееся мясо из драгоценных блюд, пили вино, курили золоченые трубки и чинно беседовали… Но все это лишь слухи и болтовня, а вот возможность управлять с помощью магии желаниями других – реальность…

Господи, за что? За что ты позволил «форточникам» свершить очередное самоуправство, отправив меня к этому новоявленному гуру с интереснейшей биографией, но бредовыми идеями? Мало ли повсюду ходит других людей, жаждущих знаний о сокровенных тайнах мира? Почему такая радость свалилась именно на мою голову?

«По кочану, Миша, – ответил я сам себе. – Терпи. Не впервой же».

Буду терпеть, авось вознаградится однажды мое терпение.

Глава 11

«А вот и командир отряда – твой непосредственный начальник…» – с этих слов Садовского и началось мое знакомство с родовитым эстляндским (балтийским) бароном, а ныне подъесаулом первого Нерченского полка Забайкальского казачьего войска Романом Унгерном фон Штенбергом. Да, да, это тот самый «бешеный барон», дружок атамана Семенова и будущий представитель Белого движения, а заодно монгольский князь цин-ван, муж маньчжурской принцессы, лютый диктатор Халхи, вздумавший возродить ни много ни мало империю Чингисхана от Тихого океана до Каспия и свергнуть большевистский режим. Но это все будет после революции, с началом Гражданской, когда Россия погрузится в смуту, а ныне барон успешно воюет за пока еще Российскую империю, налеты делает со своими казаками на вражеские позиции…

Нет, я не спорю. Знакомство интересное. Очень уж колоритным оказался этот человек, уверяющий всех в том, что ведет свой род от самого «Бича Божьего» Аттилы Гуннского, приводившего много столетий назад в трепет обе Римские империи. И это еще что. Следом за Аттилой сквозь века тянулся пестрый хвост из восемнадцати поколений рыцарей и пиратов, разбойников и алхимиков, путешественников и затворников. Может быть, именно столь значимая родословная не удерживала барона в родном Ревеле, а неустанно тянула вперед, к славе и подвигам, вопреки всему. И даже воля родителей, определивших учиться упрямца в Морской корпус на мичмана, в расчет не шла. Обучение барон не закончил, решив однажды, как и многие его соратники, пойти вольнопером на Японскую войну. Повоевать там ему удалось самую малость – долго ехал по Транссибу, мотался с документами по штабам, наконец, попал к сибирским стрелкам, отличился под Мукденом, заработал солдатского «Георгия». После очутился под Сыпенгаем на охране дорог, где с необычайной лютостью гонял и таежных разбойников хунхузов, и кавказцев-снабженцев купца Громова, не изменивших даже в Маньчжурии своей привычке таскать скот отовсюду не спрашивая. А дальше снова мир и снова метания. В Морской корпус барон не вернулся, а пошел учиться на пехотного офицера, став «павлоном». Впечатленный еще с войны забайкальскими казаками он выбрал службу в их рядах и поехал в Даурию. Там же заработал сабельный шрам на лбу после дуэли с сослуживцем, пьянствовал, буянил, был осужден офицерским судом, выиграл дикое пари, в одиночку добравшись по тайге до Благовещенска, побывал в казачьей пулеметной команде, сек революционеров в Якутии, а после буквально «заболел» Востоком. Притом «заболел» настолько основательно, что с головой бросился в очередную авантюру, занесшую его в загадочные степи монгольской Халхи. Бродяга добрался до Кобдо, где встретился с Джа-ламой, а уж тот, согласно опять же рассказам самого барона, прямо сейчас продолжающего пудрить мозги случайному ночному собеседнику, посвятил гостя в тайны мира, сокрытые от глаз непосвященных:

– …Его слова. Я до сих пор их помню. «Думаешь, под твоими ногами лишь степь и ничего более? – говорил он мне. – Эти земли скрывают великую тайну. Уже шесть тысячелетий минуло с той поры, как один святой с целым племенем исчез в этих недрах, чтобы уже никогда не показываться простым смертным. Многие посвященные с тех пор посетили его царство: Сакьямуни, Ундур-гэгэн, Папса, хан Бабур. И только они знали, где лежит это царство, чей владыка – царь вселенной. Он знает все силы мира и может читать в душах людей и в огромной книге их судеб. Неведомо управляет он из своей обители человечеством, живущим на поверхности. Веришь ли ты в это?»

«Верю!» – отвечал я ему.

«Зря, – усмехался он. – Слова подобны туману, а правда холодна, словно лед. Но я вижу, что ты достоин узнать правду. Владыка мира не один. Их множество, и живут они там, куда никому не добраться. Можно испытать на себе их гнев, а можно и милость. Вот смотри – это один из их даров, в котором есть сила и могущество…»

Ох и сказочник. Но поначалу слушаешь эти сказки, затаив дыхание. Золоченый амулет, чудеса в степи среди тамошнего народа, чей суровый повелитель когда-то держал в страхе целую вселенную. Славное прошлое миновало, но, по мнению барона, монголы еще покажут свою былую мощь, которая, как думают многие несведущие, давно канула в Лету. Европейцы глупы, европейцы все видят на поверхности, европейцы заходят в монгольскую кибитку, не наблюдают там огня и наивно полагают, что тот потух навсегда. Но стоит только хозяйке, взявшись за щипцы, сделать пару движений, как уже из-под золы появляется серый комок. Хозяйка насыпает на комок зеленоватый порошок конского помета, подует, и огонь вспыхивает. А если подбросить на очаг несколько кусков аргала[108], то перед удивленным взором путника заиграет ровное яркое пламя, ласкающее дно пиалы с закипающим чаем.

И барон был готов следовать за этим пламенем, отринул от себя европейский дух, стал кочевником-азиатом, способным до хрипоты, до драки, до дуэли отстаивать свою веру даже здесь, на всеевропейской войне, ведомой западной, уже пришедшей в упадок цивилизацией.

– …Запад сгнил! – Унгерн словно безумный пытался убедить собеседника. – Примерно к исходу четырнадцатого века он достиг высшей точки своего расцвета, после чего началось медленное, но неуклонное угасание! Европейская культура пошла по вредному пути, перестала служить для счастья человечества и из величины подсобной сделалась самодовлеющей! В прежние эпохи, когда не было умопомрачительной техники и чрезвычайного усугубления некоторых сторон познания, люди были более счастливыми! Нынешние европейские буржуа эгоистичны, под их властью западные нации быстро движутся к закату, утягивая за собой и Россию! Этого допустить нельзя!

– Любопытная теория. И что же вы предлагаете для спасения России? Идти другим путем?

– Именно! Сейчас единственная сила, способная повернуть вспять колесо истории, – кочевники азиатских степей, и прежде всего монголы!

– Монголы? Вы, верно, шутите. Японцы еще куда ни шло, но монголы. У них и армии, должно быть, нет.

– Это дело времени, уверяю вас! Ныне пусть и по-своему, в иных формах, монголы находятся на той развилке общего для всех народов исторического пути, откуда Запад когда-то свернул к своей гибели! Монголам же и вообще всей желтой расе предопределена великая задача – огнем и мечом стереть с лица земли разложившуюся европейскую цивилизацию от Тихого океана до португальских берегов, чтобы затем, стоя на обломках старого мира, воссоздать прежнюю культуру по образу и подобию собственной!..

И так далее, и тому подобное. Азиатский фашизм какой-то получается. Бред, конечно, но барон в это верит, продолжая совмещать, казалось бы, несовместимое: мечты о создании новой империи чингизидов и защиту империи старой – Российской.

На нынешнюю войну Унгерн пошел добровольцем, сразу же окунувшись в привычную для себя атмосферу и воюя непривычными методами. Притом понял это не только я, но и все, кому довелось столкнуться с «бешеным бароном».

* * *

Отлично помню, как всего пару дней назад на очередном биваке стал свидетелем безобразной сцены. Барон скандалил с двумя своими прежними «знакомыми», грозился морду набить и тому и другому, а после вскочил на коня и скрылся в ночной тьме, подкинув очередную тему для разговоров.

– Помилуйте, но барон не офицер в общепринятом значении этого слова. Он не только совершенно не знает самых элементарных уставов и основных правил службы, но и правил военного воспитания. Это партизан-любитель, следопыт-охотник, сошедший со страниц романов Майн Рида.

– А его внешний вид и привычки: оборван и грязен, спит среди казаков своей сотни, ест из общего котла и, будучи культурного воспитания, в самой культуре совершенно не нуждается.

– Согласен с вами полностью. К тому же являет собой одно сплошное противоречие: несомненный и острый ум, с одной стороны, а с другой – поразительное отсутствие культуры и узкий до чрезвычайности кругозор. Удивительная застенчивость и даже дикость чередуются в нем с безумным порывом и вспыльчивостью. Расточительность, не знающая пределов, соседствует с полным отсутствием комфорта…

Повозмущались господа офицеры и пошли спать. Хотя правда в их словах есть, и немалая. Это они еще про здоровенную папаху-манчжурку не упомянули. Ее барон носит вместо фуражки даже сейчас, когда кругом жара и пыль. Почему? Сей головной убор, по разумению самого Унгерна, не оттеняет его офицерского «Георгия» и недавно заслуженную «клюкву»[109]. Как эдакого «модника» и вообще человека в наивысшей степени неординарного приметили наши «форточники», я не знаю, но думаю, что с выбором не ошиблись – шороху и жути со своими казаками барон наводить мог где угодно и на кого угодно.

Интересно, в курсе ли Садовский, что барону уже с предстоящей осени полагается в пунинском отряде воевать[110] вроде бы на Северном фронте, а не мотаться по Карпатским горам? Спросить не успел. Но теперь вижу, что Унгерн пока и без этого «правильного» назначения работу свою делает хорошо. В тылах не отсиживался, на ранения внимания не обращал. Мне рассказали, что в самом начале войны, когда его первый раз достала пуля, в госпиталь он не пошел, разорвав на глазах полкового начальства предписание убыть на ближайшую железнодорожную станцию к санитарному поезду. Где именно до этого Унгерн воевал? В известной мне истории его боевой путь на фронтах Великой войны детально не знаю, а в нынешней, если верить самому барону, где он только не отличился. И в Восточной Пруссии с германцами сражался, и в Галиции австрияков рубил, и в осаде Пермышля поучаствовал. Весь минувший месяц тут в Карпатах воюет, изобретя для местных условий новую тактику: казачков своих периодически заставлял спешиться, превратив их в эдакую казачью пехоту, способную в ночном бою пробиться на горную вершину и, закрепившись на ней, превращать ее в маленькую крепость. Кавалерии же, по его мнению, в поросших листвяником горах Карпатских действовать затруднительно – дороги не позволяют, одну фуру тянут две упряжи, провиант приходится на руках таскать, лошади ноги сбивают…

Кстати, о кавалерии. Как с некогда главнейшим родом войск обстояли дела во время Великой войны? Трудновато ей пришлось в век технического прогресса. Тут тебе и аэропланы в воздухе снуют, и первые неуклюжие танки едут, и химией все друг друга травят. Разумеется, продолжала кавалерия увядать. Сейчас ведь все не как сто лет назад, когда густые колонны гусар и кирасир с диким гиком неслись вперед в лихие сабельные атаки, а пушки били по пехоте прямой наводкой, покрывая все поле сражения густым дымом. Это безвозвратно утерянное прошлое. Теперь все иначе. Теперь кавалерия, решившаяся на открытый удар, стала идеальной целью для того же пулемета. Он своим плотным огнем конников косит только так и сотню-другую сабель не считает опасностью[111].

Разведка? Дальняя? А вот фиг вам, господа кавалергарды, а не разведка. Сверху авиация уже работает и сведения надежные приносит, вы же в глубь вражеских позиций соваться не решаетесь.

Что остается кавалеристам? Учиться, учиться и еще раз учиться… Не лезть ошалело вперед целым полком, пытаясь сшибиться с коллегами из вражьего стана в очередной «мясорубке», а работать по флангам и тылам противника, с пехотой правильно взаимодействовать, в ближнем бою преуспевать, добивать деморализованного и бегущего врага…

Э-э-э-х. Что тут говорить, когда из всего высшего командного состава кавалерийский был и остается самым консервативным – не хотят генералы учиться новому, и все тут. Готовились по старинке воевать.

У Унгерна с его тактикой дело обстоит иначе. Жаль только, что теперь вся эта метода «горной войны» катится в тартарары вместе с отступающими колоннами. Но барон и тут себе не изменяет. Дорассказав «монгольскую сказку» и не дожидаясь ближайшего привала, вздумал ночную разведку провести. И меня тоже тащит, предварительно решив устроить небольшое совещание. Не знаю почему, но к моему мнению, несмотря на разницу в чинах, барон прислушивается. Может, чувствует, что в теле юного Мишки Власова скрывается старший по возрасту человек? Кто знает.

Но даже если это и так, то от своей придумки барон не откажется. Убеждает.

– А если найдем что-нибудь?

– Ничего мы не найдем, Роман Федорович, кроме неприятностей, а вот от своих очень даже оторвемся.

– Так это даже лучше. Раз враг наступает, то мы его пропустим, а затем по тылам бить будем. В этом, кстати, и состоит наша первоочередная задача…

Я тоже не сдаюсь, переубеждаю и выигрываю. Разведка отменяется. Двигаемся дальше, как и вся армия, спешно покидающая Карпаты. Казаки недовольно ворчат, но затем затихают – раз атаман решил, значит, так тому и быть.

Глава 12

Кто такие казаки? В «прежней» еще жизни я не раз видел их по телевизору. В форме все, с шашками, песни поют, джигитовку и рубку лозы показывают. А в реальности? Известно, что казачьи полки уникальный вид иррегулярных войск, исторически сложившийся у нас в России. У них и организация, и условия особые, свои. Служат все без исключения, пока здоровье позволяет. И к воинскому укладу приобщаются рано – обучать молодых казачат начинали с двенадцатилетнего возраста и продолжали вплоть до ухода их на службу в армию. А уж когда попадают казаки в повинность[112], то начинается совсем уже веселая жизнь. Обмундирование, опять же, с прочей амуницией только на собственные кровные приобретай. Там одно седло только семьдесят пять рублей стоит, а нужно еще лошадь к нему покупать, так что туго приходится молодому казаку, когда полностью самого себя экипировать надо. Зарабатывай где хочешь, а к сроку чтобы все у тебя было.

Обо всех этих тонкостях я узнал от двух казаков, ставших своего рода визитной карточкой самого отряда. Первый – могучий, крепкий, словно дуб, сорокалетний вахмистр Матвей Анциферов. Силы медвежьей. Вот с кем Гойде потягаться бы. Однако мужик рассудительный, миролюбивый и бережливый, а в прежние довоенные времена зажиточный. Было у него в хозяйстве две пары быков, три лошади, пять коров, хлеба своего на столе всегда хватало. Зато по части суеверий очень уж доверчив. Сам рассказал, что к шнурку у нательного креста пришита у него ладанка с наговором «от меткой пули да от вострой сабли».

А еще любит Матвей всевозможные уставные вещи.

– А что такое, по-твоему, дисциплина? – спросил я его однажды.

– Дисциплина есть душа армии, как не может жить человек без души, так и армия без дисциплины. Казак должон защищать царский трон и край родной, поражать врагов внешних, истреблять внутренних.

– Ну, с внешним врагом понятно, а кто таков враг внутренний?

– Внутренний?.. Так это, значит, жиды, бунтовщики и всякие там прочие студенты, которые супротив царя идут, народ мутят и забастовки устраивают.

Вот такие у Анциферова консервативные политические взгляды.

Полная его противоположность – молодой сотенный трубач Федор Суетин. Среднего роста, темно-русый, с небольшими усиками и зелеными шельмоватыми глазами. Он был, что называется, мастер на все руки, то есть отчаянный пьяница, азартный игрок и первейший в отряде хулиган и плут. Ему ничего не стоило сбегать ночью на привале в ближайший населенный пункт, самым бесцеремонным мародерским способом достать там спиртного и съестного, а после устроить попойку где-нибудь подальше от начальничьих глаз. Если же слух о такой пирушке доходил до Унгерна, то всю вину брал на себя Суетин. За эти поступки любили казаки Федора и при случае не давали его в обиду.

Про картишки Суетин тоже не забывал, но особенно ловко у него выходило играть в бабки. Едва выдавалась в походе свободная минута, как сразу же начиналось:

– Го-о-оль!

– Четыре!

– Голь! Дунька!

– Четыре-е-е!

– Го-о-оль!

– Наша берет!

– Молодец, Федька!

– Забил, черт широкоштанный!

– Да уж мы вас сегодня обдерем как миленьких! Обдирала ваша бабушка нашего дедушку!..

Разумеется, из-за ядовитого Федькиного языка случались и драки. Как и сейчас, когда на долгожданном привале у ближайшего костра заметались человеческие силуэты:

– Давай биться через черту!

– Брось, Силантий, не дури, все равно побью!

– Ага, сперло! Дрейфит ваша фамилия! Сослабило!

– Чт-о-о! Наша дрейфит?! Ну, тогда становись, я т-тебе покажу, как она дрейфит! А ну, братцы, дайте кругу!..

Круг очень быстро перешел в шар. А точнее, ком. Клокочущий, ревущий, шумный. И это еще хорошо, что у казаков с давних времен существует неписаный закон – не употреблять во время драки ножей и какого бы то ни было оружия, а биться на кулаках.

На помощь другу и в целях наведения порядка в дело вступил Анциферов, эдаким ледоколом «Арктика» врубившись в людскую свалку и расшвыривая дерущихся, как котят. Через минуту бой завершился…

Снова тишина, прерванная тихим пением:

Поехал казак на чужби-и-ну дале-еко

На добро-ом ко-оне он своем вороно-ом…

Несколько голосов тут же подхватило:

О-о-он свою родину навеки поки-и-инул,

Ему не верну-у-уться в отеческий дом.

Напрасно казачка его молодая

И утром и вечером вдаль все глядит,

Все ждет, поджидает с далекого края,

Когда же к ней милый казак прилетит…

– А коли будете и дальше так петь, то и к вам прилетит вражеский снаряд, – раздалось недовольное ворчание из стана сидящих неподалеку артиллеристов.

– И пущай, – ответили казаки, – у нас тоже орудие есть.

– Орудие? Как же, видали, видали. Вы хоть стрелять из него могете?

– Могем…

Завязался длительный спор. К нашему отряду и в самом деле была приписана 3-дюймовая горная скорострельная пушка образца 1909 года – это ее официальное название. Но по распоряжению Унгерна от этой артпомощи отряд благоразумно отказался, сдав ее в дивизион на временное хранение. Таскать такую тяжелую дуру по горным дорогам себе накладно. А вот чему внимание подъесаул уделял, так это гранатам. Всех казаков своих снабдил РГ-14 и научил, как их использовать. Есть еще в отряде ящик трофейных германских шарообразных «лимонок». Долго не мог понять, что это такое, пока в голове не всплыли нужные сведения из фотоархивов «Штыка». Сомнений нет – передо мной были «Ручные гранаты Kugelhandgranate 13». Приняты Германией на вооружение еще накануне войны и рассматривались не как элемент вооружения пехоты, а как средство для крепостных сражений. Из-за этого назначения малопригодны как пехотное оружие. Носить этот «шарик» в руке неудобно, поэтому гранатометчики использовали специальное устройство для носки – эдакое кольцо с цепочкой и застежкой наверху. Кроме того, с запалом не все в порядке. Терка тугая, и при горении замедлителя выбрасывается факел пламени, часто обжигая пальцы метателя. Я даже помню штыковский скрин уже нашей, отечественной инструкции на этот счет: «Употребление гранаты требуетъ особой предосторожности для устраненiя при выдергиванiи терки ожога пальцевъ правой руки. Бросать ихъ надо немедля вслѣдъ за выдергиванiемъ терки. Широкiй разлетъ осколковъ во всѣ стороны позволяет бросать только изъ-за закрытiя или заставляет ложиться вслѣдъ за бросанiемъ».

Не знаю, придется ли использовать трофей по назначению, когда обычные гранаты кончатся, или «вражьи бомбочки» так и останутся взаперти. Тут ведь не угадаешь…

Меж тем казачья песня кончилась, и тут же началась новая. Под нее я и заснул.

Глава 13

Ночь подходила к концу. Светало. В утреннем сумраке постепенно начали прорисовываться силуэты уныло бредущих лошадей, уставших солдат, пушек, двуколок.

Видели ли вы когда-нибудь утро в Карпатских горах? Удивительное зрелище. По низинам разливаются густым белым туманом испарения, небольшими дымками поднимаясь вверх и постепенно заволакивая своей пеленою подножия горных склонов. Скалы сверкают, переливаются причудливыми красками под лучами солнца, порождая контрастную цветоигру от режущей глаз синевы до мягкой нежно-розовой ряби. Воздух вокруг настолько чист и прозрачен, что изломанные, нагроможденные друг на друга вершины горных хребтов кажутся не столь далекими, нежели в действительности. Наверное, где-то среди них затерялся замок графа Дракулы. Или где тут заканчивается Трансильвания? Может, спросить у местных жителей? Как же спросишь. Я их до сих пор не видел – разбежались все кто куда. И немудрено, когда война наступает. А у русских артиллеристов что ни день, то перепалка между офицерами по поводу и без повода. Как и прямо сейчас.

– Господин подполковник, у лошадей не хватает сил тянуть орудия и ящики, люди переутомлены.

– Извольте, поручик, встать на свое место!

Снова свистят нагайки и слышен лошадиный храп. Дивизион пытается взять очередную высоту. На это безучастно смотрит Унгерн. После ночной болтовни он явно выдохся и теперь вернулся к своему обычному мрачному расположению духа. И оно его не покидает даже тогда, когда дивизион справился с задачей и мы задерживаемся на пару часов на гребне высокого перевала. Рядом водопад горной речки, лошади распряжены и заведены в тень густых зарослей, солдаты обедают и кипятят чайники на кострах, а Унгерн все молчит и молчит, о чем-то размышляя. О чем? Как оказалось – о германских танках:

– …Конечно, их пока немного, но что будет, когда эти стальные чудовища двинутся на нашу конницу?

Хороший вопрос, Роман Федорович. Способны ли выстоять кавалерийские клинки против бронированных машин на гусеничном ходу? От кого-то однажды я слышал, что был громкий прецедент, но уже в Великую Отечественную. В ноябре сорок первого под Каширой три наши кавалерийские дивизии, сформированные из кубанских и донских казаков, почти без потерь разгромили три танковые дивизии Гудериана. Но что для этой победы потребовалось – уму непостижимо. Стокилометровый марш-бросок в лютый мороз со снежным бураном и ночная атака, ставшая для гитлеровцев адом. Рубили их нещадно, не давая влезть в танки. Всего несколько часов, и кончено – машины остались без экипажей.

Правда, тогда казачкам помогли танки Рыбалко, но все же каков эффект – Гудериан, побросав технику у Винева, пустился наутек, а Гитлеру об этом, казалось бы, совершенно фантастическом бое донесли не сразу…

Подождите, не спешите, Михаил Иванович. До Великой Отечественной еще двадцать шесть лет, а сейчас идет война другая, уже измененная руками гостей из будущего. Но, может, все-таки стоит Унгерну намекнуть о некоторых противотанковых «методах» кавалеристов будущего? Определенно стоит.

– Давайте рассуждать логически, – начал я, – сам танк ехать не может, им управляет экипаж – это раз. Все время в танке экипаж сидеть не будет, ведь он состоит из живых людей с обычными человеческими потребностями, будь то сон или отдых – это два. А поскольку ночью танкисты тоже спят, то…

Барон слушал меня внимательно, не перебивая. Взял ли он на заметку полученные сведения или же нет, я не знаю. Молчит как сыч.

Может, ему еще про мины рассказать, в нынешнее время повсеместно называемые фугасами. Противопехотные, используемые у нас еще с прошлой войны[113], не подойдут, а вот противотанковые в известной мне истории начали изобретать практически сразу же после британского танкового дебюта на Сомме, в шестнадцатом. Те же немцы сначала поступали просто – врывали в землю вертикально артиллерийские снаряды, взрыватели которых оставались выше поверхности земли. Затем принялись импровизировать с взрывными ящиками. Между прочим, интересно мины использовали в окопном противостоянии, устанавливая перед проволочным забором в двух метрах от него в сторону противника. Привяжут к каждому третьему столбу проволоку-детонатор, идущую к ящику со взрывчаткой, и ждут танка. Тот подъедет, свалит столб и подорвется – днище у нынешних танков слабое. Однако все эти самоделы были ненадежны и вскоре сменились стандартными противотанковыми минами фабричного производства с тремя с половиной кг пироксилина.

Бриты тоже кумекали, выпустив три образца мин: в виде отрезка трубы, из артснаряда и ящичная. Даже для преодоления немецких минных полей в восемнадцатом создали на базе своего Mark V танк-тральщик с несколькими тяжелыми катками.

А у нас? На кухне газ. А если серьезно, то под давлением союзников по Антанте в России срочно разработали несколько образцов и наладили их фабричное производство. И наши самовзрывные мины получились более совершенными, нежели английские. Помню, на сайте «Штыка» было полно материалов про мины конструкции Ревенского, Драгомирова, Саляева. И ведь как ни старались отечественные минные изобретатели, а все впустую – на русском фронте немецкие танки так и не появились. И, думаю, не появятся…

Хотя… Кто теперь может сказать наверняка?..

Вскоре отдых закончился. Дивизион получил новый приказ: двигаться в городок Сан. С виду очередная грязная галицийская дыра с клопами. Шатаюсь без дела, глядя на полуразрушенные дома с надписями на неизвестном языке. Слева стоит парикмахерская со сгоревшей крышей. Рядом беседуют офицеры. Явно чем-то недовольны.

– …Мне и самому неясно происходящее. Только что я узнал приказ об окончании нашего отступления. Командование решило удержать Сан в своих руках и даже, если представится возможность, перейти в наступление. Поэтому приказано немедленно занять боевые позиции, ввиду того, что подход неприятеля ожидается в самое ближайшее время. И это странно.

– Что же тут странного?

– Все. Без отдыха, без пищи мы катились так, что чуть не погибли от изнеможения. Через перевалы рысью гнали и вдруг решили отступление окончить, словно эти все события целиком зависят только лишь от личного усмотрения командования. Занимаем позиции, имея за спиной в настоящее время непроходимую вброд речку, вместо того чтобы воспользоваться ею как прикрытием фронта. Очень странно…

А уж мне-то как странно слышать, а затем и думать о бездействии «форточников». Спутаны у них все карты, а отдуваться придется всей России. В тылу черт знает что – доходят обрывочные сведения о каких-то волнениях, митингах, выступлениях.

Тут на фронте тоже катастрофа близка. Дисциплина пока держится, но…

Одно радует: с химией немцы обломались. На северном участке в нескольких местах хлором травануть наши части вздумали, а не тут-то было. С противогазами давно все. Не вышло у немцев н-и-ч-е-г-о.

Танков пока не видно, что подозрительно. Ладно. Поживем – увидим, чего нам подкинет будущее, а пока наступает очередной бестолковый вечер, который наверняка сменится очередной бестолковой ночью. Или в ней все же будет толк?

* * *

Толку нет. Опять беспокойство. Мало того что все небо в тучах и холодно, так еще и гости приходят. Для начала с глухим шумом, громадной массой на сборный пункт пожаловала наша пехота. А ближе к рассвету все вокруг накрыл сплошной серый ковер. Зайцы. Много, очень много зайцев. Такого количества я никогда в жизни не видел. Как будто волшебник сотворил заклинание, собрав здесь всех венгерских и галицийских зайцев. Потоптавшись на месте минут десять, эта орава сорвалась с места, уходя на восток. В приметы я не верю. Тем более что они толкуют подобные встречи двояко – либо ждет тебя удача, либо невезение. Во что из этого верить, пока не знаю, но уже через час вижу новых гостей. Германцы. Прячутся и окапываются в складках гор. И много. Гораздо больше, чем зайцев. Вскоре начался бой. Наша артиллерия пока работает без перебоев (видно, не все снаряды извели еще), пехотные цепи устремляются вперед по широкой долине навстречу врагу. Пехоту мгновенно накрывает дымом. Слышен свист пуль, с резким сухим треском лопаются германские бризантные бомбы.

А Унгерн уже решил помочь наступлению, выбрав в качестве цели вражескую батарею. Та не замаскирована. Враги знают, что тяжелой и дальнобойной артиллерии у нас нет, а обычными трехдюймовками не достать. Зато не знают германские пушкари про «бешеного барона» и его банду.

– За мной! Не робейте, казаки, порубим эту сволочь и назад!..

По причине нежданной контузии я так и не узнал, чем для Унгерна и его сотни эта затея закончилась. Рвануло возле меня аккурат в то мгновение, когда я на коне оказался… В глазах потемнело, в ушах – звон… Я провалился в темноту…

Очнулся возле наших пушек. Много раненых. С виду – кровавые мешки, с которых кровь стекает струями. Жутко.

– Эй, парень! – окликнул меня фельдшер, совсем не обращая внимания на мой чин. – Живой?!

– Живой…

– Идти можешь?!

– Могу…

– Тогда помогай перевязывать.

Подчиняюсь, как запрограммированный гаитянский зомби. Значит, хорошо меня в голову приложило, раз мыслей никаких, а лишь рефлексы остались. Вожусь с бинтами, слышу, как неподалеку кто-то рыдает:

– Мой батальон почти весь погиб! Весь! Мы были на самом правом фланге, пытались связаться с соседями, а оказалось, что там никого нет! Вы понимаете – НИКОГО!! Никаких войск, обещанных в приказе перед боем!.. Мы держались, отбивали вражеские атаки, а подкреплений НЕТ!! Мой батальон погиб!..

Заканчиваю бинтовать чье-то предплечье спиральной повязкой. И опять слышу крик, прорывающийся сквозь взрывы и шум:

– Спасайся кто может!

Меня отбрасывает в сторону. Падаю, встаю. Внизу в лощине все покрыто густой массой германской пехоты. Прекрасная цель для артиллерии, но наши пушки молчат. Может, не хотят себя обнаружить, а может, снарядов уже нет. Вражеские пушки тоже затихают, боясь попасть по своим. Слышу, как кто-то кричит, что немцы пробуют обойти нас с флангов и окружить. Если так, то дело дрянь. Опять бежать?

«Нет уж, дудки! – вспыхнуло у меня в голове. – Вы бегите, если хотите, а я останусь тут. „Маузер“ есть, самсоновский нож тоже – отобьемся как-нибудь…»

«Какое там отобьемся?! – новая мысль прет на прежнюю. – Заколют тебя, дурака, или пристрелят к чертовой матери! А то и в плен попадешь! Хочешь, как Орлов, лагерную баланду хлебать и мальчиком для битья у берсерков быть?!»

Чью сторону в этом противостоянии взять, я так и не успел сообразить ввиду появления самого настоящего и очень ожидаемого чуда. На соседнем пригорке появился силуэт грузовика с косо поставленным верхом. Не верю! Ну вылитая БМ-13, она же советская боевая машина реактивной артиллерии, более известная как «катюша» у нас и «оргáн Сталина» у фашистов. Страшное секретное оружие Победы. Была способна всего за несколько секунд буквально перепахать ракетами территорию, работая до восьми с половиной км. Действовала с колес: выезжала, давала залп-другой и тут же срывалась с места, переезжая на следующую позицию. Врагу в руки не попадала, снабженная на этот случай подрывным ящиком с толом. И конструктивно проста. Состояла из рельсовых направляющих (от четырнадцати до сорока восьми) и устройства их наведения. Запуск? За счет рукояточной электрокатушки, соединенной с аккумулятором и контактами на направляющих.

Не знаю, что и думать. Может, у меня бред? Откуда здесь «катюше» взяться?

Стою, не могу сдвинуться с места, пялюсь на суетящихся у машины людей. Нет. Это не «катюша». У «катюши» направляющие и устройство стояли на шасси ЗИС-6, а тут типичный «руссо-балтовский» грузовик. Неужели передо мной очередной подарочек от «форточников»? Похоже, что так и есть…

В это время суета прекратилась, солдаты отбежали подальше от машины, послышались глуховатые команды. Ну, сейчас начнется. Вдарить хотят по германской пехоте. В воздухе над головой что-то резко взвизгнуло, загудело, хряпнуло. За машиной в землю ударили огненные хвосты, тугим белым вихрем взметнулись клубы пыли и дыма. Сейчас по германским колоннам прокатится огненный смерч. Воображаю себе, какой ужас испытают враги…

А меня банально свалила с ног усталость. Просто ударила резко и грубо по сознанию, отправив в длительный нокаут и сон. Это ничего – пробуждение наверняка принесет много занятного. Как же иначе, когда такие перспективы намечаются. Грандиозные перспективы.

Глава 14

– Выслать вперед квартирьеров! – раздался зычный командирский голос. Дивизион миновал Главный Карпатский хребет, оставив позади одинокий столб с прибитой доской и надписями «Галиция – Венгрия», и продолжил спускаться вниз по извивающейся винтом горной дороге.

– Как думаешь, будет нам хоть какой-то небольшой отдых или в штабе фронта решили наступать беспрерывно до самого Будапешта? – спросил меня мой старый знакомый Саша Герасимов, уже успевший с нашей последней встречи на Северо-Западном фронте заработать погоны подпоручика, воюя здесь, на Юго-Западном.

– Возможно все, – хитро ответил я. – С таким снабжением мы, пожалуй, не только до Будапешта, но и до Вены или даже Берлина дойдем. Нас ведь снарядами и прочим не обижают.

– Верно. С этим трудностей нет, что удивительно.

– Что ж тут удивительного?

– Как это что? Еще каких-то две недели назад был приказ снаряды беречь и расходовать аккуратно, а ныне…

– Просто в тылу появился крепкий и своевременный сапог, способный дать хорошего пинка всем тем, кто стремится к поражению России в этой войне…

Герасимов расхохотался, все же продолжая сетовать на очередной марш-бросок, совершаемый всей армией. Нас действительно гонят усиленными переходами по сорок-пятьдесят верст по все тем же местам, где месяц с лишним тому назад наступали наши части, силясь пробиться в Венгрию, а затем отступали, чтобы теперь вновь наступать.

Копыта, колеса, ноги – все равномерно движется по дроге, усиленной и защищенной от весенней грязи стволами деревьев. Пушки в них не вязнут, но от постоянных толчков страдают лошади, да и у самих всадников ноги затекают. Шустрый все чаще и чаще устраивает мне «стоячую забастовку», несмотря на серьезные и вполне обоснованные угрозы отправить его в колбасный цех. Но с другой стороны, чем конь виноват, когда дорога такая? Под эту тему даже невзначай я подкинул нашим бойцам привет из будущего – на сей раз гардемаринский. И потому теперь, что в походе, что на привале, можно было услышать, как задумчиво-протяжно льются строки песни:

Нет ухаба, значит, будет яма,

Рытвина правей, левей кювет.

Ох, дорога, ты скажи нам прямо,

По тебе ли ездят на тот свет?[114]

А вот кому эта песня особенно в душу запала, так это старшему фейерверкеру Петьке Корсакову. Прибился этот типчик к нашему отряду аккурат сразу же после конца отступления и прилип, как банный лист, не оторвать. Уж не знаю, почему его Унгерн от военно-полевого суда отстоял и в сотню определил добровольцем, но теперь благодаря этой мере вместо одного Федьки Суетина в отряде образовался разбойный тандем. Как братья-близнецы, ей-богу. Особенно по части ненормативной лексики: «Меня нянька в детстве ушибла, потому не могу без мата двух слов связать», – сам про себя сказал Корсаков при знакомстве с отрядом и немедленно поведал то ли байку, то ли быль из своего прошлого. Скажу вам, что если бы фейерверкера в тот момент показывали по Центральному телевидению, то стандартное, цензурное «пи!» звучало бы практически непрерывно:

«– Вышел (пи!) я однажды на батарею (пи!). Смотрю (пи!): австрияки (пи!) совсем (пи!) близко. Увидели (пи!) меня и давай (пи!) палить. А я (пи!) стою на виду и сухарь грызу. И вдруг (пи!) пуля – бац! Полсухаря отшибла (пи!). Я (пи!) другую половину грызу. Опять – бац, бац (пи!)! Выбили (пи!) сухарь изо рта! Разозлился я (пи!) – страсть и давай на (пи!) матить и палить…»

Внешне Корсаков чем-то напоминает Яшку Бойко из «Свадьбы в Малиновке». Тоже недавно каким-то одному ему немыслимым образом привел из очередного «ночного рейда» высоченную, словно каланча, венгерскую бабу по имени Тимея. Та ни бельмеса по-русски, но от своего «рыцаря» не отстает, даже несмотря на ругань Унгерна. Интересно, как Корсаков ее уговорил с собой пойти? Не иначе приобнял и сказал с умилением на ушко: «Вы и только вы напоминаете мне мою любимую, мою чернявую, мою безотказную… гаубицу!»[115]

А казакам смешно. Тем более теперь, когда все они думают о скором конце войны, возвращении в родные станицы. Думаю о будущем и я.

Невообразимо все перевернулось, стоило только с легкой подачи «форточников» пустить на поле брани частицу научно-технического прогресса. И частица эта переменила слишком многое.

* * *

Сказать, что внезапное появление «Горынычей» (а именно такое оригинальное название само собой закрепилось в солдатской среде за «катюшами» местного производства) стало для австро-германцев шоком, значит не сказать ничего. Вражеская пехота была буквально смята и морально, и физически. Герасимов, которому тоже посчастливилось увидеть работу «Горыныча», рассказывал про одного смертельно раненного германского офицера. Тот, истекая кровью, прохрипел: «Мне недолго уже осталось, и я никому уже не смогу передать ваших секретов. Но скажите мне перед смертью, что это страшное навалилось на нас сверху, как гнев божий?..»

Ответа раненый не получил. «Форточники» молодцы – пусть секретность остается секретностью. Во времена Великой Отечественной гитлеровцы тоже не знали, что и думать о «катюшах». Предполагали, что им противостояла «русская автоматическая многоствольная огненная пушка». Сейчас ситуация аналогичная. И хотя, судя по «солдатскому вестнику», «Горынычей» на разных участках фронта видели не так уж и часто, дело свое, прежде чем столь же внезапно исчезнуть, реактивная артиллерия сделала. Успешно начатое Горлицким прорывом австро-германское наступление буквально захлебнулось в огне, ничего не сумев противопоставить взамен…

Пока. Именно пока.

После появления раньше положенного срока танков германская научная мысль наверняка прямо сейчас энергично трудится над созданием очередного изобретения. Что еще остается эдакого эффектного? Огнеметы? Уже в наличие имеются даже у нас – вроде бы еще до войны на вооружении состояли[116]. Большемоторники? Немцам нужно очень сильно постараться, чтоб взлететь выше «Муромцев». Разве что «трубой кайзера Вильгельма» вздумают попугать, но это опять же эффектно, а не эффективно[117].

Могут, конечно, ставку сделать на тайную войну, пытаясь разрушить Российскую империю изнутри. И не только они, кстати, а и другие «дружественные» нам державы. Но если в известной мне истории это удалось, то в нынешней шансы на революционный взрыв стремительно тают, как снег весной. Я не смог скрыть улыбки, когда прочитал в чудом добытой газете сообщение о создании высочайшим повелением при Министерстве обороны очень интересной организации под названием «Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с революцией и саботажем» – ВЧК. И судя по тому, как работает это детище «форточников», внутренним (да и внешним) врагам России остается только кусать локти от злобы и бессилия. Господа чекисты, к ужасу всей тыловой сволоты и ворья, порядок наводят быстро и жестоко, используя в случае необходимости непосредственно подчиненные им спецвойска. Те очень даже пригодились для подавления волны вооруженных выступлений, прокатившихся по Москве, Питеру, Киеву, Казани, Нижнему Новгороду и еще семи городам империи. Прибалтику с Финляндией, Польшей и Кавказом тоже лихорадило, но недолго. ВЧК и там поработала.

А уж про громкие аресты среди либералов и социалистов вообще говорить не приходится. Началась настоящая охота на маститых изменников родины. Мануйлов, Львов, Коновалов, Рябушинский, Чернов, Авксентьев… Керенского тоже взяли. Общественность, ошарашенная резкими переменами, не знала, что и думать. Подозреваю, что нынешний государь дал отмашку всему этому радикальному действу лишь под чьим-то сильным нажимом. Так что теперь у нас в тылу нечто вроде военной диктатуры намечается. Я вновь не смог скрыть улыбки, когда увидел на одной из газетных страниц статью об аресте того же Керенского. Есть и фотография, на которой несостоявшегося лидера Временного правительства по бокам сжали два жандарма, а рядом что-то зачитывает молодой человек в фуражке, кожаной черной куртке и с «Маузером» на ремне. Ну что, рожденные контрреволюцией, дерзайте дальше. Может, вам удастся малой кровью отвратить кровь большую и не дать России скатиться в бездну смуты и новой братоубийственной войны. А мне прямо сейчас дико хочется забраться в палатку, чтобы провалиться в другую бездну – в бездну сна…

Снился какой-то тщедушный старичок в смятой черной шапочке, надетой на лысину, и в черном же поношенном костюме-тройке. Бедолага буквально завис в воздухе, окутанный то ли дымом, то ли просто густым туманом, сквозь который проступали яркие блики. Сухая рука с желтоватыми пальцами что-то сжала, и старик исчез, напоследок крикнув: «Вставай!» Я проснулся совершенно не выспавшимся и разбитым, что, впрочем, не помешало мне быстро привести себя в форму. Снова переход, и снова дорожная тряска в поисках отступающего неприятеля. Пожалуй, если так будет продолжаться и дальше, то мы и в самом деле дойдем беспрепятственно до Вены, а затем и Берлина, чтобы водрузить Знамя Победы на крышу Рейхстага.

«И обязательно не забыть расписаться на стене…» – подумал я, когда отряд опять двинулся в поход, вместе со всем фронтом стремясь вперед. Туда, где всех нас ждала либо гибель, либо окончание этой уже опостылевшей до чертиков войны.

Глава 15

Отряд прошел через Мизо-Лаборчи – заброшенный венгерский городишко, разбитый снарядами. Все свободные помещения уже забиты штабами, но нам нужно дальше. Туда, где два узких ущелья стоят под углом друг к другу: прямо – долина реки Вильсавы, слева – долина реки Виравы. Отряд свернул влево и вскоре остановился в нескольких километрах от выжженной, разоренной войной деревеньки. Привал, господа наступающие. Ждите дальнейших приказаний, а пока располагайтесь на благоухающей траве, чайник кипятите, рассуждайте о правой или же неправой, на ваш взгляд, деятельности всесильной ВЧК.

– Эвон, как с ними все непросто. Такой силищей эти чекисты наделены, что любого генерала за шкирку взять могут и арестовать.

– Враки все это.

– Вот те крест! Тут сказывают, что и на фронте их брат уже вовсю промышляет.

– Да ну. И чего они здесь делают?

– Ясно дело, врагов внутренних и внешних ловят. А как поймают – сразу к стенке и бах пулю в лоб без суда, и в землю.

– Значит, и этого закопают! – раздался насмешливый голос приближающегося к костру Корсакова. Все разом повернулись в его сторону и увидели, как фейерверкер ведет пленного австрийского солдата. Если верить словам Корсакова, то австрияка он добыл в деревне, куда уже успел сбегать. Еще одной неожиданной новостью оказалось то, что пленный слишком хорошо говорил по-русски. К нему немедленно подскочил Унгерн, несколько секунд буквально сверлил пленного глазами, будто заглядывая в самую душу, а затем грубо, с нажимом начал допрашивать. Ох и любопытный допрос получился:

– Ты где попался?! Какого полка?!

– Пятьдесят второго пехотного Виленского полка, ваше благородие…

– Как так?! Ведь ты австрияк!

– Так у них я в первом Царском. Когда меня забрали в плен, то говорят: «Ты же поляк, тебе все равно, за кого драться: за Николая или за Францишку Юзефа. Бери ружье и ступай с нашими». Я и пошел.

– Так ты, мерзавец, дезертир! Тебя расстрелять надо!

– Не могу знать…[118]

Допрос был прерван новым приказом командования: пехоте ровно в десять утра начать атаку, выбить австрийцев из деревни Вирава и расположенных за ней окопов. Раздраженно скомкав бумагу, барон прошипел пленному:

– Ладно, я с тобой позже разделаюсь!.. Приготовить гранаты к бою!..

Специально обученные физически более сильные казаки-гранатометчики быстро начали разбирать лежащие в ящиках РГ-14. Но до гранат еще дойдет очередь, а прежде на участке поработает артиллерия.

Ближе к десяти дивизион загремел. Горное эхо моментально начало разносить звуки орудийных выстрелов далеко по лощинам и проходам. У меня заложило уши от одного сплошного гула. Снаряды бьют по австрийцам, и те, отступая к хребту, укрываются в окопах. Но и там враги не задержались надолго. Первыми на штурм окопов идем мы, забираясь как муравьи на скалы, цепляясь за выступы, за ветки кустов, сжимая в руках шашки и штыки. Ярь дергает меня в разные стороны, словно девчонка тряпичную куклу, спасает от опасных вражеских пуль. А пули у австрийцев разрывные и давно уже в ходу, несмотря на запреты[119]. Сволочи! Каждая из таких вот «маслин» моментально рвется при самом легком прикосновении к чему-либо. «Маслины» злят наступающих, но нас уже не остановить. Когда казаки подобрались на два десятка шагов от окопов и можно было уже различить перекошенные то ли от злобы, то ли от страха лица австрийских стрелков, Унгерн скомандовал:

– Гранатометчики! Кидай!

Все моментально залегли, а в воздухе замелькали гранаты. Когда стихли последние разрывы, снова раздалась команда:

– Вперед, братцы!

Казаки мелькали в дыму, срывались вниз, падали и все же ворвались в окопы, где моментально началась жесточайшая рукопашная. А следом за ними на хребет уже взбирались, ругаясь, пехотинцы. Их тоже не остановишь – идут «на автопилоте». Стремительным живым потоком они проносятся через несколько хребтов и выдыхаются лишь перед спуском в широкую, уходящую вдаль венгерскую равнину. У-у-х! Неужели мы наконец-то выберемся из этих гор, ступим на нормальную землю? Похоже, что ступим.

* * *

Не отрываясь от бинокля, я смотрю на тянущуюся на много километров вперед совершенно ровную степь. Сюда, именно сюда много веков назад пожаловали унгры, а их далекие потомки из Гонведа[120] с криком «Райта! Райта!» уже вовсю бросаются в бой, воюя за Австро-Венгерскую корону. Но сейчас венгров вблизи не видно. Зато видна железная дорога, ведущая к станции. Туда уже подходят военные эшелоны. Началось какое-то мельтешение. А вот и к австрийцам подкрепление пожаловало. Ба, германцы! Из вагонов быстро выскакивают люди в шипастых касках, сбрасывают на ходу в кучу амуницию, выстраиваются…

Как по команде они что-то разом подносят к губам, как будто выпивая для храбрости. Чтоб тебя! Выходит, прав оказался Садовский, когда говорил, что германские войска понемногу продолжают снабжать искусственным бальзамом Беовульфа, несмотря на то что Нафферта, как и его исследований, благодаря нашему вмешательству уже нет. Вижу все ту же волну хаотично наступающих безумцев-берсерков. Но сейчас не февраль, а май пятнадцатого, и снарядов у нас достаточно. Сейчас раздастся команда: «Беглый огонь без очереди!» Дивизион оживет, начнет своей шрапнелью вырывать из несущегося к нам бешеного стада целые кучи. Однако берсеркам тоже помогает артиллерия, и вот уже занятые нами окопы в дыму. Мы не уходим, держим оборону. Строчит «Максим», свистят пули, берсерки лезут вверх по склону, падают целыми шеренгами, но упавших немедленно подминают под себя все новые и новые наступающие. Так, пожалуй, и доберутся до нас, тем более что наша артиллерия уже замолчала.

– Держать оборону!!! – ревет Унгерн, сжимая в одной руке шашку, а другой размахивая револьвером. Барона сбивает с ног по-обезьяньи прыгнувший берсерк. Следом за ним прут другие. Прорвались, сволочи! Но мы не отступим. Мой нож мелькает зигзагами, но тут что-то острое впивается в правую руку, и клинок падает вниз. А после раздался грохот, на меня навалилось что-то тяжелое и стало упорно и безжалостно душить. Я хотел повернуться, закричать, но не смог. Во рту, в глазах полно земли и камней, дышать нечем. Потом я словно поехал куда-то плавно и мягко по наклонной плоскости под смех Мишки Власова. Завертелись какие-то красные шары. Хрен с тобой – давай порулим «автобусом» вместе…

Удар в нос нашатырем! Я лежу у нашей батареи, а возле меня суетится санитар. Рука сильно болит, но жить буду. Интересно, сколько у меня уже ранений накопилось за все время пребывания на фронте? Не пора ли «Георгия» вручать. После, Михаил Иванович, все после, а пока…

– Немцы взяли окопы? – спросил я у санитара. Ответ отрицательный. Окопы не взяты, даже несмотря на удар тяжелой австрийской пушки, чей снаряд едва не похоронил меня. Зомби, блин, из снарядной могилы выбравшийся. Встаю, мотаюсь от слабости, баюкаю перевязанную и вдетую в петлю руку. Похожие на негров Анциферов и Суетин помогают идти хромающему Унгерну. Барон выглядит не лучше.

– Роман Федорович, с вами все в порядке? – спросил я его.

Унгерн поднял глаза, дикие, блуждающие, наполненные первобытной яростью. На лице застыло выражение торжества.

«Волк дорвался до крови», – подумал я, вновь стиснув зубы от боли. Раненая рука не дает покоя, с ней я промаялся весь оставшийся день, а ближе к вечеру поплелся к себе в палатку. Скверно. Повсюду пахнет кровью, и от этого запаха кружится голова. Поспать бы, но сон покинул меня. Лежу, пялюсь в потолок, а перед глазами мелькают картины прошлого. И сердце сжимается от осознания того, что теперь родное двадцать первое столетие от меня невообразимо далеко. Эх, сейчас бы в нашу городскую баньку «Оазис» сходить. Там тебе и парилка, и бассейн, и массажное кресло, и бильярд.

А еще лучше вернуть время назад и ровнехонько до того момента, как шеф вздумал меня отправить к «Штыку». Вернуть и сказать начальству: «Не могу я поехать». Уволит? Не уволит. Поворчит, поругает, а затем предложит поехать, но позже. Может, тогда вместо меня с Бакуниными кто-то другой «вирусом-квартирусом» побудет?

Но увы, теперь все эти многочисленные предположения остаются несбыточными миражами. Как и вариант с возвращением домой, в свое время. Что теперь?

Жизнь невозможно повернуть назад,

И время ни на миг не остановишь…[121]

К черту! К черту эти старинные часы, которые идут, не обращая внимания на других! Возможно все!.. Мы просто пока не знаем путей возвращения. Но они обязательно найдутся, и тогда… Дом. Милый дом…

Глава 16

Сегодняшнее утро стало настоящим шоком для нашей пехоты, в мгновение ока оставшейся без артиллерии. За ночь та куда-то подевалась. Лишь позже выяснилось, что дивизион получил приказ и был переброшен севернее нашего участка.

Многим такая перемена пришлась не по нутру. Я лично слышал, как Унгерн в который уже раз самым грубейшим образом, нарушая субординацию и дисциплину, скандалил по этому поводу с самим командиром дивизии генералом Добротиным, могучим дядькой с пышными усами и закрытым черной повязкой правым глазом. И эмоции барон не сдерживал:

– Ваше превосходительство, это просто недопустимо! Как нам воевать без артиллерии, когда у неприятеля она есть?!

– А что мы можем поделать? – как будто виновато оправдывался генерал. – Вчера где-то севернее немцы прорвали наш фронт. Туда сейчас спешно стягиваются силы.

– Да где же прорыв?! Неужели нельзя его как-нибудь ликвидировать без нашей артиллерии?

– Значит, никак нельзя.

– Что же мы будем делать?!

– Удерживать занятые позиции…

Вот такое у нас утречко выдалось. Опять прореха в наступлении образовалась, а мы тут одни против врага, судя по всему, под завязку снабженного вполне пригодным к использованию и не таким уж и суррогатным бальзамом Беовульфа. Плюс «дела семейные».

– Куда стерва делась?! (пи! пи! пи!) Куда?! – бушевал Корсаков. Вместе с артиллерией сегодня ночью куда-то запропастилась его венгерка, а под утро телефонисты отряда с ног сбились, чиня изрезанные провода. Шпионка? Эта мысль не раз озвучивалась вслух, но наш фейерверкер и слушать ничего не хотел, как и Унгерн, выстроивший свою изрядно поредевшую сотню и приказавший до последнего вместе с пехотой оборонять окопы. Никто решение командира, разумеется, не оспаривает, но я с раненой рукой в окопы не лезу, а прямо сейчас гляжу в цейсовскую стереотрубу и вижу, как на стоящих в низине германских позициях за ночь произошли изменения. Туда натаскали каких-то труб, стоящих сейчас под углом в сорок пять градусов. У труб суетится вражеская пехота. Неужели это…

– Газы!.. Маски! – раздалось рядом, а моя здоровая левая рука уже инстинктивно тянется к всегда висящей на боку сумке. Вчера хотел уже в обоз ее сдать, но передумал. Как оказалось, не зря. Немцы решили пустить на нас химию.

Вытаскиваю из сумки противогаз Зелинского – Куманта – Авалова – красноватую резиновую маску с прямоугольным оловянным респиратором, поддерживаемым шейными ремешками. В окопах тоже засуетились, начали жечь костры, но все это в конечном итоге не понадобилось. Слышен взрыв, второй, третий. По непонятным пока причинам германская газобаллонная батарея взорвалась. Желтое облако зависло в воздухе. Тут же моментально вспомнился желтый туман из сказок Волкова. Вот сейчас из него с летучим ковром под мышкой и с Руфом Биланом на плече выйдет великанша-колдунья Арахна и направится в Изумрудный город. Однако вместо Арахны из облака прет вражеская пехота в противогазах. Судя по движениям, немцы приняли «озверин» и теперь опять пытаются штурмовать окопы. Наша пехота прижалась к брустверу, ощетинившись штыками. А берсерки лезут. Да сколько же их? Еще больше, чем вчера. Клонируют их, что ли?

Снова во врагов летят гранаты, но поток все не кончается. Э-э-х, где же вы, «Горынычи»? Сейчас бы сюда вас, да ракетами выжечь всех этих бешеных псов. Что вместо этого? Атака за атакой…

– Ваше благородие, ваше благородие, за что это нам?!

Оторвавшись от стереотрубы, я слышу возгласы Корсакова, отчаянно пытающегося остановить двух солдат, ведущих связанную Тимею. Это он зря бучу поднимать вздумал. На Корсакова моментально навис непримечательного, но грозного вида человек в кожаной куртке. Батюшки-святы. Вот и к нам сюда ВЧК пожаловала. Один из ее сотрудников быстро и исчерпывающе ответил на вопрос нашего фейерверкера:

– За шпионаж… А тебе какое дело? Или ты с ней заодно?

– Я?.. – Корсаков осекся и переменился в лице, отступая назад. – Не-е-е-т! Нет, ваше благородие! Мне эта (пи!) сразу не понравилась!..

Пропуская мимо ушей поток оправданий, чекист коротко бросил конвойным, указывая на Корсакова: «Этого тоже!» Затем направился… ко мне! Неужели и меня на допрос с пристрастием поведут?

– Подпоручик Власов?

– Да, это я.

– Вам письмо…

У-у-х. Обошлось.

Я проводил взглядом уходящую вдаль контрреволюционную «тройку», ведущую под конвоем Тимею и Корсакова. Что с ними будет? Венгерку с великой долей вероятности расстреляют, а ее «сожителя», если никто не вступится, в лучшем случае ждет штрафбат. Именно так. А вы думаете, что только летом сорок второго товарищ Сталин приказ номер двести двадцать семь подписал, более известный как «Ни шагу назад!»? И в нынешней войне подобные приказы еще как практикуются. Притом начало положил тоже руководитель страны, подписавший высочайший указ о том, что все сдавшиеся в плен военнослужащие будут после окончания войны отданы под суд, лишены земельных наделов и бессрочно высланы в Сибирь. Следом за царем потянулись командующие фронтами. Тот же Брусилов, еще командуя восьмой армией, вполне реально приказывал:

«…Кроме того, сзади надо иметь особо надежных людей и пулеметы, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных. Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться противнику. Все, кто видит, что целая часть (рота и больше) сдается, должны совершенно уничтожить их…»

Сказано – сделано. Появились на фронте специальные пулеметно-артиллерийские команды и заградотряды из конных казаков и жандармерии. А там и до штрафбатов дошло, оборонявших во время Великого отступления Перемышль, Ковно, Брест-Литовск. Жестоко? Да. Но такие драконовские меры дали результат, замеченный даже немцами[122].

Конечно, делу это в известной мне истории не помогло. А в этой? Есть штрафбаты, и еще какие, но я лично пока ни одного не видел…

Вспомнил про письмо. Разломив сургучную печать и развернув сложенный пополам лист, я прочитал всего пару строк:

«Крепись, Михаил Иванович. В тылу скоро закончим и фронту поможем. Припасли еще несколько футур-сюрпризов.

Садовский».

С краткостью он себе не изменяет. Лучше бы один из упомянутых сюрпрызов сюда прислал, а не письмо. Парочку «Горынычей» хотя бы, раз артиллерии тю-тю. Или наши «форточники» приготовили какую-нибудь супермегасекретную и сверхмощную «Звезду Смерти» и прямо сейчас выводят ее на околоземную орбиту, чтобы в самую ответственную минуту жахнуть по Берлину? А может, с Дартом Вейдером договорились о поставке световых мечей на нужды армии и инструкторов-ситхов. Или бластеры нового поколения закупили у Галактической империи?

«Помечтай. Мечтать не вредно», – вдруг раздался в голове ехидный голос Мишки Власова. Этого только не хватало. Опять у меня «раздвоение личности» началось. И ведь не вышвырнешь этого пакостника вон из тела, держится, гаденыш, не сдается, проделку очередную готовит. А вот мы не дадим пакостить.

«И помечтаю, – мысленно ответил я ему. – Вдруг исполнится?»

«Не исполнится».

«Откуда знаешь?»

«Знаю».

«Ну и иди в задницу, знаток хренов!..»

Я мотнул головой, представляя себе, как Мишку хватают Чубакка и Хан Соло и тащат его в «Тысячелетний сокол». А знаете, помогло! Замолчал фулюган. Надолго ли? Все равно поделом. Знает он. Во «Что? Где? Когда?» играть не пробовал? «Внимание, вопрос (гонг!): чем именно „форточники“ смогут в очередной раз помочь Юго-Западному фронту, когда на Северо-Западном все еще идет очередная малая окопная война, а на Кавказском фронте войска Юденича не торопятся брать Эрзерум и Константинополь? Время (пи-и-и-п!)». Вот и решайте, господин Власов, эту задачу, а я не собираюсь. Зачем? Просто дождусь этой помощи, а пока гляжу в стереотрубу, наблюдая за тем, как очередной поток берсерков откатился назад, скрываясь во все еще не развеявшемся желтом газовом облаке. Бой затихает. В окопах туда-сюда снует черноволосый, чем-то смахивающий на болгарина генерал с адъютантами и раздает солдатам «Георгии». Знакомое лицо… Точно – это болгарин, командующий третьей армией Радко-Дмитриев.

Вскоре и до меня очередь дошла.

– Так вот, значит, каков он, юный герой двадцатого корпуса. Наслышан, наслышан. Как вам служба здесь, в Карпатах, господин подпоручик? – Генерал не мог скрыть улыбки при виде подростка, волею случая оказавшегося в нынешнем своем положении и уже с вечной печатью войны на лице. А если прибавить и то, что ввиду начала переходного возраста у Мишки Власова появились прыщи, то выглядит он сейчас как покрытое красными отметинами пугало. Но пугалу все же нужно отвечать на вопрос командования.

– Вполне приемлемо, ваше превосходительство. Служить и воевать можно. Не хватает лишь самую малость…

– Чего именно?

Я болтун. Нет, хуже – я суперболтун. Начал говорить о необходимости создания на фронте ни много ни мало ударных частей. Простите меня великодушно, господин Плеве, за то, что отнимаю у вас эту пальму первенства[123].

Командующий слушал не перебивая, а затем, сухо поблагодарив, распорядился подписать соответствующий приказ уже по всей вверенной ему третьей армии, заодно внеся мое имя в списки кандидатов на награждение офицерским «Георгием». Интересно, а в анналах нынешней истории в качестве первооткрывателя ударничества я окажусь или генерал? Разницы никакой. Маховик перемен давно уже даже не крутится, а бешено вращается пропеллером. Единственное, что мне остается, так это не попасть под его лопасти, мысленно ответив на письмо Садовского одним коротким словом: «Жду!»

Глава 17

– Новопреставленных рабов божьих, православных воинов, за веру, царя и отечество на поле брани живот свой положивших: Никиту, Ивана, Кондрата, Александра… и их же имена ты, господи, вели в недрах Авраама учинить, с праведными сопричтет и нас всех помилуй и спасе, яко благ и человеколюбец…

Под неумолкающий грохот снарядов военный священник дочитал отходную молитву, а солдаты с лопатами в руках старательно заровняли могильный холмик. Из обтесанных кольев в чужую карпатскую землю воткнулся скромный деревянный крест, на котором полагалось бы чернильным карандашом написать имена всех погибших бойцов. Но погибших было слишком много, поэтому не написали ничего.

Тут же замелькали руки, осенявшие себя крестным знамением, и все участники похорон молча начали расходиться.

Отошел от могилы и я, чтобы немедленно вернуться к казачкам. Стою спокойно перед строем, а у самого душу, как ножом, режут строки Владимира Семеновича:

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

И еще этот тип

Из второго батальона![124]

И пойти со мной готовы двадцать казаков – это все, что осталось от сотни после боев, длившихся уже пятые сутки. Человеку несведущему такая картина может показаться нелепой: два неполных взвода готовы выполнять приказы пусть и бывалого, но все же юного подпоручика, в одночасье ставшего командиром сотни, после того как прежнее командование просто оказалось не в состоянии выполнять свои обязанности. Нет, наш «бешеный барон» не погиб, но бешеным действительно сделался. Причем в самом прямом смысле этого слова. С ума сошел Роман Федорович. В один прекрасный момент кинулся с шашкой на Добротина, а затем, когда оттащили, скрутили и шашку отобрали, начал хрипло исторгать из себя жуткий винегрет из русского, немецкого и монгольского языков. Пришлось отправить больного в тыл на излечение, а самому, невзирая на все еще не до конца зажившую руку, принимать командование в исключительно сложных условиях.

Нас бросили. Так, во всяком случае, многим начало казаться, когда обескровленный отряд отбил очередную атаку «тараканов» (это так наши солдаты берсерков окрестили), чудесным образом все еще не сумевших взять позиции, несмотря на помощь со стороны артиллерии. Но штурмовать продолжают упорно, хоть и не с той интенсивностью, что раньше. Видимо, надоело немецким генералам народ зря класть, или «озверин» начал побочный эффект давать. Плюс потери. Трупами нападавших покрыты все склоны, кучи тел навалены в пропастях, и все это гниет. Мы все пропитались запахом смерти до последнего атома, но упрямый Добротин намерен до конца выполнять приказ и держать оборону. Даже если со снабжением снова начались пусть пока небольшие, но перебои. И причина тут проста: в тылу и прифронтовой зоне ВЧК вместе с контрразведкой ведут яростную войну с диверсионными группами под общим названием «черные крестоносцы». Откуда взялись эти спецы-вредители, я не знаю, но вредят они постоянно и масштабно. Чего только стоят подрывы ж/д путей, уничтожение наших офицеров, отравление колодцев и прочие вещи. В общем, работы в тылу много. Нам тоже скучать не приходится. К германским берсеркам добавились австрийские. С каждым днем их становится все больше. Сеитин по этому поводу шутит: «Немак решил себя на австрияка сменять? Так нам же лучше, больше в плен сдаваться будут».

Оптимист у нас трубач. Большой оптимист. Австрийцы, как и немцы, постоянно хлещут «озверин» и сдаваться явно не намерены. С тем же рыком и дикими прыжками лезут вперед с винтовками наперевес. И это еще хорошо, что их артиллерия бьет не так сильно, как раньше, а своих пушек мы, скорее всего, так и не дождемся. Зато кроме пулеметов с патронами прислали нам еще и несколько ящиков с гранатами. Вот где сюрпризы сплошные. Открываем один, а там полно «фонариков», они же ручные гранаты Новицкого. Весит каждая такая «штука» два с лишним кило, летит на двадцать пять шагов при броске из положения лежа, но предназначена исключительно для подрыва препятствий и колючей проволоки. Против живой силы действовать «фонариками» строжайше запрещено, запал горит двенадцать секунд, и за это время враг может перебросить гранату назад. Они бы еще пару ящиков «Лишинок»[125] прислали. Но делать нечего. За неимением инструкторов пришлось мне, как уже всем давно известному здесь вундеркинду, обучать казаков обращению с гранатой, вспоминая уроки Докучаева:

– …Для подготовки гранаты и броска нужно вытянуть за кольцо ударника и рукоятки и поставить его на шептало. При метании нажимается выступающий из рукоятки рычаг, что приводит к освобождению ударника, который под действием пружины прокалывает капсюль-воспламенитель…

И это еще цветочки. Ягодки начались, когда я узрел содержимое остальных ящиков. Классические «коктейли Молотова». Получите, распишитесь и разбирайте зажигательные «стеклянные» гранаты. Имелись ли они на фронтах Первой мировой? Насколько я помню, в июне пятнадцатого в Императорском Московском техническом училище изготовили зажигательные снаряды конструкции прапорщика Юрьева. Это стеклянные бутыли с пиротехническим воспламенителем, заполненные смесью мазута, бензина и керосина. Но все это пошло в авиацию после предложения сбрасывать сверху «зажигательные снаряды». Как оказалось, решение неверное – бутылки глубоко впивались в землю, так что содержимое выгорало в ямке, вместо того чтобы разбрызгиваться в стороны. Кроме того, стекло тамошних винных и пивных бутылок было слишком крепким и не разбивалось при падении. У присланных же нам бутылок стекло вполне пригодное к использованию. Уже лучше. С такими гранатами можно и с пехотой воевать. Вот только воевать нам всем пришлось вскоре не только с ней, но и с кое-чем похуже.

* * *

– Чего они не лезут? – спросил меня Анциферов.

– Не знаю, – ответил я. – Может, готовят что-то…

Я и в самом деле не знал, почему казавшийся нескончаемым штурм вдруг прекратился. Уж не задумали ли немцы опять нас травануть? Не похоже. После неизвестно от чего взорвавшихся газобаллонных батарей с химией враг решил больше не связываться. Тогда что у него на уме?

– Ваше благородие, ваше благородие, гляди! – Анциферов протянул мне бинокль. Глянул я и вздрогнул. Этого нам тут только не хватало. С железнодорожного состава съезжали огромные, похожие на металлические коробки махины с черными крестами. Вне всякого сомнения, я вижу Sturmpanzerwagen A7V – первый серийный тяжелый танк Германии, выпущенный с тысяча девятьсот семнадцатого года до тысяча девятьсот восемнадцатого малой серией в двадцать машин. Только от одного ТТХ содрогаешься: весит тридцать тонн, длина под семь с лишним метров, ширина и высота по три с лишним, экипаж восемнадцать человек. При этом не пробьешь ни бронебойными пулями, ни осколочно-фугасными снарядами. Недостатки: слабая проходимость, очень плохое обозрение (на расстоянии свыше десяти метров водитель ничего не видит), большой шум и загазованность в кабине. Вооружен опять же не как нужно. Сначала хотели на эту «парилку» поставить только пулеметы, а затем, как и британцы, прилепили еще и малопригодную 57-мм пушку Максима – Норденфельда, захваченную еще в четырнадцатом в бельгийском Антверпене. Нужно было бы родными крупповскими пушками оснастить, но не срослось: не понравился слишком большой откат орудия.

Мне про все это двоюродный брат Пашка рассказывал. Он танкистом служит, попутно интересуясь военной историей вообще и танкостроением в частности. Про А7V отзывался крайне нелестно: «…Если с этим утюгом как следует поработать, то из него прок бы вышел. В носовой части на месте орудия следовало посадить водителя, в этом случае он имел бы прекрасный обзор. Позади водителя и несколько выше сажаем командира танка, чтобы он мог быстро передавать водителю указания, находясь с ним рядом. Опять же с постом управления доработки сами собой напрашивались: там вполне можно разместить башню от крупповской бронекаретки, вращающейся вместе с орудием на триста шестьдесят градусов. Вот тогда танк получится куда более совершенным, чем тот, который немцы реально использовали. Но ведь не додумались. Вместо этого со своей гигантоманией за чертежи „Вагена“[126] засели…»

Эх, Пашка, Пашка, видел бы ты, как твой братец, очутившийся в чужом теле и в чужом времени, прямо сейчас наблюдает, как раскритикованный тобой германский монстр готовится к бою.

«Ну здравствуй, „Железный капут“»[127], – подумал я, представляя себе, как эта громадина с сидящими внутри майором, бароном фон Швальцкопфом-тринадцатым, наводчиком Гансом Шмульке и простыми солдатами Дранкелем и Жранкелем двинется по африканской (то бишь венгерской) земле усмирять «непокорных зулусов». И, может быть, даже беспощадный меч Дебилунгов против нас приготовлен.

Но я зря шучу. Что-то «капут» движется слишком хорошо и быстро. Неужели до ума довели?..

И как нам с танками бороться? Артиллерии нет. Но есть гранаты. Те же «коктейли Молотова». От них в Великую Отечественную фашистские «тигры» и «пантеры» очень даже хорошо горели. Главное, правильно и вовремя бросить.

«Приготовить стеклянные гранаты!» – скомандовал я, хотя в успех их применения почему-то не верил. Это больше на тот случай, если снова попрут берсерки. Я одну из гранат уже заранее опробовал примерно для подобных целей, выбрав в качестве условного противника здоровенный валун. Выбрал, поджег шнур, бросил. Поначалу ничего вроде бы с разбитой бутылкой не происходило, но затем появился легкий дымок, и вдруг весь валун охватили жидкие языки пламени. Может, и против железок пригодится?..

А танки все ближе и ближе. И едут они удивительно быстро для своей массы, хотя должны быть неповоротливы. Следом за ними идет вражеская пехота – тут и австрийцы, и немцы, и еще какие-то части в незнакомом мне коричневом обмундировании. Красные погоны, того же цвета воротники и околыши на фуражках. На ногах вместо сапог или ботинок какие-то нелепые обмотки на ремнях. И тут память как вспышка высветила в сознании цветные иллюстрации из справочника. Да ведь это болгары. Но откуда они тут? О вступлении Болгарии в войну пока ничего не слышно, но тем не менее ее солдаты вместе с другими наступающими тоже «звереют» и лезут вперед…

Лезут, чтобы в очередной раз не добиться цели. Дождались мы, наконец-то, обещанной поддержки. Воздух загудел от приближающихся самолетов. Их много, очень много. Гул перебил свист, и с неба на вражеские позиции полетели бомбы. Вскоре все было кончено. Перед нашими глазами предстала картина побоища: развороченные кучи металла, когда-то бывшие танками, кровавое месиво из человеческих тел, и тишина. Она опять окружила нас. Столь пронзительная, что можно услышать даже биение собственного сердца.

– Ну что, Анциферов, живем? – спросил я.

– Живем, ваше благородие, – ответил вахмистр, чтобы, спустя какое-то время, вместе с другими казаками под гармонь петь у костра подаренную мною отряду песню из будущего. И душа готова трепетать и рваться наружу, когда слышишь эти слова:

Как ни странно, в дни войны

Есть минуты тишины,

Когда бой умолкает устало

И разрывы почти не слышны.

И стоим мы в дни войны,

Тишиной оглушены…[128]

Глава 18

В очередной раз убеждаюсь, что без мотивации абсолютно любое дело в лучшем случае начинает буксовать и тормозить уже на старте, а в худшем и вовсе никуда не движется. Ради чего вообще Россия участвует в этой войне? Вопрос, который я уже слышал не единожды в разных условиях и от разных людей. И со временем он не угасает, а продолжает будоражить военные умы, даже когда армии Юго-Западного фронта преодолели наконец-то Карпаты. И пусть не столь быстро, как хотелось бы, но уверенно движутся по венгерской равнине, стремясь выйти к Будапешту. О том, как взять этот город, думать надо, господа военные! А вы что? Все спорите и спорите.

– Для чего, ну для чего мы ввязались в эту авантюру? Проливы? Британцы нам их не отдадут никогда, и можете в этом не сомневаться.

– Позвольте, но ведь они наши союзники…

– У России есть только два союзника: ее армия и флот[129].

– И все же, как мне лично кажется, мы совершенно зря столь поспешно оборвали наши связи с Германией. Та же торговля…

Тут, пожалуй, соглашусь. До войны германский капитал действительно основательно пустил корни в русскую экономику. Только в последнем довоенном году почти половина импорта из Германии в Россию шло. Про промышленность нашу опять же забывать не стоит. Немецкие фирмачи очень даже в нее охотно инвестировали. Тот же концерн «Сименс и Гальске» занимался прокладкой телеграфных линий в Закавказье, выиграл монополию на электрификацию Москвы. А в это время через главную русско-германскую таможню Вержболово в Россию шли составы с немецкими товарами. Грянула война, и… никакого эффекта. Петербург в Петроград переименовали, погромы устроили, контрразведку доносами на политически неблагонадежных «немцев» забрасывали. До «Зингера» добрались[130], но и там вышла одна бестолковщина.

Наконец, Комитет учредили[131], и что же? Помогло это исправлению дел на фронте и в тылу? Да ничуть…

Но теперь, когда за дело взялось ВЧК, есть все шансы на перемены. Даже если в войне у Центральных держав появился еще один союзник. Влезла-таки Болгария во всеевропейскую драчку себе на беду. Интересно, что им такого пообещали за это и…

– Поберегись! – раздалось у меня за спиной, и я отошел в сторону, пропуская руссо-балтовский пулеметный броневик «Разящий», эту закованную в металл почти что трехтонную машину, переданную вместе с четырьмя такими же нашему восстановленному отряду. Видел я на фронте броневики и раньше, но все больше издали, а тут случай представился детально познакомиться с этими зверюгами. Вообще нашей военной промышленности есть чем гордиться в этом отношении. К началу войны броневых частей ни у одной армии не существовало, зато уже спустя всего три недели со вступления в войну России приказом военного министра Сухомлинова была сформирована первая автомобильная пулеметная рота. По сути это первая в мире броневая часть, хорошо показавшая себя в боях под Лодзью в ноябре четырнадцатого. И тактическая задача у броневиков простая: непосредственно поддерживать пехоту и кавалерию как при наступлении, так и во время обороны.

К семнадцатому году броневиков у нас имелось много, и мы их не только за границей закупали, но и делали сами. Тот же только что проехавший мимо меня «Руссо-Балт» тип «С», вооруженный тремя расположенными треугольником «Максимами»: один установлен на лобовом листе корпуса, второй – в кормовой, третий – «кочует» с левого борта на правый и наоборот. В боекомплекте девять тысяч патронов и шесть пудов бензина (или же обычных девяносто шесть килограммов). И со всем этим добром справляется экипаж, состоящий из офицера, шофера и трех пулеметчиков.

Есть в отряде еще пушечный «Гарфорд» с Путиловского завода под громким названием «Бессмертный». Здоровенный такой бронированный грузовик весом под девять тонн и двигателем в тридцать «лошадок». Едет медленно, максимум семнадцать верст в час на передних скоростях и три версты на задней. Я его изнутри тоже осмотрел как следует. Климат-контроль там явно не предусмотрен. Вместо этого в передней части над двигателем стоит водительская кабина. Бензобак под сиденьем шофера и его помощника. Средняя часть – пулеметное отделение, в котором кроме двух «Максимов» есть зарядный ящик на тридцать два пушечных патрона и хранится другое оружейное имущество. Всю заднюю часть броневика занимает вращающаяся на роликах башня с установленной внутри на тумбе трехдюймовой противоштурмовой пушкой. Кроме пушки есть там еще один «Максим». Стенки у броневика обшиты войлоком и холстом, имеются амбразуры с защитными заслонками. Коробка передач тоже интересная. Со специальной переходной муфтой, управляемой рычагом с места водителя. Это для того, чтобы все четыре передние скорости в задние переводить, а одну заднюю в переднюю. Есть и зеркало заднего вида со специальным броневым кожухом, установлено справа от кабины, но толку от него мало, как уверяет шофер[132]. А вот и один из них – командир «Разящего» поручик Горбунов. На Козлевича из «Золотого теленка» смахивает. Околыш фуражки закрывают авиационные очки, на ногах коричневые ботинки с крагами. Эмблема на погонах тоже примечательная: два похожих на велосипедные колеса с крыльями и пулеметом. Но сейчас не до эмблем, поручик явно чем-то обеспокоен. Рукой куда-то показывает. Что там?..

Да. Действительно. Тут не беспокоиться нужно, а орать. Только я пока не решил, от радости или от злости. Дилемма, однако.

* * *

Вопрос ребром: преодолели ли мы за прошедший месяц очередной позиционный тупик? Вроде бы преодолели. Мы наступаем, враг отступает, но c какой-то особой остервенелостью держится за любой сколь-нибудь мало-мальски пригодный к обороне плацдарм. Кое-где вообще возведены целые линии обороны. Вот и сейчас перед нашим отрядом, ставшим полноценным корпусом, стояла позиция, укрепленная всевозможными дзотами, дотами, подземными убежищами, блиндажами. И не подступишься к ним так просто. Кроме уже привычных берсерков, много огневых точек, заграждений, всевозможной «колючки» и заминированных рвов. И все это ради какого-то венгерского городка, превращенного в настоящий бастион. Почему мы должны штурмовать эту каменюку? Непонятно. Все, что мне удалось узнать и рассказать своей вновь полностью восстановленной сотне, так это коротенькие сведения о неком стратегически важном заводе, находящемся в этом городе. И готов я материться долго, усиленно и изощренно. Уже четыре дня тут идут упорные бои, а бомбардировщиков, пришедших в последнюю минуту на помощь к горстке людей, противостоящей берсеркам и танкам, в упор не видно. Испарились, как и «Горынычи». Хорошо, что хоть артиллерия помогает с броневиками, но…

Нужны ли царской армии свои танки? Нужны, и очень даже. Что в итоге мы получили в «обычной» истории? Про «танкетки» Пороховщикова и «Нетопырь» Лебеденко лучше умолчать. Полноценными танками все эти изобретения назвать сложно. Тогда что можно? Бронетрактор «Ахтырец» полковника Гулькевича? Построен и испытан в ноябре – декабре шестнадцатого, на фронт не попал, передан в Запасной броневой дивизион в Петроград в апреле семнадцатого, затем очутился в руках у большевиков, в октябре охранял Смольный, в московских боях участвовал, а после, переименованный в «Красный Петербург», на Гражданской воевал.

Или «танк Рыбинского завода» – это вообще одна сплошная загадка[133]. Но ведь досадный пробел в танкостроении можно исправить, пока есть время…

Короче, не понимал я «форточников» и не понимаю до сих пор.

Меж тем внешний и промежуточные рубежи вражеской обороны нами прорваны, и дело близится к штурму. Ночному. При свете прожекторов, как заверяет командование.

Мне одно только непонятно, как с броневиками они собираются проходить все эти препятствия. Танки бы сюда, но нет у нас пока танков. Может, не изобрели еще, а может, опять готовят мне и остальным пресловутый сюрпрыз, который я прямо сейчас лицезрю.

– Ну я вам эти задержки потом припомню, изобретатели хреновы, – тихо прошипел я, когда рядом с броневиками стали возникать Т-34. Так, во всяком случае, мне показалось, когда я увидел эти танки, выкрашенные в защитный цвет и с двуглавыми орлами по бокам. Один из танков остановился, люк открылся, и из него высунулся закопченный Голенищев…

Как он тут очутился, я уже не удивляюсь. Как и не удивляюсь Гойде и Морозову, покинувшим следом железное жерло машины, чтобы едва не задушить меня в объятьях. А субординацию кто соблюдать будет, черти?.. Но им все равно. Танкисты ведь – новаторы нового вида вооружения. Привилегии и прочее прилагаются.

Глава 19

Вот слушаю я Голенищева и понимаю, что технарь технаря всегда выручит. Даже в германском плену, где с русскими солдатами обращаются много хуже, чем с офицерами. Притом неважно, где именно проходит этот плен – везде и всюду картина примерно одинаковая и бесчеловечная:

– …Наконец, довели нас до города Геттинген. Погнали через город как мы были: голодные, измученные, запыленные, обожженные и опаленные от огня. Идем по улице, а кругом толпа смеется над нами, кричит, шумит, галдит, в ладоши хлопает. Ох, как было прискорбно. Довели до лагеря и еды дали: по фунту хлеба на каждого в сутки. Только мы его успели получить, как тут же с жадностью поели. Да и что там есть-то, кабы три пайка таких, может, и наелись бы, а так…

Обед тоже скудный – по маленькому черпачку картофельного супа. И на работу еще ходи после таких харчей, зубами щелкая, как волк голодный. Сперва нас на железолитейном держали, а после перевели на фабрику, где вырабатывают из торфа брикеты. Мерзкая работа, каторжная. Лезешь в яму саженей в сто глубиной, под ногами грязь, а сверху дождь льет. Придешь после работы в барак, а обсушиться негде. Так что иной раз и свет не мил был.

– Бежать пробовали?

– А как же. Пробовали. Но уж если поймают, то лютуют. Казнили, карали, мучили нас как только хотели: например, к столбу или колесу, обитому «колючкой», поставят и «колючкой» же привязывают. Или на холод выведут и в кадку с ледяной водой нагишом посадят. В подвал холодный суток на трое еще упечь могут без еды и света. Голодом морили не на живот, а на смерть. А уж били кто как знал и сколько кому хотелось: и резиновыми палками, и прикладами, и штыками. Еще собак на нас спускали злющих, а тем только волю дай, живо в клочья рвать начинают…

Вот она, страшная предтеча недалекого будущего, которое испытали на себе не только русские солдаты, но и бельгийские. Они тоже воевали, угодили в плен, вместе страдали, надеялись либо на побег, либо на обмен военнопленными. Среди бельгийцев был и новый знакомец Голенищева, автомеханик по имени Анри Мутон. Рожден в Бельгии, но родители русские революционеры, в восемьдесят первом бежали из России от гнева самодержавия. Благодаря им по-русски Андрюшка (это его так Голенищев с остальными называли) мог изъясняться хорошо, плюс общие интересы. Короче, как я уже говорил, технарь технаря всегда выручит. Уж не знаю, каким образом Мутону во время обмена военнопленными удалось притянуть за собой и русских друзей, но факт налицо, оказались они все в Париже. А там как раз из бельгийских волонтеров уже сформирована отдельная броневая часть под названием Carps des Autos-Conons-Mitrailleuses. Первоначально создавалась для боевых действий в Европе, однако вместо этого бельгийский король Альберт передал бронедивизион в дар русскому царю.

В поездку бельгийцы собрались быстро. Набрали триста человек личного состава, к которым добавилась и наша троица, выстроились в порту Бреста (не нашего, конечно, а французского) и стали ждать.

– Народ там самый разный собрался, – рассказывал уже Морозов, – даже самокатчики были с веселым Луи во главе. Собачонка еще увязалась по прозвищу Пуля. Ох и верткая она, юркая, словно вошь. Бегает, тявкает, а мы ждем, когда технику на борт погрузят.

– Какую?

– Всякую. Броневики, грузовики, мотоциклеты, велосипеды. Автоцистерну еще загрузили и несколько легковых автомобилей. Наконец, и нам пришла пора на палубу подниматься.

– На Францию-то хоть посмотрели, или как?

– Посмотрели. Красиво там, чисто. Но все равно домой тянуло…

Так в тоске по родине и прошло все плавание. Наконец, судно пришвартовалось в Архангельске. После Петроград, Царское Село. Вот тут-то и начались настоящие приключения бельгийцев в России. И начались с одних сплошных недоразумений с нашим офицерством, если верить воспоминаниям Гойды. Идет, к примеру, штабс-капитан, а ему навстречу бельгийские солдаты. Идут и честь не отдают. Оказывается, у них в армии свой устав, согласно которому приветствовать нужно только непосредственных начальников, и то лишь один раз за день при первой встрече. Причем только в замкнутом пространстве. На улице отдавать честь необязательно. Сколько из-за этой специфики наши офицеры за нагайки хватались. Конечно, когда вместо привычной дисциплины солдаты вам такие демократические пассажи выкидывают.

Словом, вольничали бельгийские «демократы» хорошо. А уж когда высочайший смотр проходил в Петергофе, вообще отдельный казус вышел. Едва на плац пожаловал нынешний государь-император, как перед ним тут же начала беситься Пуля. Об этом происшествии Гойда вспоминал со смехом:

– Тявкает, по плацу носится, хвостом виляет. Генералы из Свиты злятся, а ей все равно. Пришлось Луи ее в броневике срочно прятать. Спрятал. Вроде бы утихла, а тут царь к броневику подходит, чтобы посмотреть. «Ну, – думаю, – сейчас устроит наша дворняга в железной конуре гуляние с песней». Но обошлось. Не тявкнула даже…

– Царя-то хорошо разглядел?

– Хорошо.

– И какой он?

– Больно смирный. От всех шарахается как черт от ладана. И охрана с ним грозная.

– Чекисты?

– Они самые. Все равно как тень к нему прилипли и не отходят. Куда он, туда и они…

Вот такой строжайший надзор высочайшей особы получается. Похоже, что абсолютной монархией нынешняя Российская империя действительно остается лишь на бумаге, а на деле ее управление сконцентрировалось в руках совсем других людей. И если вздумали «форточники» что-то провернуть, то ничто их не остановит. Бельгийцев с их бронетехникой (кроме не пожелавшего расставаться с русскими друзьями Мутона) спешно отправили куда-то под Киев, а наше трио, давно уже ставшее квартетом, начали обучать владению первым отечественным танком Т-14. Ирония? Пожалуй. Кто его изобрел и когда, ни я, ни экипаж не знает. Может, оружейники постарались своим умом дойти, а может, «форточники» помогли конструкторской идейкой, но факт налицо – передо мной возвышалась несбыточная мечта любого бронекатчика Первой мировой войны. Правда, судя по словам Голенищева, полноценное производство пока лишь только разворачивается, и с конвейера выпущено всего два десятка экземпляров, но и этого уже достаточно, чтобы уверенно противопоставить легенду Великой Отечественной нынешним неповоротливым железным коробкам. И посмотреть на эту легенду сбежался весь отряд. Особенно наши бронекатчики дивятся, а я в это время уже успел познакомиться с Мутоном. Низенький, лет под тридцать шатен со смешно оттопыренными ушами и шрамом на лбу, чем-то напоминающим молнию.

– А где же ваша метла и Букля, мистер Поттер? Неужели забыты в Хогвартсе? – пошутил я. И совершенно зря. В дальнейшем пришлось объяснять, что, лежа в госпитале еще в Августове, удалось мне услышать от госпожи Гиацинтовой удивительную сказку о мальчике-волшебнике. Кратенько и с «правкой» рассказал нашему русскому бельгийцу содержание первой книги, чтобы первому влезть в танк и осмотреть его изнутри.

Еще там, в «прошлой» жизни, мне уже довелось однажды в Т-34 заглядывать. Нам его в центральный парк к Вечному Огню на семидесятилетие Победы подвезли. Правда, практически тут же все входы и выходы наглухо в нем заварили от любопытной ребятни, но облазить его с Пашкой я успел, попутно расспросив у брата, где и что там находится.

А теперь, значит, предстоит вспомнить все услышанное…

Что тут у нас? Как я и предполагал. Почти тот же Т-34. Отделение управления расположено в носовой части. Там же сиденья механика-водителя и пулеметчика, кулиса коробки передач, рычаги и педали приводов управления, пулемет «Максим», приборы, два баллона со сжатым воздухом, боекомплект, запчасти, переговорное устройство (те же трубки с раструбом, что и в броневиках)…

Есть входной люк перед сиденьем механика-водителя и люк запасного выхода перед сиденьем пулеметчика в днище танка. Боевое отделение со стальной (с электроприводом) башней в средней части. В башне пушка, прицельное приспособление, приборы, механизм поворота и стопор башни, сиденья командира танка, наводчика и заряжающего, часть боекомплекта, основная на днище и около бортов. Силовое отделение сразу же за боевым. Там двигатель, водяные радиаторы, два масляных и два топливных бака, четыре аккумуляторные батареи…

Ну, теперь держись, линия обороны. Через недельку нам обещали еще пять танков прислать. А пока… бравый экипаж вздумал поиграть в мини-футбол, выбрав в качестве ворот две пары трофейных германских касок. Это они у бельгийцев научились, а вообще ситуация с этим видом спорта в Российской империи сложилась неоднозначная. Я незадолго до ЧМ-2018 тоже в Сети копался, интересовался этим вопросом, нашел кое-что. Есть Всероссийский футбольный союз, созданный в январе тысяча девятьсот двенадцатого, есть два не слишком-то удачных матча нашей сборной с Финляндией и Германией на Олимпиаде в Швеции в том же году, есть клубы по всей стране. Но с началом войны все встало. Кроме, конечно, футбола «дикого», дворового. Он как был, так и остался. Мишка Власов в него тоже очень даже хорошо играл. Какие-то обрывочные воспоминания в голове мелькали. И теперь этот фулюган на поле меня так и тянет. Сыграй-ка, Михаил Иванович, вспомни уроки физкультуры в школе. Ну давай, давай сыграем, пока начальство не видит…

Поиграешь тут, когда техника куцая, а единых правил попросту нет. Да и откуда им взяться, когда о них лет через пятьдесят задумываться начнут. Грубости тоже хватает: и по ногам бьют, и локтями толкают, и подкаты с подножками в ходу. Не боятся нынешние футболисты ни «горчичников», ни красных карточек: тех тоже нет. Зато есть азарт, и какой! Вместе с матюками слышны крики:

– Обводи! Обводи!

– Промахнулся, мазила!

– Ну и кто, кто так бьет! Надо бить так, как я свою бабу бью!

– Куда ты пнул?!

– Го-о-о-л!!!..

Удивительное дело. Всего через пять минут игры совершенно пропадает ощущение реальности. Как будто ты играешь не в тысяча девятьсот пятнадцатом, а в родном две тысяча девятнадцатом. Нет ни войны, ни царской России, а есть лишь командный дух, жажда победы, свисток судьи Мутона.

Тем обиднее возвращаться к действительности. На поле вспыхивает драка, разнимать которую пришлось уже Гойде. А мне пришлось спешно скрываться среди казачков: не хочу, чтобы явившееся начальство увидело, каким безобразием занимается господин подпоручик… Или сотник? Не знаю, как отделаться от этого парадокса: пехотный офицер, а командует казачьей сотней. Хотя чему я удивляюсь, когда пехотные Гойда, Морозов и Голенищев в одночасье переквалифицировались в танкисты?

Как-нибудь позже разберусь с этими парадоксами, а пока меня позвали на совещание к Добротину. С некоторых пор присутствие «маленького подпоручика» (это у меня кличка среди штабистов такая) на совещаниях стало обязательным элементом. Что ж, пойду обсуждать перспективы будущего боя и использование в нем прибывшего в расположение отряда танка. В том, что свеженький Т-14 будет в самое ближайшее время воевать, сомнений у меня уже не осталось. Не для красоты же его сюда прислали.

Глава 20

– Непривычно тебе, ваше благородие, так сидеть?

– В тесноте, да не в обиде. Все равно где воевать, был бы прок.

– Будет. С таким козырем мы и немчуру, и австрияков живо погоним, да так, что у них только пятки засверкают…

«Хотелось бы верить», – думал я, размышляя о предстоящем ночном штурме. Его все же решили начать после двухдневной подготовки. Вместе с броневиками, которых, кстати, тоже в отряде прибавилось на три единицы, танк попытается прорвать последнюю линию обороны и ворваться в город. В качестве поддержки пехота, в числе которой и казачья сотня. Теперь уже не моя. Позавчера из тыла неожиданно явился Унгерн. Не знаю, что и думать на этот счет. Судя по внешнему виду, душевным недугом барон переболел и выглядит вполне боеспособным. Ну и хорошо, если так. Командуйте снова своими забайкальцами, господин подъесаул, а мне в Т-14 воевать предстоит. Сам напросился, к тому же в экипаже как раз недочет: с какой-то лихорадкой свалился Мутон, и теперь место командира танка вакантно.

Но танком пусть пока Гойда покомандует, ввиду большего опыта, а я у пулемета буду дежурить. Стрелять из него не разучился, да и в случае чего смогу подменить Голенищева на посту механика-водителя, за пару дней в схеме управления я более-менее разобрался. Осталась только самая малость: привыкнуть к здешней тесноте, усугубляемой временной темнотой. И даже открытая амбразурка видимости не прибавляет. Странной выдалась сегодняшняя ночь. Вроде самое начало июня, полагается ей быть короткой и светлой, а вместо этого сейчас снаружи такая темень, что хоть глаз выколи, а ничего не увидишь.

Но не нам сетовать на погодные условия, когда приказ получен. Броневики и танк уже выстроились в одну линию, готовясь к атаке. Сидим в тишине с заглушенными моторами, ждем сигнальной ракеты… Дождались.

– Ну держитесь, черти немецкие и австрийские! – рыкнул Голенищев, протягивая руку к стартеру. Техника мгновенно ожила. Взревел мотор, танк дрогнул и тронулся с места. Несмотря на шум двигателя, я отлично слышу раздающиеся сверху команды Гойды. А теперь благодаря защищенной плафоном зажженной лампочке вижу и сидящего слева Голенищева. Ну хоть какой-то комфорт появился…

Идем по бездорожью, преодолевая ямины и ухабы. Хороша тряска. Ощущения такие, будто едешь ночью в грузовике по проселочной дороге, которая давно уже просит нового асфальта. А снаружи в это время слышны разрывы снарядов. Вражеская артиллерия бьет шквальным огнем, но из-за ночи снаряды ложатся все больше наобум. Кругом царит все та же похожая на разлившиеся чернила тьма. И фар мы не включаем. Не представляю себе, как там наверху без света обходятся Гойда с Морозовым, даже заранее заготовившие деревянную палку, чтобы теперь, подсунув ее под верхний люк, держать тот в полуоткрытом состоянии. Как мне объяснил сам Гойда, в прицельный прибор все равно ночью ничего не видно, а так полный круговой обзор. Что ж, жираф большой, ему видней.

Кроме того, на «отлично» свою работу выполняет Голенищев. Как он во всем этом хаосе и тряске умудряется вести танк? Только ли по командам Гойды, или у нашего механика-водителя есть какое-то особое внутреннее чутье и симбиоз с системой управления? Не знаю и потому возвращаюсь уже к своим обязанностям, всматриваясь через амбразурку в ночь…

Что-то изменилось. Снаружи как будто стало светлее. Может, из-за того, что сквозь плотный слой облаков наконец-то пробилась луна. Я отчетливо вижу первые здания города, а вдоль них длинную и широкую полосу, пересекающую наш путь. В голове немедленно возникло словосочетание «противотанковый ров». Возможно ли это? Очень даже возможно в нынешних условиях, когда наши враги вполне могли пронюхать о появлении у русских своих танков. В любом случае гадать некогда, нужно останавливать танк, пока не поздно. Хорошо, что и Гойда это понял.

– Стой, Ваня, стой!! – прокричал он Голенищеву. – Ров впереди!!

Голенищев услышал, быстро выключил главный фрикцион и изо всех сил нажал на рычаг бортовых. Нас качнуло, танк завизжал, но остановился вовремя. Левее что-то загрохотало: это пара броневиков, чьи шоферы не успели среагировать и остановиться, ткнулись передком в дно рва. Теперь сами не выберутся, застряли плотно. В звуки боя немедленно вклинилось пулеметное таканье, раздающееся из вражеских окопов. Наша пехота ответила. Началась энергичная перестрелка. Достается и танку. По броне забарабанил свинцовый дождь. Гойда, выругавшись, захлопнул люк. Сейчас наверняка прикажет Морозову бить осколочными по окопам. Негоже и мне без дела сидеть. Берусь за танковый «Максим». Он тут особенный: вместо патронных ящиков с пулеметными лентами оснащен одним толстым тяжелым диском на тысячу патронов. Я уже приготовился стрелять, но тут новая команда:

– Ваня, заводи! Нужно назад отъезжать!

– Не заводится! Сейчас воздухом попробую!

Голенищев повернул вентиль аварийного воздушного клапана, мотор заревел. Снова слышу раскатистый бас Гойды:

– Сдай назад саженей на пятнадцать, иначе мы их из пушки не достанем!

Сказано – сделано. Танк отъезжает и начинает стрелять из пушки. Я тоже огрызаюсь короткими очередями. Враги осеклись и затихли. Мы же, напротив, так и рвемся в бой. Голенищев умудрился проскочить ров, высмотрев переезд, и теперь быстро мчится по улицам, не обращая внимания на пули, беспрерывно осыпающие танк со всех сторон.

– Вперед, Ваня, вперед! – торжествующе ревел Гойда. – Вдарим гадам за все наши мучения в плену и за погибших друзей! Жми на всю железку!..

Внутри танка царят какие-то свои особые законы физики: машина едет вроде бы быстро, а тебе кажется, что медленно. Но это только ощущения и…

Чтоб тебя! «Чемоданом» по нам, что ли, попали?! Корпус танка сотряс сильный удар! В ушах у меня стоит такой звон, словно нахожусь прямо под церковным колоколом, а звонарь решил перевыполнить норму! Второй удар! Перед глазами все плывет! Может, хватит уже, а?!. Еще удар! И еще – на сей раз по башне! Танк полон дыма! Надо срочно выбираться из кабины, пока не задохнулся!

– Не могу… не могу вести… нога перебита… – слышен рядом слабеющий голос Голенищева.

– Миша, помоги вытащить Ваню! – кричит мне сверху Гойда сквозь чудовищный кашель! Мои легкие тоже готовы разорваться от недостатка воздуха, но терплю, помогаю, чтобы затем из последних сил на «автопилоте» змеей выползти через запасной люк! У-у-х!! Спасибо тебе, ярь. Она же ведет меня и дальше через свистящие пули и рвущиеся снаряды к ближайшей трехэтажке. Там виднеется окоп с врагами. Заметили меня. Стреляют. Не страшно. Зачищаю окоп «Маузером». Вскоре там же укрывается и Гойда, в одиночку на плече оттащив от танка раненого Голенищева.

– Пи-и-ть… Пи-и-ть! – просит механик, с трудом произнося слова пересохшими губами, и тут же теряет сознание. С Гойдой дела обстоят не лучше, у него все лицо посечено осколками, но подпрапорщик держится… А где Морозов?! Остался в танке. Его тоже нужно спасти!

– Стой! Куда?! – только и успел крикнуть мне Гойда, прежде чем я, подчинившись закону «сам погибай, а товарища выручай», длиннющими прыжками преодолел расстояние до танка.

Вскакиваю на башню… Вот и нашему брату досталось. Сильный удар ослепил и оглушил меня, отбросив на моторное отделение. Черт! Не могу двинуть ногами, онемели. Но работают руки. На них я подтянулся к верхнему люку и нырнул в танк вниз головой. Дым в кабине рассеялся, и освещение работает. Вижу сидящего на своем «рабочем месте» Морозова, тот без сознания, левая рука и голова свисают на люльку пушки.

– Подъем! Подъем! – начал тормошить я его, стараясь привести в чувство.

Морозов зашевелился, но еще не в норме. Это ничего. Очухается. Попытаюсь пока завести танк. Зря я, что ли, столько времени уделял изучению управления.

Зачем заводить? Как это зачем? Если с танком все в порядке, то он может воевать и дальше.

Так-с. Сперва разберемся с мотором. С трудом мне удалось выключить скорость и выжать главный фрикцион. Где кнопка стартера? Вот она. Жму… Не заводится. Заводись, заводись, сволочь!..

А если кулаком по кнопке ударить?.. Уже лучше! Завелся, родимый.

Следующая моя задача: развернуть танк и отогнать его к окопу. Вывезти Голенищева из-под огня. Но вот только как вывезти? Через передний люк в кабину его не затащишь. Но все равно довожу танк до окопа, а там видно будет, что делать дальше.

Меж тем короткая летняя ночь постепенно переходит в предрассветный сумрак. К танку со всех сторон бегут немцы… с автоматами в руках! Не с винтовками, а именно с автоматами. Очередями бьют довольно грамотно. В окопе стоит германский пулемет. Им и отвечаю, в то время как Гойда с очухавшимся Морозовым уже прыгнули в башню и начали разворачивать ее…

Не сумели. Я едва успел нырнуть на дно окопа, прячась от ослепительной вспышки, обрушившейся на танк. И это были не лучи восходящего солнца, а нечто совершенно другое. Неведомое, страшное, несущее в себе такой сильный огонь и жар, спастись от которых можно было, лишь вплотную прижавшись к земле…

Странно, но после этого про нас как будто позабыли не только враги, но и санитары, снующие по улицам, с большим трудом справляясь с потерями захваченного города.

Наконец нашли, на носилках потащили Голенищева в госпиталь, а я все стоял и стоял, глядя на бесформенную груду расплавленного металла, ставшую могилой для Гойды и Морозова. Боли от потери не было… Совсем… Все же я окончательно огрубел и сделался бесчувственным болваном на этой войне. Вместо боли лишь мучительный вопрос: какое неведомое оружие могло вот так вот запросто уничтожить танк? Гадая, я тоже потащился в госпиталь, где снова сделался обычным человеком с обычными слабостями. Едва переступил порог, как защипало что-то повыше колена. Правой рукой я нащупал острый торчащий осколок, стиснув зубы, вырвал его, а затем мне показалось, что пол госпиталя проваливается… Может, сказалась бессонная и тревожная ночь, а может, организм в очередной раз напомнил, что бывает предел всему? Кто знает.

Очнулся я от заунывного пения: «О-м-м мани падме ху-м-м… О-м-м мани падме ху-м-м…» Это рядом сидит Унгерн и, раскачиваясь из стороны в сторону, словно заведенный раз за разом выводит одну из самых известных буддистских мантр. Но вот барон завершает «медитацию», затихает и начинает говорить:

– С пробуждением, подпоручик. С горьким пробуждением. Сегодня ночью мы оба лишились боевых друзей. Нашей сотни больше нет. Полегла в боях за этот проклятый город.

– Как это случилось?

– Налетели на засаду. Сначала отбивались, но затем германцы пустили в ход вот это…

Я не удивился, когда увидел в руках у барона новенький пистолет-пулемет Гуго Шмайсера, более известный как МР-18. Разработан в тысяча девятьсот семнадцатом году и предназначался для вооружения штурмовиков и полиции. Притом, судя по внешнему виду, это даже не ранний образец конструкции с неудобным дисковым магазином-«улиткой», а поздний вариант – с коробчатым. Это уже послевоенный МР-18 IV. И дознаваться, откуда у врагов такая продвинутая техника, смысла особого нет. Зато есть смысл докопаться до неведомого «убийцы танка». Хотя бы ради Гойды и Морозова… И Голенищева, который умер в госпитале, хотя врачи уверяли, что рана не смертельна. Значит, прав Унгерн: мы и в самом деле остались одни. И теперь нам только и остается, что искать очередную истину. Она скрывалась в городском цеху. Его тоже пришлось брать с боем, чтобы найти внутри лишь безрадостный мрак грядущего.

* * *

– Никогда бы не подумал, что буду лицезреть нечто подобное, – произнес Унгерн, с неподдельным интересом разглядывая установку, похожую на огромный телескоп на колесах, со всех сторон облепленный толстыми обгорелыми проводами. Рядом все еще слабо дымились три расплавленных электроблока размером с большие шкафы. Запах кругом стоял соответствующий, воняло горелой резиной и пластиком. Но я не замечал вони. Когда перед тобой стоит перегоревший от перенапряжения, но все же успевший сделать выстрел боевой лазер, на внешние раздражители внимание уже не обращаешь. «Фантастика!» – скажете вы. Отнюдь. О лучах смерти с началом войны многие помышляют. Будут помышлять и после. У нас в том числе. Еще в тридцать втором при поддержке «красного маршала» и большого любителя всякого чудо-оружия и «войны моторов» товарища Тухачевского академик Иоффе предложил Реввоенсовету РККА проект лазерных установок в пять и десять мегаватт, способных (по заявлению самого академика) смертельно поражать людей на расстоянии трехсот-четырехсот метров. И ведь одобрили проект, несмотря на всю его дороговизну и несуразность, поручили работу спецам из Государственного физико-технологического института под наблюдением товарищей Орджоникидзе и Ягоды…

Но тут в цеху видна иная картина. Как бы мне ни хотелось отрицать очевидное, но передо мной пусть и уже не действующий, но сработавший боевой лазер, а заодно «убийца танка».

Этой версии придерживается и Унгерн, продолжая глазеть на изобретение. А я в это время приближаюсь к одному из стоящих у стен столов, стараясь обходить трупы последних защитников завода. Их тут много. И у каждого МР-18. На эту деталь я уже не обращаю внимания, видя, ЧТО ИМЕННО изображено на обгорелом куске ватмана. Плохо. Очень плохо. Если у армий Центральных держав на вооружение поступит еще и ЭТОТ козырь, то дела Антанты более чем незавидны и о скорой победе можно забыть, как о сладком сне. Про летающие тарелки Третьего рейха, проект «Врил» и «дисках Белонце» в свое время только ленивый не говорил. Еще одна строго засекреченная тайна Второй мировой войны, но никак не Первой.

Конечно, можно обнадеживать себя тем, что все это пока только лишь на бумаге, но после лазера я уже не столь уверен в адекватном изобретательском ответе «форточников». Невесело будет, если наши летающие этажерки начнут разваливаться в воздухе от столкновения с железными дисколетами, а броневики и танки в полной мере испытают на себе мощь доведенных до ума лазеров…

Разыгравшееся воображение буквально смел ураган из стекол, битого кирпича, металла и еще бог знает чего. Неизвестно, что именно такое грохочущее обрушилось на завод, но пощады оно не знало.

«Прощай, Михаил Иванович», – промелькнул в голове грустный голос Мишки Власова, прежде чем чудовищная сила разрушения обрушилась на меня, разрывая тело на тысячи кусков. Неужели действительно все для меня кончено?

Глава 21

Не перестаю удивляться контрастам темпорального перемещения. Вместо черной пропасти я провалился в молочный туман. Но и он быстро рассеялся. Я вновь в чьем-то теле и вновь поражен «параличом» и «глухотой». Зато отлично вижу перед собой паркетный пол. Обычный деревянный, лаком покрытый. У родителей в квартире такой есть, еще в восьмидесятые постелили, а до сих пор держится, несмотря на все испытания. А испытывали мы его с Пашкой, будучи пятилетними мальчишками, с завидной регулярностью, постоянно роняя на гладкую блестящую поверхность игрушки или еще что-то более тяжелое. Однажды телевизор уронили, чтобы затем дать стрекача и прятаться до вечера в кустах от отцовского ремня и маминых укоров. Ноги до сих пор помнят этот бег…

Минуточку! Ногами могу шевелить!..

Но, увы, не всем остальным. Я привязан к стулу веревками, да так плотно и крепко, что двинуть могу только головой и ногами. Притом ногами не Мишки Власова, а взрослыми, обутыми в черные сапоги и темно-синие галифе. Выше виден новенький френч. Означает ли это, что тело Мишки Власова по не выясненным пока причинам действительно погибло в июне тысяча девятьсот пятнадцатого, а меня забросило непонятно куда и в кого? В кого именно? Пока не знаю, зато могу осмотреться. насколько это возможно. Итак, начнем изучать окружающую обстановку…

Комната с как будто закопченными стенами и сводчатым потолком, где светит одинокая люстра на четыре лампочки. Два плотно зашторенные окна, обитый серым сукном и заваленный всевозможными бумагами стол с зеленой лампой и черным телефоном. Телефон старый стационарный, с барабаном и проводами. Сейчас таким аппаратам место только в музее…

А вот это уже интересно. Справа от меня у стены стоит диван, а на нем без признаков движения лежит какой-то старик. Знакомое лицо. Где я его уже мог видеть?..

Вспомнил. Во сне. И сомнений нет. Та же смятая черная шапочка, надетая на лысину, тот же поношенный костюм-тройка, те же сухие руки с желтоватыми пальцами. Только тумана не хватает, левитации и крика «Вставай!», а так сходство стопроцентное. Вот только очень похоже на то, что у старика сон вечный. Мне же погибать в очередной раз ну совершенно не хочется, а потому в очередной же раз я пытаюсь освободиться от пут… Тщетно! И, между прочим, небезболезненно. Связали меня на совесть и развязывать, кажется, не собираются. Все же где я нахожусь и кому понадобилось сковывать мои движения? Парочка вариантов приходит на ум, когда глаза натыкаются на почему-то сразу не замеченный портрет Сталина, висящий на стене за столом. Значит, угодил я точно не в царскую Россию, а в тридцатые или даже сороковые годы и, судя по сапогам, галифе и френчу, в тело офицера.

Покрутив головой, я погон на плечах не обнаруживаю. Стараюсь найти хоть какие-то знаки различия. Петлицы разглядеть не выходит, зато замечаю на спинке дивана фуражку, какая бывает у сотрудников НКВД. Моя или?..

К чему гадать, когда сейчас и так все разъяснится: на диване зашевелился дедушка. Очень похоже на явление зомби. Неподвижно лежащий старик вдруг дернулся, шумно втянул в себя воздух и тут же хрипло выдохнул, открыл глаза и повернул голову. На меня уставился, затем резво сел, поправив шапочку.

– Очнулись? – раздался его скрипучий голос. – Это хорошо… Прошу простить за временные неудобства (правая рука указала на веревки), но они необходимы, я уже никому не доверяю…

К тому же со временем шутки плохи (левая рука достала из кармана жилета часы на цепочке), и оно не жалует неумех, вздумавших поиграть там, где этого делать категорически нельзя. Вот и вы заигрались, в итоге очутившись здесь…

– Где это здесь и кто вы? – Меня начал злить этот самоуверенный дедок.

– Ах, эти вопросы. Но у меня есть на них ответы. Слушайте…

Любопытно… И даже очень… Старик хоть и трещит без умолку как сорока, но сведения сообщает исключительно интересные. И связаны они напрямую с историей развития и становления проекта «Форточка». Притом с той ее частью, что ни мне, ни Садовскому с прочими «форточниками» совершенно не знакома. Сплошные секретные материалы получаются.

* * *

Уже после первой минуты этого информационного блока моя память подобно ленте магнитофона перематывается назад, ровнехонько до другой беседы и слов:

«…Сформирован в июне тридцать шестого и до октября сорок первого располагался в городке Клин. Там же находилась и лаборатория, где трудился старый Штерн. Егор Ильич продолжал улучшать „Сферу“ и намеревался создать из нее уже полноценную машину времени. Прогресс хоть и двигался черепашьими шагами, но все же не стоял на месте, работа кипела, но тут началась война…

Наступил сентябрь, гитлеровцы перли к Москве, отдел спешно готовился к эвакуации в тыл, а в лаборатории в это время внезапно вспыхнул пожар. Причины до сих пор не выяснены, предположительно проблемы с электропроводкой. Пламя распространилось мгновенно. Что-то успели спасти, но в огне погибла не только львиная доля материалов исследования, но и сам Штерн…»

Трагическая, официальная и известная страница биографии, деяний и гибели основателя отдела? Как бы не так. Есть в ней белое пятно. И не одно. А начать следует с дел семейных. До них у Штерна, с головой погруженного в научный поиск, руки так и не дошли. Своей семьей ученый не обзавелся, жил холостяком, детей у него не было. Зато были у младшей сестры Антонины. И внуки. Особенно младшенький Саша. Тем еще кренделем оказался. Талантливый, гениальный, но завистливый и тщеславный. Однако дедушка Егор в нем души не чаял и однажды устроил его к себе в отдел, даже не догадываясь, что из этого «семейного подряда» в конечном итоге выйдет. А вышло вот что. Решил как-то Саша, что он умнее дедушки, и вздумал Саша кадровые перестановки в отделе произвести со сменой руководства. И ведь даже начавшаяся война ему в этой сумасбродной затее не помешала. Сковырнуть профессора нахрапом у Саши не вышло, даже несмотря на реализацию классической фискальской схемы. За работой отдела следил Сталин, с симпатией относившийся к Штерну и не обращающий внимания на разного рода писульки с доносами. Что делать? Только думать. И додумался тогда Саша до радикального и эффективного (как ему самому казалось) решения проблемы «дед Егор». Пожар устроил в лаборатории, предварительно утащив оттуда все ценные материалы. И все бы ничего, не вмешайся в сей злодейский план пресловутый форс-мажор. Задыхаясь от дыма, Штерн попытался вытащить из огня главную часть «Сферы», а та возьми и активируйся. Да так, что не просто сработала как хронофотоаппарат, а как машина времени, отправив деда с внуком (причем во плоти, а не в виде ментальных проекций) в края, именуемые «ограниченная временная петля, замкнутая в личном кабинете профессора Штерна». Ну казалось бы, ничего тут уже не попишешь. Проживай себе раз за разом закольцованные шесть с небольшим часов вечности сорок первого года, горюй о столь неоднозначном бессмертии, думай, как угодил в такое понурое положение. Но нет худа без добра. Вместе с петлей открылась для пленников времени чудо-юдо возможность: после насильственного прерывания жизненных процессов тела беспрепятственно перемещать свою ментальную оболочку туда и обратно по временам и реальностям, коих, как оказалось, существует великое множество. Мстительный негодяй Саша эту возможность использует постоянно и, как правило, по собственному усмотрению. Как и в нашем случае. Это он и в «Маклауда» вселился, и «черную декаду» устроил, и «силезскую западню» организовал, и футуристическими советами Центральным державам помог. И танки с лазерами и летающими тарелками – это только цветочки. Знаете, что фабрику в венгерском городишке уничтожило? Германцы неподалеку бомбу с самолета сбросили. Атомную. Двенадцать килотонн. Как вам такое военное новшество, а? И Орлов ничего не мог изменить в этом раскладе. Убитый в Ивангороде негодяй быстренько переселился в нового носителя и теперь продолжает пакостить. Что остается делать дедушке? Только всеми силами исправлять то, что напортачил внук, чье тело я прямо сейчас занимаю на неопределенный срок. И освобождать гостя Штерн почему-то не торопится. Ведь это он меня только одному ему известным способом сюда затащил и связал. Интересно, где это он так хорошо научился с веревкой обращаться? Ни дать ни взять мастер ходзёдзюцу[134]? Спрашиваю – ноль эмоций. Прошу освободить – итог тот же. Зато профессор продолжает давить информацией:

– …Прекрасно понимаю вас и моих коллег. Вы же хотели как лучше, а вышло как всегда. Тут в дело вступает принцип палки о двух концах. Я ведь тоже раньше думал, размышлял, мечтал: вот изобрету машину времени и не дам революции случиться, спасу монархию, сменю прежнего бестолкового государя на более подготовленного. А там и ужасы Империалистической, Гражданской и Великой Отечественной Россию минуют. Но увы, как оказалось, все не так просто…

– Возражаю, – решил поспорить я. – Бакунины и ваш внук дров действительно наломали, зато как эффективно действовал «Отряд-М» и небольшевистское ВЧК. Мы сорвали Великое отступление, ликвидировали снарядный голод. Перед империей открывался новый путь…

– Полагаете, что без власти большевиков страна развивалась бы лучше?

– Вне всякого сомнения!

– Что ж, не стану вас разубеждать. Такое мнение тоже имеет право на существование, хотя и не совсем верно в своей основе. Я слишком долго путешествую во времени и слишком много видел. Взгляните вот сюда, пока петля еще не завершила очередной круг, мне, право, не хотелось бы писать все заново…

По-прежнему не развязывая веревки, Штерн пододвинул ко мне небольшой столик, положив туда и раскрыв толстую тетрадь. На пожелтевших страницах аккуратными рядами виднелись чернильные строки.

«29. VII. 1914 г. Николай II отправил Вильгельму II телеграмму, содержащую предложение „передать австро-сербский вопрос в Международный третейский суд в Гааге“. От ответа кайзер уклонился. В это время Франция, обуреваемая жаждой реванша за поражения в 1870 г., спешно собрала свои войска на границе с Германией. Однако кайзер оказался первым. 03. VII. 1914 г. Германия объявила войну Франции, а на следующий день германские войска вторглись в Бельгию. Бельгийцы обратились за помощью к англичанам. Те направили в Берлин ультиматум – вывести войска из Бельгии. Немцы требования проигнорировали. Всеевропейский пожар вспыхнул, и вскоре в него была втянута и Россия…»

И чего тут для меня нового? Не понимаю, зачем Штерн подсовывает мне то, что и так известно о начале Первой мировой? Профессор недовольно отмахивается, велит читать дальше. Читаю:

«…По мере ухудшения экономической ситуации в самом обществе активизировались радикальные политические партии ультралевого толка. 20. II. 1915 г. террористической ячейкой анархистов был взорван и пущен под откос поезд с ехавшей в нем императорской семьей. Государь с государыней были убиты, спустя неделю от полученных ран скончался и цесаревич Алексей. В условиях начавшегося кризиса самодержавия в ходе военного переворота 10. III. 1915 г., возглавляемого Великим князем Николаем Николаевичем-младшим, к власти приходит т. н. „Комитет спасения России“, куда входят министры, военные, видные политические деятели и предприниматели.

Но именно после этого страну ждали новые испытания. Несмотря на участие России в Парижской мирной конференции с 1918 по 1928 г., страна переживала экономический кризис, спровоцированный военной диктатурой ген. Корнилова, возглавившего правительство с 12. VII. 1917 г. и самопровозгласившего себя Верховным правителем Российского государства. С началом его правления был введен ряд жестких законов о митингах и ужесточена ответственность за призыв к свержению существующего строя. Сотрудники образованного в 1917 г. Главного политического управления получили беспрецедентные полномочия в борьбе с революцией. Началась т. н. „Большая чистка“…»

Я прекратил чтение и посмотрел на Штерна.

– Вижу огромное сомнение в ваших глазах, – сказал он, убирая тетрадь со столика. – Красный террор, белый террор, а теперь еще и корниловский террор. Последний был не намного лучше первых двух, можете мне поверить… А хотите сами все увидеть?

– Хочу, – не задумываясь, ответил я, не успевая среагировать на очередную выходку Штерна! У того в руках непонятно как оказался узкий, похожий на стилет нож! Дьявольски быстрый бросок, и нож воткнулся мне в горло! Ужасно больно, и нечем дышать! Ах ты, сволочь!!! Нужно было ногой тебя достать, когда на дистанцию удара приближался!!!

Но теперь я хриплю и падаю вместе со стулом на бок. Свет в глазах быстро меркнет. Да что же такое? Убили меня. В который уже раз убили.

Глава 22

С очередным воскрешением вас, Михаил Иванович. Померкший свет практически тут же вспыхнул вновь. А затем я привычно почувствовал боль, острым клином пронзившую живот. Перед глазами мелькнул чей-то сапог, врезавшийся мне под дых. Еще раз ударишь – убью!! Снова удар, на сей раз в голову. Но он не достиг цели благодаря урокам Орлова. Пальцы правой руки (левая не работает), перехватив ступню нападавшего, сдавили ее железными клешнями и резко выкрутили голеностоп из сустава. Дикий ор, крик: «Ах ты, сука!!!» Град ударов, океан боли, беспамятство…

Что-то ледяное жидким потоком обрушивается на меня сверху. Водой окатили. Не могу нормально дышать, но все же поднимаю голову. Скверная ситуация. Я прикован к стулу, да так, что руки заведены за спину и двигать ими нельзя. Правый глаз полностью заплыл, а левый едва видит сидящего передо мной здоровенного хмыря в темно-синей форме и с папиросой во рту. До чего же мерзкая образина с осоловелым, совершенно пустым взглядом скота, возомнившего себя всемогущим вершителем человеческих судеб. «Что смотришь, ублюдок? Нравится мучить и истязать невинных людей?» – хочу произнести все эти гневные слова вслух, но не могу. Легкие отбиты, передние зубы отсутствуют. А возле хмыря в это время появился еще один типчик, тощий, низенький, в пенсне. Похож на крысу. Нет. Скорее на Крыса. А рядом тогда Весельчак-У. Ну сейчас подвесят меня вверх ногами и будут жестоко пытать как ученика шестого «В» класса двадцатой московской школы Колю Герасимова, чтобы узнать, где же находится миелофон[135]. И жалеть не будут. Хоть и не космические пираты, а, похоже, тоже страдают полной атрофией совести.

Зато явно не страдают отсутствием надменности и вседозволенности.

– Гляди-ка, новенький. Кто таков? – спросил «Крыс» у «Весельчака».

– Поручик Михаил Власов из Москвы, – ответил «Весельчак». – По основной задержан.

– Из Москвы? – На лице «Крыса» мелькнуло удивление. – Далековато забрался. И чего это он в нашем славном Иркутске позабыл?

– Якобы с молодой женой ехал в свадебное путешествие в Японию…

– Хороша девка?

– Хороша-то хороша, вот только уже не про нас с вами. Во время задержания из «Браунинга» палить вздумала. Двоих на тот свет отправила, прежде чем сама пулю словила.

– Туда ей и дорога… А этот?

– Тоже оказал сопротивление при аресте, но скрутили. Правда, к следствию продолжает проявлять стойкое неуважение. Ведет себя безобразно и бестактно. Вчера Казимирскому во время допроса ногу вывихнул.

– Да-а-а. То-то я гляжу, наш светлейший Марк с тростью ходит. Ну, мне эта тварь прямо сейчас за него и ответит! – Рука «Крыса» потянулась к висящей на поясе нагайке, но «Весельчак» своей лапищей остановил начатое движение.

– Константин Степанович, ну право слово что за манеры. Мы же сотрудники ГПУ России, а не пьяное мужичье. Храните честь мундира. Действовать нужно ударными методами. – Ухмыляясь, «Весельчак» поиграл увесистым кастетом. Я, кажется, начинаю понимать рассказ Штерна, но поразмышлять над ним у меня не получается, «Весельчак» начинает новый допрос:

– Итак, гражданин Власов, вы по-прежнему утверждаете, что не состоите в связях с «Корсвобом» и пачку листовок антиправительственного содержания вам передал на хранение ваш попутчик по купе некто Андрей Вересков?

Я молчу. Даже если бы мог сейчас говорить, то ничего бы не сказал. Однако, кое-как приведя мысли в более-менее нормальное течение, вспоминаю обрывки из жизни прежнего владельца, здешнего повзрослевшего Мишки Власова, который действительно вместе с молодой женой Еленой направлялся в свадебное путешествие в Японию поздней весной тысяча девятьсот двадцать пятого года и по роковому стечению обстоятельств угодил в нехорошую историю. Обычное дело, ехали Власовы на поезде, о грядущем счастье семейной жизни мечтали, а тут попутчик интересный на очередной станции образовался. А дальше детективно-авантюрная история, быстро подходящая к своему закономерному финалу. И растягивать ее смысла нет…

Меня спрашивают – я молчу. Потеряв терпение, «Крыс» все же выхватывает нагайку и, быстро подскочив ко мне, замахивается для удара. Ну нет. Не на этот раз. Собрав последние силы, бью его ногой ниже пояса и тут же отлетаю вместе со стулом к стене от короткого, но мощного тычка кастетом в ухо. Боли не чувствую. Совсем. Лишь остервенелые удары куда попало. В общем, раунд номер два я тоже проиграл не всухую, и теперь бессильно болтаюсь из стороны в сторону, когда мои мучители тащат меня по коридору и швыряют в открытую дверь. Лязг засова, и я во мраке. Ничего не вижу, но превосходно слышу шорохи, стенания, плач, ругань.

– Господи, мы пропали, пропали, ведь это же ГПУ!

– Прекратите истерику, дамочка! Наш смертный час еще не пробил.

– Это ерунда какая-то. Мне совершенно неясно, почему я сюда попал. Говорят, что за антиправительственную агитацию. Но помилуйте, какая может быть агитация? Я всего лишь закупил для розничной продажи партию папирос «Казак». Хорошие, ростовские. За полцены отдали. Но кто бы мог подумать, что на кинжале у казачка очень мелким шрифтом выведено «Смерть Корнилову!»…

– Это чудовищное самоуправство и произвол! Меня, и под арест! Ну дайте только выбраться из этих застенков, лично сообщу Верховному о том, что вытворяют местные сотрудники ГПУ!.. Что вы говорите?! Не послушает?! Послушает! Еще как послушает! Я ведь с Лавром Георгиевичем еще по Комитету знаком!..

И т. д., и т. п. Разобраться во всем этом гвалте я не стараюсь, но кое-что из разговоров узнаю. Командует здешним филиалом органов госбезопасности некто полковник Сипайло. Припоминаю, что где-то уже слышал эту фамилию… Точно. В известной мне истории Гражданской войны был такой начальник иркутской контрразведки при Колчаке. И творил он вместе с подчиненными что хотел, беспощадно подавляя всякое недовольство, исходящее не только от временно ушедших в подполье большевиков, но и от эсеров, меньшевиков, анархистов, монархистов…

Взять хотя бы казнь. Ее проводили особым «сибирским» способом: голого человека выводили на сорокапятиградусный мороз, ставили на снег, обливали несколькими ведрами воды и ждали, когда тот превратится в ледяную глыбу за каких-то десять минут. Казненных таким способом не хоронили, а выставляли напоказ на улицах для устрашения. Насколько близок в подобных жутких преступлениях начальник Иркутского отдела ГПУ полковник Сипайло к своему «двойнику» из другой реальности? Сказать трудно. В одном я уверен точно: живым мне (то есть поручику Михаилу Власову) из этой ситуации не выбраться. Но и погибать как овца безвольная я не хочу. Значит, буду готовиться к третьему финальному раунду и…

За дверью начинается какой-то шабаш. Раздаются выстрелы, слышна беготня, матерная брань. А после в кромешную тьму врывается злой рев:

– Э, нет, гниды! Отсюда они вас не вытащат! Тут и сдохнете все!!

Новый звук, похожий на поворот вентиля, со всех сторон слышно шипение. Не могу дышать! Легкие в прямом смысле слова рвутся в клочья! Неужели у Сипайло тут газовая камера есть и всех нас прямо сейчас в ней травят?!!..

Узнать ответ я не успеваю, поскольку вновь оказываюсь в кабинете Штерна, все так же намертво привязанным к стулу. Сам профессор, увидев, что я вернулся, прекратил перебирать папки на столе и по-будничному откинулся на спинку стула, напевая какой-то романс. А вот это уже по меньшей мере невежливо.

– А вы, оказывается, мерзкий убийца, господин Штерн! – произнес я, чувствуя нарастающую злость.

Профессор обиженно насупился и вскочил со стула, театральным жестом изображая скорбь и печаль.

– О, как я унижен! Вот она, черная неблагодарность современной молодежи, удостоившейся совершенно бесплатного и чрезвычайно познавательного путешествия в одну из альтернативных реальностей…

– Прекратите паясничать!

– Как скажете… – Штерн бросил валять дурака и вернулся к прежнему занятию. – Обижаетесь? Это зря. Зато теперь вы воочию убедились в том, что при любой власти будут иметь место пресловутые перегибы на местах. И у красных они были, и у белых, и у монархистов с республиканцами. А хотите увидеть анархическую Россию? Или католическую? Если что, могу устроить…

Ухмыляясь, Штерн крутил в пальцах злополучный нож, до этого уже вонзившийся мне в горло. Только попробуй меня им еще раз ткнуть, старый сумасшедший хрен! Только попробуй!..

Кажется, я приобрел способность ментально передавать угрозы на расстоянии. Ножик профессор убрал, но вот от возможности отправить меня в еще одно хронопутешествие не отказался.

– А знаете, Михаил Иванович, мне ведь известно о вашем желании вернуться домой.

– Вот как?

– Да, именно так. Могу посодействовать в достижении этой цели. Но, увы, не сразу.

– Почему?

– Видите ли, в чем дело… Найти среди множества реальностей ту, что вам нужна, – это полдела. Нужно еще проложить к ней путь…

– Что, простите?

– Построить цепь событий, благодаря которым вы окажетесь в нужное время и в нужном месте.

– Сложно строить?

– Даже не представляете себе насколько. Между прочим, строить сможете только вы и без посторонней помощи. А вот палки в колеса будете при этом получать регулярно.

– Если не секрет – от кого?

– От моего непутевого внука. Он как раз сюда наведался, когда вы отсутствовали. Очень зол на вас и ваших друзей за содеянное…

– Кстати, а где они?

– Могут быть где угодно. Мне трудно проследить их путь, время – штука капризная.

– Вернемся к перспективам моего возвращения домой. Что именно от меня требуется сделать?

– Для начала согласиться на все мои условия…

– Больше похоже на ультиматум.

– Отнюдь. В отличие от прежних ваших принудительных перемещений нынешнее произойдет совершенно добровольно.

– Опять меня ножом угостите?

– Зачем же так грубо. Могу предложить сильный удар током.

– А давайте. Я согласен начать строительство.

– Замечательно. Но мне нужно подготовиться, а вам дождаться начала очередного цикла петли. До него осталось… примерно пятнадцать минут. Можете пока задавать интересующие вопросы…

Вопросов у меня возникло несколько, и ответы я получил тут же. Схема «строительства» простая: с помощью Штерна я перемещаюсь в определенную реальность, эпоху и тело, выполняю там определенные действия, а в итоге оказываюсь дома, в родном две тысяча девятнадцатом и до поездки в Москву. Притом профессор немного слукавил, когда уверял, что помогать мне не сможет, подсказки небольшие будет подкидывать по мере возможности.

– Почему вы помогаете мне? – спросил я его по этому поводу, когда до часа «Х» оставалось каких-то пару минут.

– Всегда корил себя за создание «Сферы». – Профессор виновато потупился. – Хотел как лучше, а получилось… Можете считать это искуплением грехов прошлого… Что ж, время почти подошло. Готовы?..

Готов ли я? Странный вопрос. Вариантов-то у меня немного: либо попытаться вернуться домой, либо оставаться вечным пленником времени, прочно застряв в теле профессорского внука и раз за разом проживая эти часы бега по кругу. Потому и размышляю недолго, выбрав вариант номер один…

Ну вот, опять «казнь». Уже запланированная. Штерн подносит к моему виску оголенный провод. Прежде чем двести двадцать вольт начали свою разрушительную работу, я успеваю дать самому себе мысленную и такую нужную команду: «Доброволец Михаил Крынников, шаг вперед!»

Примечания

1

Песня В. С. Высоцкого «Баллада о гипсе» (здесь и далее примеч. автора).

2

«Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, состоящий под покровительством Ея Императорского Высочества Великой Княгини Елизаветы Федоровны» – политическая организация, созданная в августе 1914 г. Первоначально занималась помощью больным и раненым, сбором белья, оборудованием госпиталей, санитарных поездов, пунктов питания, заготовительных медпунктов, обучением медперсонала. В дальнейшем также выполняла заказы главного интендантства на одежду и обувь для армии, организовывала помощь беженцам. Прекратила свое существование в 1917 г.

3

31 августа 1914 г. на волне антигерманских настроений Николай II объявил о переименовании Санкт-Петербурга в Петроград.

4

Имеются в виду германские военные крейсеры «Гебен» и «Бреслау», переданные Германией Турции. Впоследствии сменившие название на «Язув Султан Селим» и «Миддили», крейсеры формально стали кораблями турецкого флота, сохранив при этом свои немецкие экипажи и участвуя в бомбардировке Феодосии и Новороссийска 29 октября 1914 г.

5

«Четырехлетняя война 1914–1918 гг. и ее эпоха».

6

От нем. Pickelhaube – кожаный шлем с острием на макушке. Также известен под другим названием – пикельхаубе. Был принят в качестве головного убора в вооруженных силах Германии в XIX–XX вв. и считался символом прусского милитаризма.

7

Германский император Вильгельм II от рождения имел поврежденную левую руку (короче правой на 15 см).

8

«Четырехлетняя война 1914–1918 гг. и ее эпоха».

9

СГО (Совет государственной обороны) – был создан в конце русско-японской войны 5 мая 1905 г. как верховная военно-руководящая инстанция Российской империи. Предназначался для устранения серьезных недостатков в армии. За четыре года работы Совета в результате реформ центрального управления образовалось многовластие, еще более дезорганизовавшее всю армейскую систему. В то же время, когда в вооруженных силах Российской империи главенствовал СГО, были сокращены сроки действительной службы (в пехоте и полевой артиллерии с 5 до 3 лет, в других родах войск с 5 до 4 лет, на флоте с 7 до 5 лет); омоложен офицерский состав; улучшен быт солдат и матросов (питание и вещевое довольствие) и материальное положение офицеров и сверхсрочнослужащих. В 1909 г. СГО прекратил свою работу.

10

С началом Первой мировой войны и всеобщей мобилизации выяснилось, что в Российской империи 50 % призывников были неграмотными, в то время как в Германии таковых было всего 0,04 %, в Англии – 1 %, во Франции – 3,4 %.

11

В августе 1914 г. донской казак Козьма Фирсович Крючков (1890–1919) стал первым военнослужащим царской армии, награжденным Георгиевским крестом в Первую мировую войну, тем самым снискав славу героя всей воюющей России.

12

В России до Октябрьской революции 1917 г. кроме обобщенного европейского названия «Великая война» в ходу были и официальные названия «Вторая Отечественная война» и даже «Великая Отечественная война». Однако все эти названия применительно к Первой мировой войне употреблялись лишь в официальных изданиях, но практически не получили распространения в обществе, где бытовали иные, неофициальные названия – «Большая война», «Великая Европейская война», «Германская война» и т. п.

13

Бассон – трехцветный (черно-желто-белый) шнурок на погонах вольноопределяющегося (у добровольца (охотника) – бело-сине-красный). Был введен в России в 1875 г. для нижних чинов, получивших образование. Давал право на проживание в съемных квартирах.

14

«Песенка Чебурашки» из мультфильма «Крокодил Гена», музыка В. Шаинского, стихи Э. Успенского.

15

Реально существовавший приказ (№ 204 от 23 ноября 1914 г.) командующего 10-й армией генерала от инфантерии Ф. В. Сиверса (1853–1916).

16

Сокращенное наименование главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами Российской империи во время Первой мировой войны.

17

Ситуация, когда при одной и той же установке прицела разрывы снарядов происходят перед и за целью. Иначе говоря, прицел случайно оказывается точным.

18

За основу взят реальный случай.

19

Строки из стихотворения А. Твардовского «Василий Теркин».

20

Песня «Ночь накануне Рождества», музыка и слова К. Меладзе.

21

Речь идет о т. н. «отряде атамана Пунина» (1915–1918 гг.) – одном из наиболее известных партизанских формирований Первой мировой войны, а в дальнейшем первом отряде специального назначения РККА. Сформирован штабом Северного фронта 26 ноября 1915 г. из числа офицеров и нижних чинов, большинство из которых были георгиевскими кавалерами.

22

Л. Н. Толстой. «Анна Каренина».

23

Песня «Вагонные споры», музыка А. Макаревича, слова А. Кутикова.

24

Ныне ул. Пречистенка.

25

Константин Васильевич Розов (1874–1923) – священнослужитель Российской православной церкви, Великий архидиакон (1921).

26

Подвалы «Крыма» действительно носили такое название, поскольку в них собиралось преимущественно городское дно: уголовники, люмпены, деклассированные элементы и пр. Примечателен и тот факт, что с «Адом» было связано первое покушение на императора Александра II (4 марта 1866 г.). Именно в «Аду» разрабатывался план покушения.

27

Возведенная в 1883 г. часовня была снесена в ноябре 1922 г., став первым храмом, уничтоженным советской властью.

28

Она же Собачья площадка – площадь в Москве, уничтоженная в 1962 г. при прокладке ул. Новый Арбат.

29

В сентябре 1914 г. специальным императорским приказом было введено производство офицеров прямо на фронте. Командующие фронтами или армиями получали право без экзаменов производить в прапорщики рядовых и унтер-офицеров, показавших в боях храбрость и имевших соответствующий образовательный ценз. Царь затем лишь утверждал списки высочайшим приказом.

30

За основу взят реальный случай.

31

По правилам, внутри салона дореволюционных трамваев стоять воспрещалось. Этот запрет был отменен лишь в 1915 г. вследствие сильно увеличившегося населения Москвы и нехватки трамвайного транспорта.

32

Он же гвардии штабс-капитан Сергей Короткий. Поэт и автор тематических стихов, повествующих исключительно о папиросах.

33

Мария Константиновна Башкирцева (1858–1884) – французская художница украинского происхождения, автор знаменитого дневника, переведенного на многие языки и популярного среди российских гимназисток начала XX века.

34

Известно, что Гиляровский позировал для картины Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», представ на ней в образе хохочущего казака в белой папахе и красной свитке.

35

Песня «Первым делом самолеты», музыка В. Соловьева-Седого, слова С. Фегельсона.

36

За несколько месяцев до начала Первой мировой войны по заказу кондитерской фабрики «Эйнем» был выпущен набор из восьми футуристических почтовых карточек, выполненных неизвестным художником и называемый «Москва в XXIII веке» или «Москва будущего».

37

Песня «Атас», музыка И. Матвиенко, слова А. Шаганова.

38

Ныне ОАО «Московский металлургический завод „Серп и молот“».

39

Благодаря заслугам А. Ф. Кошко на состоявшемся в 1913 г. в Швейцарии Международном съезде криминалистов русская сыскная полиция была признана лучшей в мире по раскрываемости преступлений.

40

Старшие сыновья А. Ф. Кошко Дмитрий и Иван были офицерами Первого гвардейского стрелкового полка и участниками Первой мировой войны. Дмитрий погиб в сентябре 1914 г. в возрасте 25 лет, а годом позже Иван, будучи раненным, попал в плен. Только благодаря усилиям Российского МИДа его обменяли на пленного немецкого офицера.

41

За основу взят реальный случай.

42

Монолог из к/ф «Место встречи изменить нельзя», режиссер С. Говорухин.

43

Великое отступление 1915 года – отступление русской армии из Галиции, Польши и Литвы летом-осенью (27 июня – 14 сентября) 1915 г. во время Первой мировой войны.

44

Песня «А мне летать охота!» (Водяной), музыка М. Дунаевского, слова Ю. Энтина.

45

В начале Первой мировой войны Главное военно-техническое управление заказало для нужд авиации и воздухоплавания 70 ранцевых парашютов системы Г. Е. Котельникова. Они были выданы авиационным отрядам и воздухоплавательным ротам, однако там долгое время практического применения не находили по причине моральной неподготовленности личного состава к их использованию.

46

В 1913 г. инженер Н. Р. Лобанов спроектировал специальные лыжи для самолетов, позволяющие зимой взлетать и садиться на снег. Позже они применялись и на фронте Первой мировой войны.

47

На вооружении нижних чинов русской авиации и воздухоплавательных частей с 1914 г. состоял стальной, прямой, однолезвийный «Кинжал нижних чинов авиационных частей образца 1913 г.».

48

В 1914–1915 гг. многие фронтовые летчики самостоятельно пробовали приспособить автоматическое оружие для ведения воздушного боя, хотя подобный опыт имел место еще до начала войны. Так, в 1913 г. на Ходынском поле испытания с установкой на самолете пулемета совершил поручик Поплавко.

49

Имеется в виду т. н. флешетта – железные, длиной 10–15 см стержни с заостренным финишем и маленьким крестообразным стабилизатором. Впервые были использованы во французской авиации в начале войны и продемонстрировали высокую эффективность при поражении открыто расположенной пехоты и конницы.

50

«Илья Муромец» – общее название нескольких серий четырехмоторных цельнодеревянных бипланов. Выпускались в Российской империи на Русско-Балтийском вагонном заводе в течение 1914–1919 гг. «Илья Муромец» был первым в истории серийным многомоторным бомбардировщиком.

51

Разработанный в 1912 г. аэроплан «Моран», тип G, мог быть упакован в ящик, а затем распакован и собран двумя механиками всего за 11 минут.

52

«Семь тысяч над землей», музыка и стихи В. Сюткина.

53

Первым воздушный таран применил штабс-капитан П. Н. Нестеров 8 сентября 1914 г. против австрийского самолета-разведчика.

54

А. С. Пушкин. «Метель».

55

Песня «Жаль, нет ружья!», музыка и слова А. Князева.

56

Пистолет-пулемет Шпагина.

57

Песня «Чарли», музыка Р. Паулса, слова И. Резника.

58

Песня В. С. Высоцкого «Марафон».

59

М. А. Булгаков. «Мастер и Маргарита».

60

А. К. Коленковский. «Зимняя операция в Восточной Пруссии в 1915 году».

61

Сергей Николаевич Мясоедов (1865–1915) – полковник царской армии. В 1915 г. стал жертвой сфабрикованного против него дела о шпионаже в пользу Германии. Был повешен.

62

Распространенное публицистическое название одного из эпизодов обороны крепости Осовец на Восточном фронте во время Первой мировой войны – контратаки 13-й роты 226-го Землянского полка 6 августа 1915 г. при отражении немецкой газовой атаки. Стал одним из символов героизма и стойкости солдат и офицеров царской армии.

63

За основу взят реальный случай.

64

Каска Адриана М1915 (шлем Адриана) – французская армейская каска, разработанная генералом армии Огюстом Луи Адрианом. Находилась на вооружении армий ряда стран, начиная с периода Первой мировой войны. «Русский Адриан» – модифицированная каска образца 1916 г., более прочная, технологичная и с российским гербом.

65

Анатолий Анатольевич Рейнбот (Резвой) (1868–?) – генерал-майор (1906), московский градоначальник (1906–1907). В 1914–1915 гг. занимал должность начальника санитарной части армий Северо-Западного фронта. В 1916–1917 гг. командовал 40-й пехотной дивизией.

66

Песня «Рабство иллюзий», музыка В. Дубинина и В. Хостинина, слова М. Пушкиной.

67

13 мая 1936 г. в Театре сатиры прошла генеральная репетиция «Ивана Васильевича» в присутствии представителей ЦК ВКП(б). В тот же день пьеса была запрещена и при жизни автора больше никогда не ставилась.

68

«Я вернусь» (англ.). – фраза из к/ф «Терминатор» (режиссер Д. Кэмерон), ставшая крылатой.

69

Испано-американская война – велась между Испанией и США в 1898 г. с 23 апреля по 12 августа. Привела к независимости Кубы.

70

24 июня 1889 г. «железный солдат» Бойлерплейт действительно принял участие в бою, где быстро обратил испанцев в бегство. Благодаря этому удачному дебюту он прошел всю войну вплоть до подписания мирного договора. Дальнейшая судьба робота и его боевой путь сложились следующим образом. В 1916 г. он стал участником Гражданской войны в Мексике, где попал в плен, но вскоре был возвращен в американскую армию. Первая мировая война стала завершающей в его боевой «карьере» – во время проведения разведывательного рейда в тылу врага робот пропал без вести. В среде историков до сих пор идут споры о том, кем или чем в действительности был «железный солдат»: автоматической куклой или ряженым человеком. Неоспоримым остается один факт – в историю он вошел именно как первый механический солдат-киборг.

71

Все вышеописанные «изобретения» действительно в том или ином виде предлагались русскому командованию для прорыва фронта.

72

ГУГШ (Главное управление Генерального штаба) – высший орган оперативно-стратегического управления вооруженными силами Российской империи с 1905 по 1918 г.

73

Имеется в виду один из двух варшавских памятников символу города – варшавской русалке. Цинковый памятник, спроектированный в период с 1854 по 1855 г. скульптором К. Хегелем и установленный на искусственных обломках скалы с фонтаном в самом центре рыночной площади Старого города, считается старейшим из них.

74

ГРУ ГШ ВС РФ (Главное разведывательное управление Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации) – является центральным управляющим органом всей военной разведкой в рамках Российских вооруженных сил.

75

Имеется в виду автомат Федотова (или 2,5-линейная автоматическая винтовка Федотова) – российская, а позже и советская автоматическая винтовка калибра 6,5 мм. Разработана оружейником В. Г. Федотовым в 1913–1916 гг. Принята на вооружение царской армией в 1916 г. Впоследствии имела ограниченное боевое применение. Считается далеким предшественником современного поколения автоматов.

76

Кинетика (от греч. kinetikos – приводящий в движение) – раздел механики, исследующий механическое состояние тел в связи с физическими причинами, его определяющими. Кинематика (от др. греч. κινειν – двигаться) – раздел механики, изучающий состояние движения независимо от вызывающих его сил.

77

Общество Туле (нем. Thule-Gesellschaft) – немецкое оккультное и политическое общество, возникшее в Мюнхене в 1918 г. Полное наименование – Группа изучения германской древности (нем. Studiengruppe für germanisches Altertum). Название Туле происходит от мифической северной страны из древнегреческих легенд. Лица, связанные с обществом, внесли заметный вклад в создание Немецкой рабочей партии, позднее переросшей в НСДАП.

78

В России имелось мало шоссейных дорог, и самокатчики (военные велосипедисты) были нетипичны для страны. Однако в 1917 г. были созданы самокатные батальоны, отличавшиеся храбростью во время последовавшего после «Летнего наступления Керенского» развала армии.

79

Русский самолет, прототип бомбардировщика, спроектированный конструктором В. А. Слесаревым. Построен 13 марта 1916 г. Должен был стать идеей дальнейшего развития «Ильи Муромца», однако совершить полет так и не смог.

80

Он же медвежий кинжал Самсонова – сверхпрочный охотничий нож, изготовляемый кустарным способом тульским мастером Егором Петровичем Самсоновым с 70-х гг. XIX века до 1930 г. Благодаря своей высокой прочности и надежности эти ножи пользовались популярностью у охотников как в России, так и за рубежом.

81

Пистолет-пулемет Дегтярева.

82

Русский оружейник Тульского завода П. Н. Фролов действительно разработал пистолет-пулемет оригинальной конструкции под револьверный патрон «Наган» калибра 7,62 мм в 1912 г. Данное изобретение оказалось неудовлетворительной конструкции и дальше опытного образца не пошло. Для истории оружия оно интересно тем, что, в сущности, является первым русским пистолетом-пулеметом.

83

Он же король Франции Людовик XVI (1754–1793). После свержения монархии в ходе Великой Французской революции республиканские власти лишили его титула короля и дали фамилию Капет.

84

Песня «Космонавты», музыка и слова А. Гордеева.

85

Персонажи мультсериала «Смешарики», режиссер Д. Чернов и др.

86

Нельзя менять время (нем.).

87

«Голос Москвы» – ежедневная общественно-политическая газета. Выпускалась в Российской империи в Москве с 5 января 1907 г. по 13 июля 1915 г. Печатный орган партии «Союз 17 октября» (т. н. «октябристы»).

88

Состоявшаяся 31 января 1915 г. битва при городе Болимове (Польша) между 9-й германской и 2-й русской армиями вошла в военную историю как первая попытка применения немецкими войсками химического оружия в крупных масштабах.

89

Впервые танки (модель Mk.1) были использованы британскими войсками против германской армии 15 сентября 1916 г. во Франции, на реке Сомме.

90

С началом Первой мировой войны Италия и Болгария оставались нейтральными державами. Лишь 23 мая 1916 г. Италия объявила войну Австро-Венгрии, выступив на стороне Антанты. Болгария вступила в войну на стороне Центральных держав 14 октября 1915 г.

91

«Дарданельская операция» («Галлиполийское сражение»; «Битва при Чаннаккале») – масштабная военная операция, проходившая с 19 февраля 1915 г. по 9 января 1916 г. Проводилась по инициативе Уинстона Черчилля странами Антанты (главным образом Британской империей) с целью захвата Константинополя, вывода Турции из войны и открытия морского пути в Россию.

92

Имеется в виду т. н. «исчезновение Норфолкского полка» – событие, произошедшее с боевым отрядом 1/5 батальона Норфолкского полка британской армии 12 августа 1915 г. во время «Дарданельской операции». Благодаря своей таинственности послужило источником городской легенды с несколькими вариантами интерпретации.

93

Рафаэль Инчауспе Мендес, более известный как Рафаэль де Ногалес Мендес (1879–1936) – венесуэльский солдат, авантюрист и писатель. На протяжении своей жизни много путешествовал и сражался во многих войнах. Во время Первой мировой войны служил в армии Османской империи. В апреле и мае 1915 г., служа при турецкой жандармерии на севере страны, попросил освободить его от этой службы в знак протеста, когда стал свидетелем расправы турок над армянами после Ванского сражения (16 апреля – 16 мая 1915 г.).

94

Песня «Дорога». Музыка И. Матвеенко, стихи А. Шаганова и М. Андреева.

95

Действительно звезда русского балета Матильда Кшесинская с 1894 по 1917 г. активно «выкачивала» из военного ведомства Российской империи миллионы рублей с помощью своего любовника – генерального инспектора Главного артиллерийского управления Великого князя (Романова) Сергея Михайловича. Вместе они создали грандиозный преступный синдикат, вступив в коммерческий сговор с правлениями фирмы «Шнейдер-Крезо» и Путиловского завода. О масштабах и вреде этой многолетней махинации стоит рассказать более подробно.

В XIX – начале XX в. Россия закупала артсистемы у многих производителей («Крупп», «Эрхарт», «Канне» и др.), но все они беспощадно браковались и сдерживались, даже несмотря на удачные испытания. В результате поставки орудий осуществлялись преимущественно у фирмы «Шнейдер-Крезо», а та, в свою очередь, поставив некоторое количество партий, передавала производство Путиловскому заводу. В каждом последующем контракте оговаривалось, что отныне то или иное орудие системы «Шнейдер-Крезо» (которое убедительно уступало по ряду показателей на испытаниях ГАУ тем же крупповским пушкам) в России может производить лишь один завод – Путиловский. Данная схема работала на протяжении долгих лет и дорого обошлась русской артиллерии в период Первой мировой войны.

96

Именно так во всех официальных документах с XVIII до начала XX в. именовалась Царь-пушка, которая, по мнению тогдашних военных, стреляла каменной шрапнелью. Уже в 1930 г. название «дробовик» было заменено в пропагандистских целях на Царь-пушку, а окончательный вопрос о ее назначении был разрешен лишь в 1980 г., когда выяснилось, что это классическая бомбарда, стреляющая каменными ядрами весом около 50 пудов (819 кг).

97

В феврале 1905 г. русское военное ведомство заключило контракт с французской фирмой «Симонс, Геслюек и Ко» на поставку 100 тыс. противопульных панцирей. Полученная продукция оказалась очень плохого качества, что вызвало громкий судебный процесс, длившийся до 1908 г.

98

Во время Русско-японской войны армии Японии в качестве оборонительных приспособлений использовали в том числе и стальные щиты британского производства.

99

Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920) – русский политический деятель правых консервативных взглядов. Монархист, черносотенец. Во время Первой мировой войны организовал санитарный поезд и был его начальником.

100

Во время Русско-японской войны А. И. Гучков занимал должность помощника главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурской армии. Весной 1905 г. Гучков не пожелал покидать Мукден вместе с отступающими русскими войсками и оставить находящихся в госпитале раненых, из-за чего впоследствии попал в плен к японцам, занявшим город.

101

В 1912 г. Гучков выступил с речью, содержавшей крайне негативные нападки в сторону Распутина, после чего стал личным врагом императрицы Александры Федоровны. Существуют сведения о том, что Гучков лично занимался распространением среди общественности компрометирующих Распутина писем в виде копий. Узнав об этом, Николай II поручил военному министру Сухомлинову передать Гучкову, что тот подлец.

102

По утверждению некоторых думцев, Гучков стал личным врагом Николая II после того, как разгласил содержание частной беседы с царем.

103

И. Ильф и Е. Петров. «Золотой теленок».

104

За основу взят реальный случай.

105

Бодхитхарма (более известный в Китае под именем Дамо; 440–528 или 536 г.) – первый патриарх чань-буддизма, основатель учения чань (дзен).

106

Джа-лама (монг. Жа лам) (1860–1923) – деятель национально-освободительного, антикитайского движения в Западной Монголии в 1910-х гг., считавшийся ламой.

107

Амурсан (1722–1757) – джунгарский князь, в XVIII веке восставший за освобождение монголов от власти цинского Китая. Существует мистическая легенда о его инкарнационном возвращении в Монголию.

108

Конский навоз.

109

Так на военном жаргоне называли орден Святой Анны.

110

Унгерн проходил службу в отряде атамана Пунина с ноября 1915 по август 1916 г., командуя 3-м эскадроном и заслужив за это время два ордена: орден Святого Станислава 3-й степени и орден Святого Владимира 4-й степени.

111

Последняя крупная кавалерийская атака Первой мировой войны была предпринята русской кавалерией на Юго-Западном фронте 20 августа 1914 г. под Ярославцами. В дальнейшем, после окончания «мобильного» периода и наступления т. н. «позиционного тупика» всем окончательно стало ясно, что кавалерия как род войск потеряла свое прежнее значение – атаковать на открытом, простреливаемом пулеметами и артиллерией пространстве укрепленные линии вражеских окопов стало делом смертельным. Отныне ранее широко используемый в кавалерии «конный шок» (массированный удар холодным оружием по вынужденному обороняться противнику, его опрокидывание в кратковременной атаке и последующее уничтожение) мог быть произведен лишь на расстроенную, потрясенную и бегущую пехоту.

112

Казаки, достигшие семнадцатилетнего возраста, заносились в станичные списки, обязывались платить подушный налог – «повинность», получали земельный надел и начинали готовиться к военной службе, приобретать обмундирование.

113

Уже в Русско-японской войне 1904–1905 гг. в обороне Порт-Артура русской армией довольно активно использовались противопехотные мины. Было создано несколько удачных образцов (например, шрапнельный фугас штабс-капитана Карасева).

114

«Дороги», музыка В. Лебедева, текст Ю. Ряшенцева.

115

Монолог из к/ф «Свадьба в Малиновке», режиссер А. Тутышкин.

116

В 1912–1913 гг. царской армией было закуплено в Германии небольшое количество ранцевых огнеметов системы Р. Фидлера.

117

Она же «Парижская пушка» (нем. Paris-Geschütz) и «Колоссаль» (нем. Kolossal) – сверхдальнобойное длинноствольное 210-мм орудие на поворотном лафете. Поступило на вооружение германской армии в марте 1918 г. и до августа того же года использовалось для дальнего обстрела Парижа. У орудия имелся ряд существенных недостатков: разрушительная мощь установки была незначительной, ствол орудия приходилось часто заменять, точности стрельбы хватало лишь для попадания снаряда в пределах города. «Парижская пушка» была скорее психологическим орудием, сильно снижавшим боевой дух парижан и воодушевлявшим германские войска.

118

За основу взят реальный случай.

119

Положения Гаагских конвенций и деклараций 1899 и 1907 гг. о запрете использования во время военных действий разрывных, зажигательных и экспансивных пуль (более известных как «дум-дум») быстро были забыты воюющими сторонами с началом Первой мировой войны.

120

Будучи в составе Австро-Венгерской империи и в соответствии с соглашением 1867 г. Венгрии разрешалось иметь собственные вооруженные силы (венг. Magyar Kiralyi Honvedseg – иначе «Гонвед»), которые участвовали в т. ч. и в Первой мировой войне.

121

«Старинные часы», музыка Р. Паулса, текст И. Резника.

122

По данным германской армии, в 1916–1917 гг. в немецкий плен попало всего 5 тыс. русских солдат и офицеров. Причем практически все они были ранеными или находились в бессознательном состоянии.

123

Приказом № 231 от 4 октября 1915 г. командующим 5-й армией генералом от кавалерии П. А. Плеве было предписано сформировать при каждой роте особые команды бомбометателей, ставшие прообразом ударных частей царской армии в 1916–1917 гг.

124

«Я стою, стою спиною к строю», музыка и текст В. С. Высоцкого.

125

Имеется в виду первая в России ручная осколочная граната ударного действия, изобретенная в 1904 г. штабс-капитаном Н. С. Лишиным и впервые примененная во время Мукденского сражения Русско-японской войны. Впоследствии гранату кустарным способом в том или ином варианте изготавливали и в Первой мировой войне, но ввиду своей низкой эффективности использовалась она мало.

126

В 1919 г. Германия предполагала выпустить еще более огромный танк K-Wagen с двигателем мощностью 650 л/с, 4 орудиями калибра 77 мм, 10 пулеметами и экипажем в 22 человека.

127

Название одной из рубрик юмористического сериала тележурнала кинокомиксов «Каламбур», выходившего в 1996–2001 гг.

128

«Минуты тишины», музыка А. Петрова, текст М. Матусовского.

129

Слова, сказанные императором Александром III (1845–1894), которыми он выразил свое внешнеполитическое кредо.

130

Одним из наиболее резонансных «шпионских дел» в России периода Первой мировой войны стало расследование подрывной деятельности крупнейшего производителя швейных машинок фирмы «Зингер», подозреваемой в связи с германской разведкой.

131

Речь идет о созданном 1 июня 1916 г. Особом комитете по борьбе с немецким засильем, который был призван полностью «зачистить» российскую экономику от германского присутствия.

132

Как показала боевая практика, управление «Гарфордом» при движении задним ходом с переднего шоферского места с помощью зеркала на деле оказалось почти невозможным. Поэтому с осени 1915 г. «Гарфорды» начали оборудоваться кормовыми постами управления, а к концу 1916 г. было разработано и изготовлено заднее рулевое управление, следить за которым должен был еще один шофер.

133

Также известен как «Рыбинский танк» – проект среднего танка, разрабатывавшийся в Российской империи в 1915–1917 гг. Являлся одним из наиболее загадочных проектов бронетехники, созданных в России в период Первой мировой войны, из-за обрывочного и ограниченного объема информации о нем.

134

Или навадзюцу – традиционное японское воинское искусство связывания веревкой.

135

Миелофо́н (от греч. µυελός «мозг» + φωνή «звук, голос, шум») – вымышленный прибор (устройство для чтения мыслей), описываемый и упоминаемый в произведениях Кира Булычёва и их экранизациях.

Content

Сергей Васильевич Бутко
Доброволец
На Великой войне

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания