Ричард Кадри

Сэндмен Слим

Николя

О, справедливый Судья мщения,

даруй мне отпущение грехов перед Судным днем!

СЕКВЕНЦИЯ DIES IRAE

Чем более глупым считают тебя люди, тем сильнее удивляются, когда ты их убиваешь.

УИЛЬЯМ КЛЕЙТОН

Я ОЧУХИВАЮСЬ на дымящейся куче из мусора и опавших листьев на старом кладбище «Голливуд навсегда» за участком студии «Парамаунт» со стороны Мелроуз-авеню, хотя догадываюсь об этом несколько позже. В первый момент мне понятно только одно: я вернулся в мир, и я горю. Хотя разум мой еще не вполне включился, инстинкты заставляют тело соскочить с объятой пламенем кучи и катиться дальше, пока жар наконец не перестает чувствоваться.

Осознав, что опасность миновала, я с трудом поднимаюсь на ноги и стягиваю с себя кожаную куртку. Затем провожу руками по пояснице и ногам. Настоящей боли нет. Кажется, я легко отделался: только парой волдырей – под правым коленом и на голени. Джинсы немного подпеклись, но толстая кожа куртки защитила спину. Я не получил настоящих ожогов, всего лишь слегка опалился и испытал шок.

Скорее всего я не пробыл в огне слишком долго. Но в этом смысле мне везет. Всегда везло. В противном случае я бы спекся в угольный брикет уже через пять минут пребывания на земле. Представляю, как хохотали бы ублюдки с черными сердцами, если бы я загремел обратно в Ад сразу после того, как ловко слинял оттуда через заднюю дверь. Впрочем, идут они в жопу! Я дома, и я жив, хоть и немного потрепан путешествием. Но никто не говорил, что рождение – это легко. А перерождение просто обязано быть в два раза тяжелее первого появления на свет.

Свет.

Тело больше не горит, но глаза в глазницах почти кипят. Как давно я не видел солнечного света? Внизу, в заднице мироздания, царит вечный малиново-пурпурный полумрак. Сейчас я даже не могу сказать, какого цвета кладбище, на котором я нахожусь, поскольку всякий раз, когда я пытаюсь открыть глаза, зрение застилает мучительной белизной.

Щурясь, как крот, я отбегаю в тень колумбария и сгибаюсь там, прикрыв лицо руками и уткнувшись лбом в холодную мраморную стену. Проходит минут пять или десять, прежде чем я отрываю ладони от лица и позволяю кроваво-красному свету просочиться сквозь веки. В течение следующих двадцати минут я постепенно разлепляю глаза, впуская понемногу ослепительный свет лос-анджелесского солнца, и мысленно скрещиваю пальцы, надеясь, что никто не увидит меня сидящим на корточках возле стены. Прохожие непременно решат, что я спятил, и вызовут полицию. А с этим, черт возьми, уже ничего нельзя будет поделать.

Колени и мышцы голеней начинают болеть еще до того, как мне вполне удается открыть глаза. Я вытягиваю ноги и сажусь на землю, прижавшись в холодной стене, чтобы хоть немного снять мышечное напряжение. Несмотря на то что теперь я вроде как вижу, пока категорически не готов выйти на солнце. Сидя в тени, я принимаюсь размышлять.

Одежда опалена, но еще пригодна для носки, если не обращать внимания на запах сгоревшего мусора. На мне древняя футболка с принтом «Germs»[1], которую моя девушка урвала в каком-то антикварном магазине в Западном Голливуде. Кроме футболки – черные джинсы с дырками на коленях, ношеные сапоги-«инженеры»[2] и потрепанная мотоциклетная куртка из толстой кожи с заклеенными скотчем проблемными местами. Каблук правого сапога шатается после того, как я выбил им дурь из говнюка-угонщика, вышвырнувшего на светофоре какую-то верещащую тетку из машины на тротуар. Терпеть не могу копов и ненавижу, бл…ь, замечательных героев, но бывает в жизни херня, с которой невозможно мириться – тем более когда она происходит совсем рядом. Конечно, это было давно, еще до путешествия вниз. Не знаю, как поступил бы я сегодня, разыграйся передо мной похожая сцена. Скорее всего и сейчас пнул бы угонщика в рыло, но вряд ли потом позволил ему уйти.

Мысли мои заняла более важная тема: о том, что теперь на мне именно та одежда, которую я носил до того, как меня похитили демоны. На твердый пол Подземного Мира я упал абсолютно голым. Когда я попытался встать, шатаясь и теряя равновесие, я услышал первый взрыв дикого смеха, и меня вырвало перед толпой падших ангелов. Потом они смеялись, в основном когда я терпел физические унижения то от одного, то от другого дьявольского пса. Уж поверьте, ад – это довольно суровое место.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видел эту одежду. Я обшариваю карманы в поисках денег или чего-нибудь полезного. Такового не много. В карманах почти пусто, за исключением двадцати трех центов и пустого розового спичечного коробка с именем и адресом голливудского поручителя. У меня нет ключей – ни от квартиры, ни от старенькой «Импалы», оставшейся от отца.

Я чувствую давление повыше правой лодыжки, и меня охватывает настоящая волна счастья. Черный клинок со мной – он привязан к ноге ремнями из кожи василиска. Прижав руку к груди в области сердца, я нащупываю цепочку под футболкой и толстую золотую монету Веритас[3], висящую на ней. Тот факт, что я вообще на Земле, означает, что ключ от Комнаты Тринадцати Дверей все еще у меня – даже несмотря на то, что я не могу его потрогать или увидеть. Итак, три предмета из Ада мне вынести все-таки удалось. Но на это потребовалась немалая ловкость. Конечно, ни один из этих предметов не отменяет того факта, что у меня нет денег, удостоверения личности и машины, что одежда моя чуть не сгорела, и я не знаю, где буду ночевать. Кроме того, я понятия не имею, где нахожусь, за исключением того, что эта трейлерная стоянка возле кладбища навевает мысли о Лос-Анджелесе. Так что начало ни хрена простым не будет. Видимо, я стану первым в истории убийцей, которому придется попрошайничать, чтобы заработать на патроны.

Еще не прозрев, я медленно добираюсь до центральных ворот кладбища и подле них погружаю руки в воду, текущую с вершины фонтана созерцания. Затем жадно пью и брызгаю себе водой на лицо. Вода холодная и вкусная, как первый поцелуй. И тут меня окончательно отпускает. Это не какая-нибудь дьявольская иллюзия, колдовство или игра, затеянная нарочно, чтобы сломить мой дух. В этот раз я действительно дома.

Но куда, черт возьми, запропастились все люди?

Снаружи именно то, на что я рассчитывал: к северу от того места, где я нахожусь, виднеются знаменитые большие белые буквы «HOLLYWOOD». Торчащие на грязно-коричневом лысом холме, они еще никогда не казались столь прекрасными. С противоположной стороны по Мелроуз-авеню время от времени проносятся машины, но их до странности мало. А на тротуарах людей нет вообще! Под углом относительно ворот кладбища стоят несколько небольших домов. Зеленые лужайки украшены фонарями, пластиковыми оленями и надувными снеговиками. Через дорогу на дверях некоторых домов висят венки.

Охереть! Сегодня Рождество! По некоторым личным причинам я нахожу это дико смешным и начинаю хохотать, как идиот.

Кто-то жестко врезается мне в спину, и сразу становится не до веселья. Я оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с молодым человеком, выглядящим как менеджер-карьерист. Он смазливый, как Брэд Питт, у него аккуратная прическа и черный двубортный пиджак. Такая прическа и такой пиджак стоят дороже моей старой машины. Но откуда он выскочил, черт возьми? Надо взять себя в руки. В Нижнем Мире никому не удавалось подкрасться ко мне незаметно.

– Какого хера?! – орет «Брэд Питт» и отступает на пару шагов назад на негнущихся ногах.

Как будто я виноват, что он в меня врезался!

Хоть на улице не жарко, он обливается по́том, как скаковая лошадь, и делает резкие быстрые движения, словно заводная игрушка. Он смотрит на меня так, будто я только что убил его любимую собаку.

– Остынь, Дональд Трамп, – отвечаю я. – Вообще-то это ты меня толкнул.

Он нервно утирает верхнюю губу тыльной стороной ладони, и из его руки что-то падает на землю. Молодой человек дергается, но, вместо того чтобы поднять упавшее, отступает еще на шаг. На тротуаре между нами лежит пластиковый пакет с сотней кокаиновых снежно-белых «камешков» внутри. Я улыбаюсь. Добро пожаловать в Лос-Анджелес на Рождество. Поздоровайтесь с Сантой, затарившимся для вечеринки, которую мне определенно придется пропустить.

Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, парень лезет в карман пиджака. Я хватаю его за руку в тот же миг, когда он достает оттуда электрошокер, затем беру за запястье и выворачиваю наружу, тем самым вынуждая потерять равновесие и свалиться, сильно ударившись о тротуар лицом. В этот момент в голове моей нет никаких мыслей. Тело действует само, будто на автопилоте. Должно быть, какая-то часть мозга до сих пор работает правильно.

«Брэд Питт» не шевелится. Он упал на собственный шокер, который теперь торчит у него из-под ребер. Я отпинываю «оружие» в сторону и трогаю его за шею. Несмотря на то что он лежит без сознания, пульс сильно учащен. Кто сказал, что крэк вреден для здоровья? К лацкану его пиджака приколота маленькая булавка в виде новогодней елки. Ее вид возвращает меня к мыслям о Рождестве, о том, каково это – оказаться где-то одному, без друзей, а также как воспользоваться своим «Тайным Сантой» прямо сейчас. Кажется, мой новый друг может сыграть роль доброго самаритянина не хуже, чем любой другой человек за пределами кладбища у Мелроуз. Я бросаю быстрый взгляд в сторону улицы, убеждаясь, что там по-прежнему пусто, затем кладу электрошокер в карман и оттаскиваю молодого человека в глубь кладбища – за какую-то изгородь.

Перевернув парня, я с радостью обнаруживаю, что это Санта, Зубная Фея и Пасхальный Кролик в одном лице. Его бумажник из кожи морского угря плотно набит сотенными купюрами – здесь по меньшей мере несколько тысяч долларов. Несмотря на то что дерганый сукин сын был буквально упорот кокаином и в своей паранойе пытался убить меня электричеством только за то, что я оказался у него на пути, меня терзает легкое чувство вины, когда я копаюсь у него в карманах. В свое время я совершал немало сомнительных поступков, но грабить мне еще не доводилось. Хотя технически это не ограбление. Ведь «Брэд Питт» напал на меня первым. В иных обстоятельствах вынутое из экипировки этого парня можно было бы отнести к «трофеям войны». Кроме того, я отчаянно нуждаюсь в его вещах. Ведь я вернулся ни с чем – без друзей и знакомых, не имея толкового плана действий.

Я забираю у него наличные, солнцезащитные очки «Порше», нераспечатанную пачку «Black Black Gum»[4], а также пиджак, который хоть и жмет немного в плечах, но довольно неплохо на мне сидит. Ему я оставляю кредитки, ключи от машины, большой пакет рождественского крэка, а также свою полуобгорелую кожаную куртку. Данный инцидент станет одним из тех грехов, которые мне придется замаливать позже. Я всего десять минут на Земле, но уже успел пополнить длинный список своих прегрешений.

На ходу я открываю пачку жвачки с кофеином и зажевываю одну пластинку, чтобы хоть как-то избавиться от привкуса горелого мусора.

Ватные непослушные ноги ведут себя так, будто они не мои. Я иду вперед, пошатываясь и спотыкаясь обо все бордюры. И чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, когда случайно наступаю на игрушку-пищалку, забытую каким-то ребенком на улице. Что поделать – я не такой крутой, как Чак Норрис. Но мало-помалу кровь разгоняется по моим ногам, они снова обретают чувствительность и начинают восприниматься как часть моего собственного организма. Я иду куда глаза глядят – не выбирая направлений и не имея определенной цели. Конечно, мне хочется домой, но что, если Азазель уже направил туда своих ручных пауков – кровососов размером с ротвейлеров? К встрече с ними я пока не готов. Размышляя об этом, я вытаскиваю из-под футболки цепочку и отстегиваю от нее Веритас.

Диаметр тяжелой серебряной монеты – около двух дюймов[5]. По гурту змеится надпись на адском языке: «Дом, милый дом». Здо́рово. Она уже проснулась и, как обычно, хамит.

На одной стороне монеты выбито изображение утренней звезды – Люцифера, а на другой – многолепестковый цветок вроде хризантемы. Это асфодель, цветок загробного мира, чье название с адского можно перевести как «вечерняя песня». Цветы пытаются петь гимны, которые падшие ангелы распевали, когда жили в Царствии Небесном. Они поют их весь день до вечера, отчаянно фальшивя и путая слова, после чего душат себя своими же корнями и умирают. На следующий день цветы воскресают и приступают к пению заново. Несмотря на то что такое продолжается, наверное, миллион лет, большинство обитателей ада находят их пение чрезвычайно смешным. Адский юмор довольно консервативен. Кроме того, рядовым жителям Ада (за исключением самого Люцифера и его приближенных) незатейливый юморок «Деревенщины в Беверли-Хиллз»[6] покажется не менее сложным, чем творчество «Алгонкинского Круглого Стола»[7].

Положив большую монету на большой и указательный пальцы, я подбрасываю ее с мыслью о том, куда мне пойти – в Голливуд или домой? Веритас падает асфоделью вверх. Значит, так тому и быть. Веритас никогда не лжет и способна дать более толковый совет, чем любой знакомый мне человек. Я прикрепляю ее обратно к цепочке и поворачиваю на север – в Голливуд.

До Голливудского бульвара идти не меньше мили. Я совершенно устаю, пока добираюсь до него, и вижу не совсем то, на что рассчитывал. Пока я отсутствовал, бульвар пережил страшный упадок. Многие витрины пустуют. На улице валяется мусор. Улица теперь полна призраков: тени наркоманов и их дилеров жмутся к дверям, закрытым на висячие замки. А я помнил бульвар другим: когда он был полон оголтелых пацанов, трансвеститов, сумасшедших подражателей Дилану и туристов, высматривавших нечто большее, чем очередную дозу. Теперь это место напоминает побитую собаку.

Я вымотан от долгой ходьбы на непослушных ногах и весь употел в пиджаке от «Брэда Питта». Надо было забрать у этого дурачка машину. Я мог бы оставить ее на бульваре – в целости и сохранности. Хотя скорее всего я бы бросил ключи одному из прислонившихся к зданию ребят – просто чтобы посмотреть, осталась ли еще хоть капля жизни в его мертвых глазах.

Углубляясь в дебри Голливуда, я дохожу до Айвар-авеню и вижу забавную вывеску в окружении горящих факелов на подставках. «Бамбуковый дом кукол», – написано на ней. Помню это название. Олдскульный фильм про кун-фу и женщин, терпящих муки в концлагере. Я смотрел его в Нижнем Мире. Да, да, у дьявола есть свое кабельное телевидение. Неужели вы не знали?

Внутри «Бамбукового дома Кккол» прохладно и сумрачно. Я могу снять очки «Брэда Питта» без риска ослепнуть. По окрашенным в черный цвет стенам развешаны плакаты со старыми добрыми Игги и «Circle Jerks»[8], но за стойкой бара расставлены пальмовые ветви, пластиковые полинезийские девки и кокосовые чашки для арахиса. Кроме меня и бармена, здесь больше никого нет. Я присаживаюсь на крайний барный стул – подальше от двери.

Бармен нарезает лайм. Затем отвлекается на секунду, чтобы кивнуть мне, свободно и привычно удерживая нож в правой руке. Часть моего мозга занята тем, что оценивает его внешний вид. У него коротко остриженные черные волосы и седеющая борода-эспаньолка. Под гавайской рубахой довольно крепкое тело. Видимо, бывший футболист. Или боксер. Он видит, что я пристально его рассматриваю.

– Отличный пиджак, – говорит бармен.

– Спасибо.

– Правда, судя по остальной одежке, ты только что вылез из жопы дьявола.

Внезапно мне приходит в голову мысль, что это какая-то адская ловушка. Я начинаю раздумывать, успею ли вовремя достать шокер «Брэда Питта» или нож. Видимо, все это отражается на моем лице, поскольку здоровяк немедленно лыбится, как олень, застигнутый светом фар, и я понимаю, что он так шутит.

– Расслабься, приятель, – говорит он. – Всего лишь неудачно пошутил. Кажется, у тебя был говеный день? Что обычно пьешь?

Вопрос застает меня врасплох. Еще вчера я жадно охотился на воду, которая иногда капает с потолков известковых пещер под Пандемониумом. Но в основном приходилось пить крафтовое адское пойло под названием «Aqua Regia» (она же «Царская водка») – жидкость, похожую на высокооктановое красное вино с примесью ангельской крови и различных трав. По сравнению с ним эффект от кокаина покажется не сильнее, чем от детских конфет-шипучек. На вкус царская водка – как раствор кайенского перца в бензине, но, будучи внизу, я ее вполне выдерживал.

– «Джек Дэниэлс».

– За счет заведения, – отвечает бармен и наливает мне двойную порцию.

Играет необычная музыка. Что-то тропическое, с фальшивым щебетанием птиц. На барной стойке лежит коробочка от CD – с гавайским закатом на обложке и именем Мартин Дэнни[9]. Я выплевываю жвачку на салфетку и отпиваю виски. Очень странный вкус. Я уже подзабыл, на что похожи человеческие напитки. Зато он смывает последние остатки мусорного привкуса.

– Что это, черт побери, за место?

– «Бамбуковый дом кукол». Лучший и единственный в Лос-Анджелесе тики-панк-клуб.

– О как! Всегда считал, что Лос-Анджелесу именно такого не хватает. – Поскольку я в баре, начинает хотеться чего-то еще. – Забыл сигареты. Угостишь?

– Извини, приятель. В барах Калифорнии курить запрещено.

– Это с каких пор? Чушь какая-то.

– Полностью согласен.

– Что ж, по крайней мере, на Рождество я оказался дома.

– Почти. Ты опоздал всего на день. Неужели Санта ничего тебе не подарил?

– Разве что это путешествие. – Я глотнул еще. Итак, Рождество уже наступило. Но улицы до сих пор пусты, а это значит, никто не увидит, как я пробираюсь домой. Мне везет. – У тебя есть сегодняшняя газета?

Бармен достает из-под стойки и кладет передо мной свернутый экземпляр «L.A. Times». Я беру его в руки, стараясь не демонстрировать нетерпения. Я не смотрю на заголовки и не обращаю внимания ни на что, кроме даты вверху страницы.

Одиннадцать лет. Меня не было одиннадцать лет. В Нижний Мир я попал девятнадцатилетним, а значит, теперь – почти старик.

– У тебя есть кофе?

Он кивает.

– Значит, ты пропустил Рождество. Потерял выходные. У меня тоже такое бывало.

Горячий кофе прекрасен. Он с легкой горчинкой, будто немного переварен. Я выливаю в него остатки «Джека Дэниэлса» и пью. Первый идеальный вечер за одиннадцать лет.

– Ты местный?

– Родился здесь, но пришлось уехать.

– По делам бизнеса или для удовольствия?

– Находился в заключении.

Он снова улыбается. В этот раз обычной человеческой улыбкой.

– В моей противоречивой юности был период, когда я шесть месяцев подряд угонял тачки. За что тебя посадили?

– Честно говоря, сам не понял. Наверное, оказался в неправильном месте в неправильное время.

– Это вернет тебе улыбку, – говорит он и наливает мне еще виски, не забыв долить чашку свежим кофе.

Этот бармен, наверное, самый приятный человек, которого я встречал в жизни.

– И зачем ты вернулся?

– Чтобы убить несколько человек, – отвечаю я и снова выливаю виски в кофе. – Вернее, очень много людей.

Бармен берет тряпку и начинает натирать стаканы.

– Наверное, кто-то должен заниматься и этим.

– Спасибо за понимание.

– Полагаю, в любое время в обществе найдется от трех до пяти процентов нераскаявшихся крысенышей или тупых уё…ков, которые заслуживают самой страшной кары.

Бармен продолжает натирать стакан. По мне, он и так уже идеально чистый.

– Кроме того, у меня такое чувство, будто у тебя на то есть личные причины.

– Совершенно верно, Карлос.

Он перестает тереть.

– Откуда ты знаешь, что меня зовут Карлос?

– Ты сам это только что сказал.

– Я не говорил.

Я смотрю через его плечо на стену за барной стойкой.

– На кассовом аппарате стоит сувенир. А на нем надпись: «Карлосу. Величайшему в мире боссу».

– Ты смог прочитать на таком расстоянии?

– Видимо… – Почему его имя всплыло у меня в голове? Очень странно. Наверное, пора уходить. – Сколько я должен?

– За счет заведения.

– Ты так обходителен с любым забредающим сюда убийцей?

– Нет, только с тем, кто выглядит так, будто только что выполз из горящего здания, не испачкав пиджак. Я люблю, когда людям нравится мой бар. Возможно, теперь ты захочешь сюда вернуться.

– То есть ты хочешь, чтобы сюда вернулся тот, для которого вываливаться из жопы дьявола, по твоим же словам, – обычное дело?

– Именно. – Он смотрит в сторону, будто пытаясь подобрать дальнейшие слова. – Здесь есть ребята… Белые. Татуированные с ног до головы. Арийские нацисты или типа того. Заходят сюда, требуют денег за защиту. Намного больше, чем я могу себе позволить с таким маленьким баром.

– И ты решил, что я могу с этим что-нибудь сделать?

– Ты выглядишь как человек, который знает, что можно с этим сделать. Который не станет… – он вновь задумался, – пугаться, что ли…

Заметно, что такие слова даются ему нелегко. Может, для этого Веритас привела меня сюда? Я здесь всего два часа и уже получил кармическую расплату? За ту бойню, которую запланировал, но еще не успел начать? Да нет, в этом не было бы никакого смысла.

– Извини. Не думаю, что смогу тебе помочь.

– Как насчет такого предложения: бесплатная выпивка и бесплатный ужин. Хорошие бургеры, ребрышки, тамале[10]. Ты ешь и пьешь здесь до конца времен.

– Отличное предложение. Но я не думаю, что смогу тебе помочь.

Он отводит глаза и возобновляет протирку стаканов.

– Если вдруг передумаешь, они приходят сюда по четвергам, во второй половине дня. Когда у нас завоз.

Я встаю и направляюсь к двери. На полпути он кричит «Эй!» и толкает что-то по поверхности стойки бара ко мне. Это пачка сигарет «American Spirit browns», без фильтра. Под целлофановой оболочкой имеются и спички.

– Возьми, – говорит бармен. – Мне здесь тоже курить нельзя.

Надев темные очки «Брэда Питта», я спрашиваю:

– А у тебя еще есть?

– Нет.

– Ты охеренно хорош для первого свидания, Карлос.

Черт возьми! Когда тебе дарят последние сигареты, то волей-неволей становишься должен.

Щебет птичек Мартина Дэнни сопровождает меня до самой двери.

Оказывается, темные очки мне больше не нужны. Наверное, я зашел в двери «Бамбукового дома кукол» позднее, чем мне казалось. Теперь солнце почти село, и вдоль бульвара зажглись фонари. Ночью Голливуд мне всегда нравился больше. Уличные фонари, фары и мерцающие вывески в стороне от туристических мест размывают прямые линии и жесткие углы, которые портят это место днем. По-настоящему бульвар реален ночью, в сочетании яркости и темноты, когда каждая тень таит в себе смутные обещания. Как будто его проектировали и строили специально для вампиров. Кстати, насколько я знаю, так оно и было.

Да, да, вампиры существуют. Постарайтесь не падать в обморок.

Углубляясь в Голливуд, я считаю до одиннадцати.

Одиннадцать метров парковки. Одиннадцать проституток вышли на свою первую после Рождества смену. На тротуаре одиннадцать звезд одиннадцати новых актеров, о которых я никогда не слышал.

Одиннадцать лет. Одиннадцать чертовых лет, и теперь я дома с ключом, карманным ножиком и монетой, на которую не купить даже чашки кофе.

Три, пять, семь, одиннадцать – хорошие детки к Раю поднимутся.

Прошло одиннадцать лет, и я вернулся на следующий день после Рождества. Кто-то пытается мне этим что-то сказать?

Я вынимаю одну из сигарет Карлоса и закуриваю. Дым приятно заполняет легкие. Тело вновь кажется моим. Как будто моим. Я по-прежнему не уверен в окружающем меня мире.

Кто, черт побери, все эти люди на бульваре? Что они тут забыли в день после Рождества? Как мне слиться с этой толпой? В нескольких кварталах отсюда бар, а в нем хороший парень. Он просто делал свою работу. Но пока в его руке находился нож, я не мог думать ни о чем, кроме как о различных способах его убийства.

Меня поражает, насколько я оказался не готов к возвращению; насколько то, что имело значение в Нижнем Мире, здесь кажется странным, неправильным и смешным. Все навыки, которые я там развил, сводились в основном к тому, как заманивать и убивать врагов; а все магические средства, которые изучил или украл, – внезапно оказались слабыми и глупыми в этом ярком чужом месте. Я – обитые сталью ботинки в мире балетных тапочек.

Я докуриваю одну сигарету и тут же подкуриваю вторую. Этот мир намного громче и страннее, чем я его помнил. Но надо прекращать заполошно бегать внутри собственной головы. Пора приступать наконец к делу. «Долго думают только трусы!» – так любила говорить моя первая учительница. А может, это был Люцифер. От любителей читать нотации не скрыться даже в Аду.

Теперь следует сконцентрироваться на том, что по-настоящему важно. Например, на конкретных и безусловных планах по поимке и убийству – желательно самым бесчеловечным способом – шести подлых гадов, укравших мою жизнь. Или подумать о чем-то еще худшем.

Я даже слабею, когда вспоминаю о ней: о женщине, разумеется.

Ее зовут Элис. Она – единственное светлое пятно в моей жизни; единственный человек, на которого мне не плевать. Если бы Небеса что-нибудь значили, она должна была выйти замуж за какого-нибудь тощего гитариста и поддерживать в нем жизнь, перебиваясь на временных работах в этих люминесцентных высотках вдоль Уилшира. Или могла взяться за ум, выскочить за дантиста, приобрести минивэн, наполнить его спиногрызами и растолстеть. Что тоже неплохо. Но ничего подобного не случится. С убитыми женщинами вообще редко случается что-то хорошее. За исключением того, что кого-то, возможно, взволнует, как они до такого докатились.

Интересно, если бы Элис была жива, она смогла бы меня узнать под всеми этими шрамами? Внутри «Бамбукового дома кукол», у входа, висело зеркало, но я не стал в него заглядывать. Продолжая идти по бульвару, я бросаю быстрый взгляд на свое отражение в мутном стекле мертвой витрины. Я стал тяжелее и крупнее, чем был, когда провалился в Ад. У меня наросли мышцы и рубцовая ткань, но по человеческим меркам я по-прежнему выгляжу худовато. Я еще могу узнать грубый контур своего лица, но теперь оно больше похоже на каменное изваяние, чем на живую плоть. Щеки и подбородок будто высечены из бетона, темные глаза похожи на блестящие мраморные шарики, губы – цвета грязного снега. Я словно зомби из фильмов Джорджа Ромеро, за исключением того, что никогда не умирал. Просто провел отпуск в стране мертвых. Неожиданно накатывает желание схватить за горло несуществующего мужа Элис и сжимать его, пока оно не лопнет, подобно воздушному шарику.

От этой мысли я останавливаюсь и замираю на месте.

В первый раз мои фантазии об убийстве распространяются на кого-то вне Круга. Очень глупые и опасные мысли. Это то, что отвлекает меня от настоящей работы и, возможно, убьет. Тогда я вновь окажусь в Аду, и мне нечего будет предъявить в свое оправдание. Насмешки, которым я подвергнусь, будут вполне заслужены.

Это возвращает меня к вопросу на шестьдесят четыре тысячи долларов: почему Веритас повела меня именно таким путем? Не спорю, на знакомой территории оказаться интересно, но поразмышлять я мог и на погосте. Вот почему оно называется «погост». И уж точно мне не нужен был бармен, предлагающий работу и сигареты. С карманами, набитыми деньгами «Брэда Питта», я словно Богатенький Ричи[11] с ножом за голенищем.

Итак, почему я здесь?

Я курю и иду по кварталу, в котором два открытых винных супермаркета, пустой букинистический магазин и мертвый магазин пластинок, а также навсегда закрытый секс-шоп. Пока я размышляю о том, какая х…ня могла случиться с городом, чтобы в нем больше нельзя было держать открытым магазин с порно и самотыками, внутри моего черепа зажигается свет, как в божественной пинбол-машине.

Ответ приходит сам собой. Я знаю, почему я здесь.

Семеня маленькими ножками, ОН сворачивает с Голливудского бульвара на улицу Лас-Палмас, слегка углубляется в квартал и останавливается у здания с вывеской «Max Overdrive Video»[12]. Перед входной дверью он вынужденно жонглирует с минуту – зажимая зубами пакет с пончиками и перемещая стакан с кофе из одной руки в другую. Затем исполняет легкий танец ягодицами, вытягивая из штанов ключи, и открывает дверь в магазин.

Я наблюдаю за ним с противоположной стороны улицы – просто чтобы убедиться, что мне это не мерещится. Когда он входит, оказавшись на свету, я успеваю рассмотреть его лицо.

Это Касабян – один из моих друзей, входивших в старый магический круг. Один из тех шестерых, которых я должен найти.

В конце концов Санта преподнес мне запоздалый подарок.

Магазин «Max Overdrive Video» занимает оба этажа старинного голливудского таунхауса. Такими домиками в сороковые и пятидесятые годы владели богатые господа в качестве мест для отдыха – в те времена этот район считался самой шикарной частью обитаемой вселенной. Касабян расхаживает внутри магазина так, будто это его собственность. Думается, следует зайти и расспросить его лично.

Сейчас полночь, и меня окружают жирные спелые тени. Я перехожу через улицу и выбираю самую пухлую темную тень рядом с рестораном здорового питания. Я оглядываюсь через плечо, чтобы удостовериться, что улица пуста. И только убедившись, что я здесь один, проскальзываю в тень.

Ключ щекочет внутри груди, когда я проникаю в Комнату Тринадцати Дверей.

Затем открываю Дверь Льда и тихо выхожу в тень на противоположной стороне.

Теперь я в дальнем конце магазина – в секции порно. Поскольку она погружена во мрак, я отлично вижу остальные помещения.

Справа от меня дверь в уборную для персонала, скрытая в задней части порноотдела. Сразу за этой секцией находится лестница, ведущая вверх. Аккуратные стеллажи с DVD и контейнеры с видеокассетами заполняют все остальное пространство магазина. Видно, что за одиннадцать минувших лет многое изменилось. Даже порно за спиной – все на дисках. Насколько я успел заметить, кассеты лежат небрежными кучами в контейнерах для распродажи. Формат VHS мертв. Следует это помнить, чтобы при общении с людьми не выглядеть как персонаж из «Деревенщины в Беверли-Хиллз». Надо бы присесть и составить список всего, что я пропустил. Если даже в барах больше нельзя курить, до каких еще жестокостей докатился этот мир?

Касабян впереди, за прилавком, считает дневную выручку. Пока меня не было, он утратил часть волос, но компенсировал их лишним весом. В общем-то, он всегда был немного пухловат, но теперь нажрал совсем странную фигуру. Нет, он не стал походить на тех парней, у которых растет большой живот и наливаются сиськи. Он всего лишь расширился горизонтально, будто воздушный шар, перекачанный воздухом. В каком-то смысле это даже восхищает. Его живот и подбородок будто бросили дерзкий вызов гравитации и сделали его похожим, скорее на снеговика Фрости[13], чем на Орсона Уэллса[14].

Я медленно иду по главному проходу к стойке, попутно заглядывая во все углы, чтобы убедиться, что здесь больше никого нет. Погруженный в свои мысли Касабян хрустит калькулятором. На полпути к стойке я достаю из кармана пиджака электрошокер и прячу его за спину.

– Здоро́во, Кас. Давно не виделись.

Он вздрагивает и роняет на пол пачку выбитых чеков. Я останавливаюсь так, чтобы он меня видел, но не мог разглядеть лица из-за скудного освещения.

– Ты кто, бл…ь, такой? Проваливай из моего магазина. Мне не нужны неприятности.

– И это на следующий день после Рождества! Ты когда-нибудь в жизни брал выходной?

– Персонал сегодня отдыхает. Ты кто такой?

– Надеюсь, ты хорошо отметил Рождество? Поздравил с днем рожденья малютку Иисуса? Подобрал для него что-нибудь из Baby Gap?[15]

– Чего тебе надо?

– Хочешь знать, как отметил Рождество я? Сначала отрубил башку монстру. Затем проделал то же самое с его хозяином.

– Тебе нужны деньги? Возьми. Правда, сегодня был паршивый денек, так что тебе, блин, не повезло. А рождественскую выручку я уже отнес в банк.

Насколько я знаю Касабяна, он всегда любил драматические эффекты. Поэтому я не могу удержаться, чтобы не поразить его выходкой в духе Винсента Прайса[16].

– Мне не нужны твои деньги, Кас. Мне нужна твоя душа, – говорю я и выхожу на яркий свет, чтобы предстать перед ним во всей красе.

Это вызывает именно тот эффект, на который я рассчитывал. Рот его широко распахивается, но он не может выдавить ни звука. Одна из рук поднимается, чтобы прикрыть раззявленное отверстие, как бы в попытке прервать беззвучный вопль. Выпучив глаза, он отступает на шаг от прилавка.

Простите меня – и Бог, и Люцифер, и все ваши ангелы, как верхние, так и нижние, – но это просто дико смешно. Это как съехать с американских горок.

– Захлопни пасть, Кас. Ты стал похож на надувную овцу из рекламы в порножурнале. – Я стою примерно в десяти футах[17] от прилавка, позволяя ему вдоволь собой налюбоваться. – Помнишь, что ты подарил мне на Рождество? Правильно! На то самое, которое было одиннадцать лет назад. Я говорю об осуждении на вечные муки. От такого подарка избавиться непросто.

Он опускает руки вниз и хватается за прилавок, словно пьяный, пытающийся решить, как лучше падать – лицом вперед или спиной. Я покрепче берусь за электрошокер.

– Не переживай. Я знаю, что в этот раз для меня нет подарка. Но я приготовил кое-что охеренное для тебя, Кас. Давай, присядь на колени к Санте, и я тебе всё покажу.

Я делаю маленький шажок поближе к прилавку, а Касабян соответственно от него. И в этот момент он делает самое смешное, что можно себе представить: он поднимает одну руку и в ней оказывается револьвер – кольт»«Миротворец» сорок пятого калибра. Любимое оружие Уайетта Эрпа[18]. Он всаживает мне в грудь и живот пять-шесть пуль, безнадежно портя такой, казалось бы, прекрасный момент.

Я падаю на колени, в глазах темнеет. Электрошокер валится за спиной на пол, вслед за ним оседаю и я. Легкие пытаются втянуть в себя воздух. Сердце напряженно бьется. Оба внутренних органа, кажется, изрядно озадачены случившимся. Смерть окутывает меня мягкостью и теплотой, как свежее пуховое одеяло, только что вынутое из сушки. Наконец сердце останавливается.

ЧТО-ТО СТРАННОЕ произошло со мной, когда я был в Нижнем Мире. Меня стало трудно убить. Оказавшись там, я стал первым и единственным живым человеком, ступившим в Ад. Я стал чем-то вроде циркового уродца. «Заплатите доллар и увидите Джимми – мальчика с собачьим лицом». Позже, когда им надоело лупить меня, разглядывать и выставлять напоказ, как породистого пуделя, они решили, что будет забавно посмотреть на мою смерть. Они заставили меня драться на арене, и это постепенно переросло в довольно значимое мероприятие. Представьте себе Суперкубок, проводящийся каждую неделю-две.

Естественно, такое место, как Ад, и такая штука, как арена, не могут обойтись без жульничанья. Адские жители не любят проигрывать даже больше, чем люди. Почти перед каждым боем появлялся подкупленный тренер или прислужник с каким-нибудь хитрым маленьким подарком. То мне давали специальное оружие, то какие-нибудь адские снадобья. То шептали в уши дьявольские заклинания. Конечно, это помогало в какой-то степени, но не делало из меня Супермена. Меня резали ножом и кололи пиками. Меня сжигали. Однажды меня разорвал пополам гигантский краб, истекавший огнем и оравший мучительными голосами всех сожранных им душ. Мои ребра и череп истирались в кашу.

Но я не умирал.

Понятия не имею, что влияло – заклинания, снадобья, Царская водка или моя безупречная жизнь, – но я менялся. С каждым разом, когда я должен был умереть, но не умирал – я делался сильнее. Это означало, что следующая атака будет жестче, быстрее и безжалостней, чем предыдущая. Через некоторое время я стал с нетерпением ждать новых побоев. Они меняли меня, и каждое изменение означало приобретенный иммунитет к той или иной атаке. В конце концов я стал Грязным Гарри из плоти и костей, покрытый непробиваемой броней.

К тому времени, когда представители господствующего в Аду класса – в лице демонов старой школы и новопрославившихся извергов – решили, что подошла пора от меня избавиться, было уже слишком поздно. Я развился до такой степени, что стал заниматься более интересными делами, чем простые убийства на арене. Я начал подрабатывать в Аду в качестве киллера-фрилансера, а это значило, что я получил защиту от сил гораздо более темных, чем заурядные черти с хвостами и вилами.

Но, с другой стороны, до сегодняшнего дня в меня еще ни разу не стреляли.

– Старк? – услышал я голос Касабяна в миллионе миль от меня. – Это правда ты? – Он тихо и нервно хохотнул. – Мейсон обосрется!

Я выбрасываю левую руку в сторону, хватаю револьвер за еще теплый барабан и прижимаю его к полу. Жирный палец Касабяна застрял внутри спусковой скобы, поэтому толстяк опускается вслед за оружием. Тем временем моя правая рука ныряет внутрь сапога и вынимает оттуда черный костяной нож. Я слегка приподнимаюсь и описываю ножом плавную дугу. Голова Касабяна отделяется от шеи, падает на пол и откатывается в сторону, как тыква. Тело валится на пол.

Отрезанная голова Касабяна вопит из-под стойки со свежими диснеевскими фильмами:

– Господи Иисусе! Бл…ь, я мертв! – Это качественный вопль. В Нижнем Мире я стал своего рода знатоком по воплям, и этот, поверьте, один из самых лучших. – Я умер! Я умер!

Пошатываясь, я встаю на ноги, поднимаю за волосы визжащую дыню Касабяна, засовываю «Миротворца» в джинсы и хватаю освободившейся рукой лежащее тело за лодыжку. Если хотите избавиться от улик в такой ситуации, то прежде всего нужно утащить тело. Возможно, вы подумаете, что проще всего перебросить тело через плечо, как поступают пожарные, но поднимать безвольный организм – это все равно что бороться с двумя сотнями фунтов[19] желе. Оно дергается, двигается и всячески отказывается оставаться там, где его поместили. Тащить тело по полу, конечно, медленнее, но не так изнурительно.

Я волоку Касабяна вверх по лестнице. Голова его по-прежнему вопит благим матом, а тяжелый торс бьется о ступеньки позади нас.

Весь второй этаж – одно большое помещение. Оно огромное, с хорошим большим окном на одной из стен, но практически без мебели. Здесь есть кровать, пара стульев, большой цветной принтер и стол, заваленный магнитофонами и DVD-резаками, – эдакий маленький видеопиратский заводик. Я бросаю тело у двери и ставлю голову на рабочий стол. Револьвер кидаю на кровать. Касабян продолжает визжать, как банши, что, в общем-то, недурно для парня, у которого больше нет легких.

Я подтягиваю стул и сажусь прямо перед ним. Выкопав сигареты из окровавленного теперь пиджака Брэда Питта, я закуриваю одну и выдыхаю в лицо Касабяна дым.

– Чуешь запах? Это значит, ты не умер.

Он прекращает орать и смотрит на меня. Затем замечает свое тело на полу и начинает вопить снова. Я медленно и глубоко затягиваюсь и еще раз выдуваю густое облако канцерогенного дыма ему в лицо.

Он замолкает и начинает наконец ко мне присматриваться.

– Старк? Ты же умер.

– Скажи мне, Кас, каково это – очнуться в самой ужаснейшей ситуации, какую можно себе представить? Правда, в отличие от меня тебе повезло – ты хотя бы знаешь, почему это случилось.

– Да пошел ты на х…й! Самым хитрым себя возомнил? Ты используешь магию. Скоро о том, что ты здесь, узнают все Саб Роза, включая Мейсона. А он тебя убьет!

Я фыркаю, имитируя звук неправильного ответа в игровом шоу.

– Плохая попытка, жирный. Этот нож не засоряет эфир и не оставляет магических следов. Он уникальный – чисто технология «стелс». Более того – он не убивает своих жертв, пока я ему не разрешу.

– Господи, что ты наделал!

– Господь отлучился по делам, Кас. Ты беседуешь со мной.

Он глядит на меня большими задумчивыми глазами:

– Я думал, ты умер. Когда ты исчез, мы все подумали, что ты умер. Неужели то, что сделал Мейсон, сработало?

– Я остался жив и провел одиннадцать лет в Аду. Так что да, сработало.

– Неужели ты сумел это вынести? Значит, Мейсон был прав…

– В смысле?

– Он сказал, что за всю жизнь встретил только одного по-настоящему великого прирожденного мага.

Наверное, мне это должно польстить.

– Похоже на Мейсона. В смысле звучит как комплимент. Но на самом деле он зовет меня великим только для того, чтобы самому выпендриться.

Я отворачиваюсь, делая вид, что проверяю комнату, но в действительности мне нехорошо. Места, куда попали пули, обожжены и кровоточат, и я почти уверен, что у меня сломано несколько ребер. Скорее всего к утру все заживет, но гулять сегодня мне уже не захочется. И уж, конечно, я не стану доставлять Касабяну удовольствие тем, что покажу, как страдаю от боли.

– Видимо, это правда. Ты выжил среди демонов и вернулся обратно.

– Меня вернуло желание сломать тебе шею. Тебе и всем остальным.

Внутри начинает закипать застарелый гнев, но я не хочу терять над собой контроль. Это слишком сильно напугает Касабяна, и тогда он станет бесполезным для допросов. Надо перевести дыхание. Я не смогу ничего планировать, если начну бегать и выть, как бешеный пес.

– К твоему сведению, я не пользовался магией в Нижнем Мире. Там наша магия выглядит как посмешище. Она ни хрена не работает. С таким же успехом ты можешь выкрикивать рецепты пирожных. – Чтобы успокоиться, я глубоко затягиваюсь сигаретой. – Я забыл почти все, что мы делали в Круге, но внизу освоил пару новых трюков. Это Адская магия. Каждый ее элемент будто специально создан для того, чтобы заставить тебя плакать.

– Ты убьешь меня?

– А ты разве не заметил, что я отрезал тебе голову? Если бы я хотел тебя сегодня убить, ты бы уже умер.

– Зачем ты пришел за мной? Из-за девушки?

– Пока что я не хочу о ней говорить.

Пока что я не могу о ней говорить.

– Чего тебе нужно, а?

– Мне нужны вы все. Все, кто помогал Мейсону сбросить меня вниз.

– Я ничего не делал.

– Верно. Ты просто был там. Ты знал, что произойдет, но стоял и ничего не делал.

– Мы не знали, что произойдет.

– Но ты был в курсе, что Мейсон собирается от меня избавиться.

Касабян пытается что-то сказать, но все время отводит глаза.

– Что он тебе обещал?

– Солнце и луну. Все мечты сбываются, если стоять в стороне и держать язык за зубами. От такого предложения было трудно отказаться.

– Поэтому ты согласился. А потом Мейсон тебя кинул, и ты оказался здесь. Вот ведь неожиданность! Так и быть, из всех членов Круга тебя я убью последним.

– Но почему?

Он хмурится так, будто мое нежелание убивать его первым оскорбило его чувства.

– Потому что ты жопоголовый. Ты третьесортный маг и второсортный человек. Мейсон и остальные допустили тебя к алтарю только по одной причине: ты – балласт на всякий случай.

– Значит, ты собираешься найти остальных членов Круга и хочешь, чтобы я тебе помог?

– Я много чего хочу. Но могу начать и с этого. – Я слегка ерзаю на стуле, пытаясь найти удобное положение, не травмирующее ребра. Получается не особо. – Так и где теперь тусят крутые пацаны?

– Ты спятил? Ты представляешь, что они со мной сделают, если я тебе расскажу?

Находясь в Нижнем Мире, я многое узнал о том, что такое правильные угрозы. Раздуй их до гигантских размеров. Сделай их шокирующими. Никогда не обещай никому надрать задницу. Сообщи, что собираешься выдернуть язык, залить жидкий азот в глотку, вытащить внутренности ледорубом и засунуть их между стеклопакетами, превратив окно в аквариум. Но угрозами следует разбрасываться с осторожностью. Многие – как демоны, так и люди – совершенно не видят берегов, и угрозы порой приходится приводить в действие. Нечасто, конечно, но с такой вероятностью всегда приходится считаться.

– Хочешь знать, что я с тобой сделаю? – спрашиваю я тихим ровным голосом. – Видишь вон то туловище? Я утащу его в самую темную и глухую часть Гриффит-парка и оставлю на съедение койотам.

– Прошу, не надо!

– Тогда рассказывай. Где Мейсон?

Мейсон являлся лидером нашего магического круга, и он, подобно Капитану Кенгуру, сделал меня своим «Мистером Зеленые Джинсы»[20]. Мейсон был очень талантливым магом и никогда не упускал случая нам об этом напомнить. Практиковал он магию ради денег. По крайней мере, вел себя так, будто для него это главное. Но, по правде говоря, никто из нас не знал, чем он занимается вне Круга. Разве что, только Паркер. Они были близки. Паркер – типичный бандит с телосложением боксера и зачатками магических способностей, делающими его довольно опасным. В этом человеке Мейсон разглядел для себя хорошие возможности и превратил его в своего домашнего питбуля. С тех пор руки Мейсона всегда оставались чистыми, поскольку Паркер с радостью проливал за него чужую кровь.

Кроме того, Мейсон взял за правило звать меня Джимми, поскольку мое полное имя – Джеймс. Никто никогда не называл меня «Джимми», я этого просто не допускал. Я всегда был Старком, оставляя личное имя для употребления в семье. Но Мейсон каким-то образом его узнал.

– Издеваешься? Неужто я похож на человека, который до сих пор общается с Мейсоном? Я впариваю порнуху и Шварценеггера недоумкам, – говорит Касабян. – Я даже не помню, видел ли его вообще с той ночи, и, признаюсь тебе, несказанно этому рад. С тех пор как тебя не стало, эти демоны – или кто там они? – зарядили его силой. Он теперь как Супермен. Нет, скорее как Халк. Он изменился прямо у нас на глазах. Кожа, кости… все тело стало очень странным. Он как бы светился, и под его кожей бегали мерзкие бугры.

– Похоже, они нашпиговали его небиро.

– Что такое небиро?

– Паразиты. Они живут за счет энергии того, в ком поселяются. Единственная причина, по которой носитель не умирает сразу, – в том, что небиро выделяют сверхъестественную энергию. Проще говоря – они срут магией. И эта магия поддерживает жизнь в хозяине, который питает своих паразитов. Демоны лопают эту мерзость, как попкорн. Не знал, что их используют и для людей.

– Что бы с ним ни произошло, но он уже не прежний Мейсон. Теперь он и Мейсон, и что-то еще. Теперь он ведет себя так, будто превратился в старшего брата Бога – в человека, который ворует деньги у Бога, угоняет его машину и трахает его девушку. Вот что такое теперь Мейсон. Он стал парнем, который не боится даже Бога. И он ушел, забрав Паркера с собой.

Я знаю, что он говорит мне правду. Таким же странным образом, как само собой возникшее в голове имя Карлос в «Бамбуковом доме кукол», я знаю, что Касабян говорит мне правду. Не очень здо́рово знать что-то и не понимать, каким образом оно попало в голову. Позже я обязательно с этим разберусь.

Я стряхиваю пепел с сигареты и засовываю ее в рот Касабяну. Он затягивается несколько раз и, кажется, немного успокаивается. Потом я кладу сигарету в пепельницу на столе. Не хочу докуривать то, к чему он прикасался.

– Ближайшие несколько дней у меня к тебе будет много вопросов. Возможно, недель. Сколько бы это ни заняло времени. Будь откровенен, ничего не скрывай, и я верну тебе твое тело.

– Торчать здесь и ждать, пока за мной придет Мейсон? Не сделка, а мечта.

– Поработай со мной, и он здесь не появится.

Глаза Касабяна становятся пустыми. Он будто смотрит вдаль – на что-то такое, что не вижу я.

– Да, ты прав, – говорит он. – Я жопоголовый. Все наши получили власть, деньги и легкую работу. А меня выкинули. Я потерял всё.

– Тогда у тебя есть свои основания желать расплаты.

– Ты думаешь, я не хотел отомстить? Но посмотри на меня! Мне даже пришлось украсть этот дурацкий магазин, чтобы зарабатывать на жизнь. А потом пришел мертвец и отрубил мне голову. Да уж, кто как не я может покончить с Мейсоном Феймом…

– Нет, это сделаю я. А ты мне поможешь советами.

– Говорю тебе, я не знаю, где он. Мейсон просто ушел. Он теперь как Кайзер Созе[21].

– Как насчет остальных?

– Ты слишком многого требуешь, приятель.

– Нет. Я требую ровно столько, сколько мне причитается. – Я закуриваю еще одну сигарету, думая, как приступить к следующей части разговора. – Скажи мне Кас, скажи как на духу – кто убил Элис?

Глаза Касабяна мечутся туда-сюда в орбитах, будто ищут кнопку катапульты. Так выглядит паника. Я почти слышу учащенный стук его сердца. Но у него нет тела, хотя, возможно, он еще как-то связан с ним.

– Откуда ты знаешь? Ты был внизу все это время, как ты мог узнать?

– Рассказывай, Кас. Голодные койоты уже ждут.

Я смотрю в пол и не шевелюсь. Если сдвинусь, я взорвусь, как закаленное стекло. Не могу больше говорить о ней. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Касабяном. Если бы у него было тело, он бы уже бежал, роняя кал.

– Я почти ничего не знаю. Это не та тема, о которой можно переброситься парой слов с Мейсоном или с кем-то еще. До меня только слухи доходили, как до всех остальных. Я слышал, что это сделал Паркер.

– По приказу Мейсона?

– Паркер ср…ть не сядет без разрешения Мейсона. Так что да – он мог сделать это только по его приказу.

– Но зачем? После стольких лет – зачем ему это понадобилось?

– Я не знаю, друг. Правда, не знаю!

Я смотрю в глаза Касабяна и понимаю, что он не врет. Я подхожу к нему, и он впадает в совершеннейшую панику. Тогда я медленно вынимаю тлеющую сигарету из пепельницы и даю ему покурить. Он испытывает такое облегчение, что чуть ли не плачет.

Моя Элис умерла, и я теперь один.

– Расскажи про свой магазин, – говорю я. – Сколько здесь сотрудников?

– Четыре или пять. Студенты из колледжа. Приходят и уходят. Персонал обновляется каждую сессию и каникулы. Здесь только у Аллегры есть мозги.

– Кто это?

– Местная администраторша. Сам я не люблю работать с клиентами.

– Она управляет заведением, а ты сидишь здесь и пиратишь фильмы…

– Иначе нам не выжить. Ты же и сам по-любому проделывал грязные трюки в Аду.

– Ты понятия не имеешь, что такое Ад, – отвечаю я. – Во сколько открываешься? Или это делает Аллегра?

– В десять. Да, открывает она.

За дверью, ведущей на лестницу, видна кладовая. Я открываю ее, прикрыв лестничную дверь. Там почти пусто, за исключением нескольких металлических стеллажей по пояс. Я затаскиваю тело в дальнюю часть кладовой, затем приношу голову Касабяна и водружаю ее на полку одного из стеллажей.

– Я немного клаустрофоб, – говорит он.

Я осматриваю комнату. Нельзя оставлять дверь в кладовую открытой, поскольку сюда может кто-нибудь зайти. Здесь есть небольшая уборная, но вряд ли Касабян сможет воспользоваться ею утром. На нижней полке одного из стеллажей стоит маленький портативный телевизор. Я втыкаю вилку в розетку и включаю его, подвигав старомодной уголковой антенной. По телевизору показывают местные новости. Я ставлю его перед лицом Касабяна.

– Может, это облегчит твою боль.

Касабян хмурится.:

– Ты настоящий мудак, Джимми.

– Но ведь раньше я таким не был, правда? – Я наполовину прикрываю дверь кладовой и останавливаюсь. – Еще раз назовешь меня «Джимми», и я заколочу дверь гвоздями. Будешь жаловаться на клаустрофобию, сидя пятьдесят лет в темноте.

Затем захлопываю дверь и закрываю ее на ключ.

Потом сажусь на кровать, мучаясь от боли. Кажется, я страшно устал. Сегодня был богатый на события день. Я приземлился без ничего и тут же приобрел отличный новый пиджак и полные карманы денег. А теперь у меня есть где переночевать и умыться. Настоящее исполнение американской мечты!

Я распрямляю спину, и в этот момент ко мне приходит еще одно озарение: похоже, я теперь в видеобизнесе. Черт, если подумать, у меня теперь даже есть работа.

Мне хочется сходить смыть кровь, высыхающую на животе и груди, но когда я делаю попытку встать, боль в сломанных ребрах превышает болевой порог и убеждает меня подождать до утра. Я стягиваю с себя пиджак «Брэда Питта» и осторожно ложусь на спину. Как только голова касается подушки, я отключаюсь.

У Элис были короткие темные волосы и почти черные глаза. У основания длинной шеи – татуировка в виде шипов розы. Она отличалась стройностью, и от этого руки и ноги казались нереально длинными. Мы встречались три или четыре недели. Однажды ночью, когда мы лежали с ней в постели, она ни с того ни с сего выпалила:

– Я умею колдовать. Хочешь, покажу?

– Конечно, – ответил я.

И она выпрыгнула из постели в чем мать родила. Свет от свечей и уличных фонарей скользил по ее телу, оттеняя мышцы под мягкой кожей и заставляя татушки на руках, спине и груди двигаться, подобно танцорам в каком-то зловещем бальном танце.

Затем она подошла к туалетному столику, взяла карандаш для век и нарисовала им над верхней губой закрученные усы. После чего вернулась в постель со шляпой-цилиндром и колодой карт, надела на себя шляпу и уселась на меня поверх одеяла.

– Выбери карту, – сказала она.

Я взял одну. Бубновый валет.

– Теперь засовывай в колоду куда хочешь. Мне не показывай.

Она даже закрыла глаза и отвернулась для убедительности.

– Карта в колоде, чародейка, – сказал я.

Она провела над колодой рукой, пробормотала какую-то выдуманную магическую тарабарщину и распустила колоду веером по моему животу.

– Твоя? – спросила она, поднимая одну из карт.

Бубновый валет.

– Совершенно верно, – ответил я. – Обалдеть можно.

– Хочешь, покажу, как я это сделала?

– Колдовство?

Она переворачивает все карты, и я вижу, что в колоде пятьдесят два одинаковых бубновых валета.

– Это не настоящая магия, – говорю я.

– Я тебя одурачила.

– Мошенница! Ты отвлекла меня.

– Я обладаю способностью затуманивать мужские умы.

– Вот тут не поспоришь.

Она проскользнула под одеяло в шляпе и усах, и мы занялись любовью. Шляпа в процессе слетела, но усы продержались до утра.

На следующую ночь после ее карточного фокуса я рассказал Элис о магии. Я сказал, что она реальна и я сам являюсь магом. К тому времени я ей нравился уже так, что она не стала вызывать санитаров из дурдома. Тем не менее посмотрела она на меня с таким выражением, словно я признался в том, что являюсь королем грибных эльфов. Тогда я отщипнул пламя от одной из зажженных ею свечей, и оно сплясало у меня на кончиках пальцев. Затем поколдовал над старыми журналами, грязными рубашками и рекламными листовками из китайского ресторана, собрал из них фигурку женщины и заставил ее расхаживать по квартире походкой фотомодели. Потом научил соседского воющего кота говорить по-русски, а татушки Элис двигаться по коже, как мини-фильмы.

Элис пришла в полный восторг.

– Еще! Еще! – кричала она, как ребенок.

Она относилась к этому совершенно несерьезно. Любой другой человек, которому я когда-либо показывал возможности магии, неизменно задавал один и тот же вопрос – как это можно использовать, чтобы разбогатеть? Давай займемся манипуляциями на фондовом рынке. Давай сделаемся невидимыми и ограбим банк. Давай прикроемся чарами, чтобы полиция нас не увидела.

Элис все это было не нужно. Я показал ей волшебство, и этого было достаточно. Она далеко не сразу задумалась о том, что от магии может выйти какая-то польза. Она полюбила саму магию, а это значит, что она сможет полюбить и меня – человека, который вряд ли сможет сделать ее богатой. Мы познакомились недавно, и пока что она была не вполне во мне уверена. Но это не важно. Я уже влюбился в нее процентов на девяносто и мог ждать хоть до бесконечности, когда чувство станет полностью взаимным.

На это ушла всего пара дней.

Она появилась у моей двери с «волшебной коробочкой» из захудалого магазина в Чайна-тауне.

– Теперь я тоже великая волшебница, – сказала она.

– Покажи.

«Волшебная коробочка» оказалась размером с пару спичечных коробков. Она подняла крышечку. Средний палец Элис лежал внутри коробки, на ложе из окровавленной ваты. Палец пошевелился. Потом застыл. Затем она подняла руку, и отрубленный палец показал мне «фак». Пожалуй, тупее прикола, чем этот, выдумать просто невозможно. Конечно, ничего она себе не отреза́ла. Она просто просунула палец в отверстие на дне коробки, в которой уже лежала вата, политая кровью. Дешевейший из самых дешевых трюков.

Я поцеловал ее и впустил внутрь. Мы никогда не говорили о ее переезде ко мне. Она просто вошла и больше не уходила, понимая, что должна находиться тут.

Позже, когда мы лежали с Элис в постели – немного пьяные после празднования нашего первого месяца, – я рассказал ей, что мне приснился сон. Будто мы ехали куда-то и по дороге заскочили в маленькую безымянную закусочную. Там она сказала официантке, что мы направляемся в Вегас, чтобы пожениться у двойника Элвиса, и показала всем свое обручальное кольцо. Но вместо кольца на ее пальце была надета «волшебная коробочка». Когда я закончил свой рассказ, она слегка укусила меня за руку.

– Вот видишь? – сказала она. – Я же говорила, что я волшебница.

Я РЕЗКО ПРОСЫПАЮСЬ от звука хлопнувшей внизу двери. И сажусь, радуясь, что боль в ребрах прошла. Однако приятное чувство быстро проходит, когда я понимаю, что комната выглядит как скотобойня в конце рабочего дня. Окровавленные пиджак и рубашка валяются там, где я их бросил. Сам я покрыт засохшей кровью, изрядную часть которой во сне ухитрился размазать по постели в виде пятна Роршаха[22].

Я бросаю пиджак и рубашку на грязную простыню, сдергиваю ее с кровати и кладу на пол. В уборной приходится истратить бо́льшую часть бумажных полотенец, чтобы стереть с себя всю засохшую кровь. Пулевые отверстия превратились в черные рубцы, окруженные синяками психоделичных сине-фиолетовых оттенков. Поворачивая тело вправо, я чувствую пули сорок пятого калибра, колышущиеся внутри, как зефирки в желе. Рано или поздно придется их вытаскивать, но пока на это нет времени.

Мокрые бумажные полотенца я бросаю на простыню с окровавленной одеждой. В маленьком шкафчике под раковиной нахожу рулон черных пластиковых мешков для мусора. Отрываю один и запихиваю в него кровавые остатки от вчерашней веселой «кадрили».

Потом до меня доходит, что проблемы на этом не закончились. Я только что выбросил половину своей одежды. Теперь мне нечего надеть, кроме чиненых-перечиненых ботинок и обгоревших джинсов, которые уже почти начали расходиться по швам. Секунду я размышляю, не снять ли рубашку с тела Касабяна, но это слишком отвратительно даже для меня. Кроме того, если я открою дверь кладовой, он снова начнет орать.

Я начинаю метаться по комнате и открывать одну коробку за другой в надежде найти что-нибудь забытое каким-нибудь студентом из колледжа. Наконец я срываю «джекпот» – под столом стоит целая коробка с фирменными футболками магазина. Футболки черные, с надписью «Max Overdrive Video», написанной белыми буквами на спине. Спереди – фальшивый бейджик магазина со словом «Привет!». Теперь меня зовут Макс. Как мило.

С минуту я стою у двери и прислушиваюсь к Аллегре, расхаживающей у лестницы. Я почти вижу ее своим внутренним взором. Она молода, заспана и недовольна тем, что приходится открывать магазин сразу после Рождества. Чувствуется, что у нее есть мозги, а в них что-то такое, что ее беспокоит. То, о чем она старается не думать, пока поправляет полки и пересчитывает деньги в кассе. Я открываю потихоньку дверь и начинаю спускаться вниз по лестнице, затем останавливаюсь и поднимаюсь обратно, поскольку вспоминаю, что на полу валяются револьвер и шокер «Брэда Питта». Я засовываю их под матрас, потом спускаюсь вниз.

Аллегра стоит у двери, освещенная светом из окна. Она выглядит не намного старше, чем был я, когда меня унесло в «Страну Оз». Возможно, ей уже можно употреблять спиртное. А может, и нет. Косметики не много. Вокруг глаз чернота. Блеск на губах. Она худая, с темноватой кожей цвета кофе с молоком. Будь голова бритой, ее можно было бы принять за младшую сестру Фокси Браун[23]. Пальто и юбка явно из секонд-хенда, но ботинки выглядят дорого. В целом – девочка из художественного училища, которая точно знает, чего хочет.

Я снимаю цепочку, закрывающую вход на лестницу, и выхожу в зал.

– Доброе утро. А вы, должно быть, Аллегра?

Она вскидывает голову и смотрит на меня:

– Кто вы такой? Где мистер Касабян?

– Касабяну пришлось покинуть город. Какие-то семейные проблемы. Я его старый друг и присмотрю за этим местом в его отсутствие.

Наверное, не стоило этого говорить. Аллегра начинает злиться. Она пытается скрыть свои чувства за маской удивления, но получается плохо.

– Неужели? – переспрашивает она. – Вы раньше управляли видеомагазином?

– Нет.

– А вообще – работали в торговле?

Я подхожу и, облокотившись о стойку, украдкой осматриваю пол на наличие крови. Всего лишь несколько капель. Как правило, я не истекаю кровью слишком долго. Похоже, одежда «Брэда Питта» впитала большую часть того, что из меня вытекло.

– Позвольте объясниться. Когда я сказал, что присмотрю за этим местом, я не имел в виду, что собираюсь им управлять. Большую часть времени я буду или отсутствовать, или работать наверху.

– Ясно… – отвечает она еще холоднее, чем прежде.

Она прекрасно знает, чем занимался Касабян, и ни в коем случае этого не одобряет. Девушка из Лос-Анджелеса, обладающая совестью. Они встречаются так же редко, как единороги.

– Ни во что не вмешиваться – любимый стиль управления мистера Касабяна. Вы отлично его замените.

Ее сердце бьется чаще, зрачки расширяются. Какого черта я все это замечаю?

Она хмурится, смотрит вниз, затем на меня:

– Только не говорите ему об этом.

– Ваших секретов я не выдам никому.

Ее дыхание замедляется. Она успокаивается, но не намного.

– Могу я задать вопрос?

– Конечно.

– Что, черт возьми, случилось с вашей одеждой?

– Ах да… Пережил небольшую аварию, когда приехал в город, – отвечаю я, застенчиво улыбаясь.

Моя улыбка очень нравилась девушкам, когда я был молод и не так непригляден. Общаясь с милой человеческой девушкой, с которой я, возможно, стал бы флиртовать в прошлой жизни, я на секунду забыл о том, что больше не молод и не красив.

Осознав это, я стараюсь придать лицу более – как я надеюсь – нейтральное выражение.

– Возможно, придется прикупить что-нибудь новое. Как считаете?

– Не утруждайтесь. Я слышала, палёное нынче в моде.

Она скрещивает руки на груди и смотрит на меня с вызовом.

– Я Старк.

– Старк. Всего одно имя? Как у Мадонны?

– Или у Шер…

– Ну, хорошо, мистер Старк.

– Старк. Не надо «мистера». Просто Старк.

– Ну, хорошо, «Просто Старк». Раз такое дело, я увольняюсь. Я могла бы управлять этим магазином даже во сне, но мистер Касабян, очевидно, не вполне мне доверяет, раз прислал присматривать какого-то, простите, бандита. Нет уж, бл…ь, спасибо!

– Меньше всего мне хочется присматривать за тобой. По правде говоря, мне просто негде остановиться, и Касабян разрешил ночевать на втором этаже. «Присматривать» я буду чисто формально. Насколько я понимаю, главной остаешься ты. Управляй магазином, как хочешь.

– Вы по-прежнему похожи на человека, которого мне, наверно, знать не следует.

– Как скажешь.

Я делаю шаг к ней, ожидая, что она отшатнется. Но она стоит как вкопанная. Нервная, но храбрая. Она мне уже нравится.

– Слушай, бандиту было бы наплевать на всех, кроме себя. А я… обычно забочусь о своих друзьях.

В голове моей вспыхивает лицо Элис, безжалостно напоминая, насколько пустым могут быть такие обещания. Благие намерения как десять центов – не стоят ни черта в этом гребаном мире. Я толкаю Элис обратно во тьму.

– Останься, и я гарантирую – ты будешь работать в самом безопасном видеомагазине Лос-Андже́леса.

– Ну, ничего себе! Теперь мне действительно стало страшно.

– К тому же, сколько бы ни платил тебе Касабян, я дам прибавку в пятьдесят процентов.

В этот раз мне удается ее заинтересовать.

– Вы это правда можете?

– Здесь нет никого, кто бы мне запретил. Полагаю, пока я здесь вместо босса, я могу платить своим людям столько, сколько захочу.

– А когда вернется мистер Касабян?

– Понятия не имею. Сама понимаешь, семейные проблемы – штука непредсказуемая. Наверняка займут какое-то время.

Она кивает, смотрит вниз, затем на меня:

– Ладно, я останусь. Пока.

Аллилуйя!

– Спасибо, Аллегра.

– Не за что, «Просто Старк».

Я ЖДУ ЦЕЛЫЙ час на втором этаже, пока магазин наполнится покупателями, зашедшими в обеденный перерыв. Я решаю проверить, как там Касабян, только когда внизу становится достаточно шумно, – чтобы подстраховаться на тот случай, если ему снова захочется покричать.

Он все на той же полке, где я его оставил. Но, увидев меня, кричать он не стал. Только застонал:

– Ради всего святого, всади мне пулю в голову или переключи этот чертов канал!

На экране идет дневное ток-шоу. Стареющий ведущий в костюме и крашеная блондинка беседуют то о какой-то актрисе, о которой я никогда не слышал, то о лапшерезке, способной изменить жизнь каждому.

– Пожалуйста, выключи эту херню!

– Ну не знаю, по-моему, лапшерезка действительно офигенная.

– Иди на х…й!

– У тебя есть машина?

Он смотрит в телевизор, игнорируя мой вопрос. Я протягиваю руку и выключаю звук.

– Ключи в правом кармане, – говорит он.

Я переворачиваю его коматозное тело набок, чтобы дотянуться до кармана. Вот они!

– Что за машина?

– Верни мне тело.

– Где Мейсон?

– Не знаю.

– Я тебе не верю.

– Уж поверь: если бы я знал, как отправить тебя к Мейсону, то сделал бы это не задумываясь. Я бы с удовольствием глянул, как он отрывает тебе яйца.

Я снова включаю ток-шоу и закрываю дверь кладовой. Изнутри доносятся приглушенные ругательства.

Я беру мусорный пакет с окровавленной одеждой и простыней и спускаюсь по лестнице в магазин. За прилавком Аллегра и незнакомый студент. Они плотно заняты покупателями. За порносекцией расположен маленький склад, а в нем – запасной выход на улицу. Я вытаскиваю костяной нож и пытаюсь проделать трюк, который сработал в Аду, – засовываю острие клинка в замок, толкаю его внутрь и поворачиваю. Замок щелкает и открывается.

За магазином короткий переулок с несколькими мусорными контейнерами. Я бросаю пакет в один из них и иду на улицу.

На улице хорошо. Солнечно, но еще не жарко. Сегодня я чувствую себя более человечным и освоившимся. Я простой обычный парень, который вышел погулять с револьвером сорок пятого калибра, заправленным в штаны. Вчера вечером я пересчитал деньги «Брэда Питта», и получилось двадцать две сотни. Так что теперь я уверен, что смогу добыть все, что мне нужно.

Я иду по улице и жму кнопку на брелке. Прекрасное настроение мигом улетучивается, когда машина Касабяна, наконец, пикает. Белый «Шевроле Авео» с мятым багажником. Белые американские автомобили покупают только компании, сдающие машины в аренду, а значит, «Шевроле» Касабяна не просто говно, а говно с чудовищным пробегом. Но кто более жалок: парень, который водит подержанный кусок дерьма, или тот, кому приходится его угонять?

ВСЕ-ТАКИ СТРАННО начинать с нуля. Такой старт меняет масштаб амбиций. Вместо фантазий о том, какой особняк ты купишь, когда выиграешь в лотерею, ты начинаешь задаваться вопросами, есть ли у тебя носки? Есть ли зубная щетка? Есть ли рубашка, не заляпанная кровью?

Деньги – это тоже очень странно, если вы давно ими не пользовались. В Аду в основном работает экономика обмена. Среди самых высших и могущественных покупка за деньги вообще считается страшным социальным позором. Если вы покупаете за деньги – это значит, у вас нет ничего ценного, что можно предложить другим, или вы недостаточно умны, чтобы найти свой путь к исполнению заветных желаний.

Поначалу деньги «Брэда Питта» казались целым состоянием, но бо́льшую их часть я спустил за пару часов.

Много денег ушло на несколько особенных вещей: во-первых, ботинки Caterpillar со стальными носами, поскольку сталь – это всегда хорошо. Во-вторых, длинное легкое пальто. Все-таки не зря во всех старых фильмах шпионы и частные детективы носят длинные пальто или плащи. Они достаточно просторны, чтобы прятать под ними множество греховных предметов – особенно заряженных пулями. Я подбираю себе длинное угольно-серое шелковое пальто в восточноголливудском бутике для мальчиков по вызову. Материал тяжелее шелка в Лос-Анджелесе будет выглядеть нелепо, а носить черное пальто – все равно что выдавать себя за уволившегося музыканта группы «Баухаус»[24].

Немного дальше по Мелроуз-авеню я вижу пафосные кофейни, в которых любят собираться выпендрежники из кинобизнеса и бездельники-байкеры, живущие на шее у богатых родителей. Латте и бургеры в таких заведениях стоят дороже подтяжки лица. Перед кофейнями выстроился длинный сияющий ряд «Харлеев» за 40 тысяч долларов каждый, которые никогда не видели ни пылинки, ни всплеска грязи. Как бы ни были эти клоуны противны моему «быдляцкому» самосознанию, но не могу не выделить одну приятную черту: они выбирают для себя самые мощные мотоциклы из возможных.

В байкерском магазине, больше похожем на музей, я приобретаю кожаные гоночные штаны и армированную куртку для мотокросса. После того как меня подстрелили и чуть не оглушили электрошокером, мне нравится идея оградить себя от мира слоем кевлара. Кроме того, я подбираю кевларовую рубашку – своего рода кольчужку с длинными рукавами и вшитыми бронепластинками. Надеюсь, если я надену все это под пальто, то не стану выглядеть как робот-терминатор в шелковом халатике.

Я обуваю новые ботинки, надеваю штаны и куртку для мотокросса в одной из примерочных кабинок и, выйдя из магазина, швыряю обгоревшую одежду в мусорный бак. Думается, я избавился почти ото всего, что оставалось. В смысле от последних материальных вещей, которые связывали меня с предыдущей жизнью. Осталась только футболка с принтом «Germs» – вся в крови и продырявленная пулями, – которую я засунул под матрас в магазине Касабяна. Наверное, следовало выкинуть ее, как все остальное, но это был подарок Элис. Так что пусть она побудет со мной, пока я не развалюсь и не сгорю навсегда.

Кольт я оставил в припаркованном «Авео» – под водительским сиденьем. Вернувшись к машине, я вытаскиваю револьвер, кладу его в сумку с новым плащом и бросаю ключи от «Авео» на сиденье. Может, его найдет какой-нибудь отчаянный подросток, любящий угонять машины, или бездомные, нуждающиеся в ночлеге. Я тащу сумки вниз по Мелроуз с намерением подобрать себе другой автомобиль.

Есть только один способ угнать машину и не чувствовать себя виноватым: следует выбирать самую дорогую. В этом случае вы будете точно знать, что она застрахована на максимально возможную сумму. Поэтому, что бы с ней ни случилось, владелец никогда не останется внакладе. Я выбираю черный «шестисотый» «Мерседес», подхожу к нему со стороны водительской двери, вонзаю в замок костяной нож, прикрыв своим телом, и задерживаю дыхание. Машина пикает один раз, и дверь разблокируется. Я проскальзываю внутрь с сумками, втыкаю нож в замок зажигания, и двигатель начинает урчать. После этого я внимательно смотрю в окна и зеркала. Никто не обращает на меня ни малейшего внимания. Я давлю на газ, и выезжаю на «Мерседесе» на полуденную улицу.

ЗДАНИЕ ПОХОЖЕ на сфинкса – вечное и неизменное. Оно именно такое, каким я его запомнил. Такие же кованые решетки на окнах первого этажа. За стеклами окон второго этажа, армированными проволочной сеткой, видны пыльные занавески и рваные шторы. Окно управляющего зданием легко отличить от других: с него свисают обрывки букв из «сусального золота», из которых когда-то было сложено название охранной фирмы. Вместо занавесок окно управляющего наглухо заклеено фольгой. Всегда было интересно, чем он там занимается, что так отчаянно боится впустить солнечный свет. Когда-нибудь придется это выяснить.

Наблюдая за зданием, я успеваю выкурить три сигареты. Ничего необычного или хотя бы интересного не происходит. Проезжают машины. Бредет мимо какая-то старуха, волоча за собой пару усталых на вид джек-рассел-терьеров.

Не уверен, что это мудро – заходить сюда прямо посреди бела дня, но никаких демонических вибраций от этого места не исходит. Я отстегиваю Веритас от цепи и быстро подбрасываю внутри машины. Следует идти или нет? Монета падает утренней звездой вверх. Надпись на адском языке по гурту монеты гласит: «Возвращайся и поговори с хорошей девушкой». Как мило. Моя магическая монета занялась сводничеством. Я, конечно, ценю такую заботу, но время не ждет. Я вылезаю из машины, спрятав револьвер под куртку, и быстро перебегаю через улицу.

Парадная дверь, как обычно, заперта, но боковая – у разгрузочного пандуса – широко раскрыта. Справа от входа – грузовой лифт. Я опускаю верхний стопор, блокирующий деревянные челюсти лифта, и бью кулаком по кнопке третьего этажа. Лифт дергается и начинает подниматься.

Я мог остаться на той стороне улицы и войти сюда сквозь тень. Сквозь тень я мог бы проникнуть прямо в свою квартиру. Да х…й-то там. Это мой дом. И я войду через дверь.

Лифт останавливается на третьем этаже. Я открываю двери, бегу направо по центральному коридору, затем сворачиваю налево. Моя квартира в самом конце. Как раз достаточно, чтобы как следует разогнаться. Дверь прежняя – из твердой стали, крепко сидящая на двух тяжелых металлических петлях. Я еще не думал, как буду ее открывать, но помню, что теперь я немного сильнее, чем был раньше. Подбегая к двери, я делаю несколько широких размашистых шагов, подпрыгиваю и бью пяткой в дверь. Она проваливается с хрустом, ржавый механизм замка улетает внутрь, бешено вращаясь, как металлический фрисби. Кольт уже в руке, готовый к употреблению.

– Наконец-то, – говорит двухсотлетний француз, сидящий в мягком кресле. – Бл…ь, как долго ты сюда шел.

ОН ПРИПОДНИМАЕТСЯ в потрепанном зеленом низком кресле. Он немного выше, чем я его помнил, и немного тяжелее, но у него та же борода цвета соли с перцем и коротко стриженные волосы. Тот же впечатляющий римский нос и темные глаза, которые с равным успехом могли принадлежать и любимому дядюшке в рождественское утро, и разъяренному уголовнику, готовому просверлить ваш лоб электродрелью.

Я просто смотрю на него. Когда-то мне нравился его акцент. Он даже «бля» произносит как «блё». Но, с другой стороны, из топ-десять людей, которых я ни за что не ожидал здесь увидеть, он уверенно входит в первую пятерку. Я замираю на месте, не двигаясь ни влево, ни вправо, ориентируя туловище так, чтобы, если понадобится, выскочить за дверь без раздумий.

– Видок? Ты что здесь делаешь?

– Вот как ты встречаешь друга после стольких лет? – спрашивает он, кладя на пол потрепанную книгу, которую читал. – Я ждал тебя, охранял твой дом. Думаешь, мне очень нравится сидеть в этой бетонной заднице?

Я поднимаю револьвер и прицеливаюсь ему в голову.

– Как мы познакомились, старик?

– О, так ты думаешь, что это не я? Тебе кажется, что это ловушка. Что ж, на твоем месте я бы засомневался не меньше.

Он салютует бокалом, наполненным до краев вином – такого насыщенно-красного цвета, что кажется черным.

– Мы случайно столкнулись в салуне. Которого уже нет. «Кровавый Меридиан». Это было до того, как ты познакомился с милой Элис. Мы оба оказались в баре и оба положили глаз на одну и ту же симпатичную девушку, с которой пытались флиртовать. Ни у кого из нас не было достаточно долларов, поэтому пришлось слегка навести чары на бармена, чтобы он терял память и за те же деньги наливал снова и снова. Как только мы осознали, что делаем одно и то же, то мгновенно забыли про девушку и остаток ночи провели за разговорами о том, кто мы, что умеем и кого знаем, расплачиваясь с несчастным барменом одними и теми же монетами.

– Не многое потеряли, насколько я помню. Девушка была симпатичной, но слишком пьяной.

– Как и мы, собственно. Наше внезапное равнодушие ее оскорбило.

– В следующей жизни куплю ей выпивку и буду беседовать с ней до утра.

– В следующей жизни…

Пистолет вдруг стал тяжелым в моей руке. Я его опускаю. Видок – на голову выше, чем я, и вдвое шире – подходит и давит меня в долгих медвежьих объятьях.

– Рад тебя видеть, парень, – говорит он.

Как и этот дом, Видок ничуть не изменился. Он выглядит на сорок пять, но на самом деле такой старый, что может рассказать вам, какой звук издавали гильотины, рубившие головы аристократам во времена Французской революции.

Я оглядываю комнату. В ней все выглядит неправильно. Где мои вещи? И где вещи Элис?

– Ты давно здесь живешь? Где всё? – спрашиваю я.

– Элис съехала через несколько месяцев после твоего исчезновения. Все твои вещи и то, что она забыла, я сложил в спальне.

– Куда она переехала?

– К подруге в Эко-парк. Именно там и произошли те ужасные события.

– Ее убил Мейсон. Можешь говорить об этом прямо. – Я чувствую себя глупо, но не могу не спросить: – Это точно была подруга… а не друг?

– Нет, именно подруга, – отвечает он. – Элис встречалась с парнями после того, как тебя не стало, но это было не всерьез. Ты разбил ей сердце. Она была особенной.

Я подхожу к стойке, которая отделяет гостиную от кухни. Заварник выглядит знакомым, но это всё. Кроме того, я не вполне уверен насчет чайника на плите.

– Ты проверял, как она живет?

– Насколько это было возможно. Она не хотела видеть никого из прежней жизни. И особенно тех, кто как-то связан с магией.

Да, на нее это похоже. Ей не нравился ни Мейсон, ни кто-либо другой из Круга. После моего исчезновения она не могла не захотеть сбежать от магии подальше. Но не убежала достаточно далеко. Надо было сказать ей, чтобы она уезжала из города, если со мной что-то случится. Надо было придумать план побега. Но что могло случиться? Я был золотым мальчиком. Был пуленепробиваемым.

– Спасибо за попытку, – говорю я. – И спасибо, что сохранил это место. Даже не знаю, что бы я делал, если бы зашел и обнаружил здесь незнакомого мне мудака.

Видок берет бутылку красного вина с кофейного столика, приносит с кухни бокал для меня и наполняет до краев. Доливает свой бокал, поднимает его, и мы чокаемся. Я присаживаюсь на диван.

– Ну, и как ты поживаешь? Чем занимался, пока меня не было?

– Работал в основном. Работа теперь – это все, что у меня есть, – говорит он. – Она помогает мне постичь Божественный замысел, к тому же кражи нужны для приобретения инструментов. Знаешь, воровство в чем-то похоже на алхимию. Мы пытаемся отыскать скрытую красоту и сделать ее своей.

– Забавно. Сколько я тебя знаю, ты нигде не жил дольше нескольких недель. Не могу представить тебя в роли парня, который добросовестно платит за коммуналку и электричество.

– Обижаешь? За такой сарай я не стал бы платить и пенни. Я придумал использовать старое цыганское зелье – a vin de mémoire manquée[25]. Покрасил им стены, окна, пол и потолок, et voilа![26] Твоего дома больше не существует. Его не видит и не помнит никто, за исключением, конечно, таких же ухарей, как мы. Из Саб Роза[27].

Саб Роза. Про это понятие я не вспоминал очень давно.

Видок – Саб Роза. Так же как Касабян, Мейсон и все остальные члены Круга. Я тоже Саб Роза, хотя в те времена не думал о себе в таком ключе. Возможно, несколько тысяч подобных нам бродят сейчас по Южной Калифорнии.

Саб Роза – это люди с тайной. Они выглядят как вы, но на самом деле совсем другие. Они держат деньги в одном с вами банке. Они стоят за вами в очереди в кафе. Они клянчат у вас деньги, которые вы – совершенно неожиданно и необъяснимо для себя – вкладываете в их грязные руки. Некоторые из нас умеют общаться с мертвыми. Другие видят будущее, обмениваются душами, как бейсбольными карточками, или подкупают ангелов, чтобы быть в курсе Божественных планов. Саб Роза – это те, о которых обычным людям лучше не знать. И не потому, что вы нам не нравитесь. Дело в том, что у вас есть привычка сжигать нас на кострах, если вы вдруг узнаете о нашем существовании.

Алхимические припасы Видока и инструменты для взлома занимают практически все пространство: стеллажи с зельями, книги и свитки на латыни и греческом, перегонные кубы, пробирки, точильные камни. На столе в углу валяются украденные попутно безделушки: нэцке, алмазы, вытащенные из тайников контрабандистов, паспорта и компьютерные диски.

Однажды неудачный эксперимент привел к тому, что Видок стал бессмертным. Последние сто пятьдесят лет он крадет исключительно для того, чтобы обеспечить исследования, которые помогут ему победить этот недуг.

– Спасибо, что присмотрел за домом… и я рад, что он теперь твой, – говорю я. – Все равно не смог бы находиться здесь без Элис.

Он понимающе кивает:

– Где будешь жить?

– Уже нашел приют у друга. Там есть ванная, удобная постель и куча фильмов на любой вкус. Тебе стоит зайти как-нибудь в гости.

– Звучит соблазнительно.

– Знаешь, я ведь вернулся, чтобы кое-кого убить, – признаюсь я, стараясь как можно скорее подобрать нужные слова. – Точнее говоря, собираюсь уничтожить сразу весь магический Круг.

– Я увидел это сразу, как только ты вошел. Я хорошо тебя понимаю и даже не буду пытаться отговаривать. Но, прежде чем ты начнешь, есть вещи, о которых стоит узнать.

Можно сказать, только теперь начинается Настоящая Беседа. Пока Видок подливает вина, я закуриваю сигарету.

– Много лет назад я сделал нечто подобное тому, что ты задумал. Задолго до того, как родился не только ты, но и твои бабушки с дедушками. Месть никогда не получается так, как ты хочешь. В ней нет ни радости, ни торжества, и, когда все заканчивается, твое горе только усиливается. Проделав то, о чем мы говорим, человек меняется навсегда и никогда больше не сможет стать прежним. Хуже всего, что независимо от того, сколько врагов ты убьешь, ты никогда не насытишься. Всегда найдется кто-то еще, кто этого заслуживает. Когда убивать станет слишком легко, ты уже не сможешь остановиться.

– Ты же остановился…

– Но желание убивать осталось. Даже теперь, когда все причастные мертвы – как убитые моей рукой, так и те, кто умер сам за те долгие годы, в течение которых я себя сдерживал. Хуже того, когда все закончилось, мне пришлось покинуть Париж, сесть на корабль и приплыть сюда – в страну чизбургеров и ковбоев. Друг мой, ты вступаешь на очень скользкий путь.

– Я ценю твой совет. И не переживай, я здесь не для того, чтобы просить тебя о помощи.

– Не говори ерунды. Я обязательно тебе помогу. Мы всегда должны помогать друзьям, даже когда они совершают глупости. Особенно когда они совершают глупости.

– Спасибо тебе, старик.

– Салют! – отвечает он и приподнимает свой стакан. Мы чокаемся.

Докурив сигарету, я вынимаю нож, который опробовал на Касабяне, и под кофейным столиком выдергиваю несколько досок из пола. Клеенчатый сверток с оружием моего отца все еще там. Я вытаскиваю его и раскладываю на столе содержимое – один предмет за другим: отличная копия кольта «Нэви» образца 1861 года, расточенная под современный патрон сорок четвертого калибра; тяжелый револьвер «Ле Ма» эпохи Гражданской войны; полуавтоматический «браунинг» сорок пятого калибра, из которого стрелял мой дедушка в День Д[28]. А также дробовик «Бенелли М3». Все это надо как следует почистить, прежде чем использовать.

Что-то проскакивает в голове Видока. Я успеваю поймать лишь фрагмент, прежде чем он отталкивает это прочь. Я испытываю ощущение, похожее на приступ мигрени – словно в мозг за глазами вонзили нож.

– В чем дело? – спрашивает Видок.

– С моей головой стало происходить что-то странное. Я чувствую и слышу то, что не должен чувствовать и слышать. Например, что прямо сейчас ты потеешь, и твое сердцебиение растет.

– Ты вернулся из Ада и, рассказывая о будущих убийствах, вытаскиваешь из-под пола оружие. Разве я не должен немного взволноваться?

– Это еще не все. Я стал как бы… смертестойким. В меня можно стрелять, резать на части, измельчать в миксере, а я просто встану и уйду. Сам не понимаю, что со мной происходит.

– Ты падаешь в Бездну молодым магом и вылезаешь оттуда Суперменом. Как такое возможно?

– Из нас двоих только ты читал кучу книг. Вот и объясни.

– Возможно, как и я, ты проклят неспособностью умереть.

– То, что случилось с тобой, – не проклятие. Не знаю, почему ты так решил. Кстати, раз уж на то пошло – эти Адские демонические у…бки вполне могли усилить мои способности к убийствам, чтобы я поскорее к ним вернулся.

– А может, это простая биология. Ты первый живой человек, которого угораздило оказаться в Аду. Твое состояние могло стать естественной биологической реакцией. Побочный эффект от пребывания в запредельно ужасном месте. Ты должен быть благодарен новому дару, который только усилит твои магические способности.

– Мне это не нравится. Это значит, есть нечто такое, что я не контролирую. Что вполне может оказаться подставой. В Нижнем Мире ничего не делалось ради моей пользы.

– Со временем узнаем. Полагаю, твои друзья из Ада скоро за тобой явятся?

– Обязательно, но не сразу. Сейчас внизу кипит война. Там п…дец, какой хаос.

– Повезло тебе.

– Не то слово.

Я беру на кухне полотенце, иду с ним в гостиную и начинаю оттирать от пыли каждый ствол. Несмотря на то что оружие лежало в смазке, кое-где стала проступать ржавчина. Надо будет потом почистить его по-настоящему.

– Ну и каково было в Аду? Ты пытался оттуда сбежать? Ты же всегда был грамотным магом.

– Даже от грамотного мага толку там не много. Я окреп, но так и не смог осуществить ни одного простейшего заклинания. Поэтому стал учиться у демонов.

– Так вот как ты оттуда ушел…

– Нет. Я был собственностью Азазеля – одного из генералов Люцифера. Он сделал из меня наемного убийцу. Он сказал, что с Элис все будет в порядке, пока я ему служу.

– А потом с ней стало не все в порядке.

– Сложно сказать, как я узнал об этом, но я узнал. Видимо, это сродни моей новой способности слышать и чувствовать. – Я отпил вина. – Прежде чем уйти, я вырезал Азазелю сердце и оставил его на алтаре.

– И как ты выбрался?

– Ключ. Ключ к любой точке Вселенной, в которую мне хотелось бы попасть.

– Он у тебя с собой?

– Прямо здесь. – Я кладу руку на сердце, будто собираюсь произнести Клятву верности. – Над сердцем. Я взял нож Азазеля, вскрыл себе грудь и вложил ключ внутрь. Теперь я могу пройти сквозь тени в Комнату Тринадцати Дверей. Могу уйти, куда захочу, в любое время. Хоть обратно в Ад. Или даже в Рай. Не знаю. Я еще не открывал все тринадцать дверей.

– Ты вложил ключ внутрь себя? Ключ, который сделан с помощью адской магии? Он же тебя отравит.

– Меня травило все, что происходило со мной в эти одиннадцать лет. Думаешь, один маленький ключик способен что-то ухудшить?

– Все равно это нехорошо, Джимми.

– Прошу, не зови меня так. У меня больше нет имени.

– Значит, ты все еще их боишься. Боишься, что они найдут тебя по твоему имени?

– Не найдут, если никто не будет произносить его вслух.

– Твое имя – это часть тебя. Как семья. То, что соединяет тебя с этим миром. Нельзя просто так от него избавиться. – Он делает большой глоток вина и добавляет: – Дикий Билл.

– А вот про это вообще никогда не говори!

Видок – один из немногих, кто знает, что зовут меня Джеймс Батлер Хикок Старк. Это практически имя Дикого Билла Хикока, за исключением приставки «Старк». Я научился стрелять и ценить оружие с молодости, поскольку считается, что мы прямые потомки Дикого Билла – величайшего стрелка американского Запада. «Старк» прикрепилось позже – после того как степные поселения в прериях превратились в настоящие города, – чтобы хоть как-то отвадить идиотов, мечтающих прикоснуться к прапраправнуку легендарного человека. Или того хуже. На почве этого родства в моей жизни случилось немало драк и даже несколько перестрелок. Самое смешное, что никто не знает точно, действительно ли мы происходим от Дикого Билла. Предполагают, что он оставил после себя нескольких маленьких ублюдков в Канзасе и Миссури, так что такое вполне возможно. Хотя это может быть и простой байкой. Наша семья никогда не позволяла фактам портить красивую историю.

– Дикий Билл давно помер. Я – просто Старк.

– Но это твоя семья, твоя личность. Ты не можешь просто взять и отказаться от имени.

– Могу и отказываюсь. Мне надо найти Мейсона. Благодаря ему я обрел Адскую мощь и теперь должен вернуть должок. Ты не знаешь, где он?

– Никто больше не видит мсье Фейма. Подобно Богу, он теперь – великая тайна. Что будешь делать, если его найдешь?

– Убью.

– А потом? – Видок ставит бокал на стол и складывает пальцы «домиком». – То, что ты задумал, может оказаться невозможным. Мейсон сейчас очень влиятельный человек. Он очень хорошо защищен.

– Я одолел множество прекрасно защищенных демонов. Попутно усвоив несколько полезных уроков. Знаешь, какой был первый?

– Расскажи.

Я поднимаю с кофейного столика маленький пузырек с ртутью и, встряхнув его, смотрю на тусклый блеск серебристой поверхности.

– Здесь, в американском Городе Ангелов[29] маги беспокоятся о добре и зле. Так сказать, белая магия против черной.

– Все маги думают об этих различиях.

– Но только не в Нижнем Мире. Демоны понимают то, чего не понимаем мы. Нет никакой белой магии. И черной магии тоже нет. Есть просто магия. Заклинанием исцеления убить не менее просто, чем проклятием. Например, случись у тебя сейчас приступ, и я смогу заклинанием замедлить тебе сердце, чтобы не дать ему выскочить из груди. Могу отрегулировать давление – повысить его или понизить. И ровно то же самое могу проделать, когда приступа нет, – с совершенно иными результатами. Начну понижать тебе давление, и ты потеряешь сознание. Замедлю и остановлю сердце. После чего ты умрешь так же успешно, как если бы я тебя проклял.

– Ты уже не в Аду, парень. Люди обо всем узна́ют. Здесь совсем другие правила.

– Но не для меня. Я даже не знаю, смогут ли здесь «прочитать» мою магию. Потревожит ли она эфир.

Видок поднимает бокал и ставит его с глухим стуком на стол. Затем говорит громко:

– Тогда почему бы тебе ее не использовать? Найди Мейсона прямо сейчас – с помощью заклинания локации.

Я опускаю пузырек с ртутью и оглядываю знакомую и одновременно незнакомую мне комнату.

– Не могу. Я не знаю, что при этом произойдет. Магия может вообще не сработать или рвануть, как фейерверк на Суперкубке. Я не хочу, чтобы кто-то узнал, что я вернулся.

Видок улыбается и грозит мне пальцем:

– Выходит, ты приобрел могущество, но воспользоваться им не можешь? Это немного смешно, ты не находишь?

– У меня есть оружие.

– О да, ты перестреляешь всех Саб Роза из пистолетов. Как гребаный Рой Роджерс[30].

Я размышляю об этом с минуту.

– Я кое-чем пользовался на Адской арене. Надо собрать спецоружие. Мне нужен мастер по работе с металлом.

– Позволь мне помочь тебе, – говорит Видок с нажимом. – Позволь помочь твоему плану не зайти слишком далеко. Я понимаю, что ты вернулся в le Merdier – мир, полный дерьма, но куда тебе еще идти? Ты должен жить здесь. У тебя должно быть имя. Ты должен снова превратиться в человека.

Помните старую нравоучительную сказку про то, что человек, слишком долго сражающийся с драконами, рискует сам превратиться в дракона? Эта фраза крутилась в моей голове годами – достаточно долго, чтобы я успел решить для себя: гораздо лучше быть драконом, чем овцой на закланье. Возможно, в более доброй, более мягкой версии мира я мог бы выйти из Круга, постичь Дзен и простить всех за то, что они со мной сделали. Но я все равно не смог бы простить их за Элис. За такое прощать нельзя. Может, я и не стою того, чтобы из-за меня убивали, но она – совсем другое дело.

– Нужно идти. Надо встретиться кое с кем, – обманываю я.

Я кладу оружие обратно в клеенку и заворачиваю. Мне немного стыдно, будто я в чем-то подвел старика. Избегая его взгляда, я спрашиваю:

– Хочешь, встретимся завтра?

– Конечно.

Я выхожу за дверь как можно быстрее, чтобы он не успел опять заключить меня в свои французские медвежьи объятья.

Я ВЕДУ «Мерседес» на запад – к другому месту города, от которого мурашки бегут по коже не меньше, чем от моей старой квартиры.

Я сворачиваю с бульвара Сансет на бульвар Лорел-Каньон. Переход от Голливуда к Беверли-Хиллз всегда внезапен и поразителен, как щелчок выключателя. Коптящие автобусы и маникюрные салоны в стрип-моллах[31] сменяются на аккуратно подстриженные зеленые газоны и величественные дома. Это не та часть Беверли-Хиллз, в которой проживают кинозвезды, а более старая. Дома здесь большие, но не раздутые до размеров разукрашенных айсбергов. Они выглядят как жилища уважающих себя взрослых людей.

Миновав пересечение с Малхолланд-драйв, я сворачиваю направо – в лабиринт улиц, названных «Донья». Донья Изабелла, Донья Марта, Донья Сарита. Найдя нужную Донью, я паркую машину и размышляю с минуту. Следовало предвидеть нечто подобное. Слишком легко мне все удается. Я думал, встреча с «Брэдом Питтом» ознаменовала недоброе возвращение в этот мир. Но я ошибся. Недобрый знак – это то, что я вижу сейчас.

Покидать машину совершенно незачем, но я все равно из нее выбираюсь, перехожу улицу и оказываюсь на пустыре, на котором когда-то стоял дом Мейсона – и где когда-то собирался наш магический Круг. Пустующая земля выглядит испорченной и совершенно неуместной посреди великолепного ландшафта. Она как старлетка, сверкнувшая гнилыми зубами за улыбкой в миллион долларов. Из песчаной почвы торчит высокий бурьян. Здесь же вбита выцветшая табличка с названием компании-застройщика и надписью «Скоро!». В целом место выглядит так, будто сюда уже много лет не ступала нога человека.

Солнце садится быстро. Поднимается ветер, и меня начинает знобить. Я понимаю, что это лишь мои личные ощущения. В Лос-Анджелесе не бывает холодно даже на Рождество, но знание об этом не мешает моим зубам стучать.

Неотвратимо наступает ночь. Я иду обратно к «Мерседесу», сажусь в него и закуриваю одну из последних сигарет, оставшихся в пачке Карлоса. Затягиваясь, гляжу на пустырь и пытаюсь понять, что здесь произошло. Непохоже, что дом сгорел. Насколько я помню, здешний район построен на скальных породах, поэтому от землетрясения рухнуть он не мог. Дом как будто просто исчез. Я понимаю, что надо пройтись по пустырю и поискать хоть что-нибудь, указывающее на Мейсона и остальных. Но не сегодня. В воспоминаниях ожил резкий запах дерьма и серы, который я вдохнул в тот день, когда меня тащили из подвального этажа в Ад. Я остаюсь сидеть в машине наедине со своими мыслями. Докурив последнюю сигарету, я щелчком выстреливаю «бычок» в сторону одной из ухоженных лужаек и завожу двигатель.

Я БРОСАЮ «Мерседес» в нескольких кварталах от «Max Overdrive Video». В другое время я бы начал переживать, что пришлось оставить великолепную машину, но Лос-Анджелес – это фактически автомобильный «шведский стол», у которого, имея такой замечательный нож, как у меня, просто невозможно остаться голодным.

Я хватаю клеенчатый тюк с оружием, сумку с одеждой и иду к магазину. Дверь закрыта, но я стучу по стеклу, и Аллегра меня впускает.

– Хренассе, – говорит она. – Шикарно выглядите.

– Спасибо.

Приятно получить комплимент от человеческой женщины. За одиннадцать прошедших лет несколько редких добрых слов пришлось услышать только от демонов, которые выглядели так, будто их только что стошнило змеей.

– Вы потеряли ключ?

– Забыл про него. Давно не пользовался.

– Где же вы жили, если не пользовались ключами?

Она смотрит на бибикающее нечто у себя в руке. Оно выглядит так, будто пульт от телевизора трахнул маленькую пишущую машинку, и от их союза родилось ублюдочное отродье. Она печатает что-то на крошечной клавиатурке большими пальцами и улыбается.

– С чем это ты играешься?

– Вы никогда такого не видели? Это блэкберри[32].

– Что-то вроде телефона? Но ты на нем печатаешь?

– Уже закончила. Кажется, вы пролежали в коме с семидесятых. Нет. Вы были похищены инопланетянами.

– Ты меня раскрыла. Клаату барада никто[33].

– Это из «День, когда Земля остановилась», верно? С детства люблю это кино.

– Я тоже. Так и зачем ты печатаешь на своем блэкберри-устройстве?

– Просто блэкберри. Как вы «Просто Старк». – Она разворачивает свой приборчик, чтобы я мог разглядеть его получше. – Вы можете говорить по нему или обмениваться текстовыми сообщениями. Это как электронная почта, только мгновенно. Вы же слыхали про электронную почту?

– Конечно. Но зачем вообще печатать? Можно же просто позвонить.

– Переписываться иногда веселее. Или как сейчас – если надо сообщить кому-то адрес, то надежнее послать его в письменном виде.

– А что на экране?

– Карта Гугл. Я посмотрела в ней адрес, чтобы Мишель не заблудилась. – Она щелкает кнопочкой, и изображение на маленьком экране меняется. – Видите, вы просто заходите в Сеть и вводите адрес.

– В этой штуке есть Интернет? Если бы у меня был свой Интернет, я мог бы найти в нем всякое, да? Имена, места, исторические факты?

– Во-первых, Интернет не может быть «своим». Это Паутина, она никому не принадлежит. Вы просто ею пользуетесь. И да – вы можете найти все, что захотите.

– И я тоже могу завести себе такое устройство?

Она смотрит на меня так, будто я действительно провел десять лет с марсианами:

– Ну разумеется. Просто надо разобраться, какое вам больше подойдет.

Она печатает еще несколько слов в блэкберри и прячет его в карман пальто.

– Спасибо, – говорю я.

– Не за что. Я ухожу на встречу с друзьями. Закроете за мной дверь?

– Конечно. Приятного вечера.

– До завтра.

«Давно не пользовался ключами». Как можно было такое ляпнуть? По одному ее взгляду стало сразу понятно: она считает меня или наглухо шизанутым, или только что откинувшимся уголовником. Хоть бы она не заинтересовалась тем, что я сделал с Касабяном. Кроме того, ей наверняка интересно, что же такое завернуто у меня в грязную клеенку. Придется начать запирать дверь на втором этаже. А потом что-то делать с ее подозрениями, но я пока не понимаю что и, честно говоря, не хочу сегодня об этом думать. Я тащу сумки и сверток наверх и бросаю на кровать. Завтра пойду выбирать себе блэкберри. Наличие Интернета, Паутины или чего там еще поможет догнать этот мир и не производить впечатление недавно приземлившегося марсианина.

Я подхожу к кладовке Касабяна и открываю дверь.

– Здравствуй, солнышко. Как спалось?

По телевизору идет рекламное шоу. Какой-то парень в поварском халате размахивает кухонной утварью.

– Ты когда-нибудь видел такие ножи? Пожалуй, возьму себе набор. Он только что резал ими жестяные банки и кирпичи.

– Когда начну питаться кирпичами, одолжу у тебя один. Появились какие-нибудь мысли в связи со вчерашним нашим разговором? Например, о том, где можно найти старых друзей?

Касабян не смотрит на меня, взгляд его прикован к телевизору.

– Представляешь, они никогда не ржавеют. Их даже точить не нужно. Они потрясающие. Почти волшебные.

– Сейчас ты не в том положении, чтобы выё…ваться.

Наконец он поднимает на меня глаза:

– Неужели? А вот мне кажется, я сейчас именно в том положении, когда могу, блин, делать все, что захочу. Хочешь убить меня? Давай! Моя жизнь никогда не была идеальной, но теперь у меня даже такой нет.

– Я все равно не верну тебе тело. Может, когда-нибудь, но точно не сейчас.

Он снова смотрит в телевизор:

– Уже познакомился с Аллегрой? Студентка-недотрога со сладкой узенькой щелкой. Не то чтобы я ее уже трахал, но Новый Год не за горами. Думаю взять шампанского, пару таблеточек рогипнола[34] и увидеть наконец природный цвет ее волос.

– Независимо от того, что ты там напридумывал, тебя только стошнит на собственные ботинки.

– Вообще-то у меня больше нет ног, мудило, – отвечает он, кивая на собственное тело. – Ой, я немножечко обидел серийного убийцу? Прошу прощения. Кого-то убил сегодня? Обезглавил кого-нибудь из старых друзей?

Узнаю такое поведение – открытое неповиновение, воспетое фильмами категории «Б». Я пытался так же вести себя в Аду. Трудно напугать того, кто думает, что ему больше нечего терять. Хитрость заключается в том, чтобы напомнить, что всегда есть что терять. Например, семью или друзей. Продемонстрировать будущие потери такому подонку, как Касабян, будет совершенно несложно.

Я беру его револьвер с кровати, заворачиваю в полотенце, взятое из ванной, и делаю три выстрела в направлении обезглавленного тела.

– Бл…ь, ты рехнулся? – кричит он. – Оно мне еще нужно!

– Всё целиком? Вообще-то у тебя два колена, две почки… Органов хватит с запасом.

– Бл…ь, мудак ты ё…ный!

– Будешь отвечать на вопросы? Или хочешь, чтобы я продолжил играть в Вильгельма Телля?

– Знаешь, почему Мейсону было так легко продать тебя, а остальным – пофиг?

– Почему?

– Да потому, что ты х…йло! – Он поднимает брови и смотрит на меня, ожидая реакции. Но я остаюсь совершенно спокойным. – Там, в Круге, ты был как Христос: всего лишь малолетний хулиган, но с непонятно откуда взявшейся силой. Ты был сильнее любого из нас, включая Мейсона. Но тебя это как-то заботило? Нет, черт возьми! Тебе все давалось легко. Другим приходилось пахать до одури, чтобы научиться делать самые простые заклинания. А ты даже не пытался притворяться, что изучаешь книги. Ты просто импровизировал что-то на ходу, и из твоей жопы вылетали ангелы! Ты не представляешь, как это нас бесило.

– Значит, вы отправили меня в Ад, потому что я оскорбил ваши чувства?

– Нет, потому что ты навредил Мейсону. Ты никогда не умел рассчитывать свои силы.

– Если я и доставил Мейсону неприятности, то только потому, что он их заслужил. Речь всегда заходила о том, что он собирается стать великим черным магом. Он не хотел учиться у магии. Не хотел даже получать от нее удовольствие. Он хотел стать гребаным Лексом Лютором[35]. Впрочем, я бы не причинил ему страданий, если бы знал, какой он нежный тепличный цветочек.

– Вот видишь! Ты до сих пор не угомонился. Потому-то Мейсон тебя и наказал – за всю херню, что ты натворил, и за твое показное волшебство! Ты мог лепить магию из воздуха, но настоящая сила в итоге досталась ему. А ты одиннадцать лет прокувыркался с демонами. Каждый вечер перед сном я вспоминаю выражение твоего лица в тот момент, когда они волокли твою жопу в Ад.

Не целясь, я делаю еще пару выстрелов в направлении тела.

– Прекрати! Перестань, черт тебя дери! Что ты хочешь узнать?

– То же, о чем говорил вчера. Где остальные члены Круга? – Я швыряю револьвер на кровать. Боже, как хочется курить! – Попробуем зайти с другой стороны. Если ты здесь, то где Джейн-Энн?

Если бы у Дональда Трампа и Злой Бастинды родился совместный ребенок, то это была бы Джейн-Энн. Внешне она похожа на библиотекаршу с деньгами и хорошим вкусом к одежде, но под костюмом от Версачи скрывается Годзилла с титьками. В магии она не настолько могущественна, как Мейсон, но гораздо сосредоточенней и безжалостней его. По-своему она страшней даже бешеного пса Паркера.

– Я не знаю. Слышал, у нее какой-то бизнес, связанный с кино.

– А как насчет Черри Мун?

Расколоти педофильскую пиньяту, и оттуда вместо конфет вывалится Черри Мун. Стервозная кукла, из той породы девушек, которые отнеслись к манге и аниме слишком серьезно. Они все мечтают вырасти в Сэйлор Мун, но только Черри использует для этого магические способности. Последний раз, когда я ее видел, она была одета под готическую Лолиту и излучала животный секс, но при этом выглядела как двенадцатилетняя нимфетка.

– Про нее я тоже ничего не знаю. Слышал, работает в каком-то спа-салоне или в пластической хирургии для богатых уродов.

– Рад узнать, что все используют свои новые возможности для таких достойных целей.

– Нам нужно питаться. Не то чтобы прямо сейчас, я в общем смысле…

– А где Ти Джей?

Услышав это имя, он закатывает глаза.

– Ё…аный хиппи. После того как тебя схватили Таящиеся, он несколько дней рыдал, как маленькая девчонка. Некоторые люди не созданы для реальной жизни.

«Таящиеся» – это скрытные магические или мистические уродцы, которых Саб Роза не считают за своих. Например, наяды – это Таящиеся. Или зомби с оборотнями. А вот полицейские под прикрытием хоть и скрытны и иногда уродцы, но не Таящиеся. Они просто гниды.

– Так и где он?

– Жрет землю на Вудлонском кладбище. Маленький педик повесился через неделю после того, как ты покинул нас. Наверное, не смог выкинуть монстров из своей головы.

Бедный глупый ребенок. Ти Джей был даже моложе меня. Тогда ему было примерно шестнадцать или семнадцать. Но в одном Касабян прав: некоторым людям не стоит видеть темную сторону магии или иметь дело с грязной стороной жизни. Ти Джей так и не смог влиться в нашу маленькую волчью стаю. В каком-то смысле я даже рад тому, что он ушел. На него охотиться мне бы совсем не хотелось.

– О Мейсоне и Паркере мы, кажется, уже поговорили. Мейсон исчез и прихватил Паркера с собой. Я правильно понял?

– Ага. И больше не спрашивай меня о них, потому что я ничего не знаю. Иногда Паркера видят в городе. Обычно сразу после этого обнаруживают какого-нибудь любознательного мага со сломанной шеей.

Мысль о том, что где-то бродит злобный пес Паркер на пару с косящим под Дарта Вейдера Мейсоном, чья башка набита Адскими заклинаниями, совсем не вдохновляет. К тому же эти двое могут отсиживаться где угодно – от Глендейла до Бутана.

– Ты уже посещал наш старый дом? Прелестно, не правда ли?

– Что с ним случилось?

– Не знаю. Может, Мейсон его забрал. Нашел внутри что-нибудь полезное?

– Внутри чего? Дома больше нет. Что там можно найти?

– Ах ты, хитрый сукин сын. Подвал-то никуда не делся. Ты же по-любому туда лазил. – Касабян смотрит на меня подозрительным взглядом. – Ты что, вправду подъехал и тут же свалил? Крутой парень, ничего не скажешь…

Красота. Теперь я должен зарыться, как лесной сурок, в подвал Мейсона – именно туда, где он провел обряд, переместивший меня в Нижний Мир. Ничего плохого этот план, кажется, не сулит…

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но Касабян кричит мне:

– Эй, сволочь! Я выложил тебе информацию. Дай хотя бы покурить.

– У меня кончились, поэтому страдать сегодня будем оба. Завтра притащу чего-нибудь.

Я выхожу из кладовой и перед тем, как закрыть дверь, говорю:

– Кстати, чуть не забыл. Я случайно припарковал твою машину в двухчасовой зоне и испугался, что ты получишь большой штраф. Поэтому решил избавиться от нее насовсем.

– Ты… что?

– Сладких снов!

Я СИЖУ на краю кровати и мечтаю о сигарете, но не могу заставить себя подняться и пойти искать магазин, который еще работает. От пуль, застрявших в груди, довольно больно – словно в меня стреляли совсем недавно. Думаю, какая-то из них царапает ребро. Я встаю и начинаю обыскивать комнату, открывая шкафы и роясь в куче пустых коробок из-под DVD. Наконец на дне коробки, заполненной порнухой с обдолбанными девками (даже думать не хочу, откуда он это взял), я обнаруживаю дешевую безымянную водку в пластиковой бутылке с завинчивающейся крышкой. В старших классах мы называли такое пойло «Адским дождем» в честь старого фильма ужасов. Теперь это кажется забавным, учитывая дальнейшие обстоятельства моей жизни. Я отвинчиваю крышку и делаю глоток. Водка обжигает пищевод. На вкус она как смесь «незамерзайки» с аккумуляторной кислотой.

Трудно в это поверить, но какая-то крошечная смешная частичка меня испытывает сострадание даже к такой свинье, как Касабян. Сначала провести полжизни, пресмыкаясь перед более умными и талантливыми магами, а потом оказаться выкинутым ими на улицу, как использованная малолетка, – такое действительно может ранить душу. Это как окончательное подтверждение самого худшего страха – о том, что ты действительно тот неудачник, которым всегда боялся стать.

Я же, с точки зрения Касабяна, был самым настоящим х…йлом – тут он не преувеличил. Пока он боролся в поте лица с какой-нибудь детской левитацией, а Мейсон навязчиво демонстрировал всем освоенное им заклинание одушевления или огненный взрыв, я торил свой путь в магии с такой же оскорбительной легкостью, с какой добивался всего остального.

Магия всегда давалась мне легко. На свой пятый день рождения я поднял нашего кота под потолок и сбросил на Тиффани Браун – рыжую девчонку, в которую был тогда влюблен. Тиффани шутки не поняла, и на этом мой первый роман закончился.

В двенадцать лет на уроке изобразительных искусств учитель дал нам задание слепить животных из глины. Я быстро выжал из мягкой массы нескольких маленьких жирных птичек, заставил их облететь комнату и вылететь в окно. После этого меня отстранили от занятий на неделю, хотя никто не мог толком объяснить за что.

Тогда я даже не понимал, что занимаюсь магией. Я просто умел делать всякие забавные штуки и смешить ими одноклассников.

Родители никогда не говорили об этом, но они знали, на что я способен. Заболев, я становился опасен. Я бил окна одним взглядом. Если меня лихорадило, то подо мной загоралась простыня. Я узнал, что у моих способностей есть название, когда отец подарил мне старую, обтянутую кожей книгу, озаглавленную «Краткая история и обзор магических искусств». Прочитав ее, я сразу понял, кто я такой. Не чародей и не волшебник – это все диснеевские штучки. Я – маг. Несколько лет спустя я узнал, что есть другие маги, и некоторые из них пригласили меня в свой тесный Круг. А потом попытались убить.

Я сижу на кровати Касабяна, пью его мерзкую водку и представляю себе Джейн-Энн, Черри, Паркера и Мейсона сидящими высоко над городом в одном из тех домов, что нависают над склоном холма на тонких паучьих лапах, дерзко бросая вызов землетрясениям. Каждый из них уверен, что выживет. Даже без магии выживет, потому что в этом и заключается их величайший талант. И скоро они окажутся на другом холме и будут смотреть на нас оттуда, как на неудачников. Они сильны, а мы слабы. Потому что мы никогда не решимся на то, что делали они, когда лезли на вершину.

И конечно же, они правы. Мы не будем ползать по дерьму, костям и трупам. В их понимании мы действительно слабые, как бы нам ни хотелось представить себя такими же хладнокровными, твердыми и решительными, как они.

С другой стороны, было бы забавно однажды ночью забраться на холм и привязать динамит к паучьим лапам, на которых стоят их дома. Мы бы скакали по крышам, как дети, скатывающиеся на санках с горы, а их яркие, конфетного цвета особняки рушились бы в море.

После разговора с Касабяном и от пуль в груди заснуть сегодня будет непросто. Водка Касабяна довольно ядовита, но она хотя бы приглушит шум в моей голове.

Отчалив наконец в алкогольную страну грез, я снова попадаю в Ад и лежу на грязном полу арены. Живот мой разрезан, и я пытаюсь удержать руками внутренности. Поверженный зверь, с которым я сражался, – похожее на быка серебристое животное с дюжиной острых, как бритва, рогов – лежит немного поодаль. Они всегда заставляли меня драться со странными животными. Долгое время я не подозревал, что это очередное Адское оскорбление. Они сделали из меня Бестиария. Это древнеримский термин, означающий веселый способ применения самых убогих, тупых и косоглазых бойцов. Бестиарии были слишком слабы, чтобы сражаться с людьми, поэтому их заставляли драться с животными. Зачем ставить толкового гладиатора против балбеса, который скорее воткнет меч себе в ногу, чем сумеет заколоть противника? Кроме того, всегда весело наблюдать, как медведи едят дураков. Правда, до поры.

Пара демонов – рабов арены – закатывают меня на носилки и уносят за кулисы. В бойцовской казарме меня встречает старый иссохший демон – тренер гладиаторов. Он подходит ко мне шаркающей походкой и вкладывает в руку бутылку с Царской водкой. Это скорая медицинская помощь в Аду. Госпиталь в бутылке. Немного позже тот же самый демон приходит с иголкой и ниткой из шерсти оборотня и заштопывает мне тело.

Той же ночью меня поднимают и тащат к Азазелю – моему рабовладельцу. Неважно, ранен ты или нет, но, когда он зовет, надо идти. По крайней мере, он оказался достаточно деликатен, чтобы прислать за мной пару здоровых про€клятых душ с приказом доставить меня к нему во дворец на носилках.

По красоте и размерам ни один дворец в Аду не может сравниться с люциферовским. Хозяин живет на вершине башни из слоновой кости высотой в несколько миль. С земли даже невозможно разглядеть ее вершину. В Аду шутят, что он забрался так высоко специально, чтобы высовываться из окна и колотить ручкой метлы в пол Рая, когда хочет, чтобы они приглушили хор.

Кроме Люцифера, свои дворцы имеют четыре его любимых генерала.

Азазель – второй по значимости, поэтому его дворец уступает по красоте и размерам только дворцу Вельзевула. Вельзевул среди них главный. В то время как дворец Азазеля полностью выстроен из проточной воды, место обитания Вельзевула – это кирпичи из грязи и навоза, покрытые человеческими костями. Не то чтобы это можно было назвать красивым, но такое архитектурное решение, безусловно, впечатляет.

Внутренне убранство дворца Азазеля почти целиком состоит из готических арок и витражей, выложенных в классическом соборном стиле. Покрытый ковром неф ведет к алтарю в дальнем конце зала, где устроен гигантский часовой механизм, на котором фигурка Христа каждый час содомирует Деву Марию.

– Ты должен убить для меня Вельзевула, используя навыки, приобретенные на арене, – говорит Азазель.

– А разве я не должен сейчас наслаждаться заслуженным выходным? Я как раз принимал поздравления и разбрасывал серпантин.

Он улыбается, демонстрируя сотню острых зубов:

– Отлично. Значит, тебя никто не заподозрит. И что гораздо важнее – никто не заподозрит меня. – Он протягивает мне заостренный кусок металла, закрученный в спираль, – нечто, напоминающее нож для колки льда. Я видел эту штуку раньше. Это любимое оружие генерала Белиала. – Оставь это, но не забудь сначала окунуть в кровь Вельзевула. – Он немного медлит. – И надень перчатки. Я не хочу, чтобы ты наследил там своей человечностью. Все должны подумать, что это сделал Белиал.

– Дворец Вельзевула – это целая, бл…ь, крепость. Там в десять раз больше солдат и охранных животных, чем у тебя. И все знают, на кого я работаю. Его охрана даже близко меня не подпустит.

Азазель опять показывает мне зубы. Он обожает это делать. Когда-то я мочился от страха при виде его зубов. Но теперь это просто ритуал – как собака, кусающая за горло другую собаку, чтобы напомнить ей, кто здесь Альфа.

Азазель лезет в складки одежды, сотканной из мерцающей золотой воды, и вынимает оттуда тяжелый латунный ключ.

– Ты когда-нибудь слышал о Комнате Тринадцати Дверей? – спрашивает он. – Этот ключ приведет тебя туда. Из комнаты открываются двери куда угодно – в любую точку Вселенной. Включая спальню Вельзевула.

Он протягивает мне ключ. Он тяжелее, чем кажется, и странно мягкий. Я начинаю понимать, что он вовсе не из латуни. Это живая кожа, натянутая на кости.

– Через час ты зайдешь в Комнату Тринадцати Дверей через тень за алтарем. Оттуда выйдешь в Дверь Огня. Это портал для убийств. Он приведет тебя прямиком к твоей жертве. Как только прикончишь Вельзевула, оставь там оружие Белиала и возвращайся обратно.

Я поворачиваю ключ в руках. Наверное, следовало ужаснуться, но мне как-то все равно. В ключе есть что-то животное – словно это домашний питомец, пытающийся угодить хозяину.

– Наверное, ты думаешь, что получил возможность сбежать? – спрашивает Азазель.

– Я? Мне здесь нравится, босс. Зачем мне сбегать?

Он касается бородки ключа кончиком пальца.

– Люцифер может покидать Ад и с легкостью путешествовать в космическом пространстве, но остальные привязаны к этому месту, поскольку прокляты небесным врагом. Я нашел способ выбраться отсюда. Но не для себя, а для кого-то вроде тебя. Однако ты должен помнить, что не следует заходить слишком далеко. Хотя я не могу выйти из Ада, у меня есть некоторое влияние в вашем мире – среди людей, преданных нам. Если рассердишь меня, попытавшись сбежать, то что-нибудь ужасное случится с теми, кого ты любишь. Например, с прелестной девушкой, которая там осталась. Если ты понимаешь, о чем я…

– Я понимаю.

– Ты не уйдешь отсюда. Возможно, когда-нибудь, но не скоро и ненадолго. – Азазель поворачивается, намереваясь покинуть зал. – Держи ключ ближе к телу. Таким образом он поймет, когда открыть. Выжди час, прежде чем начинать. Когда это случится, я должен быть на виду у всех.

Как послушный маленький раб, я делаю все в точности так, как приказал хозяин. Я выжидаю час, затем проскальзываю в тень за алтарем. Оказавшись в полной темноте, я чувствую, как проваливаюсь в прохладный воздух.

Затем я попадаю в полукруглую комнату, из которой выходят – сюрприз! – ровно тринадцать дверей. Все двери изготовлены из разных материалов: дерево, вода, воздух, камень, металл. Есть и более абстрактные материи. Дверь Сновидений, например, движется и извивается, меняя свою форму каждую секунду. Из дальнего конца комнаты доносится звук. Я подхожу к единственной двери без опознавательных знаков и прислушиваюсь. Что-то движется там, и оно знает, что я здесь. Что-то рычит и царапает дверь, пытаясь до меня добраться. Затем раздается вопль – долгий пронзительный звериный крик, полный ярости, который бьет по мне, как нож, втыкающийся в череп. Теперь я знаю, что сделаю все, что захочет Азазель, и убью любого чертового жителя Ада, на которого он мне укажет. Я буду его слугой до тех пор, пока он не оставит Элис в покое или пока он не прикажет мне пройти через неотмеченную дверь.

Я просыпаюсь в привкусом Ада в горле. Я понимаю, что это лишь плохая водка, но легче от этого не становится. Голова моя полна чудовищ, и я сам – одно из них. Я сажусь, вдыхая запах серы, и мечтаю о том, чтобы кого-нибудь убить. Как было бы славно, если бы сейчас через окно ворвался какой-нибудь демон. Тогда я бы взял костяной нож и с удовольствием вырезал ему черное сердце. Как много еще осталось неразрешенных вопросов. Такое чувство, что, с тех пор как я вернулся, я не занимаюсь ничем, кроме болтовни. Мне нужно сделать что-нибудь. Убить кого-нибудь. Например, Азазеля, но я и так его уже убил.

Мне страшно. Мне ох…нно страшно. Даже не знаю, что хуже: Ад или этот дурацкий мир, который для меня уже никогда не станет своим. Но надо продолжать беседовать с людьми. Надо продолжать задавать правильные вопросы. Хотя, возможно, я пропустил самый важный из них.

Я вскакиваю с кровати и с грохотом открываю кладовую, чуть не срывая дверь с петель. Касабян слабо вскрикивает и смотрит на меня с испугом. Я беру его голову двумя руками и поднимаю, чтобы заглянуть ему прямо в глаза.

– У меня к тебе один вопрос, Касабян. Клянусь Богом, дьяволом, всем святым и нечестивым, что если ты хотя бы на долю секунду попытаешься меня нае…ать, то я немедленно выкину тебя в океан. Ты меня понял?

– Да, – еле шепчет он.

– Где тело Элис?

– Я не знаю.

– Не смей лгать мне!

– Клянусь, я не знаю! Господи, я не настолько пи…анутый. Паркер должен знать. Это он ее убил. Только Паркер может тебе сказать!

В глазах Касабяна бьется неподдельный ужас. Кажется, я сжал его сильнее, чем намеревался. Покрасневшие щеки начинают синеть. Я ставлю его обратно на полку и прислоняюсь к стене.

Касабян смотрит на меня так, будто видит впервые.

– У тебя что, гипогликемия? Съешь кекс, черт тебя дери.

– Сигареты принесу позже, – говорю я и закрываю дверь кладовой.

Мне надо задать еще один важный вопрос, но пока что я слишком взволнован. Касабян сказал правду – я «прочитал» это в его сознании. Он был готов обмануть меня, но не смог придумать достаточно убедительную ложь. Это значит, что я не смогу найти тело Элис, пока не выслежу Паркера. Я так взвинчен оттого, что в моей голове всю ночь кипел Ад, что испытываю потребность что-нибудь сломать, причем как можно скорее. Ненавижу такое состояние. У них случайно нет курсов по управлению гневом для профессиональных убийц?

Снизу доносится голос Аллегры. Не слышал, как она вошла. Девушка разговаривает с кем-то через свой блэкберри. Я оглядываюсь в поисках чистой рубашки и понимаю, что забыл ее вчера купить. Тогда я краду еще одну футболку «Max Overdrive» из коробки и тихо спускаюсь по лестнице. Я совсем не в подходящем настроении, но надо что-то делать прямо сейчас, чтобы потом не случилось еще худшее.

Аллегра стоит спиной ко мне, поглощенная разговором по телефону. Она не слышит, как я подхожу к ней. Обернувшись и внезапно увидев меня, она слегка подпрыгивает.

– Господи, вы как привидение! – говорит она. Затем в блэкберри: – Нет, это не тебе. Я перезвоню.

Она снимает пальто, прячет его под прилавок и начинает раскладывать деньги, готовясь к рабочему дню.

– Я думала, вы наверху. Я слышала шум.

– У меня был включен фильм. «Песчаный дьявол». Смотрела когда-нибудь?

– Кажется, это фильм ужасов?

– Что-то типа смеси фильма ужаса со спагетти-вестерном. Советую глянуть. Девушка бросает своего парня, а затем бо€льшую часть фильма пытается спастись от призрачного убийцы, который вроде как в нее влюблен. Она хоть и бежит от него, но не трусит. Наоборот – храбро оказывает сопротивление. Она бы тебе понравилась.

– Спасибо. Обязательно посмотрю.

Аллегра рассеянно улыбается мне.

– Слушай, прости. Вчера вечером я болтал какую-то чушь. Меня просто долго не было в городе. Я здесь вырос, но теперь он для меня все равно что темная сторона Луны.

– Иногда я испытываю те же чувства.

– Есть еще один момент, который тебе следует знать. Ты интересовалась, не бывший ли я заключенный? Так вот – ответ утвердительный.

– О… – Она занята тем, что разрывает столбики монет и раскладывает сдачу по ячейкам кассы. – Я интересовалась только потому, что увидела шрамы.

– Станет ли тебе спокойнее, если я скажу, что попал туда не из-за того, что сделал, а потому, что так захотел кто-то другой?

– Да неужели? Честное слово?

– Это была даже не тюрьма, а нечто вроде исправительных работ. Если все получится, я никогда туда не вернусь.

– У меня был парень, который отсидел.

– Наркодилер, да?

Она посмотрела на меня, и выражение ее лица сменилось с интереса на подозрение:

– Откуда вы знаете?

– Давным-давно у меня была девушка, которую звали Элис. Когда я с ней только познакомился, ее глаза были в точности как у тебя. Что-то странное случается с глазами девушек после романа с наркодилером. Это очень особый взгляд. Как будто они навсегда разучились доверять людям. Они смотрят на тебя так, будто пытаются понять, одного ли ты с ними вида. Человек ли ты или, может, змей в маске человека.

Она все еще смотрит на меня, размышляет и оценивает, словно стараясь определить животное я, растение или минерал:

– Может, сменим тему разговора?

– Конечно. Просто я хочу, чтобы ты знала правду. Я не змей. Я такой же человек, как ты.

Она поворачивает ключ в кассе, обнуляя все вчерашние транзакции, чтобы подготовиться к сегодняшним.

– Но ведь это не вся правда, верно? Вы не похожи на Майкла, но в ваших глазах имеется что-то змеиное.

– Ну а что ты хотела? Я же из Лос-Анджелеса.

Она смеется. Я слышу ее ровное дыхание и стук сердца. Конечно, она не перестала бояться – для этого она слишком умна и осторожна. Но и не будет звонить в полицию или втыкать в меня нож, пока я сплю… Или что обычно в таких случаях делают красивые девушки?

Я начинаю подниматься на второй этаж, но на середине лестнице оборачиваюсь к Аллегре:

– А какой сегодня день?

– Четверг. Через несколько дней Новый Год.

– Надо взять для магазина немного шампанского. И хлопушек еще. Которые похожи на маленькие бутылочки. Возьми немного денег из кассы и купи все, что нужно для праздника.

– Сколько можно потратить?

– Покупай все, что захочешь.

– Эй, на вас вчера была надеты отличные кожаные вещи. Вы байкер?

– Нет, но могу одолжить мотоцикл на вечер.

ТАМ, В НИЖНЕМ Мире, одна из вампирш-собутыльниц Азазеля по имени Галина любила потчевать меня историями о том, как охотится на людей. Она вдавалась в самые изысканные подробности – в основном для того, чтобы испортить мне аппетит. Или чтобы вывести меня из равновесия перед боем на арене. У нее были проблемы с азартными играми.

Галина сказала, что большинство вампиров стараются вести как можно более скромный образ жизни. Они одеваются, действуют и даже ходят на работу, как совершенно обычные люди. Большинство вампиров питаются раз в месяц, в новолуние. Месяц – это самый длинный срок, который вампиры могут прожить без свежей крови, если не хотят сморщиться до субстанции, напоминающей столетнюю вяленую говядину.

Бывают и другие вампиры. Именно о них обычно снимают кино. Психопаты-убийцы вроде Бешеного Пса или Дракулы-Восставшего-Из-Могилы. Они охотятся каждую ночь исключительно для того, чтобы насладиться свежим мясом. Наиболее очумелые даже не ждут наступления ночи. Они охотятся днем. Перебегая из одной тени в другую, они хватают людей прямо на улицах и жрут их за мусорными баками или тащат в наркопритоны, чтобы удовлетворить свою потребность рядом с другими зависимыми.

Этим вампирам нужен кайф, а не развлечение. Они охотятся за яростью. Они охотятся, потому что внутри них что-то сломано, и не важно, сколько новой крови они выпьют, в их венах она вся превратится в огонь. Они охотятся и убивают, потому что им это чертовски нужно; потому что, если бы они этого не делали, они бы сами себе отрывали головы. Как принятая доза наркотика, удовлетворение от убийства длится недолго. Но на несколько минут или, может, на час в пропащей душе настает мир, и пылающий огонь угасает до одинокого тлеющего уголька. До тех пор, пока желание убивать не приходит снова.

За годы пребывания в Нижнем Мире я усвоил только одно: я хоть и не вампир, но зависимый. А каждому зависимому нужна своя доза.

ФУРГОН ДОСТАВКИ отъезжает от тротуара перед «Бамбуковым домом кукол». Я вхожу внутрь и вижу штабель коробок с виски, металлические кеги с пивом и Карлоса у бара в окружении трех долговязых скинхедов. На одном из них куртка-бомбер, на другом футболка с изображением какой-то блэк-металлической группы, а на третьем – самом здоровом – немецкая офицерская шинель.

Куртка-бомбер дергает головой в мою сторону.

– Мы закрыты!

– Давай поскорей, зайка, – говорю я. – Я же знаю, как ты по мне скучала.

Куртка-бомбер вытаскивает – бл…ь, вы можете в это поверить? – пистолет Люгера! Наверное, он думает, что так похож на Роммеля. Быстрее, чем он успевает сообразить, я загребаю один из пивных кегов и швыряю в него снизу. Кег бьет ему в грудь и отшвыривает к противоположной стене зала. «Люгер» вылетает из руки и падает где-то рядом с баром.

Бритый орангутан в офицерской шинели начинает двигаться ко мне, в то время как блэк-металлический скинхед вынимает из сапога внушительный самодельный кинжал. Желая повеселиться, я иду прямо к типу с ножом. Это сбивает с толку орангутана, который просто поворачивается и смотрит, как я шагаю к его приятелю, машущему ножом на вытянутой руке в попытках меня полоснуть. Прошло довольно много времени с тех пор, как я дрался с людьми, поэтому не очень понятно – действительно ли я такой резкий или просто эти «гении» так тормозят. Я легко проскальзываю мимо лезвия скинхедовского ножа и бью его в локоть – стараясь рассчитать усилия так, чтобы сделать ему больно, но не сломать. Пока он наблюдает маленьких птичек, чирикающих вокруг головы, я хватаю его за руку, легкой танцующей походкой разворачиваюсь вместе с ним на месте и толкаю в орангутана, подкрадывающегося ко мне сзади.

Но орангутан слишком здоровый, чтобы просто так упасть. Он отшатывается на шаг, затем бросается на меня – быстрее, чем я ожидал. Достаточно быстро, чтобы схватить меня за куртку и ударить твердым, как монтировка, кулаком в челюсть. Мне не очень хочется ввязываться с этим парнем в настоящую драку, потому что меня больше интересует его напарник с ножом. Пока он разворачивается для еще одного тяжелого удара в стиле Джона Уэйна, я быстро хватаю с бара приземистый стеклянный подсвечник с толстым дном и разбиваю о его голову. Удар отбрасывает его к противоположной стене, и он сползает по ней на пол, как куча окровавленного белья.

Парень с ножом возвращается ко мне. Ему хватает мозгов не стараться воткнуть в меня лезвие, он пытается им полоснуть. Его рука движется то влево, то вправо, то вверх, то вниз. Он хочет застать меня врасплох и вынудить истечь кровью. Я парирую его удары, иногда позволяя резануть меня по предплечью или плечу. Это как раз то, что я хотел – проверить кевларовую броню куртки в реальной переделке. Парень истекает по€том, бросаясь на меня изо всех сил. Лицо его искажено бешеным гневом. Танцевать с ним одно удовольствие. Готов поспорить – если я время от времени буду пропускать его удары, то он так и будет скакать вокруг, пока не умрет от старости или инсульта.

Парень, которого я повалил пивным кегом, лежит без движения, но орангутан начинает подниматься на ноги. Наверное, пора закругляться.

Когда блэк-металлический скинхед делает очередной рубящий удар сверху вниз, я подставляю правую руку и хватаюсь за нож. Лезвие глубоко входит в мою ладонь, и ее прошивает привычная боль – будто одновременно электричеством и теплом. Я наношу ошеломляющий удар левой рукой в челюсть, затем поворачиваю правую руку и аккуратно отламываю лезвие от ножа. В этот момент на меня бросается орангутан. Я резко приседаю и заталкиваю отломанное лезвие глубоко в его бедро. Взвыв от боли, он падает на бар.

Черт, как же здо€рово бить идиотов!

Никто из скинхедов не горит желанием продолжать, поэтому я оглядываюсь в поисках «люгера». Карлос застыл за стойкой бара с таким видом, будто не знает, кого ему бояться больше – меня или нацистов на полу. Я замечаю пистолет под дальним барным стулом и встаю на колени, чтобы его достать.

Как раз вовремя!

Бело-голубой шар из плазмы пролетает всего в нескольких миллиметрах от меня и взрывается у дальней стены.

Я мгновенно разворачиваюсь и тут же вижу его. Зря, наверное, я так веселился, утратив бдительность. Я даже не подумал, что на складе может скрываться кто-то еще. Я выхватываю «люгер» из-под стула, но это не помогает, потому что четвертый скинхед делает нечто более интересное.

Он поднимает правую руку. В ней какая-то штука со светящимся концом. Сучковатая палка, похожая на короткую ветку дерева. Она обхватывает все предплечье – от пальцев до локтя. Это обломок Дьявольской Маргаритки. На самом деле понятия не имею, как правильно это зовется. Дьявольскими Маргаритками называю их я. Давно я такого не видел – в последний раз на арене. Это все, о чем я успеваю подумать, прежде чем он выстреливает в меня языком сине-белого драконьего огня. Я по-прежнему опасаюсь использовать магию. Поэтому прыгаю влево, переворачивая несколько столов и стульев, и падаю на пол. Второй выстрел проходит неточно, как и третий. Тем не менее я чувствую кожей тепло и статику от проносящихся мимо плазменных зарядов.

Это очень мощная магия. Но по тому, как он размахивает «веткой», становится очевидным, что он не совсем понимает, что это такое и как используется вне пределов самой примитивной стратегии «молись и целься».

Мое предположение о том, что он не контролирует свое оружие, тут же подтверждается, когда орангутан кричит что-то, а тот поворачивается и чуть не сносит ему Маргариткой ногу. «Три балбеса»[36] раздобыли где-то лучи смерти.

– Мудак! – кричит тот, у кого я отобрал нож.

Он поднимается на ноги. Вдвоем с орангутаном, из ноги которого по-прежнему торчит лезвие, они берут контуженного кегом под руки и выволакивают за дверь. Дурак с Маргариткой отступает за ними, держа ветку так, будто это пистолет.

– Бл…ь, что это было? – раздается голос Карлоса.

– Нацистский придурок, должно быть, влупил из ракетницы, – вру я.

Я подхожу к стойке, кладу на нее «люгер» и толкаю Карлосу.

– Счастливого Рождества! И не говори, что я не умею отдариваться.

– И что я с этим должен делать?

– Не знаю. Положи рядом с полинезийскими куклами.

– Я не люблю оружие. Он заряжен?

Я вытаскиваю магазин, проверяю и вставляю обратно.

– Ага. Держи его в стойке бара. Эти парни обязательно вернутся. Не сегодня, но достаточно скоро.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Все равно не надо, – отвечает он и толкает «люгер» обратно.

Я щелкаю предохранителем и запихиваю пистолет в карман куртки. Карлос кивает.

– Ты истекаешь кровью, – говорит он и подает мне чистое полотенце.

Я обматываю его вокруг руки, которой хватался за нож скинхеда. Рука еще болит, но к тому времени, когда я выйду на улицу, кровотечение полностью прекратится.

Карлос облокачивается о стойку бара.

– Ну и кто ты такой? Спецназовец? Или что-то вроде ниндзя?

– Ага. Я призрак Брюса Ли. У тебя есть сигарета?

Карлос качает головой. Для него пережитые впечатления горят еще ярко, но для меня все кончено. Ярость выветрилась, и теперь у меня появились другие, гораздо бо́льшие проблемы. Без сомнения, в меня стреляли из магического оружия, но стрелял тот, кто понятия не имел, что делает. Я обдумываю возможность того, что это Мейсон подослал скинхедов – и не для того, чтобы «наехать» на Карлоса, а чтобы устроить засаду на меня. Но кажется, это не имеет никакого смысла. Если Мейсон решит послать по мою душу боевой отряд, то он непременно озаботится тем, чтобы они понимали, что у них за оружие и как с ним обращаться.

Кто этот дьявольский Крис Крингл[37], который раздает лучи смерти придуркам?

– Можно мне позвонить? – спрашиваю я.

Карлос молча протягивает телефон, и я набираю номер своей старой квартиры. Трубку берет Видок.

ТРИДЦАТЬ МИНУТ СПУСТЯ мы сидим с Видоком в магазине пончиков на Сансет, пьем кофе и едим. Платит он. Я почти на мели. Но, по крайней мере, деньги «Брэда Питта» были потрачены не зря. Ожидая Видока в «Пончиковидной Вселенной», я осмотрел мотоциклетную куртку на предмет повреждений. Кевлар с успехом сдал экзамен. Ни один из ножевых ударов не сумел пронзить броню. Все повреждения остались на коже, но их будет легко исправить с помощью клейкой ленты.

– Я слышал об амулетах силы, которые работают как оружие, но они не похожи на то, что ты описал, – говорит Видок. – Но я знаю того, кто может быть в курсе. Скоро я вас познакомлю.

Француз ставит на стол бумажный пакет. Я откусываю от баварского заварного пирожного.

– Что это?

– Посмотри сам, – говорит он и толкает пакет мне.

Я открываю и заглядываю внутрь. Пакет полон рубашек.

– Это твое. В футболках из видеомагазина ты выглядишь как подросток-задрот. Пора надеть свою одежду. Она поможет тебе вспомнить, кто ты есть.

Я сминаю верх пакета и кладу рядом с собой на сиденье. Наверное, в этих рубашках я буду выглядеть глупо. В моей голове мне все еще девятнадцать. Я застрял в том времени, но каждый раз, когда гляжу в зеркало, я словно получаю удар по яйцам. Что ж, теперь, по крайней мере, никто не станет требовать у меня паспорт, если я захочу купить пиво.

Но пока я не хочу заглядывать в пакет. Мне даже хочется сжечь все, что мы оставили с Элис одиннадцать лет назад. Но другая часть меня мечтает оставить все как есть, застыв во времени, как жуки в янтаре. Я не думал, что когда-нибудь мне доведется снова надеть свою одежду.

– В том амулете было что-то странное и знакомое одновременно. Я пытался вспомнить, что это такое, с тех пор как вышел из клуба.

«Пончиковидная Вселенная» – это круглосуточное заведение с космической тематикой. Над витриной висит большой пластмассовый НЛО. Девушка за стойкой – зеленоволосая фея, которой может быть как двадцать, так и все тридцать пять. На ней антенны с блестками, подпрыгивающие вверх-вниз, когда она говорит. Взрослая часть моего мозга представляет, что после работы она срывает с себя эти дурацкие шмотки и бросает на заднее сиденье машины. Но девятнадцатилетний я задается вопросом, надевает ли она антенны, когда трахается, и каково это – смотреть вверх и видеть, как она прыгает на тебе с этими блестящими шариками на голове.

– Один раз я такое наблюдал в Нижнем Мире, когда двое больших рогатых демонов вытащили меня из постели посреди ночи. Моим боссом был Азазель, но эти двое работали на Мефистофеля. Генерал с огненным дворцом. Третий любимый генерал Люцифера. Его ребята потащили меня на арену. Это было уже после закрытия, но на трибунах сидели несколько десятков демонов из местной аристократии. Они захотели посмотреть шоу с живым мальчиком в частном порядке. Для меня же это означало только одно: через несколько минут мне в очередной раз надерут задницу.

Мое любимое оружие – наац – валяется на полу. Наац – это что-то вроде копья, но оно может менять форму и превращаться в нечто бо́льшее, чем копье, если вы знаете, как им пользоваться. Как во всем остальном там, внизу, в названии сокрыта демоническая шутка. Демоны называют наац «шипом», поскольку его полное наименование – наацуц. Это вид кустарника, из которого делали венок для Христа.

На противоположной стороне арены стояло нечто, полностью задрапированное в черное. Когда оно подползло ближе, я понял, что это не ткань. Оно было черным, как сама чернота. Это было похоже на дыру, пробитую во Вселенной. И оно непрерывно двигалось и меняло форму, как простыня на бельевой веревке в ветреный день.

Затем это просто застыло на месте, и мне пришлось идти к нему. Я сделал несколько ложных выпадов, пытаясь втянуть его в драку, но тщетно. Я даже обошел его, но оно не шевелилось. Наацуц находился в режиме копья. Тогда я сделал быстрый сильный выпад в сторону головы этой штуки, но наац прошел через нее, словно сквозь пустоту. Но когда эта тварь подняла руку, чтобы оттолкнуть меня, я получил удар, как от самосвала.

Наац разворачивается на десять футов, когда вы полностью его открываете. Поэтому, когда тварь перешла в наступление, я выпустил наац на всю длину и размахнулся им, как цепом. Наац снова пролетел сквозь эту штуку. Я не собирался позволить ей опять себя ударить, поэтому «включил Мухаммеда Али» и стал порхать по всей арене, пытаясь понять, что делать дальше. Совершенно неясно, как бороться с тем, к кому не можешь даже прикоснуться.

Потом черная тварь вытащила что-то из кармана. И это что-то было очень похоже на амулет в баре. Только существо знало, как им пользоваться. Для начала оно выстрелило мне под ноги, ослепив меня выбитой грязью. Затем принялось стрелять вокруг меня, чтобы я не мог никуда убежать. Оно могло сжечь меня в любой момент, но не торопилось, стараясь распалить азарт демонов, сидящих на почетных местах.

После всех прожитых здесь лет и всего того, что со мной случилось, пока я убивал других, этот банный халат с лазерной пушкой намеревался убить меня. Думаю, что так бы и случилось, если бы на арену не ворвался Азазель. Он стал кричать на Мефистофеля, и я подумал, что на трибунах сейчас вспыхнет самая настоящая драка. Никто не хотел уступать, и некоторые из приятелей Мефистофеля уже начали вытаскивать ножи.

И что ты думаешь? Через минуту зашел сам Люцифер, и все тут же заткнулись.

Следует понимать, что Люцифер почти никогда не разговаривает, а если начинает говорить, то только шепотом. Когда половина Вселенной прилипает к каждому твоему слову, кричать нет необходимости.

«Все кончено, – сказал он. – Расходитесь по домам. Мефистофель – с утра ко мне в башню». Вот и всё, собственно. Адские «важняки» побежали кто куда, как нашкодившие дети. Затем он повернулся к черной твари и что-то ей сказал. Существо замерло на месте. Люцифер отдавал какой-то приказ, а оно стояло и слушало. Надо иметь титановые яйца, чтобы такое выдержать. Пару минут спустя существо сошло с арены и растаяло, как дым.

До этого я видел Люцифера всего пару раз, и однажды говорил с ним, а тут он сам подошел ко мне и велел идти домой спать. С тех пор ничего подобного больше не случалось.

– И что ты насчет этого думаешь? – спрашивает Видок.

– Амулет навел на кое-какие мысли. Кем бы оно ни было – то черное существо, – но оно, должно быть, обладало колоссальной мощью, поскольку пыталось смотреть Люциферу в глаза. Мефистофель точно знает, что это. Ведь тогда была его вечеринка. А что если… Мефистофель понял, что не сможет победить в войне в Нижнем Мире, поэтому стал вербовать темных магов, чтобы те помогли ему перебраться на Землю?

– Я думал, только у тебя есть ключ, который может позволить им войти в этот мир.

– Вот именно. На этом цепочка моих рассуждений прерывается. Кроме Люцифера, никто не может выбраться из Ада без ключа, а он все еще со мной.

Отпив кофе, Видок морщится:

– Как вы, люди, пьете это говно?

Он вынимает из кармана флягу и выливает изрядную часть содержимого в чашку. Затем снова отпивает кофе и довольно улыбается:

– Похоже, надо найти этих нацистских малышей и настоятельно расспросить у них, откуда у них такие игрушки.

– Это – второе, что нужно сделать. Первое – попасть в дом Мейсона. Пойдешь со мной?

– Проникновение со взломом? Узнаю старого друга. Я покажу тебе, как хороший вор зарабатывает на хлеб насущный.

– Извини, приятель, но взламывать ничего не придется. Дома больше нет. Только фундамент под тоннами мусора. Но мы сможем зайти туда через Комнату.

Видок качает головой.:

– Ты применяешь оружие, когда нужна магия, и магию, когда следует позволить старику взломать замок. Ты запутавшийся мальчик, месье Батлер.

– Пожалуйста, не зови меня по имени.

Он поднимает руку в знак извинения и лезет в карман пальто.

– Возьми.

– Что это?

– Не что, а кто. Тот, с кем тебе следует познакомиться. Доктор Кински. Очень интересный человек и привык иметь дела с людьми нашего сорта. Тебе не стоит разгуливать с пулями в животе. Свинец вреден для здоровья.

– Спасибо, – отвечаю я и засовываю бумажку с телефонным номером в карман. – Я ему позвоню.

– Ну и когда мы нанесем визит к нашему другу Мейсону?

– Сегодня вечером. Вернее, ночью. Я не хочу, чтобы нас увидели. Мы воспользуемся ключом, но я хочу еще взять машину. Чисто на всякий случай.

– Вот! Теперь ты думаешь, как настоящий вор. Меньше пушек, больше путей для отхода. Так мы избавим тебя от ковбойских привычек.

Когда мы выходим, он не замечает, что я оставил пакет с рубашками под столом.

– ЗДРАВСТВУЙТЕ! МНЕ НУЖЕН доктор Кински. Я хочу записаться на прием.

– Мне очень жаль, – отвечает мягкий женский голос на другом конце провода, – но доктор Кински пока не принимает новых пациентов.

– Я друг Видока. Он дал мне этот номер.

– Так вы друг Эжена? Путешественник? Ну и каково это – возвратиться на прежнее место?

– Немного волнительно.

– Вечный бродяга. Это так романтично. Вы всё получили, что хотели от ваших странствий?

– Если «получить все, что хотел» означает поймать тучу пуль, то да – я сорвал джекпот.

– Велики ли были пули?

– Достаточно велики, чтобы я их заметил.

– Если это срочно, я могу попросить доктора осмотреть вас сегодня.

– Завтра меня устроит.

– Люблю мужчин, готовых истечь кровью, лишь бы доказать свою правоту.

– Как вас зовут?

– Кэнди. А вас?

– Старк.

– Вы даже разговариваете, как Старк[38].

– Это хорошо?

– Это не плохо.

– Приму как аванс.

– Употребите его со сливками и сахаром, если хотите. У доктора нет на завтра свободных часов, но он позвонит вам, когда вернется.

– Спасибо.

– Благодарите Эжена.

– Передам ему от вас привет.

– Всего наилучшего, – отвечает она и вешает трубку.

В ВОСЕМЬ я захожу в «Бамбуковый дом кукол». Карлос долго трясет мне руку и улыбается.

– Все, что есть в меню, – говорит он. – С сегодняшнего дня и до конца времен.

Я заказываю «Карне Асада»[39], и Карлос приносит мне мясо с бобами, рисом и гуакамоле[40]. Очень вкусно – будто Бог забыл свой ланч в микроволновке, и он теперь достался мне. К десяти скинхеды так и не вернулись. Я благодарю Карлоса и возвращаюсь в видеомагазин.

Я ОТКРЫВАЮ КЛАДОВКУ Касабяна и даю ему возможность затянуться сигаретой, которую держу перед его лицом. Отрубленная голова уже не пугает. Она жутковата, но привычна, как трехногая собака.

– Что в подвале? – спрашиваю я.

– Не знаю.

– А сказал бы, если б знал?

– Я бы вежливо попросил тебя поцеловать меня в жопу. Она вон там, у противоположной стены помещения, так что я прекрасно все увижу.

– Ты же знаешь, я здесь для того, чтобы уничтожить Круг. Ты можешь этого избежать. Если скажешь что-нибудь полезное. То, что я смогу использовать.

– Е…ись вприсядку, говносос.

– Я все еще пытаюсь найти причину не пустить в тебя пулю.

Касабян улыбается с видом кота, который только что насрал вам в ботинки и с нетерпением ждет, когда вы это заметите.

– Я не знаю, что там внизу, но в одном совершенно уверен: Мейсон, может быть, и безумнее, чем псих с мешком собачьих яиц, но он сумел выпнуть тебя в страну Нетландию, потому что в отличие от тебя он всегда думает наперед. В подвале что-то есть? Даже не сомневаюсь. Знаю ли я, что там? Нет. Но я уверен: оно заставит тебя заплакать, и я буду с нетерпением ждать об этом новостей.

– Наверное, я бы тоже переживал, если бы видел, как все мои друзья превращаются в богов, пока я остаюсь уличным бродягой, цыганящим монетки.

– Видишь, какой ты мудак? За это тебя скоро и убьют.

– Ой, я опять ранил твои чувства? Прости, пожалуйста. Когда все закончится, я подарю цветы твоему внутреннему ребенку.

Я УГОНЯЮ «Порше 911» с бульвара Сансет и заезжаю за Видоком в начале третьего ночи. Затем мы едем в Беверли-Хиллз, в тот парк, где находится пустырь, на котором когда-то стоял дом Мейсона. Я останавливаю машину и сижу с минуту, изучая улицу на предмет подростков или страдающих бессонницей любителей бега.

– Мы идем? – спрашивает Видок.

– Минуточку.

Я вынимаю Веритас, кладу ее на большой палец и слегка побрасываю. В голове мелькает вопрос: стоит ли это делать?

Потом я переворачиваю монету и читаю надпись на адском языке: «Что лучше, когда прыгаешь со скалы: приземлиться на зазубренные скалы или попасть в кипящую лаву?» Я понимаю, что она хочет сказать. Ответ очевиден: неважно, где ты приземлишься, если ты уже спрыгнул со скалы.

Я иду вместе с Видоком к краю пустыря – поближе к уличному фонарю, рядом с которым глубокие тени достаточно широки для нас обоих.

– Никогда еще не пробовал с другим человеком. Наверное, будет немного странно. Придет ощущение, будто падаешь, но на самом деле это не так. Если получится, ты просто шагнешь в комнату.

– А если не получится?

– Кто его знает…

Видок вынимает фляжку и делает изрядный глоток. Как только он прячет фляжку обратно, я беру его за руку и втягиваю в самую жирную темную тень из тех, что вижу поблизости.

Резкий холод перехода, и мы уже внутри комнаты. Легко, как два пальца об асфальт. И мы по-прежнему вместе.

Видок смотрит на меня, затем оглядывает комнату.

– Получилось, кажется?

– Руки-ноги никуда не делись. Вроде получилось.

Он шумно выдыхает и озирается еще раз:

– Мы в центре Вселенной. На перекрестке миров.

– Наверное. Мне такое в голову не приходило. Для меня это – просто запасной выход на случай пожара.

Видок медленно поворачивается:

– Господи, в комнате реально полно дверей.

– Тринадцать. Ты ожидал чего-то другого?

– Я думал, двери – это метафора. Каждая дверь – как описание различного состояния материи.

– Нет. Это просто двери.

– Вижу. И куда ведет, например, эта?

– Они меняются в зависимости от того, куда я захочу пойти. Дверь Огня ведет в места, полные хаоса. Они опасные. Дверь Ветра – в основном в спокойные, но переменчивые. Дверь Снов ведет… хм… во сны.

Он указывает на тринадцатую дверь.

– А куда ведет эта?

– Я ее никогда не открывал.

– Отчего же?

– Потому что она пугает меня до усрачки. К тому же она нам не понадобится. Мы пройдем через эту.

– Как она называется?

– Дверь Мертвых.

ПОДВАЛ МЕЙСОНА ПАХНЕТ так, будто в нем долгое время гнил соломенный коврик. А еще здесь абсолютно темно. Видок вытаскивает пузатую склянку из кармана и дует на нее. Помещение наполняется светом. К чему таскать с собой фонарик, когда есть собственный алхимик?

Отслоившаяся краска свисает со стен и потолка рваными пластами. Толстые корни проросли сюда с поверхности и расползлись по потолку и стенам, как черные хрупкие артерии. Особо толстое переплетение корней разрушило штукатурку одной из стен, обнажив дранку. Мебель стоит на тех же местах, где я видел ее много лет назад – столы, стулья, а также диван, мохнатый от плесени.

В центре зала находится то, что осталось от магического круга. Остатки от меловых линий еще видны кое-где на полусгнивших половицах. На краю круга валяются огарки свечей – будто последние люди сбежали отсюда в панике и больше никогда не возвращались.

Меня обуревают смешанные чувства. Мой мозг, кишки и сердце застыли – словно в замедленной съемке, как в старых боевиках про кун-фу. Разные части моей личности хотят разбежаться с криком в разные стороны. Одна из них желает тихо, но основательно заблевать угол комнаты. Другая мечтает разнести это место вдребезги – до последней доски и последнего кирпича. Самая слабая, самая маленькая часть меня – та, которую я совсем не хочу слышать – сожалеет и бормочет слова извинения. Прости, Элис. Ты говорила мне не ходить сюда, но я тебя не послушал. С этого момента все пошло наперекосяк.

Еще одна моя сторона спокойна и сосредоточена, как репортаж в вечерних новостях. Это та, за которую я держусь. Отстраненный глаз телекамеры. Просто впитай это место и зафиксируй факты. Эти руины не относятся к моему апокалипсису. Это аттракцион с привидениями в Диснейленде. Лазерные призраки и стоны в «DolbyStereo». Почти так же страшно, как корзинка с котятами.

– Что мы ищем? – спрашивает Видок.

Я пожимаю плечами:

– Понятия не имею.

Мы ходим по комнате в поисках подсказки или знака, который указал бы на нечто большее, чем влажные обломки. Я сдвигаю мусор и мебель носком ботинка. Не хочу ни к чему прикасаться здесь руками.

– Не знаю, найдем ли мы здесь что-нибудь интересное. Мейсон всегда намекал, что у него есть потайная комната, где он хранит все самое важное, но никто из нас ее не видел.

Как бы мне ни хотелось этого избежать, но я прислоняюсь к заплесневелой стене. Внезапно начинает кружиться голова. Голоса и лица проносятся сквозь меня, как вспышки молний. Я даже слышу эхо голосов членов Круга – в том числе мой собственный, еще молодой. Мне говорили, что темные маги такое практикуют. Когда-то в прошлом Мейсон герметически закрыл комнату от всего мира своего рода заклинанием-барьером. Он не хотел, чтобы следы от его магической деятельности просачивались в эфир. Иначе другие маги могли бы понять, что он ведет какие-то торговые делишки с обитателями Ада. Эта комната повидала много страшных тварей. Гораздо более страшных, чем те бестии, которые утащили меня в Нижний Мир. Некоторых я вижу и чувствую, но другие размыты настолько, что у меня не получается на них сосредоточиться. Я не жалею, что не могу пройти дальше. Я уже начал привыкать считывать мысли и чувства других людей, но интенсивность магического излучения этого места делает ощущения вновь свежими и необычными. Мне остро хочется отсюда уйти.

– Ха!

Видок стоит в углу комнаты. Одна рука его прижата к потолку, другая держится за небольшой кусок дерна на стене. Противоположный угол комнаты со скрежетом открывается, толкая перед собой весь мусор, накопившийся у двери за годы.

– Я же говорил, что покажу тебе, как работает хороший вор! – радостно восклицает Видок.

Освещая себе путь склянкой со светом, мы заходим в потайную комнату.

Потайная комната сохранилась заметно лучше. Здесь очень много энергии. Чувствуется, что защищена она гораздо более мощными заклинаниями, чем открытая часть подвала. Каждый квадратный дюйм стен, потолка и пола покрыт разноцветными рунами, знаками, угловатыми ангельскими и адскими письменами.

Помрачневший Видок пристально изучает комнату. Он проводит пальцами по стене, и они становятся черными. Затем принюхивается к черной пыли на руке, пробует на язык.

– Что это? – спрашиваю я.

– «Черная кость», – отвечает Видок. – Изготавливается из сожженных костей и рогов животных.

– Это плохо?

– Традиционный пигмент. Применяется тысячи лет. – Он проводит светом вдоль стен, поднимает склянку к потолку. – Это символично? Окрашено киноварью – смесью ртути и серы, разогретой совместно. Кобальт и хлорид алюминия, также нагретые, дают синий цвет. Вот желтая сурьма. Этот особый красный цвет получается в результате варки оксида железа, извлеченного из крови. Все эти оттенки и цвета получены весьма искусно с помощью химических реакций и сильного нагревания. – Он приподнимает свой «фонарик» и оборачивается на триста шестьдесят градусов, оглядывая помещение. – Всё, что здесь есть, – родилось в огне.

– Подсвети, пожалуйста.

Видок подносит ко мне свет. Здесь странные письмена на стене, но не на адском языке. Нечто такое, что я никогда раньше не видел – словно клинопись, которую нанесли тесаком для мяса. Изображение, нарисованное кровавым оксидом железа, покрывает всю остальную часть стены. Круг, многократно обернутый вокруг себя и как бы сложенный в складки. Это лабиринт, древнейший символ самых глубоких, самых темных тайн с суперигрой в финале – самым твердым Знанием. В центре лабиринта что-то мерцает. Я вонзаю ногти в мягкую штукатурку и вытаскиваю сокровище.

Это зажигалка Зиппо. На лицевой стороне голова дьявола, прикусившего тлеющую сигару, и нечто вроде подписи художника «Coop». Я переворачиваю зажигалку и открываю крышку со щелчком. Я ищу сообщение, дарственную надпись или хоть что-нибудь, способное подсказать нам, чем занимался здесь Мейсон. Абсолютно ничего. Я закрываю крышку. Это обычная зажигалка «Зиппо». Видок берет ее у меня и внимательно разглядывает под светом. Через минуту он качает головой и возвращает зажигалку.

– Может, твой друг Мейсон – любитель розыгрышей?

– Он любит от души посылать на х…й, но вот склонности к шуткам я не замечал.

– Значит, мы что-то упускаем.

Я несколько раз подбрасываю «Зиппо» и ловлю, получая удовольствие от ее веса.

– Интересно, зачем тут зажигалка?

Видок шкрябает ногой пыльный пол.

– Чтобы дать нам огня.

Я беру зажигалку вертикально, щелкаю крышкой и один раз высекаю искру. Комната наполняется светом. Слишком много света. Он льется со стен и потолка. Нам приходится закрыть глаза руками, чтобы не ослепнуть.

Что-то касается моего локтя. Грязь взлетает с пола вихрем, ветер дует вокруг нас, усиливаясь с каждой секундой. Почувствовав память какого-то незнакомца, я гадаю, не галлюцинация ли это. Но затем на меня наваливается Видок, сбитый с ног внезапным порывом ветра, и я понимаю, что все реально.

Привыкнув к свету, я открываю глаза и опускаю руку. Свет совершенно белый и двигается, как рябь на дне бассейна. Стены стали выглядеть как натянутая кожа, и через нее кто-то пытается пройти. Мы видим силуэты лиц и рук, натягивающие тонкую кожу стен. Тела корчатся и извиваются, не в силах долго удержать одну форму, они пытаются до нас дотянуться. Руки, как клубки змей. Тела, как скелеты рыб и птиц. Кричащие лица без губ, или с когтями вместо зубов, или вырастающие вместо ладоней из рук этих существ.

– Ты не мог бы нас отсюда вывести? – кричит Видок.

– Нужна тень, но здесь повсюду свет.

Видок распахивает пальто. Там целые ряды склянок с разнообразными зельями, вшитые в подкладку. Он вытаскивает склянки одну за другой и швыряет их в жадные тянущиеся руки. Я вынимаю «люгер» скинхеда и начинаю палить из него по силуэтам. Они этого даже не замечают.

Я хватаю Видока за рукав и тащу его к двери, стреляя из «люгера», пока магазин не пустеет. Видок продолжает швырять свою алхимию. Время от времени дергается какая-нибудь рука или искажается болью одно из уродливых лиц от нашей хилой атаки, но через секунду стенные гоблины возобновляют усилия.

В дверях Видок отталкивает меня.

– Дай пройти! – кричит он и отдергивает руку.

Он заходит обратно в нехорошую комнату и останавливается в нескольких дюймах от ближайшей стены. Затем лезет в самый низ подкладки пальто и вытаскивает флягу размером с бутылку бренди. С криком «Tas de merde!»[41] он разбивает флягу о шевелящуюся массу рук и клыков, выбегает из комнаты, толкая меня, и мы вместе падаем на грязный пол.

Тайную комнату охватывает пожар, но существа в стенах все еще пытаются добраться до нас, хотя теперь кажется, будто они наткнулись на невидимую преграду. К сожалению, того же самого нельзя сказать об огне. Гнилое дерево в подвале воспламеняется сразу, как только рядом с ним оказывается пламя. Через несколько секунд все полыхает, как на римском празднике, устроенном Нероном. Но есть и хорошая новость: от пламени в комнате возникает множество отличных теней. Я хватаю Видока и тащу его в глубокий темный клин, появившийся у края Круга. В следующую секунду мы вваливаемся в Комнату Тринадцати Дверей, ослепшие и кашляющие от дыма. Не останавливаясь, я тащу Видока к Двери Памяти, и мы оказываемся на прохладной тихой улочке Беверли-Хиллз. «Порше» стоит в другом конце квартала. Мы бежим к нему.

Как только мы добегаем до машины, пустырь на месте бывшего дома Мейсона раскалывается и пламя вырывается вверх, достигая высоты двухэтажного дома. Мы падаем на сиденья, я газую с места и разворачиваюсь с заносом. В этот момент весь пустырь проваливается внутрь себя, земля вздрагивает, как при землетрясении, и в ночное небо взлетает жирный оранжевый огненный шар. Я разгоняю «Порше» и сворачиваю в первый же выезд из Беверли-Хиллз, войдя в поворот фактически на двух колесах.

МЕЖДУ ГОЛЛИВУДСКИМ БУЛЬВАРОМ и Сельма-авеню, позади неработающего кинотеатра, мы находим неосвещенную автостоянку. Я паркуюсь в дальнем конце, чтобы нас никто не смог увидеть с улицы. Я до сих пор хриплю. Понятно, что в легких еще остались остатки дыма, но у меня такое чувство, будто я забыл, как дышать, с тех пор как мы выбрались на поверхность. Я глушу двигатель «Порше», и мы слышим вой пожарных машин, отражающийся эхом от зданий на том конце города.

– Что-то их многовато.

Видок усмехается:

– Забота о богатых превыше всего. Как в любом городе мира в любые времена.

– Что было в последней бутылке, которую ты бросил?

– Масло «Спиритус Деи»[42]. Почтенный древний католикон[43] – ядовитый почти для любого демона или Таящейся твари. Очень редкий. У меня была единственная бутылка.

– Извини, дружище.

– Не беспокойся. У человека, с которым я тебя обещал познакомить, найдется еще.

Я вынимаю «Зиппо» из кармана:

– Что мне делать с этой штукой?

– Сохрани. Мое исключительное знание магии и взаимопревращения элементов подсказывает мне, что это не совсем обычная зажигалка.

– Глуповатый сосуд для такого мощного оберега.

– Возможно, Мейсон сделал его специально для того, кто захочет туда залезть.

– Думаешь, Мейсон оставил это для меня?

Видок устало пожимает плечами:

– Не знаю. Но ловушка больше рассчитана на votre module[44], чем на других членов вашего Круга.

– Да уж. Я зашел прямо в заботливо расставленные силки. Но вдруг эта зажигалка нам что-нибудь подскажет?

– Будем надеяться.

– Значит, ты полагаешь, теперь Мейсон знает о моем возвращении?

– Ты только что взорвал его дом. Он может начать что-то подозревать.

Я разжимаю пальцы рук, лежащие на руле, и снова их с силой сжимаю.

– Я же еще не готов. Я еще не крепко стою на ногах.

– Возможность всегда приходит или слишком рано, или слишком поздно. Но с тем, что ты нашел сегодня ночью, ты приблизишься еще на шаг к влечению своего сердца.

Я открываю зажигалку и снова чиркаю колесиком. Видок дергается, ударяясь плечом о дверь. Вспыхивает маленький огонек, и… больше ничего не происходит. Очень хочется курить, но горло и легкие словно набиты горячим гравием. Я захлопываю крышку зажигалки и кладу ее в карман.

– Когда встретимся с парнем, у которого есть этот «Спиритус», платить буду я.

– Отлично. Я хотел предложить тебе именно это. То есть встретиться с ним как можно скорее.

– Ты уверен?

– Absolument[45]. Он многое знает и владеет многими полезными вещами. Полагаю, чтобы выжить, скоро тебе понадобится что-то помощнее пистолетов Санденса Кида.

ПОСЛЕ ТОГО КАК я отвожу домой Видока, я останавливаюсь у ближайшего супермаркета, тщательно протираю «люгер» от отпечатков пальцев и пропихиваю его на дно самого полного и вонючего мусорного бака. Я не хочу, чтобы он оставался со мной. Мало ли, какие преступления совершили с ним нацистские уроды.

«Бамбуковый дом кукол» сейчас закрыт, а мне очень надо что-нибудь выпить. Я бросаю «Порше» за квартал до «Пончиковидной Вселенной», покупаю в ней огромный стакан черного кофе и пару пончиков на сметане и иду несколько кварталов до «Max Overdrive».

Я выпиваю кофе и съедаю один пончик к тому времени, как добираюсь до магазина. Внутри горит свет. Центральная дверь распахнута, стекло в ней разбито. Я выбрасываю второй пончик, вынимаю нож Азазеля из сапога и тихо захожу внутрь. В магазине разгром. Стеллажи перевернуты, диски и коробки от них разбросаны по всему залу. Кассовый аппарат, однако, выглядит нетронутым, значит, это были не воры и не наркоманы.

Я пинаю в стороны битое стекло и диски, гадая, кому и за что понадобилось громить магазин, потом обращаю внимание на ботинок, торчащий из-под одного из лежащих на боку стеллажей. Я берусь за стеллаж и переворачиваю его. Там Аллегра. Она без сознания. Одежда на ней порвана, руки и лицо в крови. Я прикладываю ухо к ее грудной клетке и с облегчением слышу медленное ровное сердцебиение. Я поднимаю ее и несу к себе в комнату. Девушка практически ничего не весит. Дверь наверху лестницы выбита. Я кладу Аллегру на кровать и накрываю одеялом. Затем иду в ванную за мокрой тряпкой и вдруг замечаю нечто более страшное, чем упыри в подвале Мейсона. Дверь в кладовку Касабяна сорвана с петель. И его там нет.

Я вытираю кровь с лица Аллегры и кладу прохладную тряпку на лоб. Затем открываю ей веки. Зрачки расширены и не хотят сужаться. Сотрясение. Это плохо. Аллегра дергает головой и слабо стонет, затем отталкивает мою руку.

– Что случилось? Мне холодно.

Она в сильном шоке. Я заворачиваю ее в простыню.

– Ты ранена.

– Мистер Касабян ушел. Он выглядел мертвым, но смог попрощаться.

– Я отвезу тебя в больницу.

Она садится прямо. Ну, почти. На самом деле у нее ничего не получается и она падает обратно.

– Не надо в больницу.

– Надо. Ты ранена.

– Никаких больниц. Они могут вызвать полицию.

К такому я не готов.

– Всё равно поедем.

Не следовало этого говорить. Аллегра хватает меня за руку и поднимает тело вверх, одновременно пытаясь ударить. Довольно впечатляющий поступок от девушки, которая задыхается, как умирающая рыбка.

– Никаких больниц! Никаких копов!

Наконец, поняв суть проблемы, я помогаю ей улечься обратно на кровать. На рабочем столе Касабяна валяются обрывки каких-то бумаг, недоеденные буррито и пепельницы, полные сигаретных окурков. Я копаюсь в этом мусоре, пока не обнаруживаю телефон. Затем набираю номер Кински. Кто-то снимает трубку после шестого гудка.

– Кэнди? Это Старк!

– Старк? Рада вас слышать. Скажите мне, Старк, время вашей планеты совпадает с нашим? Земные часы говорят мне, что сейчас довольно поздно для болтовни.

– Заткнись! У меня здесь гражданская, и я абсолютно уверен, что она пострадала от магии. Не знаю, насколько серьезно, но думаю, у нее сотрясение мозга. Кински – единственный врач, которого я знаю в Лос-Анджелесе, поэтому я привезу ее к нему. Если его не окажется на месте, то я ужасно расстроюсь.

– Хорошо. Вы знаете адрес?

Ох…нно гениально! Я угрожаю незнакомым людям, в которых сильно нуждаюсь, но при этом не знаю их адрес.

– Диктуй!

Она диктует.

– Будем вас ждать, – завершает разговор Кэнди.

Я спускаю Аллегру на первый этаж и кладу возле входной двери. Затем осматриваю улицу, выбирая транспорт. Мне нужно что-то большое, чтобы Аллегра могла прилечь, но здесь в основном только японские микролитражки или «конструкторы» из Детройта. Но дальше, у поворота, я нахожу то, что мне нужно – ярко-красную «Эскаладу»[46]. Проблема только в том, что внутри сидят два парня. Тем не менее машина сто́ит того, чтобы взглянуть поближе.

Парни болтают и смеются, передавая друг другу косячок. Полная беззаботность. Я ненавижу насильственный отъем машин только по одной причине: это дегенератское преступление. Промысел кретинов и говнограбителей, у которых нашлось пятьдесят баксов на мелкокалиберный револьвер. Однако мне нужна эта «Эскалада», и нужна прямо сейчас. Я оглядываюсь на «Max Overdrive», но Аллегра находится внутри и меня не видит. Вдруг я замечаю то, на что не обращал внимания до этого: световой отблеск через окно со стороны водителя. Стекла там нет. Значит, окно разбито. Аллилуйя! Я не грабитель. Я передариватель подарков.

Сначала я иду к пассажиру. Он настолько упорот, что когда я его хватаю, он повисает у меня в руках, как тряпичная кукла – расслабленно и свободно. Расслабиться – это вообще хороший способ не ушибиться об асфальт, когда вас вытаскивают (или выдергивают) из машины. Только я немного не рассчитываю сил, и вялое тело улетает на десять-пятнадцать футов[47] дальше, чем нужно. Ну а что вы хотели? Я бился на кулаках с демонами, покрытыми титановой кожей и огнедышащими медузами. Откуда мне знать, что такое драка с людьми?

Водитель – прыщавое чучело с ирокезом и в грязной футболке, на которой изображена группа «Sex Pistols» в таком же угашенном состоянии. Сам он похож на двенадцатилетнего, нарядившегося Сидом Вишесом на Хеллоуин. Когда его приятель выпархивает из фургона, он своим гудящим мозгом не сразу соображает, что происходит что-то странное. Наконец он начинает шарить по поясу в поисках оружия, но угнетенные наркоманией рефлексы его подводят. С таким же успехом он мог бы делать это в варежках. Впрочем, я не хочу, чтобы меня опять подстрелили, если он вдруг заставит шевелиться свои шестеренки.

Пока он возится, я подтягиваюсь в проеме двери, отталкиваюсь ногой о пассажирскую дверь и аккуратно перекатываюсь через крышу «Эскалады», затем тихо, как кошка, спрыгиваю со стороны водителя. Юный «Спиди-гонщик» наконец взводит пистолет и направляет дуло точно туда, где меня больше нет. Я наклоняюсь к открытому окну, хватаю его за шею и вытаскиваю наружу, прижав вооруженную руку к телу. Он пытается сопротивляться, и я прикладываю его головой о борт фургона. Всего лишь разок, но этого хватает. Я взваливаю его – оглушенного и присмиревшего – себе на плечо, обхожу с ним вокруг фургона и бросаю рядом с товарищем. Его пистолет я засовываю в щель канализационной решетки.

Затем я возвращаюсь в «Max Overdrive». Аллегра стоит на ногах и шатается, как новорожденный теленок. Я беру ее на руки, несу к «Эскаладе», открываю заднюю дверь и кладу туда.

– Не надо в больницу, – снова говорит она.

– Я понял.

– Куда поедем?

– За мороженым. Ты какое предпочитаешь?

– Иди в жопу.

– Надо же, мое любимое.

Два парня, которых я вышвырнул из фургона, все-таки оказались не полными идиотами. Они проделали приличную работу, обойдя сигнализацию «Эскалады» и «врезавшись» в систему зажигания без ключа. Я скручиваю вместе пару оголенных проводов, и «Эскалада» начинает урчать. Затем жму на педаль акселератора, пересекаю две полосы, крутанув руль, и направляю «Эскаладу» вниз по Голливуду до пересечения с бульваром Сансет.

Сейчас не та ситуация, чтобы позволить хоть чему-нибудь замедлить наше движение. Но какое заклинание можно применить для того, чтобы нарушить синхронизацию светофоров? Если бы я не превратился в экспонат из паноптикума, то, возможно, знал бы нужное. Или просто подделал бы синхронизацию, как подделывал обучение магии в старые времена. Все, что я могу сейчас вспомнить, – это только Адское заклинание контроля, которым я пользовался на арене, чтобы замедлить противника и удержать его на какое-то время от моего убийства.

Когда на следующем перекрестке светофор переключается на желтый, я лаю заклинание. Буквально лаю. Классический адский язык – это в основном связка коротких гортанных глаголов и существительных, нанизанных на рявкающий хрящ из прилагательных. Похоже на рычание волка, больного раком горла.

Я продолжаю выкрикивать заклинание, когда свет переключается с желтого на красный. Когда я его заканчиваю, светофор снова загорается желтым, после чего внезапно взрывается, и его корпус разлетается на тысячи осколков. Раскаленная добела шрапнель стучит по крыше «Эскалады» металлическим градом. Исчезает даже столб, на котором он висел. А заодно и надземная линия электропередачи, питающая зарядные станции для электроавтобусов.

Простите, жители пригородов. Пусть ваши боссы от вас завтра отъе…утся. Какой-то придурочный террорист взорвал все жизненно важные коммуникации.

Второй и третий светофоры взрываются вслед за первым. Четвертый только шипит, плюется искрами и гаснет. Я даже не смотрю в его сторону. Вспышки и фейерверки сопровождают нас на протяжении всего пути до бульвара Сансет.

АДРЕС, КОТОРЫЙ ДАЛА МНЕ КЭНДИ, указывает на придорожный торговый центр, которого не было в те времена, когда я провалился в Нижний Мир. Я паркую «Эскаладу» на стоянке и помогаю Аллегре вылезти через заднюю дверь. Она настаивает на том, чтобы идти самостоятельно, и я расцениваю это как хороший знак. Предполагаемый кабинет доктора Кински зажат между фастфудом с жареными курами и маникюрным салоном с надписями на двух языках – на вьетнамском и безграмотном английском. Я еще раз смотрю в бумажку. Адрес именно этот.

Снаружи кабинет выглядит как пустая магазинная витрина с плотными жалюзи на окнах и с дверью, на которой самоклеящимися золотыми буквами выложены глубокомысленные слова об исцелении. Я дергаю за ручку, дверь заперта. Тогда я начинаю стучать, и дверь почти сразу открывается. На пороге стоит крошечная лохматая брюнетка в рваных черных джинсах и кедах.

– Кэнди?

По той манере, с какой она разговаривала по телефону, я ожидал увидеть крупную блондинку вроде Джуди Холлидей[48], а не младшую сестру Джоан Джетт[49].

– Заводите ее внутрь. Доктор ждет.

Внутри лечебницы так же бедненько, как снаружи. Пара обветшалых столов с далеко не новым ноутбуком на одном из них. Картотечный шкаф, обклеенный стикерами о продаже недвижимости, полдюжины металлических складных стульев и целая куча журналов «Sports Illustrated»[50] и «Cosmopolitan», вероятно, вытащенных из мусорного бака за маникюрным салоном.

Неужели это и есть офис ангела милосердия, которого так хвалил Видок?

Я начинаю всерьез подумывать о том, чтобы увезти Аллегру в настоящую больницу – несмотря на то что я обещал ей этого не делать. Но тут из смотровой выходит сам доктор Кински.

– Ну, чего вы ждете? Ведите девушку сюда, – командует он.

Я подчиняюсь.

Кински выглядит куда представительнее, чем его кабинет. Он высокий – немного выше меня. Как и я, в детстве он был долговязым мальчишкой, но годы добавили несколько фунтов к его талии и вытравили глубокие морщины – словно русла высохших рек – вокруг его глаз. Но привлекательности он отнюдь не растерял. Готов спорить, в молодости он был настолько красив, что девки теряли головы и забывали о своих женихах ради одной ночи с ним. А мужики испытывали желание врезать ему по роже – чисто для профилактики.

Аллегра слишком сильно шатается, чтобы идти самостоятельно. Я подхватываю ее на руки и иду вслед за Кински в соседнюю комнату, затем кладу Аллегру на обитый смотровой стол.

Доктор трогает ее лоб и щеки. Проверяет пульс на запястье и шее, затем оттягивает каждое веко и заглядывает в глаза. Аллегра извивается на столе и пытается его оттолкнуть.

– Тебе больно? – спрашивает он.

– Да. Голова…

– Что-нибудь еще?

Аллегра качает головой.

– Ну, хорошо. Я хочу, чтобы ты попыталась расслабиться. Просто вдыхай глубоко и выдыхай. Сможешь?

Она кивает, делает долгие вдохи, затем медленные выдохи. Кински мягко кладет ей руку на лоб и удерживает какое-то время. Затем охлопывает себя и извлекает из нагрудного кармана что-то вроде куска почерневшего вяленого мяса.

– Жуй, – говорит он и вкладывает этот кусочек в ее губы.

– Что это? – спрашивает она.

– Тебе понравится. Это сухофрукт. Вкусный.

Она жует, а он держит ее за руку и смотрит вниз, будто к чему-то прислушиваясь. Я тоже это слышу. Ее дыхание и сердцебиение резко замедляются. Тело обмякает. Кински бросает на меня быстрый взгляд – словно догадавшись о том, что я тоже умею слушать.

– Она вырубилась, – говорит он Кэнди и поворачивается ко мне: – Так и что с ней на самом деле произошло?

– Точно не знаю. Я вернулся и увидел полный разгром. Думаю, это сделал Паркер – еще один колдун. Поскольку пропали кое-какие магические вещи.

– Какие именно?

– Человек. Вернее, части человека.

– Части человека. Понятно. Вы шутите над тем, что может усугубить состояние этой девушки? Это какие-то зелья или травы, связанные с некромантией? Вы баловались с ритуалами воскрешения?

– Никогда.

– Ладно. Но вы привозите сюда раненую девушку и рассказываете, что украдены какие-то волшебные части человеческого тела, о которых не хотите говорить. Я начинаю думать о зомби. А это очень серьёзно.

– Ничего подобного. Тот парень не был мертв. Я действовал очень осторожно.

– Так осторожно, что голова этой девушки теперь разбита.

– Вы сможете ее вылечить?

– В моей практике бывали случаи и похуже. – Он поворачивается к Кэнди: – Милая, будь так любезна, принеси мне предметы. Я хочу быть уверен, что девушка крепко спит, прежде чем уберу руку.

– Сколько нужно?

– Думаю, шести будет достаточно.

Кэнди вынимает из старого медицинского шкафа шесть штуковин размером с кулак. Каждая из них обернута в темно-фиолетовую шелковую ткань. Она кладет их на смотровой стол рядом с Аллегрой и разворачивает. Это шесть кусков какого-то блестящего молочно-белого камня.

Кински отпускает Аллегру, берет два камня и кладет их по обеим сторонам от ее головы. Третий камень Кэнди кладет ей на сердце, и еще два – в руки. Последний – самый маленький и плоский – Кински засовывает между зубов Аллегры.

Затем он достает из-под стола старые неглазурованные кувшины, льет себе на руки несколько различных масел и растирает их, чтобы перемешать. После чего размазывает получившееся темное зелье по лицу Аллегры. Смесь масел пахнет жасмином и мокрой после дождя мостовой.

Кэнди подает Кински резное деревянное стило, и тот рисует на масле какие-то символы, странные буквы и руны. Я наклоняюсь, чтобы получше разглядеть написанное. Он наложил на нее заклятие, но я не знаю, какое. Ничего похожего я раньше не видел. Однако узнаю иероглифы, окружающие центральный круг и семиконечную звезду. Это старо-ангельский алфавит. Енохианский. Азазель научил меня нескоторым заклинаниям из древних книг, написанных этим письмом. Кински не может быть демоном, поскольку только Люцифер может покидать Ад. Но у демонов полно человеческих слуг. Фанаты Таящихся и уроды-сатанисты. Впрочем, вряд ли Кински один из них. Видок знал бы об этом и ни за что не отправил бы меня к такому человеку… надеюсь.

Я незаметно засовываю руку под куртку и нащупываю нож Азазеля.

Кински опускает стило, закончив строить заклинание. Камни вокруг Аллегры начинают светиться. Их свет просачивается сквозь нее. Я вижу очертания вен и артерий, мышц и костей, а также бьющееся сердце. Кински тихо поет. Я пытаюсь вслушиваться в слова, но больше всего мне сейчас хочется закрыть глаза. Я прикрываю их одной рукой, удерживая другую на рукоятке ножа.

Кто-то прислоняется ко мне сзади. Это Кэнди. Она прижимается ко мне и легонько трогает руку, в которой зажат нож.

– Все хорошо, – шепчет она. – Расслабьтесь, все будет в порядке.

Ее голос как мед с героином. Сладкий и усыпляющий. Плечи мои опускаются. Ноги становятся ватными. Все тело расслабляется. Но я не отпускаю нож.

Свет камней внезапно меркнет. Комната вновь становится обычной. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Кэнди, но она почему-то уже у стола – заворачивает камни в шелк и убирает обратно в шкафчик. Кински приподнимает веки Аллегры и измеряет пульс – как обыкновенный врач.

– Надо дать ей немного отдохнуть, прежде чем транспортировать. Кэнди, останешься с ней? Я хочу поговорить с молодым человеком.

– Разумеется.

Я следую за Кински через приемную, и мы выходим на парковку.

– У вас есть закурить? У меня кончились.

Я протягиваю пачку. Он вынимает одну, и я ему подкуриваю. В свете уличных фонарей он выглядит старше и очень усталым.

– Значит, вы – любимчик Эжена?

– А вы – его Флоренс Найтингейл[51]. Кстати, отличное световое шоу.

– Такая работа…

– И кабинет просто прелесть. Вы скупили этот мусор на гаражной распродаже или просто насобирали в округе?

– Эжен предупреждал, что у вас острый язык.

– Слушайте, спасибо, конечно, за то, что вы сделали, но чего вы от меня хотите? Я надеялся увидеть госпиталь или больницу, а попал в порочный вертеп, обставленный мебелью, вывалившейся из мусоровоза.

Кински тихо смеется.

– Это да. Иногда мне самому кажется, что мы переигрываем, изображая нищих целителей.

– Аллегра поправится?

– С ней все будет в порядке. Но голова будет болеть, полагаю, день или два. Это не ранение. Это то, что случается с гражданскими, если их кости сначала разорвать, а потом соединить вместе.

– Она пострадала из-за меня.

– Я так и думал. Эжен предупреждал, что за вами охотятся какие-то уроды. Но, видимо, вместо вас они нашли ее.

– Я сам их найду. И после того, как разорву им кости, обратно соединять не стану.

– Сначала позаботьтесь об этой девушке. Вы можете быть ходячим адом, но она страдать не должна. Наложите на нее заклинание. Или попросите Эжена дать ей защитные чары.

– Надо было сделать это сразу, как только я поселился в магазине.

– Вы обоср…лись. Так исправьте это. Прямо здесь.

Он достает из бокового кармана кусок свинца размером с карандаш и вкладывает мне в руку.

– Теперь у вас нет оправданий. Нарисуйте круг и произнесите любое заклинание, какое хотите.

– Я давно не практиковался в такого рода магии.

– А в какой практиковались?

– В убийственной в основном.

– Наверное, это помогает заводить друзей. Попробуйте защитное заклинание позже. Возможно, ощущение свинца в руке инициирует мышечную память, и вы начнете вспоминать. Если не получится, звоните мне. Я подскажу, как правильно.

– Хорошо.

– Звоните мне в любом случае. Надо вытащить пули. Пять, если не ошибаюсь? Возможно, они не убьют вас, но могут вызвать заражение.

– Ну, если что, вы почините меня своими камушками.

– Камушками? Хм… Это не камушки. Это стекло.

– Никогда не слышал о таком стекле.

– Не удивлен. Это один из самых редких артефактов в мире. Мне не стоит рассчитывать, что вы позволите вынуть из себя пули сегодня вечером?

– Нет, спасибо. Может быть, когда закончу дела.

– Я так и думал.

Кински отправляет окурок щелчком в темноту и смотрит на наручные часы.

– Ваша юная леди, должно быть, уже встала на ноги.

– Сколько я вам должен?

Кински качает головой:

– Рассчитаемся, когда я вытащу из вас пули. И еще вот что: Кэнди свирепеет, когда кто-нибудь звонит посреди ночи. Ее народ становится нервным с наступлением темноты. Но она борется с этим. Если у вас будут какие-то проблемы, если будет что-то нужно и Эжен ничем не сможет помочь, то звоните сразу мне.

– Но вы меня даже не знаете. Зачем вам это?

– Когда-то я тоже был молод, безрассуден и глуп. Надеюсь, мы с Эженом сохраним вашу жизнь достаточно надолго, чтобы вы успели поумнеть.

– А что вы сделали безрассудного и глупого?

– Расскажу только после того, как достану из вас пули.

– Я был в Аду, – неожиданно говорю я, сам не зная почему.

Просто Кински чем-то напомнил мне отца. Он разбудил какую-то странную, детскую часть меня, которая хочет признаваться в грехах и просить прощения. Только мне не надо прощения – ни от кого, и ни от чего. Но сейчас я не могу остановиться.

– Я провел в Аду одиннадцать лет. Большинство демонов никогда не видело живых людей. Мое появление там стало самым впечатляющим событием, которое случалось с ними с тех пор, как их выпнули с Небес. Когда они натешились со мной, когда пытки, изнасилования и игра в цирк уродов им наскучила, они заставили меня убивать. И в этом деле я достиг хороших результатов.

– Я знал, что должна быть причина тому, что вы стали таким, какой вы есть. Получить срок в Аду – это лучшее оправдание из любых возможных.

– Видок уже рассказал?

– Расслабься, парень. Это Лос-Анджелес. Здесь у всех свои секреты. И мы знаем, как их хранить.

– А кто ее народ?

– В смысле?

– Вы сказали, что Кэнди свирепеет от внезапных ночных звонков. Что это значит?

– А… – говорит он и открывает дверь клиники. – Она нефрит. Но мы работаем над этим.

Кэнди выводит Аллегру из клиники, пока я открываю дверь «Эскалады». Мы вдвоем помогаем Аллегре забраться внутрь и растянуться на заднем сиденье.

– Спасибо, – говорю я Кэнди.

– Всегда пожалуйста.

Я завожу двигатель, но Кэнди не отходит. Жестом она просит открыть окно. Я нажимаю на кнопку, и стекло скользит вниз. Она встает на подножку и заглядывает в машину. Ее лицо оказывается в нескольких дюймах от моего:

– Док рассказал вам обо мне. Я вижу. Я хочу, чтобы вы знали – меня бояться не надо. Вы нравитесь Эжену. Вы нравитесь доктору. А это значит, вы нравитесь мне. Теперь мы все – одна семья. Смешные маленькие человечки, живущие в трещинках мира.

Говорят, нефриты похожи на вампиров. Но на самом деле они как тарантулы в человеческом обличье. Когда они кусают, вы не падаете в обморок от исступления в духе Белы Лугоши[52]. Вас просто парализует, а слюна нефрита тем временем растворяет вас изнутри. Затем они выпивают вас, оставляя пустым, как шоколадного пасхального зайца. Давно я не оказывался так близко к нефриту, и это меня немного пугает.

– Когда-то я убивал таких, как ты, – говорю я.

Она усмехается:

– А я убивала таких, как ты. Вот видишь, у нас уже есть что-то общее.

– А доктор тоже нефрит или вроде того?

– Док? Круто. В истории неправильных догадок – это самое-пресамое неправильное предположение всех времен.

– Ты не похожа на других нефритов.

– Что? Я не такая изящная и обольстительная, как другие?

– Да нет, ты клевая. Но совсем не похожа на чудовище.

– Ничего страшного. Ты достаточно чудовищен для нас обоих.

Аллегра садится на сиденье и озирается.

– Мы уже дома? – спрашивает она.

– Нам пора ехать.

– Ага, вам пора ехать, – соглашается Кэнди.

Она чмокает меня в щеку и спрыгивает с подножки. Кински выходит из дверей. Кэнди подбегает к нему и проскальзывает под его большую руку, которую он предупредительно поднимает. Когда мы отъезжаем от стоянки, Кэнди машет нам вслед.

Я мог догадаться, что Кэнди нефрит, еще в смотровой. Трюк, который она проделала голосом, чуть не свалив меня в сон прямо с ног, – он из базового арсенала Черной Вдовы. Она определенно не похожа на нефрита, за исключением одной детали: ее губы, целовавшие меня в щеку, были мертвецки холодны. Но почему мне это доставило удовольствие? После одиннадцати лет «монашеской» жизни внимание любой милой девушки – хоть живой, хоть мертвой – не может не взбудоражить кровь. Это в принципе хорошая новость. Но есть и плохая: такими темпами можно превратиться в некрофила.

КОГДА МЫ ВСТРЕЧАЛИСЬ С ЭЛИС, не у одного меня были секреты. Однажды ночью, после особенно долгого и неистового секса на диване в нашей комнате без кондиционера, она выпалила:

– Я богата.

– Что?

– Я бесчувственная, мерзкая, охреневшая богачка. Как и вся моя семья. Хотя сейчас они, наверное, уже лишили меня наследства.

– Понятно. Ты богата, но в этом не уверена?

– Нет, я богата. Даже если обо мне все забудут, у меня еще останется трастовый фонд, который стоит дороже некоторых центральноамериканских стран.

Я сел и потянулся за кофе, который уже давно остыл на столе.

– Что-то не верится.

– Я из «Дочерей американской революции»[53]. В моей сейфовой депозитной ячейке лежат бабушкины бриллианты и золотые кольца. Черт, у меня даже собственная диадема есть!

– И ты никогда не надевала это в постель? Что-то ты от меня скрываешь.

Она посмотрела на меня без улыбки. Мне всегда приходилось умолкать, когда она становилась такой серьезной.

– Я не рассказывала об этом никому из своих парней. Ты первый.

– Почему я?

Она ударила меня в живот – вроде шутливо, но раздраженно. Я чуть не пролил кофе на диван.

– Я люблю тебя, дуралей, – сказала она. – И хочу, чтобы ты всё про меня знал.

– А обо мне ты и так уже всё знаешь. У моей семьи денег нет. Но я неплохо готовлю стейк из курицы.

Она приподнялась на локте.

– А почему ты не богат? Почему не все маги богаты?

Я пожал плечами и прилег рядом с ней.

– Отчасти это стремление быть незаметным. Отчасти – традиция. Что-то вроде правил хорошего тона или типа того. Что хорошего в богатстве, которое можно приобрести, лишь произнеся несколько слов? Большинство богатых Саб Роза занимаются каким-нибудь легальным бизнесом. Остальным это просто не нужно. Мы используем магию, чтобы упрощать себе жизнь. В этом всё дело. Я не богат, но знаю, что никогда не останусь голодным, потому что в любой момент смогу заказать себе буррито и заставить продавца думать, что уже заплатил.

– Ты не ставишь перед собой высокие цели, братан.

Я крепко целую ее, и она заползает на меня сверху.

– Ну и когда мы начнем спускать капитал твоей бабушки на блэк-джек, наркотики и шлюх?

– Это самое сложное. У бабушки были «старые деньги». «Старые деньги» терпеть не могут богатых детишек и даже богатеньких внучков. Я не получу ни цента, пока мне не исполнится тридцать.

– Тридцать? Это же «геологический» возраст. Фактически Парк Юрского периода.

– Любой может дожить до тридцати, если он не полный кретин. Вот в чем дело. Мы богаты, и все, что нам нужно – это просто дожить до тридцати лет.

Я отвожу взгляд, говоря правду:

– Это довольно долгий срок. Я не могу тебе ничего обещать.

Элис выпрямляется на мне.

– Тебе придется. Обещай.

– Эй, я же пошутил.

– Обещай!

– Ладно. Обещаю не умирать до тридцати лет. Теперь довольна?

– Не совсем. Еще ты не должен умирать раньше меня.

– Господи, откуда ты такая взялась?

– От своих родителей. Повтори, что я сказала.

Я хватаю ее за руки и крепко сжимаю:

– Я не умру первым. Я доживу до ста лет, и в каждый твой день рождения буду показывать карточные фокусы и оставлять японское рисованное порно на твоей могиле. Теперь ты довольна?

– Абсолютно, – ответила она и улыбнулась.

– Так и когда ты привезешь диадему домой? Мне еще не доводилось привязывать к постели принцессу.

Паркер убил Элис за месяц до того, как ей стукнуло тридцать. Я исполнил по крайней мере часть своего обещания. Я не умер первым.

КВАРТИРА АЛЛЕГРЫ расположена на Кенмор-авеню, к югу от Маленькой Армении. Здание представляет собой переоборудованный мотель семидесятых годов, носивший название «Убежище Ангелов». Умирающие пальмы перед входом и бассейн на заднем дворе, полный черной воды. Администрация снесла половину внутренних стен, превратив два убогих номера мотеля в убогие, но просторные апартаменты. Причем они наняли либо самых ленивых подрядчиков, либо стилистов с фантазией, поскольку те оставили как оранжевый ворсистый ковер на полу, так и блестящую лепнину на стенах.

Ключи Аллегры у нее в кармане. Она идет уже самостоятельно, хотя и не вполне уверенно. Я «подрезаю» у нее ключи, открываю дверь и нащупываю выключатель. У одной из стен стоит темно-зеленый диван. Она плюхается на него и откидывает голову на спинку.

– Хочешь чего-нибудь? Воды? Кофе? Алкоголь?

Она качает головой. Очень хочется курить, но в комнате попахивает свежим воздухом и отсутствием табачных флюидов. Наконец я перебарываю себя и присаживаюсь рядом с ней на диван.

– Ты сказал, что я буду в безопасности, если останусь.

– Я считал, что с тобой ничего не случится, – отвечаю я ей. – Я облажался.

Конечно, я собирался просить Видока, чтобы он обрызгал всё там своей вуду-водой и навел на магазин защитное заклятие. Но так увлекся охотой на Мейсона, что обо всем забыл. Просто забыл. Когда-то я уже терял бдительность перед Мейсоном, и в результате погибла Элис. А теперь сижу рядом с другой женщиной, которую подвел.

– Я виноват. – Теперь я реально хочу курить – сигарет десять подряд. – Прости.

Она закрывает глаза и тут же начинает «уплывать». Видимо, сухофрукт Кински до сих продолжает действовать. Дыхание становится неглубоким. Пульс замедляется. Затем вдруг взрывается с шестидесяти ударов в минуту до ста двадцати. Она смотрит на меня и начинает орать:

– Голова моего босса разговаривала со мной отдельно от тела. Но когда я об этом рассказала, ты даже не удивился. Что, бл…ь, вообще происходит?

– Видишь ли… – Внезапно я начинаю ощущать себя отцом-одиночкой, пытающимся рассказать ребенку про пестики и тычинки. – Веришь ли ты в Бога?

– Черт. Сначала ты говоришь, что ты бывший зэк, а теперь ты – Джерри Фалуэлл?[54] Кто ты на самом деле?

– Ты веришь в Бога? В Люцифера? В загробную жизнь и все такое?

– Не знаю. В детстве мама водила меня в церковь.

– Помнишь истории о всяких чудесах? О превращении воды в вино? О нашествии саранчи?

– Конечно. Все об этом слышали. О том, что, когда все законы и заповеди нарушались, кто-то начинал ходить по воде или превращать город в соль. Ну и что?

– А что, если чудо – это всего лишь другое название для магии?

– Слушай, не колупай мне мозги. Просто скажи, что хочешь сказать.

– Магия. Я говорю о магии.

– Твою ж мать… – Она встает, пересекает комнату и опускается в кресло-мешок, укрепленный по швам скотчем. – Знаешь, когда я впервые увидела тебя, я подумала, что ты нормальный. Конечно, с учетом возможной отсидки. Но на самом деле ты еще один змей, да? Я к тому, что ты пришел, наверное, для того, чтобы грабануть меня или трахнуть, пока я еще не отошла от наркоза. Или, может, ты просто маньяк. Черт возьми, делай уже поскорее, что задумал. Не везет мне все-таки на мужиков…

Ее голос затихает. Она откидывается в своем мешке, нервно потирая синяк под левым глазом.

– Ты только что сказала, что с тобой беседовала отрубленная голова твоего мертвого босса. Как бы ты это назвала?

– Откуда ты столько знаешь об этой херне?

– Я занимаюсь магией. И это не фокусы, как в Вегасе, а настоящая херня.

– Ты ведьмак или волшебник, типа того?

– Это Гарри Поттер – волшебник. А я занимаюсь магией. Я – маг.

– Довольно странная получилась ночь.

– Погоди. Сейчас вообще обалдеешь. Касабян – тоже маг. Как и Паркер. Я уверен, что на тебя напал именно он.

Она садится прямо и пристально на меня смотрит:

– Тогда сделай что-нибудь. Какое-нибудь колдунство.

– Что ты хочешь увидеть? Что тебя убедит?

– Взорви мой разум. Заставь, например, этот стол парить в воздухе.

– Я не левитант. Когда-то я умел показывать довольно милые штуки, но ту магию, в которой я сейчас специалист, твоя мебель может не пережить.

– Так и что ты можешь сделать?

Я думаю с минуту, затем вытаскиваю нож Азазеля из куртки. Зрачки Аллегры расширяются на долю миллиметра. Я уже начал привыкать к таким вещам.

– Вот. Держи.

Я подаю ей нож рукоятью вперед. Она осторожно берет его и держит сразу двумя руками, будто он весит фунтов пятьдесят.

– И что я должна с этим делать?

Я подползаю к ней на коленях, как ребенок. Пребывание ниже уровня глаз врага часто оказывает на него успокаивающее действие. Может, то же самое получится и с нервным другом?

Добравшись до кресла-мешка, я поднимаю левую руку и говорю:

– Попробуй меня ударить.

Она наклоняет голову в сторону, будто внезапно увидела кошку, которая заговорила по-французски.

– Нет, не буду я этого делать.

– Все нормально. Не сдерживай себя. Я знаю, ты на меня злишься. Выпусти это чувство на волю.

Она просто смотрит на нож в своих руках. Может, я ошибся? Может, ходьба на коленях выглядела слишком глупо? Есть способ это исправить.

Я наклоняюсь к ее лицу и ору что есть мочи:

– Бей меня, черт тебя дери!

Она пугается. И протыкает мою левую руку ножом насквозь.

– Господи! Я не хотела! – кричит она и прикрывает рот руками.

В том, что касается трудностей убийства, большинство людей не понимают одной простой вещи: даже если выстрел, удар ножа или поджог не убивают тебя, то это не значит, что ты этого не ощущаешь. Когда нож пропарывает мне руку, я чувствую то же самое, что чувствовал бы любой на моем месте. Другими словами, когда Аллегра втыкает в меня костяное лезвие, мне хочется заорать, как маленькая французская девочка, и упасть на спину, требуя тысячу кубиков «Джека Дэниэлса», причем срочно! Но разумеется, я ничего такого не делаю. Я спокойно вынимаю нож из ладони и вытираю кровь о штанину. Не хочется злить ее еще больше, капая кровью на ковер.

Аллегра находит пару бумажных салфеток рядом с недоеденным сэндвичем, лежащим в тарелке на полу. Затем сильно прижимает салфетки к дырке на моей руке.

– Спасибо. Ты очень добра к тому, кого считаешь психом или змеем.

– Заткнись. Теперь я понимаю, что такой болван, как ты, не может быть змеем. И наверное, ты слишком глуп для того, чтобы оказаться психом. Но я по-прежнему не понимаю, кто ты.

– Я маг, – говорю я.

Затем отнимаю салфетки от руки и вытираю остатки крови. Рана уже почти затянулась.

Она пожимает плечами.

– Аномальная заживляемость. Это еще не делает тебя волшебником из страны Оз. И вообще – нож может быть с подвохом.

В «Убежище Ангелов» жестокие зрители.

– Принеси какой-нибудь свой.

Аллегра уходит на кухню, гремит там ящиками и возвращается со здоровым мясницким ножом. Мило. Она начинает входить во вкус.

– И что теперь? – спрашивает она.

– Попробуй ударить еще раз.

– Да что с тобой такое? Если ты мазохист, можно найти отличных профессионалок в телефонной книге.

Я поднимаю руку, которую она уже протыкала.

– Еще раз. Давай. Повеселись от души. Большинство людей не доживают до того, чтобы сделать это второй раз.

В этот раз мне нет нужды кричать. Она пихает лезвие прямо в ладонь, но оно не лезет. Заходит на одну восьмую дюйма в кожу и все. Даже крови нет. Она продолжает давить на нож. Пытается пропихнуть его всем своим весом. Безрезультатно. Наконец я забираю у нее нож и кладу на пол. Она берет меня за руку и внимательно ее осматривает, пытаясь разглядеть кровь или новую рану. Но все, что осталось на ладони – только свежий красный шрам на том месте, которое она проткнула несколько минут назад.

– Все мое тело – сплошная магия. Если атаковать меня определенным образом, то повторить точно так же не получится.

– Значит, теперь никто не сможет воткнуть в тебя нож?

– Хотелось бы, но не совсем. Новый шрам, который ты мне подарила, означает только, что моя рука теперь защищена от ножа.

– Так вот откуда на тебе столько порезов? В тебя втыкали ножи?

– И ножи, и многое другое. Касабян застрелил меня, когда я пришел в его магазин, так что на мне есть несколько свежих дырок от револьвера. И это не так уж плохо. Некоторые люди носят распятие или пентаграмму для защиты. Я же ношу свою защиту прямо на коже.

– Разговаривающие головы и магические шрамы. Почему-то волшебство я представляла себе немного по-другому.

Аллегра выглядит немного бледной, но я не думаю, что это от сотрясения. Наверное, я слишком поторопился со своим маленьким магическим представлением. Я копаюсь в памяти в поисках чего-нибудь магического, что не подразумевает пожаров и взрывов. Затем придумываю половину заклинания. То, что мог бы сделать за обедом, учась в начальной школе. Мне всегда везло с частичными заклинаниями, поэтому я тихо произношу те слова, которые помню, и добавляю к ним собственную импровизацию, стараясь воспроизводить только человеческие слова, а не адские, которые из меня упорно лезут.

Сначала ничего не происходит. Но потом я чувствую дрожь в груди, как в старые времена на Земле, когда я еще купался в магии.

Я поднимаю исколотую руку и дую на кончики пальцев. Вспыхивают пять желтых огоньков – по одному на каждом пальце. Свечи, вылепленные из плоти. Огонь настоящий, но меня он не обжигает. Я вынимаю сигарету из пачки, лежащей в кармане, и прикуриваю ее от указательного пальца. Затем выдыхаю дым в воздух.

Аллегра смотрит то на меня, то на пламя, широко раскрыв глаза. Она тянется к моим горящим пальцам и тут же отдергивает руку.

– Оно горячее!

– Наверное, поэтому его называют «пламенем», – говорю я. – Подними руку. Ладонью ко мне.

Она поднимает правую руку. Я прикасаюсь к ней и говорю несколько слов. Пламя соскакивает с моей руки и переплывает на ее пальцы.

– Подуй на них слегка.

Она дует. Пламя гаснет.

– Подуй еще раз, теперь сильнее.

Она надувает щеки и дует на пальцы. Пламя снова вспыхивает.

– Я его чувствую. Оно горячее, но не обжигает.

– Дуй очень сильно.

Столбики огня вырастают до шести дюймов[55] в высоту. Она прекращает дуть, и они снова уменьшаются до размеров пламени свечи.

– Такой магии достаточно?

– О да, вполне убедительно.

Я слегка дую на ее руку, и пламя гаснет.

– Теперь у тебя есть небольшое заклинание на руке, и в любой момент, когда тебе захочется, ты сама сможешь проделать этот огненный фокус. В общем, когда начнешь сомневаться, ты будешь знать, что это реально, поскольку часть тебя теперь тоже магия.

Она смотрит с минуту на свою необожженную руку.

– Расскажи о голове мистера Касабяна. Он мертвый? Это ты с ним проделал?

– «Нет» на первый вопрос, и «да» – на второй.

– Расскажи мне об этом.

Второй раз за вечер я начинаю исповедоваться в грехах. Но в этот раз исповедь дается легче, поскольку признаваться приходится не только в собственных плохих поступках, но и в поступках Мейсона, Касабяна и остальных членов Круга. Кроме того, я лгу. Хоть и совсем немного. Я говорю ей, что Мейсон продал меня, отправив в темное гнилое место. Не хочется рассказывать ей про Ад и мою работу наемным убийцей.

– Значит, тот парень, который приходил ночью, – Паркер? Это он убил твою девушку? – спрашивает она.

– Так рассказал Касабян.

– Черт. Мистер Касабян в этом участвовал?

– Он слишком бесхребетный для убийств. И слишком меня боится, чтобы лгать. Но он там присутствовал.

– Если бы он поступил так со мной или моими близкими, я бы ему не только голову отрезала.

– Тогда ты поймешь, почему я вернулся.

– Ты как Клинт Иствуд в «Джоси Уэйлс – человек вне закона». Или как Макс фон Сюдов в «Девичьем источнике».

– Не знаю, кто такой Макс фон Сюдов, но если он зах…ярил людей, которые обидели тех, о ком он заботился, то да – я Макс. Поэтому мне придется уехать.

– Ты что, сдаешься?

– Нет. Я съезжаю из «Max Overdrive». Буду ночевать вместе с нарками в Гриффит-парке. Я слишком опасен, чтобы находиться рядом с обычными людьми. Надо было сделать это уже в первую ночь.

– Ты не прав. Ты ни хрена не прав, – говорит Аллегра. – Я буду с тобой.

– Делать то, что делаю я? Ни в коем случае, девочка.

Она вылезает из кресла-мешка и садится рядом со мной на пол.

– Слушай, я всю жизнь искала что-то необычное и все время ошибалась. Я оказывалась в плохих местах с плохими людьми, плохими наркотиками и плохими любовниками. И повидала массу другого говна, о котором не хочу даже вспоминать. Но то, что случилось здесь, – это именно оно. И ты – именно то, что я искала всю свою жизнь. Я хочу увидеть, что будет дальше.

– Будет жестко. Я вернулся сюда не для того, чтобы стать твоим персональным консультантом.

– Я не согласна. Ты вернулся из-за меня тоже. Может, это и не было главной причиной, но одной из них – точно.

– Ты не убийца и не владеешь магией. Ты менеджер в видеомагазине.

– Ну, так научи меня.

– Научить чему? Я могу показать несколько трюков, но в том, что касается хардкорной, не…бически сильной магии – с этим можно только родиться.

– А как насчет твоего друга Видока?

– Он алхимик. Это совсем другое.

– Я могла бы научиться алхимии.

– Ты чуть не умерла сегодня ночью.

– Плевать.

– Я не буду тебя втягивать в это.

– Уже втянул. И ты возьмешь меня с собой, потому что я тебе нужна.

Я ничего не отвечаю. Я молча встаю и смотрю на нее сверху вниз. Затем подбираю с пола костяной клинок и вкладываю его в ножны под курткой.

– Одиннадцать лет я подвергался самым диким издевательствам и работал на тварей, которых ты даже не можешь себе представить. Я дрался насмерть с самыми мерзкими черными душами и мертвоглазыми порождениями кошмаров, которые заставляли тебя мочить пижамку в детстве и звать маму по ночам. Я убиваю монстров, но если захочу, могу сказать одно только слово, и ты выгоришь изнутри до пепла. Я могу разорвать любого человека на мокрые тряпки голыми руками. Назови хоть одну причину, по которой ты можешь мне понадобиться?

Она смотрит прямо на меня, не моргая. В глазах ее нет даже тени страха.

– Потому что ты можешь быть Тасманийским дьяволом и Ангелом Смерти в одном лице, но ты даже не знаешь, как раздобыть телефон.

Мне неприятно это признавать, но кажется, она права.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, ближе к вечеру, я стучусь в дверь Видока, которую до сих пор не могу перестать считать своей. И это заставляет мой мозг кружиться, как блендер, набитый шариковыми подшипниками. К счастью, я умею игнорировать многое из того, чем занят мой мозг.

Рядом со мной Аллегра, подпрыгивающая от нетерпения. На ней лаковые сапоги с толстыми подошвами и короткая, обнажающая живот футболка – настолько тонкая, что кажется нарисованной. Наверное, это потому, что я сказал ей, что Видок – француз. В целом она выглядит довольно мило, но на одной стороне лица по-прежнему темнеет фиолетовый синяк, а щеки и нижняя челюсть слегка опухшие, поэтому она сделала все возможное, чтобы переключить внимание с ее лица на тело. Нельзя не отметить, что уловка работает неплохо.

Она держится намного лучше меня. Хотя это я вломился к ней домой со своей заботой. Мой вам совет: никогда не спите в кресле-мешке. Спина болит так, будто всю ночь по ней лупили наволочкой, набитой рыбными консервами в жестяных банках.

Видок открывает дверь и комично приподнимает бровь:

– Вот и ты. Привел подружку?

Аллегра протягивает руку и одаривает Видока такой улыбкой, которая способна растопить сердце мертвеца.

– Я Аллегра, – говорит она, – новая ответственная за зверинец Старка.

– А я Франсуа Эжен Видок. Приятно познакомиться.

Она смотрит через его плечо в захламленную комнату.

– Книжки и зелья? Это все ваше?

Затем проходит мимо него с таким видом, будто только что купила эту квартиру. Видок поворачивается и смотрит на меня ироническим взглядом.

– Это не то, что ты подумал. Мы просто друзья, – говорю я.

– Тогда ты очень глупый мальчик. – Он кивает и смотрит, как она изучает полки с ингредиентами. – Что с ее лицом?

– Паркер.

– Отважная девочка.

– Собственно, поэтому она здесь. Если Паркер знает, кто она, значит, ее уже втянули в наши дела. Но она гражданское лицо. Она не владеет магией и не знает заклинаний. Ты мог бы ее чему-нибудь научить?

– Ты хочешь доверить эту девочку мне? После того, что я уже сотворил с самим собой?

– Если она в списке Паркера, то с ней могут произойти куда худшие вещи, чем проклятие бессмертием. Кроме того, она ищущая. А я не могу научить ее тому, что умею сам. Да и не стал бы.

– А что это такое? – спрашивает Аллегра.

Она смотрит сквозь маленький пузырек на свет. Он наполнен красной жидкостью, но мерцает, как ртуть.

– Это кровь химеры. Редкий зверь, который, как говорят, может принимать форму существ, которых съедает. А еще говорят, что его кровь может придать человеку такую же способность, но у меня никогда не получалось заставить ее работать.

– У вас здесь столько удивительных и красивых вещей… Не понимаю, как все это можно запомнить.

– Фокус в том, что не нужно пытаться запоминать. Ты узнаёшь об ингредиентах, об их применении, о том, что можно смешивать, а что нет. Учишься извлекать эссенцию при помощи возгонки и находить истинную суть каждого ингредиента и зелья. В процессе учебы ты изучаешь названия и методы, узнаешь, в каких книгах и о каких типах зелья можно прочитать, какие использовать инструменты, чтобы получить лучшие результаты. Ты не пытаешься запомнить. Ты просто учишься. Когда ты проделываешь все это руками, они сами запоминают, что брать и в какой последовательности и в какие книги следует заглядывать.

Она берет какой-то пергаментный свиток и разворачивает его. Это схема женского тела, но у него голова орла и крылья. Весь рисунок испещрен диаграммами и маленькими, но четкими рукописными пояснениями.

Разглядывая рисунок, Аллегра спрашивает:

– Вы знаете греческий?

Видок заглядывает в свиток и кивает:

– Еще немецкий и арабский. Некоторые диалекты шумерского. Немного арамейский и несколько других языков. Есть много книг, которые стоит прочитать, и у меня как раз на это полно времени.

– Как вы думаете, я смогу научиться?

– Алхимии? Отчего ж нет? Люди обучались этому искусству тысячи лет. Почему бы не научиться тебе?

Аллегра смотрит на бесконечные полки Видока и берет в руки хрустальную банку с ползающими внутри жуками.

– А это что?

– Вавилонские скарабеи. Очень мощные. Очень мудрые.

Старик заводит целую лекцию о преимуществах именно этих жуков перед любыми другими. Аллегра жадно ловит каждое его слово. Я оставляю их и бреду в спальню. В этот момент я им точно не нужен. «Ботаны» нашли друг друга.

Спальня – когда-то наша с Элис – теперь безраздельно принадлежит Видоку. Стены окрашены в яркий мышьячно-зеленый цвет и расписаны защитными символами и рунами. Простыни с дешевой распродажи и списанные военные одеяла исчезли с кровати, уступив место темно-красному бархатному стеганому покрывалу и подушкам, которые не выглядят так, будто их только что вынули из-под задницы динозавра. Повсюду лежат книги, банки со свежим табаком, бутылки с сонными зельями и чашки с галлюциногенными грибами. На буфете картины в рамках – выцветшие чернильные силуэты, осыпающиеся дагерротипы и даже несколько блеклых фотографий. На большинстве изображений – женщины. Видок никогда не рассказывал ни про одну из них.

Я осматриваю пол в его шкафу и проверяю полку наверху. Заглядываю под буфет. Наконец под кроватью я нахожу то, что искал.

Это коробка, полная вещей Элис, – все, что сумел спасти Видок после того, что случилось той ночью. Я знаю, что коробку можно открыть безбоязненно. Если бы на вещах осталась кровь, он бы не стал хранить это у себя. Но мне все равно потребовалась целая минута, чтобы набраться смелости.

Сверху лежат аккуратно сложенные футболки и трусики. И это очень мило, поскольку ни я, ни Элис никогда в жизни ничего не складывали. Под стопкой нижнего белья спрятаны ее любимые кеды – светящиеся в темноте «Чак Тейлоры»[56] леопардовой расцветки. Отдельно сложены песо и таксидермические чучелки лягушек, «играющие» на игрушечных инструментах – все, что мы привезли из путешествия в Мексику. В нижнем углу коробки – винтажные солнечные очки «Ray-Ban». Я вспомнил, как она клеила их горячим клеем после того, как их сбил с лица вышибала клуба в Калвер-Сити. Якобы за то, что она слишком сильно хлопнула дверью. Сейчас я бы просто выдернул ему позвоночник через задницу, но тогда я еще не отличался практичностью. Простое шумерское заклинание обеспечило вышибале такое пищевое отравление, какое вряд ли с ним еще случится в этой или любой другой жизни.

Когда я высыпал все это на кровать, откуда-то из стопки сложенных футболок выпала маленькая белая коробочка. Я сразу ее узнал. Это та самая дурацкая «волшебная коробочка» с дыркой на дне и ватой, облитой фальшивой кровью. Та, которую она показывала мне в доказательство того, что тоже умеет колдовать. Я сую ее в карман, остальные вещи складываю обратно в большую коробку и выношу в гостиную.

Аллегра и Видок все еще заняты разговором, но делают паузу, чтобы улыбнуться мне.

– Эжен говорит, что я могу стать его ученицей и начать постигать алхимию.

– Поздравляю. Только не забывай, о чем мы с тобой договаривались. Я впустил тебя в иной мир – населенный Саб Роза, но ты обещала мне помочь кое в чем другом. А еще ты не должна бросать работу в «Max Overdrive». Может, и не очень много, но она приносит деньги. Если мир не изменился, пока меня не было, деньги – это самое главное, что заставляет его вертеться.

– Я помню. Завтра мы купим тебе телефон.

– И Интернет. Нам его тоже надо получить.

– Во-первых, никогда не говори «получить Интернет». Ты становишься похож на Деревенщину в Беверли-Хиллз. Говори «подключиться к Интернету» или «юзать Интернет». Но только не «получить».

– Вот! Именно поэтому я тебя нанял.

Она оборачивается к Видоку:

– Не слушайте его. Он меня не нанимал. Это я его взяла за задницу.

– Серьезно? – спрашивает он.

– Не обращай внимания. Аллегра шизофреничка и патологическая лгунья. Я предложил ей работу в магазине только для того, чтобы спасти от нее вдов и сирот.

– Ты просто не хочешь смириться с правдой.

– Что это еще за «правда» такая? – интересуюсь я.

– О том, что я подчинила тебя, как «сучку».

– Вот видишь? От нее ни слова правды не дождешься. – Я беру коробку с вещами Элис и иду к двери. – Не знаю, как скоро я смогу расплатиться с тобой за «Спиритус Деи».

– Как раз хотел об этом поговорить. Я знаю, кто может помочь и со «Спиритусом» и подкинуть кое-какую работу. Работу, которая больше соответствует твоим талантам, чем сидение в видеомагазине. Парня зовут Мунинн. Мистер Мунинн.

– Зачем мне вторая работа? У меня уже есть одна – я убиваю Мейсона.

– А как же деньги, которые ты забрал у человека возле кладбища? Во сколько тебе обошлась эта куртка и эти сапоги?

Видок подходит к окну и отодвигает занавеску. Облака немного смягчили солнечный свет, но внизу – те же рекламные щиты, коричневые холмы и асфальт. Пара крепких подростков в мешковатых джинсовых куртках бойко торгуют тем, что покупатели принимают за крэк. Но в этой части города это, скорее всего смесь штукатурки с пищевой содой. На той стороне улицы два старика с лоснящейся кожей продают апельсины и арбузы с кузова пикапа. Вероятно, нелегалы, впервые оказавшиеся в городе, – поскольку не знают, в каких районах торговать выгоднее. Или с «хлебных» мест их вытеснила апельсиново-арбузная мафия, и им больше ничего не оставалось, кроме как приехать сюда.

– Вот видишь? Даже здесь, где не много людей, всё существует за счет денег. Здесь тебе не арена, где нужно только сражаться. И никакие богатые падшие ангелы оплачивать твои счета не станут.

– Какие еще «падшие ангелы»? – спрашивает Аллегра.

– Просто фигура речи, – отвечаю я. Затем поворачиваюсь к Видоку: – Если вдруг ты забыл, я живу в магазине. Аллегра им управляет. Магазин приносит деньги.

– Не совсем, – говорит Аллегра.

– В смысле?

– «Max Overdrive» никогда не приносил прибыли. В паре кварталов отсюда есть «Блокбастер» и другие крупные сетевые магазины. На плаву нас поддерживало только порно, но основные деньги поступали от «пиратской» продукции мистера Касабяна. И теперь этого не будет.

– Перестань постоянно называть Касабяна «мистером». Он этого не заслуживает.

За окном наркодилеры покупают апельсины у стариков. Культурная пропасть между доморощенными американскими предпринимателями и амбициозными иммигрантами преодолевается прямо на глазах. Это не может не вдохновлять. Быть может, старики позволят мне продавать их апельсины, когда «Max Overdrive» закроется, и я снова стану бездомным.

– Как, ты говоришь, зовут того парня? – спрашиваю я у Видока.

– Мистер Мунинн.

Я киваю с таким видом, будто это имя мне о чем-то говорит.

– Ладно. Давай с ним познакомимся.

– Я хочу показать своему новому подмастерью еще несколько вещей, так что сделаем это вечером.

– Отлично!

Я собираюсь уходить, но меня окликает Аллегра:

– Как я вернусь, если ты заберешь машину?

– Забирай ты. Я сломал замок зажигания, и теперь она заводится отверткой. Одолжи одну у Видока. Потом бросишь машину в десяти кварталах от магазина.

За окном раздаются выстрелы, и мы все оборачиваемся на звук. Оба юных наркоторговца лежат на асфальте в растекающихся лужах крови, а вдаль от них мчится бледно-голубой заниженный «Шевроле». Ну что ж. Не зря риелторы утверждают, что самое главное в недвижимости – это район ее расположения.

– А как ты доедешь? – спрашивает Аллегра.

– Я знаю короткий путь.

Я выхожу в общий коридор, шагаю в тень у противоположной двери и оказываюсь в переулке за «Max Overdrive». Затем вхожу через черный вход и иду прямо к лестнице на второй этаж. Утренняя смена продавцов уже успела навести относительный порядок. Они даже примотали изолентой стекло центральной двери. Некоторые покупатели недоуменно оглядываются, но я не обращаю на них внимания.

В своей комнате – а она пока моя, поскольку квартиру занимает Видок – я ставлю коробку с вещами Элис на ту самую полку в кладовке, на которой я раньше хранил голову Касабяна. Хотел бы я, чтобы он все еще был здесь. Тогда на ночь я бы надел на него одну из футболок Элис – на манер того, как старушки драпируют клетки с попугаями. Спи спокойно, пи…рас, с футболкой моей убитой девушки на башке.

Интересно, куда Паркер утащил Касабяна и что он потом с ним сделал? Забирать имело смысл только в одном случае: чтобы убить. После того как я нарвался на ловушку в доме Мейсона, они с Паркером поняли, что я вернулся. Они проверили всех членов Круга и обнаружили, что Касабян исчез. Зная, насколько мерзок этот червяк, Мейсон не мог не решить, что рано или поздно он начнет выдавать секреты. Проще и легче его прикончить. Так что сладких снов, Кас. А знаешь, я ведь мог тебя и пощадить. Ты слишком жалок для мести. Я мог бы оставить тебя в твоем маленьком магазинчике, где бы ты до конца жизни предавался мечтам о власти, которую у тебя отняли. Это само по себе стало бы хорошим наказанием. Я был бы рад увидеть тебя лет через пятьдесят – по-прежнему пытающимся слепить конфету из того дерьма, в котором ты живешь.

Я беру «волшебную коробочку» из вещей Элис и ставлю на загаженный стол у кровати. Не стоит на этом циклиться. Отпусти ситуацию. Не думай ни о чем. У тебя это лучше всего получается.

У меня вошло в обыкновение крутить фильмы на компьютере Касабяна, который он использовал для производства нелегальных копий. В основном это старые гонконгские боевики про мастеров рукопашных и дрыгоножных дел: «Пять злодеев», «36 ступеней Шаолиня», «Грязный Хо». Или спагетти-вестерны, такие как: «Хороший, плохой, злой», «Великое молчание», «Четыре всадника Апокалипсиса». Звуки борьбы – даже если это киношные драки – странно успокаивают меня и помогают заснуть.

Теперь на мониторе мелькает другое кино, и я не помню, чтобы его включал. Это «Фицкарральдо» – немецкий фильм про сумасшедшего ирландца, который пытался перетащить речной корабль через гору в Амазонии и при этом чуть не погиб. Фильм следует расценивать как послание? Неужели его оставил Паркер? Но почему он не устроил на меня засаду после того, как вломился?

Я снимаю Веритас с цепи и делаю то, что хотел сделать еще ночью. Я побрасываю монету и спрашиваю: «Доктор Кински настоящий?» Поймав Веритас, я вижу на ней изображение, которое она никогда не показывала раньше: это Calopus. Представьте себе летающую росомаху, покрытую иглами дикобраза, с которых стекает яд такой мощи, что от него взгрустнулось бы даже Богу. Вот что такое Calopus. По гурту монеты змеится надпись на адском языке: «Если бы у жопы была своя жопа, то Кински – стал бы дерьмом, которое выходит из этой жопы». Не ожидал от нее такого. В подобном стиле Истина не характеризовала еще никого: ни демонов, ни ангелов, ни людей и ни зверей.

Как у всякого разумного существа Нижнего Мира, у Веритас есть свои твердые убеждения. Благодаря такому свойству использование монеты позволяет отделять сухие факты от их ужасных интерпретаций. Есть только одна причина, по которой она может его настолько ненавидеть: Кински – хороший человек. Это обнадеживающая новость. Значит, пора воспользоваться его советом.

Я оставляю проигрывать «Фицкарральдо» с выключенным звуком и принимаюсь копаться на рабочем столе, пока не обнаруживаю измятую карту автомобильных дорог Лос-Анджелеса. Я разворачиваю ее на полу, беру кусок свинца, который мне выдал доктор, и начинаю рисовать вокруг карты магический круг. У меня не получается вспомнить какое-то конкретное заклинание локации, но идея довольна проста, и я знаю, что вполне могу его подделать.

Сам круг выглядит затейливо. Адская магия всегда или очень сложна, или проста настолько, что доступна даже плесневому грибку. Когда за дело берутся демоны, полутонов не бывает.

Наконец круг вроде бы закончен, карта полностью обнесена, и я приступаю к наполнению его всеми заклинаниями удачи, охоты и подслушивания, которые помню, затем тянусь к валяющемуся на столе мусору и беру оттуда кусок веревки и фольгу от буррито. Фольгу скатываю в шарик и привязываю к веревке. Получается маятник. Потом вынимаю нож и делаю надрез на ладони левой руки. Прежде чем рана закроется, я крепко сжимаю руку и брызгаю кровью внутри и снаружи магического круга.

В Аду не верят в молитвы и обещания. Вся магия Нижнего Мира сводится к захвату того, что вам нужно, в обмен на адекватную плату. В виде жертвоприношения. Или крови. Земная черная магия, в общем-то, не сильно отличается от адской, и именно поэтому многие темные маги любят одеваться как кассиры из магазинов «Хот Топик»[57]. Черный – хороший цвет, когда требуется проливать кровь.

Я начинаю петь, непринужденно смешивая адские и английские слова, привлекая внимание всех, кто окажется поблизости – духов, Таящихся, древних забытых богов и мелкой магической сволочи. Я приказываю им отвлечься от той ерунды, которой они заняты, и выслушать меня. Покажите, где Мейсон. Я заплатил вам своей кровью, и теперь вы мне должны. Я приказываю. Дайте то, что мне нужно. У меня есть ключ ко всем дверям Вселенной. Даже не думайте меня обмануть.

Шарик из фольги на конце веревки начинает двигаться, описывая круги над картой. Движение становится устойчивей и сильнее, оно тянет за собой мою руку. Затем все резко прекращается. Шарик притягивается к карте, как намагниченный. Я отодвигаю маятник в сторону, чтобы посмотреть, куда он упал: чуть севернее Голливудского бульвара и Лас-Палмас – прямо на «Max Overdrive».

Прелестно. Я должен был это предвидеть. Мейсон заткнул рот любому, кто оказался настолько глуп, чтобы искать его с помощью магии.

Карта на полу жухнет и вспыхивает пламенем. Огненный язык тянется вверх, как пылающий коготь и выхватывает из моей руки маятник. И карта, и маятник рассыпаются в прах и уносятся ветром, дующим из какой-то другой части Мироздания.

Мне поставили детский мат. Теперь я понимаю, почему Паркер не стал ждать меня в ту ночь, когда забрал Касабяна. Зачем ему беспокоиться? Я доказал, что достаточно глуп уже тем, что влез в медвежий капкан, подсвеченный огромными мерцающими неоновыми буквами: «ОСТОРОЖНО, МЕДВЕЖИЙ КАПКАН». Я убийца, который не может никого убить. Теперь любому должно быть понятно, что я далеко не Сэм Спейд[58]. Я даже не понимаю толком, что делаю, руководствуясь инстинктами и предчувствиями.

Убийство – забавная штука. Даже если вашей жертвой окажется психически больной Адский генерал, о смерти которого мечтают даже в Аду, от первого убийства вам станет настолько плохо, что вы будете страдать несколько дней подряд. От второго убийства будет так же плохо, но вы придете в себя уже на следующий день. Ну а после третьего вы просто переоденетесь в чистую, не запятнанную кровью рубашку и отправитесь куда-нибудь выпить. Потом убийства вообще перестанут казаться чем-то особенным. Впрочем, убивать человека мне еще не доводилось. Даже не знаю, что я почувствую, когда придет время.

Может, не так уж и плохо, что Элис не видит, каким я стал.

Я сажусь на краешек кровати, беру «волшебную коробочку», верчу ее в руках, затем ставлю обратно на стол. На экране монитора только что умер какой-то бедняга-индеец, волочивший корабль Фицкарральдо через гору. Друзья индейца столпились вокруг его тела, но Фиц орет на них, чтобы они продолжали тянуть его судно. Он главный герой этой истории, и он полный псих. Хеппи-энда здесь не будет.

Некоторое время я лежу, пытаясь избавиться от болей в спине, но мне не спится, поэтому я решаю сходить в «Бамбуковый дом кукол». Карлос приветствует меня, но в ответ я бурчу что-то невнятное. Будучи опытным барменом, Карлос всё видит и всё понимает. Он приносит мне двойную порцию «Джека» и немного риса с бобами на теплых тортильях. Затем он оставляет меня в покое. Сегодня вместо Мартина Дэнни у него играет какой-то Эскивель[59]. Такая музыка должна звучать в приемной у зубного врача Джеймса Бонда. Я пытаюсь расслабиться и насладиться едой, стараясь не обращать внимания на омывающую меня дурацкую мелодию. После двух-трех глотков виски она мне даже начинает нравиться.

Когда Карлос подходит, чтобы забрать пустую посуду, я спрашиваю у него:

– Представь меня на яхте в белом смокинге. Как думаешь, я смог бы сыграть Джеймса Бонда?

Карлос сначала собирает стаканы, потом говорит:

– Разве что свалившегося в камнедробилку.

Он спрашивает, не хочу ли я еще. Я отвечаю, что гораздо больше мне хочется сигарету, затем выхожу на улицу и закуриваю. Сейчас около восьми. Может быть, девять. Ну, десять максимум. В любом случае уже темно. Пора возвращаться к Видоку. Я перехожу через улицу и иду в переулок, где смогу незаметно проскользнуть в тень. На полпути я замечаю мотоцикл «Дукати», припаркованный дальше по улице. Двадцатилетние хипстеры-телепродюсеры обожают этих прилизанных гоночных «европейцев», но, как и для парней на Мелроуз-авеню с их «Харлеями» – это не более чем понты. Шины «Дукати» настолько чистые, что с них можно есть. Хоть кто-нибудь в этом городе гоняет на мотоциклах по-человечески?

Приятно будет почувствовать ветер на своем лице. Я достаю нож, втыкаю его в замок зажигания и газую с места.

ПЕРВОЕ ПРАВИЛО для тех, кто возвращается из Ада после одиннадцатилетнего перерыва в вождении: никогда не садитесь на скоростной спортбайк после трех или пяти рюмок «Джека Дэниэлса». Второе правило: никогда не тормозите одним передним колесом, если не хотите, чтобы подпрыгнула жопа. Когда вы пьянее, чем вам кажется (а такое случается почти всегда), вы слишком сильно накло́нитесь вперед, и мотоцикл, кувыркнувшись в воздухе, размозжит вашу тупую башку об асфальт. К счастью, даже в состоянии некоторого опьянения у меня еще срабатывают особые нечеловеческие рефлексы, благодаря которым я успеваю спрыгнуть с мотоцикла до того, как он перевернется и сломает мне шею. Несмотря на то что заячья рефлекторная реакция позволяет быстро сойти с пути очевидной и неотвратимой опасности, у нее есть свои недостатки: когда мчишься на скорости сорок миль в час на одном переднем колесе, рефлекс выстреливает тело в воздух, как белку, подорвавшуюся на пехотной мине.

Слева от меня по пустынной улице проносится кувыркающийся мотоцикл. Он бьется всеми частями и искрит, разваливаясь на части, постепенно сбрасывая пластиковую и хромированную «кожу». Это довольно завораживающе – наблюдать, как машина постепенно превращается в расширяющееся облако шрапнели.

Но затем я стукаюсь о поверхность улицы и начинаю кувыркаться сам. Потом скольжу несколько метров на заднице, после чего снова кувыркаюсь. Я смутно помню, что есть какой-то правильный способ падения, если «убрался» на мотоцикле, но, судя по тому, что моя голова бьется об асфальт и крышки канализационных люков, я явно не соблюдаю правила техники безопасности. Все, что я могу в этот момент – просто свернуться в шар и надеяться, что не сломаю себе ничего важного.

И мне опять везет. Я ухитряюсь отделаться глубокими ссадинами на руках и ногах. Спасибо кевларовой ткани. Кожаная куртка изрядно потрепана, но меня это устраивает. Нет ничего постыднее, чем девственно свежая байкерская кожа. Однако джинсы выглядят так, будто на них напала целая стая росомах. Мотоцикл, понятно, – в хлам. Я уволакиваю то, что от него осталось в сторону и оставляю между двумя ободранными полицейскими машинами. Отсюда до Видока всего пара кварталов, так что остаток пути я прохожу пешком.

В ДВЕРЯХ Видок смотрит на меня взглядом отца, который уже смирился с тем, что, как бы он ни старался, его сын-шалопай вряд ли доживет до тридцати. Он впускает меня внутрь, милосердно ни о чем не расспрашивая. Аллегра улыбается мне, как младшая сестра, которая думает о том же, о чем и отец, но находит это забавным.

– У тебя осталась моя старая одежда?

– Думаю, в одном из шкафов что-то есть. Подожди здесь и постарайся ничего не заляпать кровью.

– Я показала Эжену магию огня, которой ты меня научил, – говорит Аллегра.

– Это вряд ли можно назвать магией. Скорее трюк. И не учил я тебя ничему. Просто наложил чары на твою руку и дал тебе примерно одну молекулу из того, что могу делать сам. Это не то же самое, что учиться магии. Помни об этом, чтобы потом не разочароваться.

Видок выходит из спальни со знакомыми потертыми джинсами.

– Спасибо, – говорю я ему.

Затем снимаю свои изодранные штаны, бросаю их в угол и надеваю чистые джинсы. И только после этого мне приходит в голову, что, хотя скромность в Аду совсем не ценится, вести себя подобным образом на Земле совсем не обязательно. Видок и Аллегра смотрят на меня с жалостью, как на дебила, и их трудно за это винить.

Видок ведет нас в коридор, останавливается и смотрит на меня.

– Аллегра теперь с нами, – говорит он. – Она должна видеть и понимать, что мы делаем. Сегодня ты слишком пьян, чтобы спокойно угнать еще одну тачку, хотя я понимаю, что тебе хочется именно этого. Покажи лучше девочке свой истинный дар. Докажи ей, что ты способен на что-то еще, кроме нанесения увечий себе и окружающим.

– Куда идем?

– Перекресток Бродвея и Третьей улицы. Брэдбери-билдинг[60].

Я протягиваю Аллегре руку.

– Ты готова к следующему шагу?

– К какому?

– Это вопрос действия, а не познания. Либо ты готова, либо нет.

Она колеблется секунду, потом берет меня за руку.

– Показывай.

Видок берет ее за другую руку, и я втягиваю их обоих сначала в тень, потом в Комнату.

– Что это за место?

– Центр Вселенной.

– И что это значит?

– Отсюда можно попасть куда угодно. На любую улицу. В любую комнату. На другой конец города, на Луну или в детскую комнату Элвиса.

– Если ты можешь идти, куда захочешь, в любой момент, зачем ты крадешь машины?

– Потому что через стены ходят только призраки. Люди пользуются машинами.

– Мистер Мунинн ждет, – говорит Видок. – Надо идти дальше.

Я беру Аллегру за руку, Видок касается ее плеча, и мы вместе выходим на Бродвей – прямо к зданию Брэдбери-билдинг. Уже достаточно поздно, чтобы нас мог кто-то заметить. В такое время здесь трутся только пара алкашей да несколько ужасно деловых бизнесменов, которые настолько влюблены в свои телефоны, что взорвись у них в штанах ядерная бомба, они вряд ли обратят на нее внимание.

Аллегра оглядывается и бьет меня по руке с такой силой, что я сразу понимаю: она настроена серьезно.

– Какой же ты говнюк! Ты мог сделать так же прошлой ночью, но вместо этого заставил меня тыкать в тебя ножом.

– Я считал, что ты еще не готова…

– Я все сказала: любишь мазохизм – в телефонной книге есть куча профессионалок.

Брэдбери-билдинг – это гигантский павильон в викторианском стиле. Как будто инопланетяне погрузили одну из влажных грез Жюля Верна в янтарь и бросили посреди Лос-Анджелеса. Внутри – открытое пространство с кирпичными стенами и коваными мостками, ведущими к офисам и магазинам.

Мы входим в железный лифт, похожий на клетку для вымершей птицы размером с лошадь. Вслед за нами заходят два парня. С мрачными мордами. В темных костюмах. В темных очках, которые выглядят так, будто их никогда не снимают – словно они припаяны к лицам. В них они моются в душе и трахают жен своих лучших друзей. Большинство парней в костюмах меня откровенно бесят, потому что от них так и прет копами, нелегально подрабатывающими охранниками. Может, они и не на службе сегодня, но коп – это всегда коп. Оказавшись с ними в одной клетке, я начинаю мечтать о том, чтобы выгрызть себе путь наружу из этой паровой крысоловки. Самое смешное, что, пока мое давление скачет на Марс и обратно, их сердцебиение остается абсолютно ровным. Как и их дыхание. Копы заставляют меня нервничать и в более спокойные времена. Но теперь, когда я в течение нескольких дней каждые два часа грабил людей и угонял машины; когда у меня с собой Адский нож и незарегистрированный пистолет, боюсь, темная сторона моей личности станет очевидна даже дураку.

Видок нажимает кнопку пятого этажа. Один из людей в черном жмет на третий. Если кто-то из этих двоих хотя бы моргнет, я раскрашу лифт их кишками и мозгами.

Но ничего плохого не происходит. Лифт останавливается на третьем. Копы спокойно выходят и держат путь вдаль, даже не подумав оглянуться. Самый п…дец в том, что я немного разочарован. Я был уже готов к драке, но ее не случилось, и я чувствую себя обманутым. Как будто меня раздразнили, но ничего не дали. Мне отчаянно хочется что-нибудь разломать. Мне приходит в голову, что я скорее всего еще не протрезвел, и единственное, что меня может сейчас успокоить, – это сигарета или случайное насилие. Или мимолетный взгляд на самое страшное уродство известной части Вселенной.

Прямо напротив лифта – магазин, торгующий предметами домашнего декора. В дорогущем бутике, похожем на кошмарный сон, продается фальшивая экзотическая дрянь для поднявшихся на интернет-торговле кокаинистов с кучей денег и полным отсутствием стыда. Здесь есть даже златоглазые фарфоровые гепарды в натуральную величину… Поддельная антикварная китайская мебель… Пластиковые будды… Шаблонные тибетские тханки[61].

Видеть все это ужасно! Этот магазин или убьет меня, или отрезвит.

К счастью, убить меня очень трудно.

Видок закрывает дверь лифта, и мы едем на пятый этаж. Но на полпути он жмет кнопку «стоп», и кабина с грохотом останавливается. Затем двумя пальцами он нажимает на кнопки 1 и 3 одновременно.

– Это еще зачем?

– Нам на тринадцатый, – отвечает Видок.

– Но здесь нет тринадцатого этажа, – возражает Аллегра. – Посмотрите на кнопки. В этом здании только пять этажей. А если бы даже было больше, тринадцатого этажа бы не строили. Это несчастливое число. Туда никто не захотел бы въезжать.

– Как скажешь, – отвечает он и снова жмет «стоп».

Затем кабина едет вниз и останавливается на третьем этаже.

– Видите? Мы опять на третьем.

Я замечаю какое-то движение у магазина домашнего декора.

Витрина, в которой минуту назад стоял фарфоровый гепард, теперь освещена только свечами. Большое темное стекло покрыто вековой пылью и слежавшейся копотью. На месте гепарда стоит стеклянный колпак высотой по меньшей мере в шесть футов[62]. Внутри колпака – женщина. Она полупрозрачна и бесцветна, почти черно-белая. Платье и волосы женщины развеваются под воздействием какой-то невидимой бури. Она кричит и царапает когтями стеклянные стены своей тюрьмы. Увидев, как мы выходим из лифта, она замолкает и смотрит на нас, как лев на стадо зебр. Секунду спустя она снова начинает биться о стекло колпака, демонстрируя желтые акульи зубы.

Внутри магазина темно и тесно от многочисленных предметов. В нем пахнет плесенью, как на чердаке, который не открывали полсотни лет. Из теней выныривает другая тень. Это мужчина. Он маленький, круглый и черный. Не такой, как темнокожая Аллегра, – скорее цвета воронова крыла или бездны. На нем дорогой шелковый халат, в руках бронзовая подзорная труба.

– Вижу, вы уже познакомились с моей Фурией, – говорит он. – Я совсем недавно приобрел ее в Греции. Конечно, в разные времена у меня были все три Фурии, но еще ни разу не доводилось собрать их вместе. Это стало бы редкой удачей.

Я оглядываюсь на Фурию и грязную витрину. Женщины в деловой одежде и мужчины в костюмах с «дипломатами» в руках проходят мимо, не обращая никакого внимания на Фурию и странный магазин.

– Рад вас видеть, – говорит мистер Мунинн. – А я уж начал было думать, что вы про меня забыли.

– Ни в коем случае, дружище, – отвечает Видок, затем представляет ему меня и Аллегру.

Мунинн пожимает мне руку и не торопится ее отпускать.

– Я уже наслышан о вас, молодой человек. – Он смотрит на меня так, будто пытается прошить взглядом до затылка. – Очень интересно. Я ожидал увидеть в вас чуть больше дьявола, но не могу. Возможно, это добрый знак для всех нас.

– Видок сказал, что вы можете предложить нам работу.

– Разумеется, молодой человек. Я торговец и бизнесмен. Товар приходит, товар уходит. Я очень занят, постоянно занят. Здесь всегда найдется работа для тех, кто хочет потрудиться и получить приличную зарплату.

– Я надеялся на более чем приличную.

– Тогда нам придется найти для вас какое-нибудь неприличное занятие.

– У вас здесь так много красивых вещей, – говорит Аллегра, поднимая нечто похожее на жемчужину размером с баскетбольный мяч с выгравированной на ней картой мира.

– Всего лишь безделицы. Яркие штучки для привлечения внимания любопытных. Погодите. Я покажу вам, как выглядит настоящий магазин.

Он ставит подзорную трубу на стол, на котором валяются карманные часы, механическая модель Солнечной системы с неправильным числом планет и коробка, полная стеклянных глаз, некоторые из которых размером с мою ладонь.

Мунинн проводит нас за стальную дверь с надписью «Запасный выход». За дверью – стены из грубо отесанных камней, словно в горной пещере. Каменная лестница настолько узка, что нам приходится спускаться по ней боком. И это далеко не короткая прогулка.

Чтобы потом выбраться из такого места, надо запоминать ориентиры. Все, что угодно. Все, что удастся отложить в памяти: шатающуюся ступеньку; сквознячок из дырочки в стене; трещинку в камне, похожую на овцу, надувающую орла с президентской печати.

Если вдруг окажется темно, как на лестнице Мунинна, то всегда можно стащить горстку редких древних монет из вазы в его магазине и незаметно бросать их по дороге, как мальчик-с-пальчик хлебные крошки.

Самое главное, что следует знать о пещерах: никогда не входите в них, если нет твердого понимания, как потом оттуда выйти. И никогда не позволяйте заводить себя в пещеру незнакомцу, владеющему собственной Фурией. Последнее правило небезусловно – это просто общий совет по безопасности. Кроме того, будет полезно, если за парня поручится какой-нибудь ваш близкий друг. И это единственная причина, по которой я всё еще ковыляю по лестнице, соря позади себя дублонами и драхмами.

До того как мы достигли низа лестницы, я уже увидел, куда мы направляемся. Пещера огромна. Как Техас. Я вижу только ее потолок, но не дальние стены. У подножия лестницы – свалка старых столов, шкафов и полок. Примерно в пятидесяти ярдах[63] дальше – нечто похожее на каменный лабиринт, который извивается, змеится и уходит куда-то вдаль. И конца-края ему не видно. Это как стоять на пляже в Санта-Монике и пытаться разглядеть Японию.

– Откуда это всё? – спрашиваю я.

– О… То оттуда, то отсюда… Знаете, как бывает, когда слишком долго сидишь на одном месте – у вас начинают скапливаться ненужные вещи.

Полки, комоды и старые столы завалены книгами, старыми фотографиями, драгоценностями, мехами, вставными зубами, маринованными сердцами и чем-то вроде костей динозавров. Это еще как-то можно понять. Но над стенами лабиринта торчат обрывки экранов автокинотеатров, мачты и палубы старого парусника, стоит какой-то маяк, а также странные хищные деревья, жутко щелкающие в попытке достать птиц, кружащихся под потолком.

– И долго вы здесь хозяйничаете?

– Кажется, вечно. Трудно быть уверенным в таких вещах, не так ли? Вслед за одним ледниковым периодом приходит другой – точно такой же. Но я здесь давно, поэтому все приходят ко мне. У меня только самое лучшее. Я продаю как за деньги, так и за услуги. На выбор покупателя.

– Именно поэтому мы здесь. Я израсходовал часть «Спиритус Деи» Видока, и теперь должен ему вернуть.

Мунинн бросает взгляд на Видока.

– Эжен, я не знал, что ты знаком с султаном Брунея.

– В каком смысле? – спрашиваю я.

– Вы не султан? В таком случае, может, вы Билл Гейтс или Царь всея Руси?

– Нет.

– Тогда поверьте мне – вы не сможете позволить себе «Спиритус Деи».

Маленький человек подходит к ближайшему столу и берет деревянную куклу, которая выглядит так, будто ее когда-то вытащили из огня, затем поворачивает ключ, торчащий из кукольной спины. Она вдруг встает и начинает петь. Песня похожа на гимн или арию из оперы, которую я никогда не слышал. Голос куклы отражается от стен. Он высокий, чистый и совершенно душераздирающий. С легким щелчком ключ в спине останавливается, и кукла валится на пол. Но голос ее отдается эхом еще несколько минут, отражаясь от толстых стен лабиринта.

– Но, с другой стороны, мы могли бы заключить сделку, – продолжает Мунинн. – В нашем маленьком городке есть некий человек, который считает, что некий предмет должен принадлежать неким другим людям. Я хотел бы, чтобы вы помогли Эжену добыть для меня этот предмет. В случае успеха я гарантирую, что вы получите флакон «Спиритуса» и крупную сумму наличными. Эжен сказал, что вы бы хотели сделать деньги частью оплаты. Это правда?

– Деньги – это всегда хорошо.

– Деньги у меня имеются.

Мунинн приносит пачку чертежей, которые он прятал за коллекцией ритуальных каноп[64], затем раскладывает чертежи на единственном относительно свободном столе в пещере, отодвигая в сторону зубы животных, вазы Майя, а также коробку с линзами и призмами.

– Место, куда вам предстоит вторгнуться, называется Авила. Это джентльменский клуб в горах.

– Что значит «джентльменский клуб»?

– Именно это и значит: джентльменский клуб. В старомодном смысле. Место, где можно выпить, закусить и поиграть в азартные игры с друзьями. Кроме того, это самый дорогой и эксклюзивный бордель штата. А возможно, даже всей страны. Завсегдатаи Авилы – кинопродюсеры, софтверные миллиардеры, местные политики и главы иностранных государств. Попасть туда могут только самые могущественные. Ну и вы, разумеется. Вы будете как крысы в этих стенах.

Здание на чертежах круглое, внутреннее пространство его организовано концентрическими кругами.

– Авила усиленно охраняется. Несмотря на то что Эжен весьма опытный вор, ему могут потребоваться дни или даже недели, чтобы понять, как взломать оборону. Однако, насколько я понимаю, вы можете туда очень легко зайти и выйти обратно.

Внешний круг Авилы состоит из офисов. Ближе к центру – рестораны и бары. Следующий круг – игровые залы, а потом, понятно, бордель. Центр чертежа пуст.

– В это время года там проводится серия ежедневных вечеринок, которую венчает главная – Новогодняя вечеринка. Советую пойти туда как можно скорее. Пока что там достаточно хаоса, который сможет облегчить вашу работу, но в новогоднюю ночь народу станет слишком много.

Я показываю пальцем на пустой круг в центре здания.

– А что находится здесь?

– Этого никто не знает. Возможно, вы найдете ответ.

– За дополнительную плату?

– Смотря, что принесете.

Я пытаюсь сдерживать себя, но меня реально бесит, что придется бросить охоту на Мейсона ради того, чтобы поработать домушником на какого-то умпу-лумпу[65]. Но мне придется на это пойти, чтобы «Max Overdrive» продолжал функционировать и мне было где жить. Собственно, у меня нет выбора. Сомневаюсь, что Видок обрадуется, если я перееду к нему и стану планировать массовые убийства, сидя за его кухонным столом.

– Я в деле, – говорю я.

– Молодец, – отвечает Видок. – Я тоже.

– И я, – подает голос Аллегра.

– Забудь. Этот автобус не возит начинающих воришек. Только опытных рецидивистов.

Аллегра принимается что-то доказывать, но Видок ее прерывает:

– Он прав, хоть и излишне груб. То, что мы будем делать, – преступно и опасно. Сейчас не время и не место учить тебя таким вещам.

– Прекрасно, – отвечает она. – Ну и хрен с вами. Приятного мальчишника, ребята. Надеюсь, вы будете счастливы вместе.

Я смотрю на Мунинна, который держит неизвестно откуда взявшиеся смокинги на плечиках.

– Джентльменский «прикид» для джентльменского клуба.

ВЫЙДЯ ИЗ Комнаты Тринадцати Дверей, мы оказываемся внутри Авилы, и никто этого не замечает. Меня это всегда удивляло. Как можно не заметить выходящих из стены двух мужчин, одетых как церемониймейстеры на похоронах Либераче?[66] Но нас никто не видит и никто не помнит. Должно быть, Комната, или ключ, или их комбинация временно ослепляют или стирают память тех, кто случайно оказался поблизости. Иначе, как бы я смог отправить такое количество первоклассных адских убийц в Тартар – специальное Пекло для дважды умерших.

Авила – это дворец, спроектированный марсианами. Приблизительная копия викторианского мужского клуба, воспроизведенная неизвестным дизайнером по воспоминаниям о фильме про Шерлока Холма, который он видел в шесть лет. Тем не менее размах впечатляет. Чтобы выстроить бар из темного дерева, должно быть, вырубили половину тропических лесов Амазонки. Одними «Ролексами», собранными в этой комнате, можно было бы погасить национальный долг.

Авила полна неряшливых, но хорошо одетых алкашей, хихикающих и орущих на десятке языков. Добрый час в Организации Объединенных Денег. Полуобнаженные или просто голые официантки разносят напитки, канапе и серебряные подносы, доверху наполненные белым порошком, шприцами и стеклянными курительными трубками – все, что пожелают тусовщики. Идеально! Кому нужна маскирующая магия, когда тут вовсю свирепствует оргия в духе Калигулы.

Воровские инстинкты Видока обостряются до предела, и, пока я таращусь на голых девок, он быстро находит нужный кабинет. Когда он настроен на работу, с ним лучше не шутить. Он толкает меня внутрь кабинета и закрывает за собой дверь.

После безудержного веселья игровой комнаты кабинет производит унылое впечатление. Должно быть, это офис президента какого-то банка или олигарха из Беверли-Хиллз, занимающегося недвижимостью. На книжных полках стоит множество наград. Множество знаменитостей улыбаются со стен. У некоторых настолько остекленевшие глаза, что по ним можно кататься на коньках. В том конце кабинета, где трудится над сейфом Видок, стоит дубовый стол размером с «Порше», вероятно, даже более дорогой.

– Как там дела? – спрашиваю я.

Видок звякает маленькими бутылочками с зельями, которые он достает из карманов смокинга.

– Как я и предполагал, – отвечает он. – Сейф самый обычный, но защищен серией заклинаний.

– Хочешь, помогу? Ломать я умею.

– Лучше обойтись без шума. Я должен точно понять, как работает защита, и устранить заклинания одно за другим – в правильном порядке.

Авила мне уже успела наскучить и даже стала раздражать. Не то чтобы я против плохого поведения. Наоборот, полностью за. Но такие закрытые, кровосмесительно-вульгарные и очень дорогие вечеринки – это то, что я больше всего ненавижу в человечестве вообще и в Лос-Анджелесе в частности.

Эти придурки в зале, высоко парящие на своем элитном холме, – из того сорта людей, чью личность заменяют деньги или, например, новая библиотека, где будут болтаться дети, понимающие, что никто никогда не научит их читать. Богатство не изолирует их от мира. Оно его создает. Их финансовые отчеты читают как Книгу Бытия. Да будет свет, и пусть расцветают тысячи инвестиционных банков! Они испражняются раковой опухолью, а когда они блюют в изогнутую долину Лос-Анджелеса, воздух становится настолько густым и ядовитым, что его можно резать, как хлеб, и подавать на обед в «Макдоналдсе.» Словно «Хэппи Мил» для самоубийц.

И теперь сотни этих людей находятся в десяти шагах от меня. Интересно, как много я успею убить, прежде чем появится полиция.

Видок бормочет что-то над своими пузырьками с зельями в другом конце комнаты. Я плюхаюсь в кресло и принимаюсь просматривать лежащие передо мною конверты. Помимо нескольких писем с просьбами о благотворительности, попадаются льстивые записки от политиков и извещения о вручении каких-то говнонаград, но в основном это счета и рекламные проспекты. Кто бы мог подумать! Даже богам шлют по почте всякий мусор.

Я кидаю пачку писем обратно и беру в руки фото в серебряной рамке. Я узнаю нынешнего мэра Лос-Анджелеса, которого уже видел в телевизоре, и еще одного парня, чуть не ставшего президентом. Рядом с ними женщина, которой мэр вручает очередную награду. Все трое лучатся от восторга, широко скаля зубы.

Стая радостных волков.

Должно быть, на вечеринке произошло что-то забавное, поскольку толпа внезапно взрывается громким смехом и снова затихает. Клянусь, я мог бы уничтожить их всех до одного и уйти раньше, чем кто-нибудь поймет, что происходит.

Вдруг в мозгу будто щелкает маленький переключатель. Я снова беру фото в рамке и показываю его Видоку.

– Узнаешь кого-нибудь?

Он бросает беглый взгляд.

– Что? Oui[67]. Политики. Х…й на них. Дай мне доделать работу.

– Не они. Женщина.

Он снова смотрит. В глазах его появляется интерес:

– Я ее знаю. Это твоя подружка Джейн-Энн.

– Ага. Должно быть, это ее заведение. Она всегда была бешеной карьеристкой. Авила – ее награда за поддержку Мейсона.

– Очень забавно, что мы оказались именно здесь.

– Наверное, в этом есть справедливость.

Я встаю и обхожу вокруг стола.

– Ты куда собрался?

– Надо убить кое-кого.

Видок стремительно подходит и хватает меня за руку. За двести лет трудовой жизни он выработал крепкую хватку.

– Не смей. Будь мужчиной! Держи себя в руках и доделай работу, на которую согласился. Теперь ты знаешь, где она, и сможешь вернуться сюда в любое время.

– Ты прав. Извини. Немного вышел из себя.

– Стой у двери и контролируй, чтобы сюда никто не зашел.

– Понял.

Через секунду Видок поворачивается ко мне спиной, а я выхожу за дверь.

Пару минут назад я чувствовал себя идиотом в смокинге, но теперь рад, что Мунинн настоял, чтобы мы вырядились как два завсегдатая казино. Я пру через толпу, как ледокол, но никто не обращает на меня особого внимания – просто еще один похотливый пьяница, пробирающийся через человеческие отходы для того, чтобы урвать свою долю первоклассной наркоты и бесплатной пиз…ятины.

До того как угодить в Нижний Мир, я не отличался вспыльчивостью. Возможно, здесь она мне была просто не нужна. Я почувствовал изменения в себе спустя пару недель после того, как меня впервые швырнули на арену. Все это время я побеждал. С трудом, но выигрывал бои. И меня это удивляло не меньше, чем зрителей. Я хоть и принадлежал Азазелю, но был ему не очень интересен. Эффект новизны иссяк, и единственным развлечением, как я мог предположить, теперь стало дождаться, когда меня забьют до смерти. Каждый бой, в котором я не умирал, выводил из себя тех, кому Азазель поручил за мной присматривать.

На арену меня всегда выводили в цепях – на запястьях, лодыжках и шее. Это была шутка. Я мог только что убить какого-нибудь плюющего ядом сфинкса, но при этом оставался диким человеко-зверем, которого нужно держать на поводке. Такой вот Адский юмор. Всякий раз, когда на меня надевали цепи, зрители просто падали от хохота.

Однажды ночью Баксукс, самый высокий из трех моих надсмотрщиков, немного порезвился с моими цепями. Он натянул их у меня за спиной, будто поводья, и начал бить меня ими, как четырехдолларового мула. Я заметил на грязном полу арены полуразломанный наац. Я даже не помню как, но, видимо, я его поднял, поскольку живот Баксукса внезапно раскрылся, как тоннель Холланда[68], и его ангельские кишки выпали к моим ногам. Толпа просто обезумела. Для меня это был, наверное, самый приятный момент за все время нахождения в Аду. Рев толпы на некоторое время отвлек двух других моих надсмотрщиков. Этих секунд хватило на то, чтобы размахнуться сломанным наацем так сильно, что он вытянулся почти на всю длину и отсек голову надзирателю номер два. Следующим взмахом я отрубил руку надзирателю номер три.

Плохо было только то, что у третьего надсмотрщика осталось три руки, и теперь он оказался страшно рассержен. Он набросился на меня, как мексиканский рестлер, прыгнув всем своим весом в пятьсот-шестьсот фунтов[69], отломив наац до небоевой восемнадцатидюймовой[70] части. Затем начал колотить меня тремя огромными кулачищами, похожими на гранитные, подсвеченные изнутри тыквы. Всякий раз, когда он обрушивал на меня ту или иную молотилку Джона Уэйна, он смещался чуть назад и вверх, открывая немного пространства так, что мне удавалось бить концом нааца о землю.

Наац имеет подпружиненный механизм, который расширяет его за долю секунды. Я имею в виду, рабочий наац. Но этот был сильно поврежден, поэтому потребовалась дюжина хороших ударов об арену, прежде чем он сработал. Когда это произошло, удовольствие видеть выражение лица номера третьего почти компенсировало все перенесенные побои.

К счастью, он не упал сразу. Придави он меня – и я бы не смог стряхнуть его тело ни динамитом, ни гидравлическим домкратом. Он стоял, пошатываясь, и смотрел на древко нааца, вошедшего ему в грудь и вылезшего из спины.

Я резко повернул рукоять нааца по часовой стрелке, выпустив толстые, изогнутые назад шипы, тут же крепко вцепившиеся в плоть моего противника. Затем потянул его назад, навалившись всем своим весом; используя бритвенно-острые лезвия нааца как дрель, чтобы раскрыть рану пошире. Последний тяжелый рывок вновь заставил сработать механизм, который втянул наац внутрь себя. Сила инерции повалила меня на спину, но это было нормально, поскольку закрывшийся наац вытянул за собой черное сердце и часть позвоночника номера третьего.

Надо ли описывать, как отреагировала толпа на то, что одного из них выпотрошили? Бурные продолжительные аплодисменты чуть не расплавили мои барабанные перепонки. Я был как Хендрикс на Вудстоке.

Но разовое убийство надсмотрщиков еще ничего не значило. Оно ничего не сказало бы о моем характере и не навело Азазеля на мысль, что я способен на массовые убийства.

Но вот что произошло потом.

Я затащил мертвое тело надсмотрщика номер один на тело надсмотрщика номер два и, поднявшись по этой куче, взял один из факелов со стены арены. Адское пламя совсем не похоже на земное. Оно больше напоминает «греческий огонь» или горящий магний. Оно горит долго и жарко, и его практически невозможно потушить.

Надсмотрщик номер три все еще пытался отползти в сторону, и я сунул факел в дыру на его груди, откуда только что выдрал сердце. Теперь уже светились не только его руки. Все тело зажглось изнутри, потом ярко вспыхнуло и лопнуло, как дирижабль «Гинденбург».

С помощью нааца я разрезал цепи и рванул к выходу. Не то чтобы у меня был шанс реально вырваться. Двадцать вооруженных охранников ворвались в помещение. Моего рок-н-ролльного безумия хватило еще на то, чтобы убить трех или четырех из них, прежде чем наац развалился у меня в руках. После этого началось сплошное «кантри». Демоны-охранники пустились вокруг меня в кадриль. Меня не убили только благодаря прямому вмешательству Азазеля, приказавшего отряду отступить.

Затем меня бросили в один из карцеров арены, приставив к двери пару охранников. В тот момент я думал, что это перебор. Я был уже на три четверти мертв. У меня не было ни малейшего шанса сбежать. Позже я понял, что охранников приставили для того, чтобы не дать другим демонам войти и добить меня. В той камере я впервые осознал, что меня трудно убить обычными методами.

Я попал туда весь в крови и порезах, половина моих костей были сломаны и торчали наружу, пропоров кожу. Через три дня я сумел встать. Еще через день смог ходить. Моим охранникам это совсем не нравилось. Когда им казалось, что я сплю, они украдкой подглядывали за мной через раздвижную заслонку двери камеры. Для них это было ново. Я должен был оказаться мертвее мертвого. Но что-то пошло не так, и они стали видеть во мне монстра. Никто не беспокоил меня до тех пор, пока несколько дней спустя Азазель не прислал дружелюбного маленького гомункула со сладкими Адскими фруктами, Царской водкой и просьбой зайти к генералу сегодня на ужин. Понятное дело, я согласился.

Это хорошая сторона вспыльчивости. Недостатком является то, что она заставляет вас делать глупости, не размышляя и не глядя по сторонам.

Я брожу в толпе веселящихся и пытаюсь напасть на след Джейн-Энн, пока не натыкаюсь на кого-то сидящего и не проливаю на его костюм за десять тысяч долларов его же напиток. Парень немедленно встает, явно намереваясь обозвать меня мудаком.

– Му… – начинает он и тут же затыкается.

Это «Брэд Питт». Не актер, а тот замечательный наркоман, на которого я нарвался на кладбище в день своего возвращения.

– Ты где пропадал, чувак? – радостно ору я. – Я успел по тебе соскучиться.

– Охрана! – панически вопит он.

– Я собирался вернуть тебе это.

Я достаю из кармана шокер и бью ему током под ребра, как в старые добрые времена. Он падает, как мешок с гайками, и я кидаю электрошокер на него сверху. Электрическая пукалка не поможет против того, что начнется здесь через несколько секунд.

Так как я не совсем дурак, то тут же рвусь к кабинету, но не успеваю, поскольку из-за угла выскакивает охрана. Пять или шесть рыл. Стриженные под машинку головы, широкие, как канализационные люки, шеи. В своих костюмах они выглядят так же глупо, как я. Но у них больше оружия. Они окружают меня и стоят, не двигаясь. Появляется женщина. Она огибает охрану и подходит ко мне, не зная, кто я. Но затем узнает.

– Ты же умер, – говорит она.

– Не настолько, как скоро умрешь ты.

Джейн-Энн отступает назад и командует:

– Китти! Беннетт!

Из-за спин охранников выходят тощая блондинистая старлетка в дизайнерских шмотках с открытыми плечами и какой-то хлыщ, похожий на Зигги Стардаста[71] в фиолетовом бархатном костюме.

От них за версту несет магией. Она исходит от них, как тепловая рябь от раскаленного асфальта.

Итак, что мы имеем: пять или шесть громил с пистолетами, парочка вуду-хипстеров-убийц, старая подруга, мечтающая меня убить, толпа алкашей и голых девок и я в одолженном костюме. Я бы нырнул в тень, но с таким сумасшедшим освещением здесь невозможно найти ничего достаточно темного и глубокого.

Даже у моей дурости есть пределы. Я резко поворачиваюсь и бегу.

За моей спиной рвутся громы и молнии. Раскаленные золотые искры падают на меня дождем, словно тысячи горящих спичек, прожигая костюм и кожу. Я пригибаюсь и отскакиваю от стен, чтобы им было труднее в меня попасть. Но это тревожит сидящие внутри меня пули. Они царапают легкие и тычутся в ребра. Я уже чувствую кровь в горле. Так я не смогу убежать от этих идиотов.

Я падаю на четвереньки и тяжело дышу сквозь кровавую пену в горле. Блондинка и хлыщ останавливаются и обмениваются взглядами, как пара вышколенных охотничьих псов, которые только что затравили лису и вот-вот получат за это награду.

Что ж, награда для них у меня найдется.

Я выкрикиваю гортанные адские слоги, выкашливая кровь после каждого слова. Каждую каплю своей силы я выталкиваю через руки и ноги. Затем плюю кровью на расстеленный на полу дорогой ковер. После этого все исчезает. Включая пол. Но я уже готов к этому, а домашние колдуны Джейн-Энн и ее вооруженные регбисты – еще нет. Они проваливаются туда, где раньше был пол игрового зала, скатываются с холма и исчезают за деревьями. На долю секунды наши взгляды с Джейн-Энн встречаются, и я успеваю ей подмигнуть. Затем кто-то хватает меня за шиворот и втягивает внутрь кабинета, который я, по идее, не должен был покидать. Здесь полно теней. Я беру Видока за плечо, и мы проходим сквозь фотографию, на которой Джейн-Энн нежно держит за руку Папу Римского.

Молись за нас грешных и теперь, и в час нашей смерти.

МЫ ВЫХОДИМ из тени в пещеру Мунинна. Видок поворачивается и бьет меня в живот. Я падаю на одно колено.

– Ты, е…нутое дитя! Из-за тебя нас обоих могли убить!

Уже не в первый раз Видок злится на меня, но впервые это проявилось физически. Молодец я, ничего не скажешь. Вот-вот потеряю одного из немногих оставшихся на этой планете друзей.

Когда я остаюсь лежать на полу, он говорит:

– Хорош шутить. Я не бил тебя так сильно. – Затем он замечает кровь. – Что с тобой?

– Ты сделал мне больно, Пепе ле Пью[72].

– Какой же ты ребенок! – говорит он и помогает мне подняться на ноги.

Пули скребут внутри меня, как гравий в консервной банке.

Мунинн сияет, как малыш в рождественское утро, когда Видок вручает ему маленькую золотую коробочку с чем-то вроде изящных стрекозьих крыльев на крышке.

– Красота. Само совершенство, – повторяет Мунинн снова и снова.

Он идет с коробочкой к чему-то похожему на твердую скалу. Но после нескольких быстрых прикосновений и поворотов определенных камней, поверхность скалы отклоняется в сторону и открывает огромный свод в борту пещеры. Мунинн заносит коробочку внутрь, возвращается и запечатывает хранилище, вновь делая его невидимым.

– Вы проделали роскошную работу, джентльмены, – говорит он, одаривая меня снисходительной улыбкой. – Но только один из вас остался роскошным. Другой испортил костюм. Впрочем, не волнуйтесь. У меня их миллион. В буквальном смысле.

– Ты не сказал нам, что Авилу охраняют маги, – говорю я.

– Неужели? Это что-то новенькое. Но вы приняли вызов и великолепно справились с заданием. Буду с нетерпением ждать новых совместных дел.

– Что еще ты не рассказал про Авилу? Ты же знаешь, что они прячут за белым пятном на чертежах, я прав?

Мунинн становится серьезным:

– Вам лучше об этом не знать. Даже мне хотелось бы об этом забыть, а я видал целые цивилизации, погребенные в соли или во льду.

– Что там такое?

Мунинн качает головой.

– Бордель. Особо секретный. Элитное заведение, полное существ, редко встречающихся на Земле. Но истинная причина, по которой туда ходят те, кто не боится рискнуть душой и телом, – это удовольствие от насилия над пленным ангелом. Там держат тех, кто был ранен во время восстания Люцифера и упал на Землю, и нескольких новых, которых удалось поймать с тех пор. Хотя я не представляю, как можно захватить ангела. – Мунинн смотрит на меня. – Ну что? Теперь довольны? Будете спать крепче сегодня ночью? Молодой человек, в мире встречаются вещи настолько нечестивые, что единственная от них ценность – это вовсе о них не знать.

Я оттираю кровь с губ рукавом смокинга, а Мунинн тем временем приносит бутылку, покрытую настолько толстым слоем пыли, что она вполне могла застать Ноев ковчег. Затем он разливает напиток в три хрустальных бокала и поднимает один из них. Мы следуем его примеру.

– За Бога наверху, – произносит он и выплескивает напиток через правое плечо. Мы с Видоком делаем то же самое.

Мунинн наливает еще по одной.

– За Дьявола внизу, – и выплескивает напиток через левое плечо. Как и мы.

Затем Мунинн наполняет бокалы в третий раз, наливая в них в два раза больше напитка, чем в первые два раза.

– За нас. За тех, кто действительно работал сегодня, в то время как те двое играли в карты на души несчастных дураков.

Он поднимает бокал и осушает его одним глотком. Напиток жжет, как ароматизированная аккумуляторная кислота, но я, по крайней мере, больше не чувствую крови.

Мунинн опускает бокал на стол, берет с другого его конца синюю бутылку и ставит перед Видоком.

– «Спиритус Деи», мой друг.

Видок широко улыбается.

– Благодарю. Здесь даже больше, чем я рассчитывал.

– Если есть еще, можно, я возьму немного? – спрашиваю я. – Хочу обработать им пули. Возможно, придется стрелять в тех, кого убить непросто.

Мунинн идет к полке и возвращается с уменьшенной копией бутылочки, которую он дал Видоку.

– В счет причитающейся суммы.

– Спасибо.

– Кажется, я еще должен немного наличными.

– Было бы здорово. Под этими часами и костями найдется банкомат?

Мунинн идет в угол пещеры, заваленный двадцатифутовой кучей из коробок с банкнотами и сундуков с золотыми и серебряными монетами. Маленький человек роется в этой куче, как старый чудак, выбирающий самый спелый персик в продуктовом магазине.

– Во!

Он достает коробку, маркированную надписью «Государственное казначейство США». Затем вынимает оттуда и протягивает мне аккуратно перетянутую пачку новеньких купюр. Я отгибаю пачку, наслаждаясь весом денег в руках. Здесь только сотенные. После продавщицы из «Пончиковидной Вселенной» это самое красивое зрелище, какое я видел с тех пор, как вернулся на Землю.

Над плечом Мунинна висит стеклянный декантер[73] с трепещущим внутри крошечным синим пламенем – не больше спичечной головки.

– Это то, о чем я подумал? – спрашиваю я.

– А о чем вы подумали?

– Он похож на Митру. На первый огонь.

– Вы абсолютно правы. Это первый огонь во Вселенной. И он же последний. Многие как в этом мире, так и в других верят, что в конце времен Митра вырвется на свободу и начнет расти, пока не сожжет все Мироздание. Пепел, оставшийся от нашего бытия, удобрит почву для следующей Вселенной.

– И сколько он может стоить?

– Он не продается. Но если бы продавался, то стоил бы столько, сколько вам не накопить ни за эту жизнь, ни за тысячу следующих. Вы слишком амбициозны. Не торопите события, мой друг. Если мы станем сотрудничать регулярно – а я думаю, это возможно, – то ваши гонорары значительно возрастут и станут куда более интересными.

Я раскладываю купюры, который выдал мне Мунинн, по внутренним карманам смокинга.

– Чей заказ мы сегодня выполняли? – спрашиваю я.

– Это конфиденциальная информация.

– Хотя бы намек…

– Ответы просты, но намеки стоят денег. Приберегите пока заработанные, они вам пригодятся. Хотя бы для того, чтобы приобрести новый костюм, – отвечает он, трогая дырку на моем рукаве, прожженную золотыми искрами.

Приходится прощаться и идти наверх – в магазин Мунинна.

– Вас не затруднит подобрать монеты, которые вы уронили?

Я машу рукой и, поднимаясь вверх по лестнице, собираю все до одной. В магазине я ссыпаю монеты обратно в вазу, из которой их украл.

Уже в лифте Видок спрашивает меня:

– А на кой тебе знать, кто именно клиент Мунинна?

– Попасть точно в логово Джейн-Энн – это немыслимое совпадение. С тех пор как я вернулся, я уже второй раз случайно натыкаюсь на члена Круга. Я хочу знать, не подставляет ли меня кто-нибудь.

– Мунинн никогда тебе не скажет. Для него это вопрос чести. С этим надо быть поосторожней.

Лифт останавливается на втором этаже, и Видок открывает бронзовую дверь.

– Знаешь, я уверен, что скоро станет хуже, – говорю я. – Сегодняшняя стычка с толпой болванов покажется сущим пустяком…

– Есть такая поговорка, – перебивает он. – «Inter urinas et faeces nascimur». Что значит «Мы рождаемся между мочой и дерьмом». Когда-то во Франции меня хотели убить очень многие. Из тех, кого я когда-то отправил в тюрьму. Местная полиция никогда не верила, что я перестал быть жуликом и вором, каким был в молодости. Даже «Сюрте»[74] – специальная полиция, которую я создал в Париже, основанная на истинно научных принципах, – даже они в конце концов были развращены теми, кто у власти, и обратились против меня. Большая часть того, что я построил, была отнята у меня лжецами и ублюдками. Так что, если ты намекаешь на то, что я должен уйти и не связываться с тем, что грядет, – поцелуй меня в задницу. То, что творят Мейсон и его друзья, – слишком человеческое. У него есть сила, возможно, самая большая сила, которая была когда-либо у мага за всю историю, но он всего лишь человек. А людей я не боюсь.

– Пойдем, что ли, напьемся?

– И будем ссать на врагов свысока? Пошли.

Я СИЖУ в баре «Бамбукового дома кукол» и балуюсь с крошечной клавиатуркой моего нового телефона. Нынешние телефоны похожи на игрушки. Они помещаются в карман, мигают светом и жужжат, как вибраторы. Плюс с их помощью можно получить… в смысле подключиться к интернету и найти там всё, что нужно: музыку, карты, порно. Всё. Для полного счастья не хватает только сигаретного раздатчика.

– Уже погуглил себя? – спрашивает Карлос.

– Как это?

– Поиск самого себя в Гугле. Узна́ешь, насколько ты знаменит. Много ли где упомянут. Это называется «эгосерфинг». В общем, введи свое имя и посмотри.

Первое, что выскакивает – старая статья в «L.A. Times» об убийстве Элис. Это всего лишь крохотная заметка без деталей, ибо кому какое дело до очередной мертвой панковавшей девчонки? Это немного задевает, но я благодарен авторам за то, что они не стали расписывать детали. Я еще не готов узнавать подробности.

Карлос прав. Я тоже есть в Гугле. Очевидно, полиция ищет меня как «возможного подозреваемого» в убийстве Элис. Вот тебе и эгосерфинг.

Я ввожу имя Мейсона Фейма и вижу другую статью из «L.A. Times» – о пожаре в его доме. О первом пожаре, а не о том, который устроили мы с Видоком. Здесь же краткий некролог. Похоже, они нашли тело в особняке, которое выгорело настолько сильно, что уже нельзя было свериться со стоматологическими записями или взять приличный образец ДНК. Предполагаю, что тело принадлежало нашему хиппи – бедному глупому Ти Джею. Мейсон не из тех, кто позволит добротному трупу пропасть, вместо того чтобы как-нибудь его использовать – например, для инсценирования собственной смерти.

Еще один запрос, и я обнаруживаю, что имя Джейн-Энн упомянуто в миллионе мест. В основном это светские вечеринки и благотворительные мероприятия, кинопремьеры и сборы средств на политические цели. Она везде, где есть возможность приблизиться к хозяевам жизни.

Я ввожу имя Черри Мун и получаю ссылку на веб-сайт. Кликаю по ней, и вот она, собственной персоной – в идеальном костюмчике под Сейлор Мун, с розовым плюшевым рюкзачком в виде мишки в одной руке и с покрытым стразами телефоном в другой. Она выглядит еще моложе, чем в тот день, когда я попал в Нижний Мир. Тогда ей можно было дать двенадцать-тринадцать лет. Теперь на вид ей лет одиннадцать, не больше. Надеюсь, это благодаря макияжу, хотя у меня такое чувство, что дело тут совсем в другом.

Я нажимаю кнопку «Enter» и перехожу на ее сайт. Внутри всё в таком же духе: дневник маленькой хорошенькой девочки, полный щебетания о клевых друзьях и милых занятиях с ними. Плюс куча страниц ее фотографий в сотне различных нарядов Готической Лолиты – от платьиц Ширли Темпл[75] до пиратской капитанши или вампиренка в кимоно с накладными клыками. Это довольно правдоподобный сайт маленькой девочки, вот только Черри примерно моего возраста. Если бы я не знал, что все это притворство, то подумал бы, что она умственно отсталая.

Имеется также страница со ссылками, ведущими на другие сайты ее препубертатного ведьминого кружка. Самая заметная ссылка отправляет на сайт под названием «Леденцовые Куколки». Так называлась жуткая девчачья банда, с которой она тусовалась, когда мы все были членами Круга. Теперь «Леденцовые Куколки» – это дорогой магазин на Родео-драйв, торгующий японскими анимешками, игрушками в виде киномонстров, играми и эксклюзивными нарядами Готической Лолиты. Теперь я знаю, что дал ей Мейсон в качестве награды. Я еще раз смотрю адрес, прохожу в туалет за баром, шагаю в тень и оказываюсь на Родео-драйв.

На Родео солнечно. На Родео всегда солнечно. Когда по улице, подобно шарам на параде «Прада», плывут подсевшие на викодин[76] юные жены миллионеров с платиновыми картами «Американ Экспресс» и ищут латте за двадцать долларов или джинсы за пару тысяч, погоде, черт возьми, положено оставаться солнечной.

Заведение Черри в конце квартала. У меня есть нож, пистолет и куртка для мотокросса с кевларовыми вставками. Идеальный набор для похода в магазин за ланч-боксом «Хелло Китти».

Магазин «Леденцовые Куколки» похож на охотничий домик маленькой девочки с большими странностями. Головы героев и монстров всех японских аниме развешаны на стенах как охотничьи трофеи. На полках в наборах лежат их пластиковые кишочки, с набивных вешалок свисают их шкурки со звериными принтами и рюши малютки Бо Пип[77].

Я оборачиваюсь и вижу перед собой целый взвод пялящихся на меня двенадцатилетних милашек, всем своим видом показывающих, что мне здесь совсем не рады. Это какая-то Деревня Проклятых[78] в белых гольфиках.

– Я ищу Черри Мун, – говорю я.

Одна из Лолит подходит ближе. Ростиком она мне примерно по пуп.

– Ты ещё что за х…й?

Примерно так я и предполагал. Но то, что услышал, превзошло самые смелые ожидания. Звуки, которая издает эта Лолита в розовом бальном платьице с желтенькими ленточками, отнюдь не напоминают мультяшный писк. Это голос тридцатилетней пропитой бабы, за плечами которой слишком много бессонных ночей и слишком много выкуренных «Лаки Страйк» без фильтра. Это еще одна вещь, которую Мейсон дал Черри – власть оставаться вечно двенадцатилетней самой и дарить ту же способность своей жутковатой свите. Фонтан молодости, окончательно ушедший вразнос.

– Я ее старый друг. Мы оба знали Мейсона.

– Ты конченый дебил или просто ё…нутый? Никто не смеет говорить здесь про Мейсона, х…есос!

Четвероклассницы матом меня еще не обкладывали. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться, но, должно быть, она всё видит по моим глазам, поскольку в следующую секунду выхватывает нож танто[79] с отороченной белым мехом рукоятью и прижимает к моему подбородку – так сильно, что слегка прорезает кожу.

– Почему бы тебе не свалить отсюда, дедуля? Черри не захочет с тобой говорить, ты только портишь нам репутацию. И, кстати, в этой курточке ты похож на пид…раса.

Несмотря на изящное обращение с танто, я понимаю, что в поножовщине она ничего не смыслит. Иначе приложила бы лезвие под ухо – туда, где проходят основные кровеносные сосуды.

Я взмахиваю рукой быстрее, чем она успевает заметить. Внезапно выясняется, что нож уже в моей руке, а ее запястье почему-то побаливает. Прежде всего она страшно удивляется. Затем впадает в ярость. Она отступает к своей стае, и все они дружно принимают мультяшные боевые позы. Некоторые из них вытаскивают ножи. Они могут выглядеть как маленькие девочки, но от них воняет магией – их собственной или полученной от Черри. Тут трудно сказать. В любом случае мне совсем не хочется драться с дюжиной заводных кукол. Здесь наверняка есть камеры наблюдения и сигнализация. Как потом объяснять копам, зачем я избил стайку розовощеких ангелочков?

Я поднимаю руки, чтобы они видели мое миролюбие, и иду к двери. Возле выхода на стойке лежит шариковая ручка. Я записываю номер мобильного на какой-то квитанции.

– Пусть позвонит по этому телефону. Скажите ей, что в город вернулся ее мертвый друг, и лучше бы ей позвонить как можно скорее, иначе он придет снова и как следует ее отшлепает. – Я показываю танто девочке в бальном платье. – Это получишь обратно, только если она мне позвонит.

Я выхожу из магазина и выкидываю нож в канализацию за углом.

Сквозь шум улицы я слышу что-то другое. Кто-то зовет меня по имени. Я оборачиваюсь, подумав сначала, что меня позвала одна из нимфеток из магазина, но нет. Это мужской голос, доносящийся с противоположной стороны улицы. Приходится прикрыть глаза от проклятого солнца, чтобы его увидеть.

Это сам Паркер, не более чем в пятидесяти футах[80] от меня.

Паркер не то чтобы большой. Он размером с аттракцион в Диснейленде. Проложи дорожку по его плечам и спине, и по ней можно будет катать отчаянных детей. Я бегу прямо к нему поперек дорожного движения. Машины несутся по Родео, к зеленым огням светофоров с обеих сторон квартала. Я перепрыгиваю через капот ближайшей машины, падаю и натыкаюсь на еще одну. Затем запрыгиваю на багажник другой, но поскальзываюсь и оказываюсь на капоте следующей.

В голове становится тихо и спокойно. Вдалеке, практически на другом конце Солнечной системы, визжат шины. Скрежещет металл. Бьется стекло. Кричат люди. Но я раз за разом встаю на ноги и продолжаю идти вперед. Во мне толчками бьется кровь, от живота к рукам и ногам расходится жар. Но впервые с тех пор, как я выполз из костра на эту землю, я чувствую себя самим собой. Впереди Паркер, и я точно знаю, что должен делать.

Слева взрывается витрина магазина, и меня сносит взрывной волной. Я бьюсь о переднюю пассажирскую дверь припаркованного у тротуара «Кадиллака», оставляя на ней могучую вмятину. Люди кричат. Магазин горит. Я поднимаю глаза и вижу, как Паркер перебрасывает из руки в руку нечто похожее на пылающий баскетбольный мяч. Он швыряет его в мою сторону. Я откатываюсь от «Кадиллака», но Паркер промахивается, и «мяч» влетает в автобус, застрявший в пробке. Еще больше битого стекла. Еще больше криков.

Я снова поднимаюсь и иду к нему. Он отступает от меня по улице. Но что-то здесь не так. Как бы быстро я ни двигался, Паркер всегда опережает меня. А когда он разворачивается на пятках и переходит на бег, я очень быстро от него отстаю.

Я добираюсь до следующего квартала, но его уже нет. Я кручусь на месте, как пьяная балерина, в надежде заметить его хоть мельком.

Что-то горячее взрывается у моей груди. Ощущение при этом такое, будто на моих ребрах пытается припарковаться бульдозер.

Паркер швыряет в меня еще один из своих плазменных шаров, но, исполненный гордыней, промахивается на пару дюймов и вдребезги разносит почтовый ящик. В воздух взлетают журналы о знаменитостях и реклама липосакции. Передняя часть куртки обгорела до кевлара. Тихий голос в глубине подсознания начинает нашептывать, что я должен позволить одному из огненных шаров попасть в меня, и тогда другие будут уже не страшны. Но, поскольку я не уверен, что выдержу хотя бы один шар, я приказываю внутреннему голосу заткнуться и перехожу к плану Б.

Я вскакиваю с корточек и врезаюсь плечом в парковочный счетчик. Асфальт трещит. Еще пара ударов, и счетчик расшатывается достаточно, чтобы его можно было выдрать из земли. Затем ползу вдоль вереницы машин, стараясь держаться ниже уровня окон. Паркер снова неизвестно где. Я пытаюсь достать его тем странным новым органом чувств, которое позволяет выведывать людские секреты, но Паркера почувствовать не получается. Должно быть, он слишком силен для таких экспериментов, как чтение мыслей в детском саду. Кроме того, меня здорово отвлекает вонь от горящих магазинов, грохот аварий и женские крики.

И вдруг я замечаю его по отблеску света под припаркованными автомобилями – он стоит за «Хаммером» через две машины впереди, жонглируя очередным плазменным шаром. Я устремляюсь вперед в надежде, что на таком расстоянии окажусь быстрее.

Когда он обходит машину, вылепляя в руках «снежок» из горящей плазмы, я вдруг оказываюсь прямо перед ним. В этот момент я резко поднимаю парковочный счетчик и бью им Паркера в грудь тем концом, на котором до сих пор висит изрядный кусок асфальта. Паркер отлетает, врезается в автобусную остановку и сползает вниз, оставляя большое кровавое пятно на треснувшем стекле толщиной в полдюйма. Удивительно, но ему удается подняться на ноги. Это что-то новенькое. Прежний Паркер был крепок, но после такого удара он вряд ли бы выжил, не говоря уже о том, чтобы после него встать. Потом Паркер удивляет меня еще больше: он начинает убегать. Не так быстро, как раньше, но достаточно проворно – мне с трудом удается от него не отставать.

На углу он сворачивает налево, на бульвар Уилшир, и несется по улице с нечеловеческой скоростью. Я быстро бегаю на коротких дистанциях. Рефлексы у меня достаточно резкие, чтобы выхватить нож из руки анимешной малышки или выдернуть глаза из головы демона. Но я не марафонец. Паркер превращается в удаляющуюся точку, и я его почти теряю.

Отчаянно пытаясь не выпустить его из поля зрения, я делаю единственное, что приходит мне в голову: выхватываю нож и со всей силы втыкаю его в асфальт улицы. Вдоль тротуара в обоих направлениях пробегает трещина шириной в дюйм, и целый квартал Уилшира содрогается. Это далеко не десять баллов по шкале Рихтера, но Паркер тем не менее спотыкается. Он оглядывается и, кажется, впервые начинает немного нервничать, потом перебегает улицу и устремляется к высокому офисному зданию из стекла и хрома. Я бросаюсь за ним, но потом резко встаю посреди улицы.

Паркер достигает здания, но не забегает внутрь. Он не останавливается и даже не замедляет шага, но вместо этого прыгает на здание и продолжает бежать вверх по стене. Он не карабкается, как Человек-паук, а бежит стоя, как Человек-молния.

Мой мозг, возможно, треснул в начале боя, но теперь он просто взрывается. Я прожил в Аду много лет, но никогда не видел ничего подобного. Я стою посередине улицы прямо в потоке машин. Вокруг сигналят автомобильные гудки. Автолюбители показывают мне средние пальцы. Водители автобусов орут на меня и требуют убраться с дороги, но я только вытягиваю шею и наблюдаю, как Паркер, словно муха, легко бежит вверх по стене, удаляясь от меня все дальше.

Мой мозг трещит, как лед, брошенный в кипящую воду.

Я бросаюсь вперед и оказываюсь прямо под ним.

В жопу магию!

Я выхватываю из-под куртки кольт «Миротворец» и всаживаю все шесть пуль в спину Паркеру. С каждым попаданием он бежит все медленнее. Когда последняя из тяжелых пуль сорок пятого калибра вонзается ему в позвоночник, я вижу раздробленные кости сквозь дыру в спине. Он останавливается и пару секунд шатается, как пьяный на краю здания. Затем его тело обмякает, и он начинает падать.

Я отхожу от здания, чтобы избежать кровавых брызг, и вынимаю нож, намереваясь немедленно вонзить лезвие ему в сердце после того, как он шмякнется об асфальт.

Но пока Паркер падает, его тело начинает расплываться, как дым. Он становится прозрачным. За два этажа до асфальта последние его останки развеиваются, как утренний туман. Я держу нож наготове, ожидая любой пакости. Но ничего не происходит.

Затем я обхожу здание и смотрю вверх, предполагая, что Паркер каким-то чудом перебрался на другую сторону. Но его там нет. Его нигде нет. Я слышу рядом чей-то смешок.

На другой стороне улицы в ярких лучах солнца стоит сам Мейсон, прислонившись к фонарному столбу, и курит сигарету. Легкий ветерок колышет его волосы. Он совсем не похож на темного босса Лос-Анджелеса. Он похож на Мейсона – на самодовольного привлекательного богатого мальчика, в котором нет ничего сверхчеловеческого. Из-за фонарного столба выскальзывает тень и встает рядом с ним. Это Паркер. Его одежда безупречна. Рубашка идеально выглажена и чиста. Кости встали обратно в тело. Оба смеются надо мной. Мейсон наставляет на меня указательный палец, изображая пистолет, и двигает большим, нажимая на воображаемый курок.

Я делаю шаг вперед, как вдруг вдоль улицы бесшумно проносятся две вороны. Птицы пролетают мимо, и Мейсон с Паркером исчезают.

Я ВОЗВРАЩАЮСЬ в «Max Overdrive» чтобы снять горелую одежду и переодеться в чистое. Я кукла акробата, подожженная ребенком и засунутая в папино барбекю. Хорошо еще, что я купил куртку для мотокросса на деньги «Брэда Питта». В противном случае ситуация бы усложнилась. Но, по крайней мере, ботинки целы. И осталось еще шелковое пальто. Спасибо, «Брэд». Надеюсь, тупые охранники Авилы не отобрали у тебя электрошокер.

Когда я вхожу в «Max Overdrive» через дверь, пусть даже через заднюю, я всегда чувствую себя прекрасно. Но это скучно и обыденно. Кроме того, в обгоревшем виде я решаю не заморачиваться. Я ныряю в тень и захожу через Комнату. В течение тех секунд, что я нахожусь там, из-за каждой двери – особенно тринадцатой – доносятся шумы. Словно в эфире пульсирует что-то сейсмическое, вызывая несварение желудка у целой Вселенной. Наверное, это хорошо.

Я скидываю испорченную одежду, швыряю ее в дальний угол и достаю толстовку и черные джинсы, купленные на деньги Мунинна. Затем в два шага я прохожу через темное пятно на стене прямо к двери квартиры Видока.

Я стучусь и захожу внутрь. Аллегра держит в руках старинную книгу, которая весит, похоже, больше, чем она сама. Видок читает через ее плечо, сжимая в руках пару скляночек с зельями. Они одновременно поднимают на меня глаза. Аллегра ничего не говорит. Видок отворачивается к рабочему столу. Даже без волшебного сверхчутья становится понятно, что здесь что-то неладно. Он достает из кармана связку ключей и протягивает Аллегре.

– Ты не могла бы взять машину и съездить за едой?

Я прохожу в комнату.

– У тебя есть машина?

– У меня есть и машина, и много других вещей, о существовании которых ты даже не подозреваешь. А ты не хочешь знать никого и ничего. Ты не слушаешь. Тебе на всех плевать.

Аллегра идет к двери.

Когда она проходит мимо, я спрашиваю:

– Эй, язык проглотила?

Она оборачивается ко мне.

– Не знала, что ты такой мудак.

И уходит. Я оборачиваюсь к Видоку, но он на меня не смотрит.

Наконец, он тихо говорит:

– Это всё твои ковбойские закидоны. Нет оправдания тому, что ты сегодня натворил. Это было слишком публично и слишком безрассудно. Тебя могли убить. Ты мог убить других.

Я присаживаюсь на подлокотник мягкого кресла.

– Действительно. Кто еще виноват, кроме меня? Паркер был сама осторожность и ни в коем случае не вредил гражданским.

– Тебе не стоило гоняться ни за ним, ни за Мейсоном, ни за кем-либо еще.

– Но если не я, то кто? Ты был когда-то сыщиком. Почему ты до сих пор не выследил Мейсона?

Видок качает головой, отворачивается и начинает листать страницы книги, которую держала Аллегра.

– Я пытался, но кое-что увидел. И кое-что услышал. Не спрашивай, что именно.

– У вас всех было одиннадцать лет, чтобы разобраться с Мейсоном, и, насколько я вижу, вы ни черта не сделали! Ты думал, он накопил эту магическую мощь, чтобы уйти на пенсию? Ты же должен быть на моей стороне, должен хотеть его подавить!

– Ко мне приходили. Делегация от Саб Роза. – Наконец Видок смотрит на меня. – Они пришли сюда, потому что знают, что мы с тобой друзья.

– Мы еще друзья? В последнее время что-то так не кажется.

– Они объявляют тебе бойкот из-за этого разгрома. Там было слишком много людей. Много камер наблюдения в магазинах и на улицах. Снимающие туристы. Им будет стоить большого труда, чтобы скрыть случившееся.

– У них уже есть легенда?

– Съемки рекламного ролика для фильма. Сбой оборудования. В киноиндустрии трудится много Саб Роза. Они оплатят все штрафы и ответят на судебные иски. Но это будет в первый и последний раз. – Видок делает такое лицо, будто унюхал запах протухшего две недели назад мусора. – В этом деле никто не будет на твоей стороне.

– Они собираются вышвырнуть меня из волшебного профсоюза? Лишить заслуженной пенсии?

– Это не шутки. – Видок захлопывает книгу. – Они могущественные люди. Здесь была сама Медея Бава. Она оставила это для тебя.

Он подает мне маленький белый льняной сверток, перевязанный конским волосом. Внутри вороньи перья и окровавленный волчий зуб.

– Инквизитор? Это же бабушкины сказки. Инквизиторов не существует.

– Эта леди была вполне реальна, – говорит вернувшаяся Аллегра. – И лицо ее изуродовано сильнее, чем твое.

– Эти люди смогут тебя уничтожить, – добавляет Видок.

– Пусть попробуют. – Я встаю и иду к двери. – Передай этим Саб Роза и их контролершам, что, если они хотят, чтобы я убрался из Лос-Анджелеса, то у них есть только три пути: помочь мне, держаться от моих дел подальше или попытаться меня убить.

В коридоре стоит какой-то парень с двумя переполненными пакетами с продуктами. Он замирает как вкопанный, не успев донести ключ до замка своей квартиры. Поскольку квартира Видока невидима для гражданских, мое появление для него, должно быть, выглядело как из воздуха.

– Ой, здравствуйте, – говорит парень.

– До свиданья, – отвечаю я и исчезаю в тени прямо перед ним.

КАРЛОС СТАВИТ передо мной тарелку с рисом, бобами и энчиладой[81] в густом соусе моле[82]. Я тут же набрасываюсь на еду. После драки я ужасно голоден, а еда Карлоса настолько вкусна, что я готов на ней жениться.

– Опять занимался своим ниндзюцу? – спрашивает Карлос.

– С чего ты взял?

– Половина твоего лица и руки красные, как от ожогов.

Я смотрю на руки. Они пунцовые и ободранные, будто я весь день жонглировал шлакоблоками.

– Ерунда. К утру все будет в порядке.

– У меня есть запас алоэ, если надо.

Я качаю головой.

– Спасибо, обойдусь. Один-два новых шрама не испортят мое смазливое личико.

– Это точно.

– Карлос, ты всегда такой вежливый? Я сюда не за этим пришел. Я и сам знаю, что далеко не Стив Маккуин[83].

– Моя девушка его обожает. Повезло, что он уже умер, иначе у меня возникли бы проблемы.

Я поднимаю стакан с «Джеком Дэниэлсом».

– За парней, которые красивее, чем мы. Пусть все они сдохнут первыми.

Карлос берет свой стакан, чокается со мной, и мы выпиваем.

Неожиданно мой телефон звонит. Впервые с тех пор, как я его купил. Сначала я даже не понял, что это за звук. Как будто в карман моей толстовки забралась крыса и устроила там истерику. Я достаю телефон и не сразу соображаю, что нажать, чтобы ответить.

– Алло?

– Джимми?

– Кто говорит?

– Это я. Черри. Мне сказали, ты был в магазине. Сначала я даже не поверила.

– Поэтому ты звонишь тому, кого считала мертвым?

– Я звоню, потому что мне нужна твоя помощь. Раз уж ты все-таки жив.

С минуту я молчу, дожевывая кусок энчилады.

– Джимми?

– Не называй меня так. Мне это не нравится.

– А как тебя лучше звать?

– Парнем, которому ты помогла отправиться в Ад на одиннадцать лет мучений. – Я встаю и иду к музыкальному автомату, продолжая тихо говорить: – Парнем, который всерьез подумывает украсить твой магазин твоими же внутренностями.

Теперь ее очередь молчать.

– Я понимаю, что ты в бешенстве.

– Слово «бешенство» – это бледная тень того, что я чувствую.

– Я слышала о твоей драке с Паркером.

– Кажется, об этом уже знают все.

– Ты в курсе, что Джейн-Энн умерла?

– Когда?

– Прошлой ночью. Ее убил Паркер. По крайней мере, мне так сказали.

– Так вот почему тебе понадобилась моя помощь. Я иду к Джейн, и Паркер тут же убивает ее, чтобы она не успела рассказать мне, как подобраться к Мейсону. Ти Джей и Касабян уже вне игры. Осталась только ты.

– Ты мне поможешь?

– А какая мне от этого польза?

– Я знаю, как найти Мейсона.

Я возвращаюсь к бару, где музыка звучит потише. Мне не хочется ничего упустить.

– Я тебе не верю.

– Никто не может найти его, потому что он не в нашей реальности. Он где-то в другом месте. Но я подумала, если ты сумел сбежать из Ада, то сможешь найти способ добраться и до него.

– Откуда мне знать, может, Мейсон стоит сейчас рядом с тобой и слушает, о чем мы говорим?

– Откуда мне знать, может, ты выстрелишь мне в спину, как Паркеру, после того, как я скажу тебе, где Мейсон?

Мейсон или Черри. Если она говорит правду, то выбора нет. Особенно после того, что случилось сегодня. Конечно, я был бы не против разбить носы каким-нибудь любопытным старостам Саб Роза, но глупо нарываться на лишние неприятности, когда за мной уже охотятся Паркер с Мейсоном.

– Ладно, – отвечаю я. – Сделка есть сделка. Когда и где мы встретимся?

Она замолкает на несколько секунд, затем говорит:

– Кто-то идет. Перезвоню попозже.

Я прячу телефон в карман и возвращаюсь к еде. Карлос уже успел заново наполнить мой стакан.

– Дай угадаю. Ты разговаривал с женщиной. Для этого даже необязательно слышать слова. Все дело в тоне, – говорит он. – Они звонят, когда им что-то от тебя надо, и бросают трубку в самый неожиданный момент.

– Это не только женское. Это человеческое. С ними невозможно жить. И нельзя всех убить.

Я продолжаю есть и думаю о Черри. По телефону ее голос звучал взволнованно, но я не могу быть в этом полностью уверен. Полагаю, мое новое паучье чутье не работает через телефон. Но если она хочет меня подставить, не было бы разумней предложить время и место встречи немедленно? Так можно ходить кругами до бесконечности, выискивая тайный смысл в каждом слове и паузе разговора. Если меня подставляют, я хочу прийти во всеоружии, чтобы не заглотить очередной паркеровский файербол. В подобной ситуации я обычно обращаюсь к Видоку за советом или защитным заклинанием. Но сегодня не самый подходящий для этого день.

Через минуту я замечаю, что музыка сменилась. Вместо полинезийских барабанов и птичьего щебета звучит нечто более мрачное. Медленные басовые ноты, хриплый саксофон. Почти сразу вступает вокалист.

Сменилась буря тишиной,

Ты машешь палочкой кривой

Над вмерзшей луной в застывший пруд.

Я вижу мертвых ворон на льду,

И лицо мое в слезах,

И коньки на пруду

Выводят имя «Элис».

Я иду к музыкальному автомату, чтобы посмотреть, кто это поет. Том Уэйтс, «Элис».

…Толкни по течению, и я пропаду вдали.

Должно быть, спятил я, коньками имя чертя,

Еще один поворот, и провалюсь я под лед,

Элис…

– Кто поставил эту песню?

Я поворачиваюсь и оглядываю зал. Еще слишком рано, и народу не много. За столами всего человек десять.

– Кто поставил эту песню?

Никто не отвечает. Мое сердце колотится. Я возвращаюсь к бару, внимательно глядя в зал, но совершенно не понимаю, что делать. Хочется начать расшвыривать мебель и людей, но второе за день нападение на гражданских – это будет уже слишком.

– Ты видел кого-нибудь у музыкального автомата? – спрашиваю я Карлоса.

– Прости, дружище. Не видел. Я даже не подозревал, что у нас есть такая песня. Никогда ее раньше не слышал. Обслуживающие автомат люди меняют время от времени мелодии, когда приходят опустошать ящик с монетами.

– Когда придут в следующий раз, попроси ее убрать.

– Как скажешь. На, выпей еще.

Карлос наливает мне в стакан и ставит бутылку рядом. После чего зачем-то вынимает из-под прилавка бейсбольную биту.

– Свалил на х…й, рулачо[84], – слышу я чей-то голос. – Тебя это не касается.

Я оборачиваюсь и вижу у двери одного из тех самых скинхедов с рукой на перевязи. Он решительно идет к стойке бара – высокий, темноглазый и самоуверенный, – но повышенное сердцебиение говорит о том, что ему страшно. Нацист с перевязью не спускает глаз с Карлоса и его биты.

– Блют Фюрер хочет тебя видеть, – говорит он мне с легким кивком.

– Кто блюёт?

– Блют Фюрер, – поясняет Карлос, – «Кровавый вождь» по-немецки. Он главный у этих нацистских уродов.

– Заткнись, мексикашка. Белые люди разговаривают.

Одной рукой я беру скинхеда за горло и крепко его сжимаю. То, что нужно, чтобы снять напряжение! Наконец я его отпускаю, и скинхед падает на пол. Вот тебе и самоуверенный, и высокий.

– Блют Фюрер, – хрипит он.

– В смысле Кровавый Вождь? – переспрашиваю я. – И давно вы, ребята, пристрастились к игре «Подземелья и драконы»? Передай своему кровавому пердуну, что он может поцеловать меня в задницу.

Гиммлер хватается за барный табурет и встает на ноги.

– Я рассказал ему о твоем черном ноже. Теперь он хочет с тобой встретиться.

– Какое мне дело до того, что хочет он?

– Блют Фюрер говорит, что знает его настоящего владельца.

Азазеля? Третьесортный поклонник полковника Клинка[85] знаком с Азазелем?

– Откуда твой босс может это знать?

– Понятия не имею. Он просто сказал, что хочет встретиться с человеком, который обладает властью над этим особым ножом. Он гарантирует тебе свободный вход и выход.

– Спасибо, но я и сам могу найти вход и выход в подвальную часть твоей мамочки.

– Не доверяй этому крысенышу, – предупреждает Карлос. – Хочешь, я позвоню в полицию?

– Не надо. Если он знает о ноже, то я хочу с ним встретиться.

– На улице ждет машина, – говорит скинхед.

Я оборачиваюсь, беру его правой рукой за шею и снова сжимаю. Другой рукой приставляю к его горлу нож.

– Если ты лжешь, я выколю тебе глаза и отрежу яйца. Потом вставлю яйца в глазницы, а глаза пришпилю степлером к мошонке. Итак, позволь спросить еще раз: ты абсолютно уверен, что говоришь правду?

Скинхед пытается кивнуть:

– Он сказал, что хочет просто встретиться с тобой и что тебе никто не причинит вреда.

Я снимаю Веритас с цепочки и подбрасываю. Упав, монета показывает горящий крест и надпись «Sieg Heil», стилизованную под германские руны.

– Ну, хорошо, принцесса. – Я засовываю нож за пояс под толстовку. – Только помни – на первом свидании никаких поцелуев.

НОВЫЙ РЕЙХСТАГ – это заброшенный мебельный склад недалеко от перекрестка бульвара Сансет и улицы Альварадо. Снаружи припаркована дюжина потрепанных американских машин с арийскими наклейками на бамперах и примерно столько же собранных из мусора «Харлеев». По крайней мере, теперь я знаю, кто реально гоняет в этом городе на мотоциклах.

Мой новый нацистский друг стучит в дверь, и бритоголовая девочка с «Люгером» в наплечной кобуре впускает нас в клуб.

Окна в здании, должно быть, не открывали лет десять. Комната остро воняет пивом, по€том и мочой. Она битком набита накачанными стероидами яростными последователями Гитлерюгенда, но я не могу отвести глаз от девочки, впустившей нас в дом. Она агрессивная и тощая, в майке-алкоголичке, с лысой головой и пистолетом под мышкой – не девочка, а мечта моей панк-рокерской юности. Меня так и подмывает крикнуть ей: «Эй, детка, давай забухаем и разнесем здесь всё к чертям!» Но затем я понимаю, что она далеко не из той породы девушек, которых я знал когда-то. Эта мразь очень гордая. Она мечтает как можно скорее попасть в Валгаллу в одном строю с печатающими шаг «Дольфами Лундгренами».

– Х…ли уставился, мудак? – спрашивает она меня и тут же тянет руку к пистолету.

Я широко улыбаюсь:

– Давай, отшлепай меня как следует, Ева Браун.

Она плюет на мои ботинки, но промахивается.

– Заткнись, Ильза, – говорит мой нацистский приятель и ведет меня к двери с табличкой «личный кабинет». Он дважды стучит, и мы заходим внутрь.

В отличие от главной комнаты, представляющей собой свалку старой обоссанной мебели и мусорных мешков, в кабинете чисто и аккуратно, как в операционной.

За серым металлическим столом сидит блондин и что-то пишет перьевой ручкой в желтом блокноте. У него высокий лоб, синие глаза и выразительные скулы, похожие на борта ледокола. Влажная мечта любой арийской женщины. Черт, даже мне, глядя на такую красоту, захотелось завести от него детей.

На столе аккуратными стопками разложены брошюры о Белой Власти, тонкие книжечки о том, что евреи и черные – это на самом деле инопланетные захватчики, какие-то регистрационные журналы и компакт-диски с изображениями музыкантов, голых по пояс и татуированных свастиками. На углу стола – внушительная груда оружия, состоящая в основном из ножей, кастетов и водопроводных труб, обмотанных изолентой. Я почти уверен, что в глубине металлической кучи вижу пару адских орудий, подобных тем, которые использовал когда-то на арене.

Он поднимает на меня глаза и одаривает настолько теплой улыбкой, что от нее растаяло бы сердце даже у продавца подержанных автомобилей.

– Прошу прощения. Я делаю заметки для речи, которую должен буду произнести в выходные. Пожалуйста, присаживайся.

Я сажусь на металлический раскладной стул, который скрипит под моим весом. Хорошая мебель здесь положена только Фюреру. Я уже привык к способности «видеть» людей, считывая их дыхание и темп сердцебиения, но этот парень для меня остается загадкой. Он даже не то чтобы абсолютно спокоен. Такое чувство, что его вообще здесь нет.

– Что тут происходит, Зигфрид? – спрашиваю я. – Почему там все лысые, как стриженые овцы, а ты носишь волосы?

– В группе меня зовут Йозеф. Я – лицо движения. В наше время все решают СМИ, не так ли? – Он указывает на коробку, набитую DVD и видеокассетами. – Татуировки и бритые головы отпугивают людей. Если лидер выглядит как король выпускного бала, его охотнее зовут на телевидение и печатают о нем заметки в газетах. Благодаря такому подходу мы имеем возможность доносить свою точку зрения до более широкого круга сочувствующих.

– Знаю я вашу точку зрения, и она меня не интересует. Хватит с меня всякой безумной херни.

– Не сомневаюсь. Они там не сильно высокого мнения о человеческой расе, не так ли? По крайней мере, Азазель точно.

Он смотрит на меня, ожидая реакции, но я не подаю вида.

– Откуда ты знаешь, что думает Азазель?

– Потому что я говорил с ним. Он крайне недоволен тем, что ты его убил, причем его же собственным кинжалом. Тартар – довольно мрачное место по сравнению даже с Адом.

– Как ты мог говорить с Азазелем? Ты не можешь вызывать такую могущественную персону, как Азазель, а входить и выходить из Ада подвластно только Люциферу.

– А кто сказал, что я сам по себе? – Он широко разводит руками, как проповедник. – Помнишь эту строчку из Луки: «Имя нам – легион, ибо много нас».

– Кого «нас»? Надеюсь, ты не про этих идиотов за дверью?

– Конечно же, нет. – Йозеф встает и обходит вокруг стола. На нем легкие брюки и рубашка поло. Он выглядит не опаснее, чем продавец в магазине электроники. – Впрочем, кто мы такие, не имеет значения. Важен ты. Поскольку только ты сумел выбраться из Ада, и это делает тебя особенным. Но что именно в тебе особенного? Ты даже не пахнешь, как все люди. Что ты такое, в конце концов?

– Ничто. Я – это я.

– По-моему, ты скромничаешь. Давай-ка посмотрим.

Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, Йозеф кладет одну руку мне на плечо, а другую на грудную клетку. Я не истекаю кровью, и мои кости остаются целыми. Но он засовывает руку внутрь меня. Я чувствую, как его пальцы трогают мои ребра и скользят между внутренностями. Я пытаюсь оттолкнуть его. Ударить или пнуть. Но не могу пошевелиться. Он находит одну из пуль. Вертит ее в пальцах.

– Ого, – говорит он. – Этой штуки тут быть не должно. Ты плохо следишь за своим здоровьем.

Человеческий фасад Йозефа трескается, как старая краска. Он осыпается хлопьями, отваливается длинными пластами и падает на пол. Под его кожей – черная пустота, но она не держится долго, и я начинаю видеть, что под ней. Йозеф – это глаза и руки чего-то бо́льшего, и он здесь не один. Там есть другие существа. Их очертания не совсем четкие. Они расплывчаты, как призраки. Как и сам Йозеф, они светятся изнутри бледно-голубым светом. Они как белые слизняки, ползущие по дну океана. Эти существа напомнили мне ангелов – как если бы эти ангелы были светлячками, запертыми внутри машины в Техасе в августе. Сформированные наполовину лица у них белые и мягкие, как рыбные брюшки. Оттого, что эти существа почти красивы, они выглядят еще более жуткими. Я не могу «читать» их как людей, и в этом нет ничего удивительного, поскольку они напоминают скорее насекомых. Они могут наброситься на вас в любой момент, а могут и ждать миллион лет, считая, что нужный момент еще не настал. Им плевать на вас. Они – смесь терпения и голода, приправленная толикой ярости.

Мне плохо, я начинаю замерзать. Как будто покрываюсь изнутри льдом. Я чувствую горький запах и вкус. Словно набрал полный рот уксуса. Меня сильно подташнивает, но я не могу пошевелиться.

– Что это? – откуда-то издалека доносится вопрос, произнесенный тысячью нестройных голосов.

Йозеф сжимает мое сердце в руке. Его пальцы проникают сквозь плоть и касаются ключа Азазеля. Йозеф застывает.

Снова хор голосов:

– Что это такое? В этом твой секрет? Мы хотим знать!

Он наклоняется вперед и тянет сердце к себе. В этот раз я кричу. Он пытается продернуть мое сердце между ребер и, кажется, близок к успеху. Но ему нужно не оно. Ему нужен ключ, который сидит внутри. Он обхватывает его пальцами и начинает вытаскивать.

Я не теряю сознание. И не кричу. Мое зрение сжимается до небольшой точки и фокусируется на полу, сквозь который начинают проступать очертания Пандемониума – дворца Люцифера – и окружающего его города. Я вижу дворцы генералов и арену, на которой сражался. Несколько демонов уже дрейфуют сквозь хаос на границе Ада, направляясь ко мне. Я понимаю, что это значит: я умираю. До этого момента я даже не знал, могу ли я умереть. Теперь знаю.

Демоны приближаются. Скоро я упаду в их жадные объятия. Надеюсь, они позволят мне снова сражаться на арене? В чем я могу быть еще силен?

Йозеф вскрикивает и выдергивает руку из моей груди. Его человеческие пальцы почернели и обуглились.

– Что ты сейчас сделал? Что за штука у тебя в груди? Мне она нужна.

Пол под ногами вдруг снова обретает плотность. Он от меня отстал. Я больше не умираю.

Йозеф хватает меня здоровой рукой и притягивает к себе. Он снова стал похож на человека.

– Люди на такое не способны. Ответь мне, кто ты такой?

– Я – сбежавший колобок. Буду катиться по лесной дорожке, пока есть силы.

Йозеф разворачивает меня и швыряет одной рукой через стол. Книги, бумаги и компакт-диски – всё разлетается по комнате. Я врезаюсь в стену. Некоторые из кастетов и ножей, лежавшие на столе, теперь впиваются мне в спину. Я переворачиваюсь на живот, понимая, что ни на что не годен. Под моей толстовкой припрятан демонический нож, я лежу на куче блестящих смертоносных игрушек, но в таком состоянии вряд ли выстою пару раундов даже против котенка.

Я пытаюсь встать и случайно натыкаюсь рукой на одну из перемотанных изолентой труб. Она кажется знакомой и тяжелой, словно сделанной из Адского металла. Это наац. Ну конечно. Йозеф сказал, что бывал в Аду. Он определенно владеет темной магией. Это он выдал Дьявольскую Маргаритку тому скинхеду, который был в баре Карлоса. Я остаюсь лежать на полу, незаметно засовываю наац под толстовку и обхватываю себя руками, чтобы он ее не увидел.

Затем я говорю:

– Не останавливайся, милая. Это довольно весело.

После чего меня выташнивает.

Я слышу, как Йозеф открывает дверь и командует кому-то лающим голосом. Мой бывший нацистский друг и несколько его приятелей входят и поднимают меня на ноги. Я наклоняюсь вперед, чтобы они не заметили наац. Впрочем, я бы и так не смог стоять прямо. Мне все еще больно от пальцев Йозефа, побывавших у меня в груди.

Скинхеды тащат меня к двери, но Йозеф командует остановиться. Затем наклоняется ко мне и шепчет:

– Меня зовут… – после чего издает звук, подобный шипению змеи, готовящейся к атаке. – Запомни. Мы еще встретимся.

Идти второй раз через нацистскую «песочницу» не так весело, как в первый. Каждый из них считает своим долгом плюнуть в меня или кинуть мне в голову пивную банку. Панкующая подруга у двери хватает меня за яйца и сжимает, пока я не падаю и не получаю уникальный шанс полюбоваться прекрасным линолеумом на полу.

Что ж, милая, ты сама виновата. С этой минуты мы с тобой официально разведены.

Обратный путь в «Бамбуковый дом кукол» слился в размытую череду ударов локтями и коленями, пока скинхеды на заднем сиденье играли мною, как мячом. Хорошо, что обдолбанный водитель доставил нас к бару в рекордные сроки. Плохо, что он не стал останавливаться, когда мы туда доехали. Парни вытолкнули меня с заднего сиденья на скорости примерно тридцать миль в час[86]. Я шлепаюсь об асфальт, как мешок с пластилином, качусь по улице и подпрыгиваю, пока не натыкаюсь на бордюр перед баром.

Прежде чем кто-нибудь решит вызвать полицию, я заползаю под припаркованный автомобиль, ныряю в тень и, спотыкаясь, прохожу через Комнату в «Max Overdrive».

Нет сил даже забраться в постель. Я просто лежу на прохладном полу, пытаясь отдышаться и стереть воспоминание о пальцах, копающихся у меня в груди. Я вытаскиваю наац из-под одежды, ощущая знакомую тяжесть. Если бы я имел привычку врать, то сказал бы, что такое оружие стоило любых побоев, но это не так. Хотя, с другой стороны, благополучный уход с рабочим наацем в руках и оставление демонического скинхеда ни с чем, кроме обожженной руки и блевотины – не может не подарить чувство выполненного долга в конце непростого дня.

Я ПРОСЫПАЮСЬ с таким чувством, будто на груди лежит гора Рашмор. Мое тело весит примерно миллион фунтов и подсказывает мне, что я не должен двигаться – по крайней мере, до следующего ледникового периода. Тогда бы я смог забыть про Лос-Анджелес, устроиться уборщиком в лабиринт Мунинна и жить там в тишине и покое вечно. Или, что вероятнее, до тех пор, пока Бафомет или какой-нибудь другой Адский гопник не отыщет лазейку из Преисподней ради простого удовольствия откусить мне голову.

Думаю, я зашел уже достаточно далеко по кривой дорожке. Пора собирать пресс-конференцию и объявлять о своей отставке. Но что я скажу? «Леди и джентльмены, я вешаю ключ и оружие на гвоздик и удаляюсь от дел, чтобы вести спокойную размеренную жизнь, полную блаженства, и целиком посвящая себя некоммерческому предприятию по выращиванию экологически чистых овощей, где планирую медленно сходить с ума и душить, черт побери, каждого человека и цыпленка в радиусе ста миль!» Я ведь в самом деле ненавижу цыплят.

ОЖОГИ НА руках и лице исчезли, но грудь покрылась месивом из черных и фиолетовых синяков в духе абстрактной живописи Джексона Поллока[87]. Каждый раз, когда я делаю вдох, пули Касабяна шевелятся внутри и доставляют неповторимые ощущения – словно кто-то пытается замерить уровень моего масла с помощью электропогонялки для скота. Если я выживу к тому времени, когда все закончится, надо будет обязательно посетить доктора Кински.

Телефон, лежащий рядом, мигает огоньком. Я нажимаю на кнопку и вижу текстовое сообщение от Черри. Это адрес небольшой мексиканской закусочной «No Mames»[88] на Вестерн-авеню и время, когда она хочет встретиться. Хорошая новость в том, что у меня еще есть несколько часов, чтобы почиститься и привести себя в порядок. Мне жутко хочется сигарету и выпить, но курить в ду́ше очень сложно (поверьте мне, я проверял), а выпивка, если начать прямо сейчас, приведет к тому, что мой мозг наконец сдастся, найдет себе нового соседа по комнате и переедет в Редондо-Бич[89] без меня.

Ощущение пальцев Йозефа внутри организма до сих пор не пропало. Я думаю о кабинете в задней части нацистского клуба. Об арене в Аду. И о черном пустом существе, которому Люцифер однажды приказал покинуть арену. Как я теперь понимаю, это существо могло быть Йозефом или кем-то из легиона, который, по моим ощущениям, находился в его теле вместе с ним. Если это вообще тело. Когда он раскололся, его внутренности больше походили на пустой портал, чем на живой объект. Что-то мне больше совсем не хочется встречаться ни с ним, ни с его таинственными друзьями.

Раздевшись для похода в душ, я убеждаюсь, что испортил еще один комплект одежды. Что ж, в этот раз я не виноват. Теперь нацисты должны мне новые джинсы за то, что вытолкнули меня из машины. При случае вытрясу из них долг. Уверен, это будет весело.

В ду́ше так здорово, что я чуть не падаю в обморок. Не могу привыкнуть, что подобные мелочи меня еще волнуют. При такой склонности к маленьким радостям, я бы мог стать одним из выдающихся святых, что живут в пещерах и питаются жидкой кашей раз в неделю. Стыдно сказать, но даже чистые носки вызывают у меня экстаз.

После душа я надеваю последние оставшиеся нерастерзанными джинсы и истрепанную в хлам куртку для мотокросса. Надеюсь, такой вид будет отпугивать туристов, ищущих дорогу в Диснейленд.

Ни один из пистолетов не удается засунуть под куртку, поскольку прикосновение тяжелых железяк к телу вызывает ужасную боль. Я не питаю иллюзий относительно того, что Черри вдруг стала милой, но если она попытается выкинуть какой-нибудь фортель, хватит и ножа, чтобы с ней справиться. Я снимаю Веритас и подбрасываю. Стоит ли туда идти? В этот раз – ни слова. Только изображение крылатого жука на небольшом холмике. Другими словами, муха на дерьме. Это адское выражение, означающее: «Если ответ на вопрос очевиден, зачем спрашивать?» Действительно, зачем?

ПЕЧЕНАЯ РЫБА на тортилье вполне съедобна. «No Mames» – довольно небольшое заведение. Несколько складных столиков и дешевые стулья из белого пластика. Приятная безликая атмосфера. Я съедаю уже третье тако, пью крепкий черный кофе и жду.

Жду долго. Официально, Черри опаздывает уже на час, и я выхожу наружу, чтобы покурить (я говорю «официально», поскольку Аллегра объяснила мне, что время на моем телефоне регулируется чертовым спутником, болтающимся в тысяче миль над поверхностью Земли. Кажется, пока я был в Нижнем Мире, люди решили, что им нужно знать точное время на Нептуне). Следующие полчаса я звоню Черри каждые десять минут. Пишу ей. Никакого ответа. Наконец мне надоедает дышать выхлопными газами и вонючим дымом от курящего возле телефона-автомата дилера. Наверняка Черри отрастила себе мозги за ночь и свалила из города. Очень мудро с ее стороны.

Я слишком устал, чтобы угонять машину, поэтому высматриваю такси. Через минуту появляется желтая машина с ветераном за рулем, и я машу рукой. Ветеран лихо пересекает две полосы, целясь прямо в меня. Но доехать до меня он не успевает, поскольку сзади вылетают три больших черных «Форда» и перерезают ему путь. Средний останавливается возле меня, и оттуда выходит высокий мужчина в темно-синем костюме, галстуке и белой рубашке с большим значком в руке. Это один из тех двух мужчин в костюмах, вместе с которыми мы с Видоком и Аллегрой поднимались в лифте в Брэдбери-билдинг.

– Прошу прощения, сэр, – говорит он с западнотехасским тягучим акцентом. – Я федеральный маршал Ларсон Уэллс. Нужно поговорить. Вопрос национальной безопасности.

Я мог обо всем догадаться уже тогда, когда увидел три фургона «Форд», катящихся вместе по улице. Как часто вы видите скопление дорогих одинаковых американских машин? Это всегда или президентский кортеж, или облава. Кто еще купит эти буксиры на колесах, когда их так легко угнать? Американские машины как презервативы: их можно использовать один раз и выбросить.

Я отступаю на шаг и берусь за нож. Двери фургона широко распахиваются. Из-за яркого солнца внутри машины я могу разглядеть только смутные силуэты. Их как минимум шестеро, и, готов спорить, каждый из них уже наставил на меня пистолет. Сейчас я не в той форме, чтобы поймать пятьдесят пуль одновременно. Я медленно вытягиваю руку из-под куртки и поднимаю ее вверх. В ней ничего нет. Всем сохранять спокойствие.

Уэллс берет меня за руку и ведет к среднему фургону. Прежде чем я переступаю порог, он защелкивает на моих запястьях наручники – одним отработанным плавным движением. Затем вталкивает меня внутрь и садится рядом со мной на заднее сиденье, отрезав от выхода. Все три фургона трогаются с места, движутся по Вестерн-авеню, поворачивают направо на Беверли и едут дальше.

– Это из-за библиотечных долгов? Клянусь, я собирался заплатить штраф, но мне тогда было десять лет, и у меня был хреновый кредитный рейтинг.

Маршалы на передних сиденьях не обращают на меня внимания. Уэллс бросает взгляд на наручные часы и смотрит в окно. Я натягиваю цепь наручников. Вряд ли получится. Я мог бы сломать их и снять, но ценой раздробленных костей и содранной кожи.

– Если вы группа захвата от Саб Роза, то неплохо это скрываете. Я не чувствую никаких магических вибраций. Не вижу ни связующего круга, ни смертоносных заклинаний. Вы что, спрятали их в обшивке потолка?

Я поднимаю руки и трогаю винил над головой, стараясь нащупать шишки или выступы, которые могли бы указать на спрятанные мины-ловушки, наводящие порчу.

– Не трогай! – рявкает Уэллс. Он по-прежнему не смотрит на меня. – Саб Роза могут поцеловать меня в жопу. Я не работаю на эльфов и некрофилов.

Слово «эльфы» в его устах звучит как «пидоры».

– Наверное, ты имел в виду «некромантов»? – переспрашиваю я.

– А мне без разницы, Мерлин. Кучка престарелых «го€тов», играющих с «говорящей доской», через которую с ними якобы разговаривают привидения и феи. Или доморощенные Марты Стюарт[90], с их наборами для варки зелий «сделай сам».

– Если будешь продолжать о них злословить, то один из этих «эльфов» однажды превратит твои кишки в банановый пудинг. Или ты в это не веришь?

– Конечно же, верю. Я догадываюсь, что вы не только пьете абсент, но и кое-что можете. Но половина твоих Саб Роза – это просто выжившие из ума тусовщики. Другие наряжаются инквизиторами и устраивают заседания, на которых решают, как вы, эльфы, должны жить и вести себя с нормальными людьми. Все вы – либо наркоманы, либо члены родительского комитета с «волшебными палочками».

– В твоем описании они забавнее, чем я их помню.

– Готов поспорить, что они все без ума от тебя, парень. Ты что, не получал записку с советом не высовываться?

– Но если ты не Саб Роза, то что мне помешает убить тебя прямо сейчас?

Наконец Уэллс поворачивается и смотрит на меня неповторимым взглядом уроженца Эль-Пасо, будто пытаясь прожечь во мне дырку.

– Потому что, если я в тебя выстрелю, ты уже не сможешь вскочить и отрубить мне голову. То, что я не работаю на Саб Роза, не означает, что я считаю всех нелюдей никчемными. К примеру, оружие, которое мы с парнями носим, – это совместная разработка человеческих инженеров и некоторых добропорядочных оккультных специалистов. Я хочу сказать, что, если ты чихнешь, или моргнешь, или сделаешь хоть что-то раздражающее, то я спалю тебя тем же священным огнем, которым Архангел Михаил поджаривал задницу Сатане, прежде чем низвергнуть его с Небес в Бездну.

– Но если ты не Саб Роза, на кого ты работаешь?

– Я уже сказал: национальная безопасность.

– Федеральное правительство следит за магией в Калифорнии?

– Не только в Калифорнии. По всей стране. Такая у нас работа: присматривать за разнообразными уродами, террористами и потенциальными террористами, к которым вы, эльфы, по моему глубокому убеждению, относитесь.

Его сердцебиение и дыхание абсолютно спокойны. Зрачки не расширены. Он говорит правду. Или то, что считает правдой.

– А вы шпионите за местными? Я к тому, что недавно познакомился с забавным маленьким нацистом по имени Йозеф. Не знаешь его? Блондин. Красавчик. Даже отдаленно не человек.

– Мы знаем про Йозефа и его бравых друзей. И слышали, что ты с ним немножко повздорил. Но в текущий момент он нас не интересует. И, между прочим, мы не шпионы. Шпионы в ЦРУ.

– «Повздорил» – это мягко сказано. Он избил меня почти до смерти. Но зато теперь я точно знаю, что могу умереть, и это довольно просто. А как прошел твой день? – Уэллс снова бросает взгляд на часы. А он не так крут, как показалось вначале. Что-то сильно его беспокоит, и это совсем не я. – Тебе это не особо интересно, да?

– Я читал твое досье и знаю о тебе все. С тех пор как ты вернулся в город, ты довольно заметен.

– Неужели вы, ребята, за мной следили?

– С той самой секунды, как ты появился на кладбище. Вначале мы приняли тебя за очередного зомби и уже отправили наряд для уборки мусора. Но после того как ты ограбил наркомана и не съел его, было решено за тобой последить.

– Но как?

– Радар. Все эльфы отображаются на нашем радаре.

– Добропорядочная магия?

– Наши друзья понимают, что речь идет о безопасности.

– Радар, лучи смерти… Где можно к вам записаться? Несправедливо, что только вам достаются все лучшие игрушки.

– Поплачь еще. В любом случае после твоих развлечений мой босс велел доставить тебя для разговора.

– Похоже, у меня неделя встречи с боссами. – Наручники держат мои запястья вместе, так что приходится прижимать руки к больной груди. Я ерзаю на сиденье, пытаясь найти более удобное положение. Затем бросаю взгляд в окно и вижу, что мы пересекаем бульвар Ла Синерега. – Смотрю, мы едем не в суд?

– С чего ты решил, что заслуживаешь суда?

– Но ты же коп…

– Я федеральный маршал.

– Отлично. Значит, ты коп, который умеет читать. Разве в Коституции или в других законах не написано, что каждый имеет право на суд?

– Это относится только к живым, сынок.

– Я сижу рядом с тобой, если ты не заметил.

– На самом деле нет. В юридическом смысле тебя не существует. Ты давно покинул этот мир и вернулся совершено другим человеком. Тебя не было одиннадцать лет. Пропавший человек объявляется погибшим после семи лет поисков, а это значит, ты официально мертв уже четыре года.

– Ты серьезно?

– Посмотри на это с другой стороны. Если бы ты был жив, ты бы до сих пор оставался главным подозреваемым в убийстве твоей девушки. Если бы ты был жив, Налоговому управлению стало бы страшно интересно, почему ты столько лет не подавал декларации о доходах. Спроси меня, чего я боюсь больше – Ада или налоговой службы, и я без колебаний отвечу, что налоговиков.

– Значит, ты знаешь, кто я и откуда вернулся?

– Я знаю о каждой секунде твоей жалкой жизни. Мой босс хочет поговорить с тобой, но для меня ты – типичный паразит, который только портит воздух. Иногда я жалею, что земля не плоская. Тогда мы могли бы собрать всех вроде тебя, погрузить на одну мусорную баржу и столкнуть с обрыва – подальше от глаз.

– Но если ты в курсе, где я был, значит, ты знаешь, зачем я вернулся. Отпусти меня и дай возможность закончить дела. Я избавлю тебя от многих плохих людей.

– Как? Взрывая Родео-драйв?

– Это была ошибка.

– Неужели? Спасибо, что разъяснил. По правде говоря, мне совершенно плевать на жен голливудских адвокатов и их обувные магазины. Что меня волнует, так это ты. То, что ты представляешь собой, и какие неприятности с собой приносишь. Ты для нас – ходячая катастрофа.

Теперь я это чувствую. Сердцебиение Уэллса учащается, от него исходит легкий запах пота. Один из федералов, сидящих впереди, оборачивается и с любопытством слушает наш разговор. Он говорит Уэллсу какую-то непонятную для меня шутку, и они оба смеются.

Когда Уэллс заговаривает снова, он делает это с некоторой фальшивой небрежностью, как человек, собирающийся рассказать плохой анекдот, который все от него ждут.

– Так что, черт возьми, означает это странное имя: «Сэндмен Слим»[91]? Ты что, вообразил себя супергероем?

Я поворачиваюсь и смотрю на него:

– Что-то я утратил нить, рейнджер. Я совершенно без понятия, о чем ты говоришь.

– Ну-ну, не скромничай. Мы все уже наслышаны: «Сэндмен Слим – монстр, который убивает монстров!» Должен признать, это довольно эффектно. Сам додумался или это такой охеренный креатив Адских рекламщиков, созданный специально под тебя?

– Слушай, коп. Я никогда раньше не слышал этого дурацкого имени. Перестань меня так называть. Скажи уже, куда мы едем, или я уйду.

Уэллс и маршал на переднем сиденье заливисто хохочут.

– На твоем месте я бы поостерегся. Это не шутки. Я могу в любой момент всадить тебе пулю в башку и пойти есть сэндвич.

– Какой?

– В смысле «какой»?

– Какой сэндвич? Из чего делают сэндвичи с убийством? Туда кладут дополнительный сыр или жареный чили? Что приятнее пить после убийства – кока-колу или пепси?

– Ты начинаешь меня бесить, х…есос.

– Всё, я ухожу домой.

Я тянусь через Уэллса к двери, прижимая его плечом к сиденью. Маршал лезет в наплечную кобуру за пистолетом.

Когда вы противостоите нескольким нападающим одновременно, всегда следует начинать первым. Это покажет им, что вы готовы к драке и что вы достаточно сумасшедший, чтобы приступить к веселью в любой момент. Один из неписаных законов драки заключается в том, что псих может одолеть даже очень опытных и многочисленных противников. Тренированный боец наслаждается схваткой с таким же тренированным бойцом, но никто на самом деле не хочет связываться с психопатом. Псих не умеет останавливаться. Он не видит границ и не знает слова «поражение».

Но если вы не можете как следует «включить психа» – например, когда сидите в наручниках в тесном фургоне рядом с шестью вооруженными охранниками, – то глупость может оказаться достойной заменой сумасшествию.

Рука Уэллса все еще остается под полой пиджака, когда я резко бью его локтем по горлу. Он замирает, судорожно пытаясь вдохнуть. Прежде чем до парней, сидящих на передних сиденьях, доходит, что происходит, я поднимаю локоть над головой Уэллса и опускаю руку с другой стороны, одевая наручники ему на горло. Затем откидываюсь на спинку сиденья и тяну Уэллса к себе. Федеральные агенты уже повытаскивали пистолеты, но меня это не волнует. Чтобы пристрелить меня, им сначала придется наделать много дыр в большом человеке.

– Не стрелять! – сипит Уэллс. И затем тише, обращаясь ко мне: – У тебя говно вместо мозгов? Ты что натворил?

– Ударил тебя по шее. И это только начало. – Я затягиваю наручники на его горле. Не настолько, чтобы он потерял сознание, но довольно чувствительно. – Вы не первая банда, которая меня похищает, но определенно самая скучная.

– Парень, ты только что напал на сотрудника федеральной службы. Я сделаю все, чтобы тебя повесили за яйца в Гуантанамо.

– Кого ты собрался арестовывать? Я уже мертв.

Уэллс снова лезет за пистолетом. Я прыгаю вперед и бью его головой о дверной косяк, одновременно разворачивая его туловище так, чтобы оно прикрывало меня от остальных. Против меня четыре пистолета и один парень, который продолжает вести машину.

Мы где-то к югу от Лос-Анджелеса, недалеко от Калвер-сити. Фургон сворачивает на стоянку перед зданием, похожим на завод по сборке самолетов, который не работает уже лет двадцать. На всех заборах и постройках развешаны ромбовидные предупреждения об опасных материалах и ржавые эмблемы Министерства обороны.

Фургон с визгом останавливается, и почти сразу открывается боковая дверь. Я натягиваю наручники на шее Уэллса и прижимаю к себе, чтобы в случае чего использовать его как щит.

Внутрь заглядывает женщина в идеально подогнанном деловом костюме.

– Я могу зайти попозже, если вам, джентльмены, нужно побыть наедине, – говорит она.

Я ослабляю хватку, но все еще держу Уэллса.

– Мы его поймали, – хрипит он.

Женщина кивает:

– Ага. Я вижу. После долгих лет, проведенных в Бездне, у него появились некоторые проблемы с самоконтролем. Все это отражено в досье. – Она смотрит на меня. – Будьте добры, отпустите маршала Уэллса. В вас никто не будет стрелять. И, Ларсон, сними с него наручники. Вы похожи на двух третьеклассников.

– Простите. Кажется, я не расслышал ваше имя, – говорю я.

Женщина качает головой и отходит. Федеральные агенты прячут оружие. Я поднимаю руки, чтобы Уэллс мог вылезти из-под наручников. Не оглядываясь на меня, он выходит из фургона и начинает поправлять костюм и галстук. Я выбираюсь следом и протягиваю руки. Он старательно тянет время, играясь с пиджаком и галстуком, как плохой комик в Вегасе. Наконец он вытаскивает ключ из кармана и отстегивает наручники. На моих запястьях остались красные отметины, но на горле Уэллса точно такие же. Так что, я думаю, мы квиты.

Я достаю сигареты и зажигалку Мейсона. Затем щелкаю колесиком, но не получаю ничего, кроме искр.

– У кого-нибудь есть спички? – спрашиваю я.

– Здесь курить нельзя, – отвечает Уэллс.

– Мы на открытом месте посреди пустыря. В чем дело?

– Ты что, дурак? – спрашивает Уэллс. – Это Аэлита, ангел. Они очень чувствительны к таким вещам, как сигаретный дым.

– Круто. Никогда еще не видел ангела под прикрытием.

Я иду за ней на старый сборочный завод.

Аэлита совсем не похожа на тех ангелов, какими я их себе представлял. Божественного в ней не больше, чем в самопальном ружье. Она идет с таким видом, будто собирается отдать приказ о нанесении авиаудара или купить Европу. Она словно Дональд Трамп в юбке. Уверен, на рабочем столе она держит блюдо с отрезанными яйцами своих врагов – прямо рядом со степлером.

Главное здание комплекса огромно. Возможно, во времена холодной войны здесь располагалась промышленная сборочная линия. Но теперь здесь пусто. Только бетонный пол и металлические стены. Тени разбитых и вывезенных механизмов. Здесь нет даже света.

Сделав несколько шагов в глубь здания, я натыкаюсь на невидимый барьер. Сначала я будто иду в теплом желе, а потом вдруг оказываюсь на Таймс-сквер в Новый год. Люди в спецодежде и какие-то нелюди перемещают огромные дизельные двигатели на автоматических цепных подъемниках. Другие управляют вилочными погрузчиками с паллетами, груженными кедровником и полынью. Серебряные слитки и железный лом. Промышленные бочки со святой водой. Здесь собирают бронетранспортеры и какое-то оружие: блестящие сверхнаучные модификации старых добрых перцовых пистолетов.

Я оглядываюсь на вход. На бетонном полу высечены ангельские руны. Над головой к потолку привинчена какая-то огромная машина. Она гудит как улей и испускает мерцающий флуоресцентно-зеленый свет.

– Это так называемый филактерический ускоритель, – поясняет Аэлита. – Священные реликвии и знаки на полу образуют защитный талисман.

– Они не настолько мощные, чтобы спрятать эту вашу… чем бы эта бесовщина ни была.

– Прошу обойтись без кощунства. Ускоритель захватывает энергию, освобождаемую возбужденными «очарованными» мезонами в момент их распада на протоны и антинейтрино, и использует ее для усиления благословенной сущности талисмана.

– Я перестал что-либо понимать уже после слова «кощунство». Но главную идею, кажется, уловил. Вы – комитет добропорядочной магии. У вас позитивная атмосфера, как на картинах Роквелла[92]. Конечно, если не обращать внимания на оружие.

Она смотрит на меня, как на пустое место. Внезапно я начинаю жалеть, что парни в фургоне оказались не наемными убийцами.

– Пройдемте со мной.

Она проводит меня в звуконепроницаемую боковую комнату. После заводского шума в комнате тихо до жути. Окна здесь витражные, висящие на стропилах. На полу вырезаны другие ангельские письмена – на этот раз в форме креста. В одном из углов комнаты стоит алтарь. В другом развернуто что-то вроде лаборатории доктора Франкенштейна. Имеются звездные карты Вселенной, если смотреть на нее с Небес (в Нижнем Мире я видел точно такие же, но отзеркаленные). Машина, опоясывающая операционную, может быть чем угодно: от личной атомной электростанции до титанической машины с «Запретной планеты»[93].

Я жду, что скажет ангел. Мне очень хочется знать, зачем она притащила меня сюда, но не собираюсь «моргать» первым. Я поворачиваюсь и вижу ее у алтаря. Она сметает в ладонь крошки, оставшиеся от печенья для причастия, бережно бросает их в мусорное ведро, после чего склоняет голову и крестится. Теперь я понимаю, почему Люцифер и его дикая банда оказались внизу. Если бы меня на работе заставляли отдавать честь перхоти сына моего босса, то я бы тоже в конце концов психанул.

– Приятно ли ты проводишь время после возвращения? – спрашивает она, стоя ко мне спиной.

– Не совсем.

Она оборачивается ко мне с улыбкой. С сияющей, чудовищно неискренней ангельской улыбкой. Возможно, это еще одна часть их профессиональной подготовки.

– А мне показалось, что всё это приносит тебе радость: отрезать головы, избивать людей в барах, взрывать город целыми торговыми кварталами; стрелять на улицах посреди бела дня. Должно быть, это страшно смешно. Такое веселье, полагаю, нравится людям твоего склада характера.

– А вы развлекаетесь тем, что похищаете людей на улицах? Бог выдает вам крылья, как пропуск на выход из любой тюрьмы? Вы можете творить всё, что угодно, поскольку всё, что вы делаете, – свято? Я прав?

– Да. По сути, это именно так.

– А то, что делает твоя армия, тоже свято? Далеко не все из них показались мне ангелами. Но неужели маршал Уэллс потеет святой водой? Должно быть, я что-то упустил.

– Маршал Уэллс – хороший и преданный человек, готовый отдать жизнь во имя добра. А за что готов умереть ты?

– За возможность убить тех, ради которых я сюда пришел. И за то, чтобы по пути к моей цели меня никто не нае…ал.

– А если я скажу, что могу помочь тебе найти то, что ты ищешь?

– Я тебе не поверю.

– Почему?

– Потому что меня привезли сюда с пистолетом у виска.

– Ты когда-нибудь слышал о Золотой Страже?

– Звучит как название подростковой группы из муниципального колледжа.

– Мы – древний орден. Коалиция небесных существ и людей, посвятившая себя защите мира и человечества от его величайшего врага.

Кажется, она решила прочитать мне лекцию, как в воскресной школе.

– Не пытайся впарить мне свои шарлатанские снадобья. Пудрить мозги будешь своей армии охотников за привидениями. Я видел Люцифера. Убивал его генералов. Эти идиоты слишком заняты подковерной борьбой друг с другом, чтобы представлять серьезную угрозу человечеству.

– Ты прав. Я абсолютно с тобой согласна.

Аэлита подходит к длинному столу и берет что-то вроде куска плотной коричневой ткани. Она подходит, и я вижу, что это пергамент.

– Люцифер – скопец, и все его армии похоронены на самом дне Мироздания. Наша забота – настоящий враг этого мира, Энержик Кисси.

Я не уверен, что расслышал первое слово, но второе она произносит почти как «кии-шши». Она поднимает пергамент, и на нем появляется знак. Я такой никогда не видел. Он не похож на обычный ангельский или даже адский символ. Это, практически пятно Роршаха – как будто кто-то пролил на пергамент чернила и попытался их потом стереть.

– Позволь, я расскажу тебе сказку, – говорит она, присаживаясь за деревянный стол. – Все маленькие мальчики любят сказки.

Как бы ни хотелось убраться подальше от этого сумасшедшего ангела и ее наемных фанатиков, я чувствую себя слишком потрепанным для того, чтобы бежать или драться. Поэтому я делаю единственное, на что сейчас способен: сдаюсь. Я подхожу к столу и сажусь напротив нее. Она расстилает пергамент на столе между нами, проводит над ним рукой, и знак исчезает.

– В начале времен Господь Бог совершил большую ошибку. Честно говоря, многие из нас считают, что он совершил две ошибки. Но вы, говорящие обезьяны, почему-то ему нравитесь, поэтому вторую ошибку мы исправить не можем. Так что пришлось сосредоточить всё внимание на первой.

Она проводит рукой над пергаментом, и на нем появляются изображения неровных стеклянных шаров. Аэлита продолжает рассказ, и рисунки начинают светиться.

– Когда Господь создавал жизнь во Вселенной, он делал это, распространяя свой Божественный свет во тьме. Он вдыхал свет в стеклянные сосуды и развешивал по небу, как звезды, которые появились намного позже. Мы, орден ангелов, родились из этого света. И мы помогли распространить его по всему Мирозданию. Однажды Господь слишком сильно вдул свет в один из сосудов, и тот разбился. Его Божественный свет разлетелся в пустоте и осел на мирах, которые мы строили. Этот упавший свет стал началом жизни во Вселенной.

Сосуды на пергаменте лопаются, как в мультике Диснея, и превращаются в извивающиеся одноклеточные организмы.

– Но не весь Божественный свет упал на миры. Часть его провалилась в глубокую бесформенную пустоту, которая была не чем иным, как кипящим хаосом. Поскольку Господь был заворожен жизнью, зародившейся в его мирах, мы не стали утруждать себя тем, чтобы поместить хоть что-нибудь в отдаленную пустоту. Теперь мы все сожалеем о том решении.

Она снова машет рукой, и изображение на пергаменте исчезает, как линии на игрушке «Волшебный экран». Затем она кладет ладонь на пергамент, и по нему расползается бурлящая клубящаяся чернота.

– Как ангелы и простейшие организмы, – она кивает головой в мою сторону, – зародились из Божественного света, так проявилось из него и нечто другое. В Хаосе развилась иная жизнь – очень похожая на жизнь ангелов, – но другая. Уэллс и некоторые другие люди называют их «антиангелами». Пожалуй, это лучшее определение, которое способно объять ваш маленький мозг.

Я кладу руку на черный пергамент, который теперь извивается и корчится, как жидкое вулканическое стекло. Очень похоже на нож, спрятанный у меня под курткой. Я всегда считал, что он костяной, но так и не узнал, из кости какого именно животного.

– Эти антиангелы и есть Кисси, – говорю я.

– Да.

Она снова шевелит рукой, и пузырящаяся чернота исчезает. Она рассказывает дальше, и из-под руки, лежащей на пергаменте, появляются другие образы.

– Кисси не являются ненавистниками жизни. Жизнь их завораживает. Они видят в ней энергию и ее непредсказуемость. Им интересен хаос жизни. Обнаружив ранних людей, они поселились прямо в них, и стали множить хаос. Помогли одному племени создать оружие. Обучили языку другое. Кисси родились в Хаосе. Это то, из чего они сделаны. Это то, что они потребляют. А люди создают особенно аппетитный хаос для Кисси. Несколько эпох назад между нами, ангелами, и Кисси разразилась война, которая бушевала от Земли до самых Небесных врат. Ни одна из сторон тогда не победила.

– Люцифер к тому времени уже сидел в Аду? Надо было попросить его о помощи. Уверен, он бы справился. Не думаю, что ему понравилась бы стая бешеных собак, пожирающая Землю. Если не будет нас, с кем ему еще развлекаться?

– Не говори глупостей. Никто не стал бы просить Князя Лжи о помощи.

– Значит, такой вариант рассматривался? Но вы на него не пошли? Разве гордыня – не один из семи смертных грехов?

Она смотрит на меня с тем же выражением, с каким смотрела мать, перед тем как дать мне подзатыльник. И точно так же, как мама, берет себя в руки, не дав себе взорваться.

– Как я уже сказала, была война. Ни одна из сторон не могла одолеть другую, поэтому мы заключили с Кисси договор. Им было разрешено остаться. И, поскольку люди по своей природе хаотичны, Кисси могли удовлетворять свой аппетит в определенных оговоренных пределах. Золотая Стража была создана для надзора за соблюдением перемирия, которое длилось тысячелетия. Но в последнее время что-то изменилось. Деятельность Кисси стала смелее и безрассуднее. Они открыто нападают на людей. Они инициируют войны, терроризм, торговлю наркотиками и оружием. Что-то нарушило равновесие. – Она убирает руку с пергамента и начинает его складывать. – Когда мы узнали, что на Землю пришел Сэндмен Слим, мы, естественно, подумали, что он мог стать причиной неприятностей.

– Уэллс назвал это имя в машине. Что, черт побери, оно означает?

– Пожалуйста, не чертыхайся здесь. – Она откладывает пергамент в сторону. – Маршал говорил о тебе, дурак. Ты и есть Сэндмен Слим. Монстр, который убивает монстров. Думаешь, мы не знаем, чем ты занимался в Аду? Даже падшие ангелы остаются ангелами. Мы замечаем, когда кого-то из нас убивают. В Царствии Небесном у тебя солидная репутация. Поэтому ты здесь.

– Никакой я не монстр. Я простой человек.

– Для некоторых ты монстр. В Аду ты чудовище, которым пугают чудовищ. А теперь и на Земле ты применяешь свой талант к разрушению. Вот почему тебя привезли сюда. Если ты не понял, это собеседование о приеме на работу.

Это самое страшное из того, что я слышал с тех пор, как вернулся домой. Этот ангел пугает меня до мурашек, чего не удавалось даже Мейсону.

– Спасибо, но у меня уже есть работа. Я управляю видеомагазином.

– Ты слаб. Я чую запах повреждений от недавних ран. Это единственная причина, по которой ты жив и находишься здесь. Тебе уже вынесли смертный приговор, когда мы подумали, что ты в сговоре с Кисси. Но после твоей стычки с Йозефом это стало сомнительным.

– Он Кисси.

– Конечно. Я думала, ты уже догадался.

– Кажется, я уже встречал одного такого в Аду, на арене. Это возможно?

– В отличие от демонов Кисси могут перемещаться куда угодно по Вселенной, в том числе в Ад и обратно. Так что, да, ты легко мог с ним встретиться. Что там произошло?

– Он разозлил Люцифера. И Люцифер его выгнал.

– Без сомнения, надеясь, что Кисси вернется на Землю и посеет хаос здесь, оставив его отвратительное королевство в покое. Какой храбрец!

– Он подошел к нему вплотную и приказал уйти. Ты когда-нибудь пробовала подойти к Кисси и затеять с ним драку? – Она не стала отвечать. – В любом случае, если кто-то нарушил баланс во Вселенной, то может статься, что мы ищем одного и того же человека: Мейсона Фейма.

– Отлично! У нас есть общий враг. Теперь вступай в Стражу и сражайся вместе с нами против сил хаоса.

– Спасибо, нет. Твоя маленькая война выглядит забавно, но у меня свои дела.

– Это дела Божьи! – возражает Аэлита.

Я встаю из-за стола и иду через комнату. Надо соблюдать осторожность. Она знает, что я не в форме, поэтому лучше держать язык за зубами. Пули в груди играют в футбол моими ребрами. Я уже успел заправить зажигалку Мейсона, поэтому спокойно достаю сигареты и прикуриваю одну. Делаю пару глубоких затяжек и стряхиваю пепел на алтарь. Что ж, готов признать: осторожность – не самая сильная моя черта.

– А где был Бог, когда я застрял в Аду? – спрашиваю я. – Вы знали о Сэндмене Слиме, значит, знали и о том, что меня притащили туда живым и долго пытали. Но вы, сучьи дети, поющие осанну, не удосужились выделить даже одного паршивого ангела для моего спасения?

– Возможно, Господь решил, что тебе там самое место?

– И он был прав. Знаешь, почему? Потому что я должен был увидеть своими глазами, как крутятся шестеренки в этой части Вселенной. А теперь ты продемонстрировала мне небольшой слепок Рая. Неважно, из Ада или из Рая, но вы – одни и те же шантажисты в разных униформах. За всю жизнь меня похищали всего два раза. Сначала это были Таящиеся, а теперь еще и ангел.

– Ты понимаешь, что, раз ни один из демонов Люцифера не может покинуть Ад, то вниз тебя скорее всего затащил Кисси, вступивший в сговор с Мейсоном?

– Благодарю. Когда покончу с Мейсоном, буду знать, кого искать дальше. – Я тушу сигарету об алтарь и оставляю там окурок. – Вы все поднебесные гниды. И психопаты Люцифера, и вы, Божьи комнатные собачки, – заботитесь только о себе, как все остальные. Вам плевать на этот мир. Хочешь, скажу, зачем вы заключили договор с Кисси?

Аэлита стоит, очень высокая и прямая, сложив руки на груди.

– Ну, давай. Просвети меня, Сэндмен Слим.

– Потому что они поднялись до Небес. Добрались до самых ворот. Вот вы и заключили сделку. Вы отправили волков сюда, к овцам, в обмен на обещание вести себя хорошо. А если нет, то что ж. Это всего лишь несколько убитых овец. Но теперь волки голоднее, чем когда-либо, и вы понимаете, что рано или поздно они постучатся в ворота Рая.

Аэлита качает головой и вновь одаривает меня своей жуткой доброжелательно-ангельской улыбкой.

– Ты расстроил меня, Джеймс.

– Не называй меня так.

– Хорошо, Сэндмен.

– И так меня не зови тоже.

– Я и не подозревала, насколько годы, проведенные в Бездне, деформировали твой разум. Ты полностью утратил способность сопереживать. Я сказала, что над человечеством нависла страшная угроза, но ты не хочешь пошевелить и пальцем, чтобы ее предотвратить. – Она идет ко мне, как воспитательница в детском саду, собирающаяся отобрать клей у ребенка, который не прекращает его есть. – Ты абсолютно ни к кому не питаешь теплых чувств?

– Нет. Единственный человек, о котором я заботился, был убит. И вы на это никак не повлияли, не так ли?

– Я могу исцелить тебя. И твое тело, и твою душу. Ты был пустым сосудом, спустившимся в Бездну, и дьявол влил в тебя яд. Позволь мне наполнить тебя Божественным светом.

Она устраивает надо мной сеанс настоящей хард-корной ангельской магии. Пытается получить контроль над моим крошечным одноразовым обезьяньим мозгом. Кэнди куда лучше владеет успокаивающими техниками – она на самом деле заставила меня вернуться к Кински. Но у Аэлиты ничего не выходит. Может, разница в том, что Кэнди мне нравится, а Лукреция Борджиа совсем не в моем вкусе?

– Позволь мне помочь тебе, сын мой. – Она берет меня за обе руки. – Стань частью великого плана Господа!

– Нет.

Лицо Аэлиты краснеет, и она вскрикивает. По пунцовым щекам текут слезы. Она снова берет меня за руку и тут же бросает.

– Мерзость… – шипит она. И тут же кричит: – Мерзость!

В Нижнем Мире демоны часто жаловались на то, что Небеса разоружили их, прежде чем выбросить на мусорную свалку. Каждый ангел рождается с оружием. Они не могут его потерять, потому что оружие является их частью. Это пламенный меч. Они проявляют его силой мысли и используют как ручную ядерную бомбу. Не думал, что Аэлита решится явить его в звуконепроницаемой часовне.

Я смотрю на нее, как загипнотизированный. Смотрю, как она пронзает им меня насквозь. Чувствую, как меч проходит сквозь грудную клетку и вылезает из спины, обжигая и замораживая одновременно.

Я падаю на пол. Меня посещает странная галлюцинация – словно надо мной стоят Видок и Аллегра. Значит, я умираю.

МНЕ СНИТСЯ, что я снова на Земле. Снится, будто я сбежал от Азазеля, сумев вырваться из адской боли и безумия. Я дома, я пью пиво с Элис. Она потная и счастливая лежит в постели. Я с трудом открываю глаза и вижу синее небо. Я очнулся на кладбище. Я дома. Это не сон. Но почему светит луна, если сейчас день?

Но это не луна. Это просто свет.

И нет никаких небес. Просто синий потолок. Я помню запах этого места, но его название затерялось в каком-то темном уголке моего сознания.

– Я ЖЕ БЫЛ МЕРТВЫМ.

– Почти, – говорит Кински. Он стоит, склонившись надо мной, и светит в глаза фонариком. Я лежу на его смотровом столе. – Эжен влил в тебя целую бутылку пасленового эликсира. Это удержало твою душу от блуждания. Оставалось только заново запустить тело. Как себя чувствуешь?

– Вроде нормально. Устал, но… нормально.

Несколько камней Кински разложены вокруг раны на моей груди. Остальные лежат возле рук, ног и головы. Доктор начинает убирать камни, один за другим.

У противоположного конца стола сидят Видок и Аллегра.

– Я видел вас там, – говорю я. – Мне показалось, это был сон. Но нет.

– Да, – отвечает Видок. – Прости, что так вышло.

– Ты же знал, что копы собираются меня схватить, да? И подсказал им, где меня искать. Ты меня подставил.

– В последнее время ты себя не контролировал. Я решил, что знакомство с Золотой Стражей и тем, чем они заняты, поможет тебе сконцентрироваться. Пока ты не убил себя или кого-нибудь невинного.

– Поэтому ты выдал меня прямо в лапы национальной безопасности и психованному ангелу? Ты так себе представляешь групповую терапию?

– Я не думал, что такое может случиться. Аэлита собиралась просто поговорить с тобой.

Я перекидываю ноги через край и пытаюсь встать. Перед глазами все плывет, голова сильно кружится. Я снова ложусь.

– Я так долго полз из Ада только для того, чтобы меня снова похитили и продали мои собственные друзья. И знаешь, что самое смешное? Мейсон еще не убивал меня. А ты уже убил. – Видок потеет и мерзнет. Это реакция страха. Страха и чувства вины. – Давно ты на них работаешь?

– Я работаю с ними, но не на них. Недолго. Где-то с полгода. Или даже меньше. Ты даже не представляешь, что у нас здесь происходит. Все плохо и становится только хуже. Но твари сейчас поутихли. Не знаю, почему. Но они обязательно активизируются, и ты поймешь, ради чего я сделал то, что сделал.

– Ты работал на них до того, как я загремел в Нижний Мир?

Видок качает головой:

– Нет. Тогда я о них почти ничего не знал.

Кински протягивает мне стакан вонючего коричневого чая:

– Выпей всё. До дна. И лучше залпом.

Я выпиваю чай тремя большими глотками. Он густой и горячий. Я чувствую во рту маленькие веточки и листья. Затем отдаю стакан Кински.

– Спасибо. Это было отвратительно. – Я смотрю на Видока. – По крайней мере, ты признался во лжи. Это что-то новое. Маленькое милосердие, как сказал бы мой отец.

Аллегра вцепилась в руку Видока так, будто хочет поддержать старика, который только что перенес инсульт, но слишком горд, чтобы пользоваться тростью. Ее сердце сильно колотится. Зрачки широкие, как пуговицы. Она очень боится, но не меня. Вообще всего. Наверное, не стоило приводить ее в мир Саб Роза. За последние дни она явно многое повидала.

– Ты с ним заодно? – спрашиваю я.

Она смотрит сначала на Видока, потом на меня.

– Он рассказал мне. Слушай, после того случая на Родео и визита Медеи Бавы с перьями и зубами, это не показалось плохой идеей.

– Лады. Спасибо. Можешь идти с ним.

Видок выходит из-за стола, звеня вшитыми в пальто бутылками с зельями и ядами.

– Нет, Джимми…

– Да, Джимми! Убирайтесь отсюда вон. Оба.

– Эжен спас твою задницу вообще-то, – возражает Аллегра. – Аэлита тебя чуть не убила.

– Может, в следующий раз ей повезет, и она избавит вас двоих от необходимости продавать меня второй раз.

– Эй, может, сбавишь обороты? – вмешивается Кински. – Они этого не заслуживают. Ты сам во всем виноват.

Я не могу «прочитать» Кински. Глаза его спокойны. Сердцебиения и дыхания не слышно. Он прячет всё это от меня. Может, Кэнди научила его каким-нибудь нефритовым трюкам?

– Спасибо, что спас, док. Я серьезно. Мне надо немножко посидеть. А потом я уйду. Но до тех пор, бл…ь, держись подальше от этой херни.

Кэнди замерла в углу комнаты. Кажется, я по ней скучал. Она прижимается к стене, стараясь стать незаметной.

Я снова оборачиваюсь к Аллегре и Видоку и говорю:

– Уходите отсюда оба. Я больше не хочу вас видеть. – Видок пытается что-то сказать, но я его прерываю: – Следовало ожидать чего-то подобного. Ад – это цирк, управляемый больными психами. Рай – закрытое сообщество, в котором мы ублюдочные пасынки, ненавидимые настоящими детьми. Маленькая ошибка папочки. Что же нам остается делать на этой скале? Я верю в рассказ Аэлиты о том, что из разбитой склянки случайно зародилась жизнь. С неба свалился мусор, и никто не может убрать его, потому что грязь вдруг научилась разговаривать. Кому и от кого после этого чего-то ожидать? Разве мусор может доверять мусору?

Видок кивает:

– Как скажешь.

Он смотрит на Аллегру, и они вместе выходят, не забыв закрыть за собой дверь смотровой.

Кински и Кэнди начинают складывать все обратно в шкафы. Бутылочки. Связки сушеных растений. Поднос с вялеными морскими коньками. Кински заворачивает камни в шелковые тряпочки и тихонько убирает.

– Что с твоей рукой? – спрашиваю я.

Его левая рука забинтована до локтя. Сквозь марлевую повязку проступили пятна крови.

– Ничего страшного. Нарвался вчера вечером на двух уродов. Должно быть, были под кайфом или типа того. Ничего не отняли, так что на грабителей не похожи. Вероятно, просто хотели кого-нибудь побить.

– Они схватили тебя или сразу толкнули?

– А какая разница?

– Разница в том, что если схватили, то скорее всего это было ограбление. А если начали наезжать, значит, просто хотели надрать кому-нибудь задницу. Как это было?

– Кажется, сначала вроде как схватили.

– Значит, ограбление.

– Да, но они не требовали бумажник и не обыскивали. Просто держали меня и таскали туда-сюда.

– Они не пытались затащить тебя в машину или в один из этих магазинов?

– В смысле похитить? Нет, не думаю. Они просто были под кайфом.

– У тебя есть враги? Ты должен кому-нибудь денег?

– Никому. Я тебя уверяю, в этом не было ничего необычного. Просто жизнь в большом городе. – Он убирает последний камень и оборачивается ко мне с полуулыбкой: – Посмотрите-ка, кто расспрашивает меня о насилии. Я думал, в этом деле ты абсолютный чемпион.

Я умолкаю на минуту, размышляя, стоит ли произносить вслух то, что вертится у меня на языке.

– Мне кажется, я разгадал один из твоих секретов.

– Какой именно?

– Я про камни, которыми ты лечил нас с Аллегрой. Они же стеклянные, правильно? Я думаю, эти стеклышки от сосуда, про который рассказывала Аэлита. Стекло, полное Божественного света. Где ты их взял?

– На «eBay» можно найти что угодно.

– Или у мистера Мунинна, – подает голосок Кэнди.

– Без сомнения, у него можно найти кое-какие хорошие вещи.

– Зачем они тебе понадобились? – спрашиваю я. – Ты не похож на хиппи из секты Нью Эйдж. И ты кажешься довольно умным. Почему бы тебе не устроиться обычным врачом?

– Почему я с тобой до сих пор разговариваю? Обсудим все, когда позволишь вытащить из тебя пули.

– Тогда не стоило использовать на мне камни. Я их больше не чувствую.

– Почувствуешь. – Доктор продолжает ходить по смотровой, убирая всякие мелочи. Он осматривает их, прежде чем передать Кэнди. Иногда роняет на пол, неловко манипулируя одной здоровой рукой. Кэнди прислоняется к краю смотрового стола, и я подбираю ноги, чтобы она могла сесть. – Продолжай в том же духе, и ты почувствуешь их очень скоро. – Кински подбирает несколько зеленых стеблей с маленькими белыми цветочками. Кэнди наклоняется и забирает их у него. – Видишь? Я же говорил, что у нас еще осталась чемерица.

– Потому вы здесь и доктор, – отвечает Кэнди.

Док смотрит на меня, скрестив руки на груди.

– Может, не стоило так с Эженом? Он заступился за тебя. Здесь очень многие мечтают, чтобы тебя отправили туда, откуда ты пришел, но он за тебя заступился.

– И ты мечтаешь?

– Я еще не решил.

– Наверное, поэтому я не уверен, можно ли позволить тебе себя резать.

– Представь, что при этом чувствую я, Сэндмен Слим.

В таком ключе я об этом не думал.

– Еще раз спасибо за помощь. Буду должен.

– К твоей коллекции добавился новый милый шрам, – говорит Кэнди.

Я потираю грудь. Она права. Возле сердца – там, куда вошел меч, – я чувствую почти заживший ожог.

– Да уж, недурно. Думаю, после такого у меня появится иммунитет к ядерному удару. – Сердце Кэнди успокоилось, но зрачки все еще расширены. – Слушай, я вел себя как мудак той ночью. Не надо было говорить с тобой так грубо. Прости.

– Все нормально. Нефриты пугают большинство людей.

– Но только не меня. Я в этом кое-что смыслю. В Нижнем Мире я встречал демонов, которые были в сто раз человечнее, чем большинство людей, с которыми я общался здесь. А бывало, сталкивался с человеческими душами, которые были злобнее и коварнее, чем сам Ад. Поэтому грубить тебе с моей стороны было вдвойне дерьмовей. Будь здесь отец, он дал бы мне пощечину. Полностью заслуженную.

– Я тебя прощаю. Уроды должны поддерживать друг друга: кровосос, который не пьет кровь; человек, вообразивший себя Тасманийским Дьяволом верхом на танке; и доктор-колдун с одной рабочей рукой…

– А почему ты не воспользуешься стеклом, чтобы вылечить себя самого? – спрашиваю я у Кински.

Он качает головой:

– Они не со всеми работают одинаково и не могут исправить всё. У меня есть травы и заморозки. Я справлюсь.

– Забавно, что на тебя напали те, кто не совсем понимает, чего хотят. Точно так же, как на меня.

– Ты имеешь в виду ангела? – спрашивает Кэнди.

– Ага. То она жестко требует с ней сотрудничать, то становится блаженной, как мать Тереза. А через минуту впадает вдруг в истерику, орет «мерзость!» и втыкает в меня меч.

– Ты уверен, что она кричала именно «мерзость»?

– Она проорала это слово мне в лицо. Конечно, я уверен.

Кэнди морщится и говорит:

– Иногда ангелы бывают таким придурками!

– Ты права, дорогая, – говорит Кински. – Слушай, тебе ведь придется теперь постоянно оглядываться. Сегодня Эжен сумел остановить Аэлиту, но это не значит, что у него это получится в следующий раз.

– Думаешь, она за мной придет?

– Ангелы очень редко употребляют слово «мерзость». Ты для нее теперь – грязь с самого дна. Хуже демона.

– Значит, если до меня не доберутся Паркер с Мейсоном, демоны или агенты национальной безопасности, то это обязательно сделает ангел?

– Ты забыл Саб Роза, – напоминает Кэнди.

– Спасибо, солнце. И Саб Роза тоже.

– Ты всегда можешь прийти сюда, если станет слишком жарко. Я знаю людей, которые помогут тебе выбраться из города, – говорит Кински.

– Буду об этом помнить. – Я соскальзываю со стола и пробую встать на ноги. И что бы вы думали? Я не падаю, и мне не хочется блевать. Вроде бы мелочи, но они делают жизнь особенной. – Мне надо идти. Не знаешь, как вызвать такси?

– Кажется, есть записанный номер в столе. Пойду гляну.

Он уходит, и мы с Кэнди остаемся в смотровой наедине. Она встает со стола и приносит пластиковый пакет, полный чего-то похожего на перегной.

– Доктор хочет, чтобы ты заваривал это и выпивал утром и вечером два раза в день, пока пакет не закончится. Не волнуйся. На вкус это не хуже вареного коврика.

– Спасибо. Это то, что доктор дает тебе, чтобы отучить быть нефритом?

– Мой чай гораздо гаже.

– Ну и как тебе жизнь в завязке?

– Трудно сказать. Один день сменяет другой…

– Тебя укусили или что? Как вообще становятся нефритами?

– Нефритом можно только родиться. Этот дар или недуг, в зависимости от того как к нему относиться, передается по женской линии в семье. Я знаю всех своих нефритовых предков вплоть до Первого Крестового похода.

– Но если ты рождена, чтобы есть людей, разве разумно идти против природы? Особенно на фоне тысячелетней истории твоей семьи?

– Мы пьем людей, а не едим. И жить без этой привычки не так уж плохо. Ведь все должно развиваться, верно? Раньше мы были обезьянами, сидящими на деревьях, а теперь мы обезьяны с мобильниками и гигиеной полости рта. И главное, мы больше не кидаемся друг в друга какашками.

– Говори за себя, – отвечаю я, и Кэнди смеется. Сердцебиение у нее немного учащается. – Как думаешь, если док окончательно отучит тебя пить людской сок, ты сможешь почувствовать себя нормальным человеком?

– Проецируешь, Сэндмен Слим? Надеешься, если доктор сумеет избавить меня от уродства, то сможет сделать то же самое с тобой?

– Я не называл тебя уродкой.

– Но я именно такая. По любым человеческим меркам я чудовище. И всегда им буду. Так что нет, я не думаю, что когда-нибудь почувствую себя обычным человеком. Я чудовище, которое решило стать чуть менее чудовищным. Кто знает? Может, однажды я сорвусь и начну снова пить людей, как молочные коктейли. Но я постараюсь, чтобы этого не произошло. А ты спрашиваешь меня, потому что хочешь знать, сможет ли доктор превратить тебя в законопослушного библиотекаря, после того как все закончится.

Я хожу вокруг стола, разминая ноги. Кэнди наблюдает за мной, поворачивая голову. Странно быть с нею наедине.

– Я не вполне понимаю, чего хочу. Знаю, что никто за пределами Ада не может вынести того, кто я есть. Я и сам от этого не в восторге, но другим себя представить уже не могу.

– А ты попытайся. Стань нормальным человеком на пару дней. Поймешь, что ты чувствуешь.

– Почему бы и нет? Но я ленивый. Когда придет время, возможно, найду более простое решение.

– Например?

– Возвращение в Ад – это не самое худшее, что я могу себе представить. Там мне все знакомо. Есть репутация. Возможно, меня возьмут на прежнюю работу, и я снова буду сражаться на арене.

– Ты говоришь о самоубийстве?

– Нет. Я не самоубийца. Просто хочу сказать, что если выберу подходящий момент, все может сложиться не так уж плохо. В прошлый раз это было проблемой. Тогда я был не готов. От меня ничего не зависело. Но в этот раз все будет по-другому.

– Не хочу тебя огорчать, но планирование собственной насильственной смерти – не важно, убьешь ты себя сам, или позволишь это сделать кому-то другому – это все равно что самоубийство.

– Думаешь? – Я качаю головой и прислоняюсь к стене, ощутив внезапный приступ удушья. – Не обращай внимания. Я болтаю что попало. Просто очень устал. Мои единственные друзья настучали на меня мамочке Нормана Бейтса[94]. К тому же каждый раз, когда я приближаюсь к смерти, я вспоминаю об Элис.

– Ты же знаешь, что ее нет внизу. Когда ты позволишь себя убить, ты окажешься дальше от нее, чем когда-либо, и это будет навсегда.

– Замечание принято. Но, по правде говоря, так много людей хотят, чтобы я умер, что мне вряд ли придется выбирать.

– Вот видишь? Жизнь потихоньку налаживается, обретает определенность.

– Пойду гляну, не приехало ли такси.

Я ПРОСЫПАЮСЬ после полудня, бреду в ванную и вижу себя в зеркале. Кэнди была права. Меч Аэлиты оставил мне один из лучших шрамов. Будто гремучая змея подожгла себя, устроив перформанс в духе Джи Джи Аллина[95], и нырнула мне в грудь. Шрам – произведение искусства. Он заслуживает «Оскара» и звезды на Голливудском бульваре. В честь него можно сочинять баллады. Теперь я понимаю, что почувствовал Люцифер, когда в него ударила последняя молния, и он низвергся с сахарного Райского облака в глубочайшую тьму.

Кажется, Аэлита подарила мне еще кое-что. Там, в Аду, каждый новый шрам был как дар. Защита от очередного типа атаки. Нападение Аэлиты в часовне оставило мне не только шрам. Похоже, она передала мне часть своего ангельского ви€дения. Или, может, просто открыла мой третий глаз – тот, которым видят настроение и сердцебиение других людей. Как бы то ни было, теперь я смотрю на все другими глазами и понимаю, что она хотела мне сказать. Кисси повсюду.

Стены переулка за «Max Overdrive» разрисованы граффити. Точно такие же – на зданиях и перекрестках улиц. На витринах и телефонных столбах. Этих знаков нет ни в одном из известных мне языков, но я их почти понимаю. Они как имя, которое никак не удается вспомнить, хотя оно вертится на кончике языка. В этих знаках зашифрованы приветствия, предупреждения и сообщения. Жутковатые послания для таинственных бродяг.

Кисси бродят по улицам призраками праздничных гуляк. Легкомысленные семьи глазеют на витрины, пытаясь заполнить совместные безрадостные часы хоть чем-то, что может избавить от необходимости общения друг с другом. Мама или папа в некоторых семьях – это на самом деле Кисси или одержимый ими человек. А вон там за своими родителями идет девочка-Кисси, держась за руку старшего брата. Я вижу, как она буквально высасывает из него жизнь в тот момент, когда семья останавливается, чтобы полюбоваться мерцающим светодиодным венком у дверей бирманского ресторана.

Есть и другие Кисси – бледные и почти бесплотные, как выхлопные газы. Они нашептывают ложь в людские уши. Суют гостиничные квитанции в бумажник мужа. Кладут телефонный номер в карман жены. Они радостно сажают маленькие семена паранойи, которые быстро разрастутся подобно меланоме. Ибо что может быть веселее в это время года, чем рождественская семейная бойня?

Нужно уйти с улицы. Не могу на это смотреть. Люди и сами по себе не подарок, но они становятся хуже под влиянием сосущих хаос падальщиков. Пока что я не готов это принять.

То, что происходит на улицах, не похоже на разрядку напряженности. Кисси действуют напоказ, они даже не пытаются скрываться. Золотая Стража, может, и права насчет того, что Кисси нарушили договор, но, судя по всему, они понятия не имеют, как с этим бороться.

Кроме того, на улицах полно полицейских. Как патрульных, так и оперативников в штатском. Больше, чем можно было ожидать на Рождество. Разве люди не должны сейчас клевать носом от триптофана[96], эггнога[97] и фашистских призывов Санты быть радостными? Может, копы знают что-то, о чем не знаем мы? А может, они просто чувствуют разлитое в воздухе безумие. Полицейские изо всех сил пытаются слиться с праздношатающейся публикой, но остаются заметными, как пауки на праздничном торте.

Мне хочется покоя, чашечку кофе, и чтобы никто со мной не разговаривал. Я иду в «Пончиковидную вселенную».

Какой-то «гений» повесил телевизор на стену за стойкой с пончиками. Те, кто имел глупость захотеть просто сесть и попить кофе в тихом месте, получают бесплатный круглосуточный показ новостей спорта, погоды и геноцида под бормотание прилизанных старомодных ведущих. Когда появляется репортаж о местных новостях, он подтверждает большую часть того, о чем говорила Аэлита. Сплошные грабежи, убийства, изнасилования и поджоги. Они нарастают и выходят из-под контроля. Местные политики и стражи закона не знают, почему это происходит и как это пресечь. Такое чувство, что кто-то перенес «Ночь дьявола»[98] на декабрь и забыл предупредить об этом горожан.

За прилавком стоит та самая зеленоволосая фея, которую я видел здесь в прошлый раз. Она хорошо выполняет свою работу. Болтает с покупателями. Улыбается и слушает, ухитряясь не выглядеть при этом фальшивой или душевнобольной. В другое время и в другом месте я бы каждую ночь угонял для нее машину и оставлял на стоянке с ключом в замке зажигания. Но здесь и сейчас я не могу позволить себе так быстро влюбиться. Мысли об этом смущают меня и отвлекают внимание. Будь здесь Видок, я бы попросил у него зелье. Любое, способное вызвать временную лоботомию. Что-то такое, что помогло бы мне пережить праздники и убить девятнадцатилетнего дурачка, который по-прежнему живет в моей голове.

Я перевожу взгляд с девочки-феи на экран телевизора, на котором мелькают горящие дома Восточного Лос-Анджелеса. Плачущие матери. Кричащие дети. Окровавленные воды. Из них выплывают репортеры с пустыми глазами и ртами, полными акульих зубов. Они тычут микрофонами в лица очередных вдов и интересуются, как те себя чувствуют.

Люблю Лос-Анджелес.

Интересно, всегда ли так было? Неужели Кисси – это дьяволы на наших плечах? Или они возлюбили нас, потому что наши собственные демоны такие громкие, что их трудно не заметить? Я понимаю, почему Ад и Рай хотят контролировать Кисси. Они не могут позволить обычным людям узнать о них. Ибо после неизбежной паники было бы слишком легко свалить на них все дурные привычки человечества. Кроме того, пришлось бы как-то объяснять, откуда они взялись. Люди узнали бы, что Бог способен совершать ох…енные ошибки, и дьявол здесь вовсе ни при чем. А этого не хочет ни одна из сторон.

Интересно, хватило бы у Кисси сил, чтобы похитить ангела? Если они на самом деле антиангелы, то почему бы и нет? Мунинн говорил, что кто-то сумел притащить ангелов в бордель Авила. Впрочем, вся эта херня больше похожа на городскую легенду. Как та история про парня, который скорчил смешное лицо и остался таким навсегда, в результате чего его семье пришлось переезжать. Но если кто-то похищает ангелов, то скорее всего это делают Кисси. Полагаю, никто из людей не смог бы шваркнуть Аэлиту – даже сам Мейсон.

Двое парней заходят со стоянки. Я чувствую их с противоположного конца зала. От них веет жаром и тяжелым дыханием. Их сердца стучат, как пулеметы. Но выглядят они скучающими: взрослый мужчина в сером костюме и старшеклассник со скейтом под мышкой. Они склоняются над прилавком, заказывая пончики. Я не могу разглядеть их лиц. Пончиков они заказывают несколько дюжин, полную коробку. Зеленоволосая девушка выбивает чек, и когда называет общую сумму, тот, что постарше, вытаскивает из пиджака пистолет сорок четвертого калибра и стреляет в нее. И продолжает стрелять. Ему приходится даже перегнуться через прилавок, чтобы выстрелить все патроны до единого.

Я встаю и иду к нему, пока он сосредоточен на девушке. Младший бросает доску, выхватывает свой пистолет и целится в меня. Я останавливаюсь. Они оба Кисси.

Сейчас не самый удачный момент. Я еще слаб. Я не хочу, чтобы в меня сейчас стреляли, и они это знают. Они смеются надо мной.

– Плохой мальчик, – говорит мужчина в костюме.

– Ты украл у нас наац, – добавляет подросток.

– И это после того, как мы мило и вежливо пригласили тебя в наш дом.

– Некоторые люди такие невоспитанные!

– Совершенно невоспитанные. Но мы не в обиде. Предлагаем обмен. – Мужчина показывает на свою грудь, затем на мою. – Сбереги для нас то, что у тебя внутри. Мы вернемся к тебе с пакетиком.

– Веселых праздников! – говорит подросток. Коробка с едой вся заляпана кровью. Он открывает ее и достает пончик с яблоком. – Советую попробовать. Они их делают по утрам.

Они выходят за дверь с таким видом, будто только что выиграли в лотерею. За спиной начинает кричать пожилая женщина. Люди пикают сотовыми телефонами, пытаясь дрожащими пальцами набрать телефон службы спасения. Я смотрю через прилавок на зеленоволосую девушку. Она мертва. Мертвее не бывает.

Значит, вот как выглядела Элис?

Прощай, зеленоволосая фея. Скольких из вас мне еще не удастся спасти?

ЗА УГЛОМ припаркован золотистый «Лексус». Через десять секунд он мой. Заехав на безымянную заправку, я покупаю пачку сигарет, две пластиковые канистры и футболку с изображением «Китайского театра Граумана»[99]. Затем оплачиваю четыре галлона[100] бензина, наполняю канистры и сажусь обратно в машину. Я всегда неплохо ориентировался в пространстве. Ад приучил меня сохранять наблюдательность даже под побоями, так что я хорошо помню, куда надо ехать. Пятнадцать минут спустя я останавливаюсь за квартал до мебельного склада, в котором проводят свои вечеринки скинхеды.

Я разрываю футболку на две части, макаю в бензин, позволяя жидкости как следует впитаться, и укрепляю в горловинах канистр. Затем выхожу из машины и направляюсь к клубу.

В противоположную сторону идет толстяк в гавайской рубашке и шортах цвета хаки.

– Позвони в 911, – говорю я, поравнявшись с ним.

Он останавливается.

– Что-то случилось?

– Еще нет.

Возле клуба никого. Оно и верно. Кто станет бродить возле здания, полного отмороженных торчков?

Я поджигаю тряпки зажигалкой Мейсона. Затем вежливо стучу в дверь. Через пару секунд дверь открывается, и за порог выглядывает моя вторая подростковая страсть – Ильза, девушка-скинхед. Она улыбается мне так, как улыбаются старой больной собаке, которая не может удержаться, чтобы не навалить кучу.

– Х…ли тебе надо? – спрашивает она.

Я пинаю ее внутрь, распахиваю дверь пошире и расшвыриваю канистры с бензином, целясь в противоположные углы комнаты. Они взрываются одна за другой, с задержкой в полсекунды. Пламя, как адский огонь, мгновенно охватывает стены. Внутри тут же возникает паника. Раздаются дикие крики. Кто-то кого-то бьет. Скинхеды и их арийские подружки лезут через головы друг друга к единственному выходу. Я плотно закрываю дверь и прижимаю ее мусорным баком.

Первым к выходу прорывается здоровый орангутан – тот самый, которому я проткнул ногу в «Бамбуковом доме кукол». Он спотыкается о бак и падает лицом в клумбу у двери. Другие тонущие крысы наваливаются на него сверху. Они сбиваются в визжащую кучу-малу с ожогами третьей степени, блокируя собой дверь.

В конце концов скопившаяся внутри толпа выдавливает их с пути, снося дверь с петель. Паникующая, горящая и задыхающаяся от дыма раса господ вытекает наружу и падает на улице.

Последним выходит Йозеф. Его одежда тлеет, а лицо стало похоже на гамбургер, который кто-то забыл снять с барбекю. Ильза и дюжина стероидных комнатных собачек Йозефа встают и следуют за ним.

Йозеф даже не озирается. Он точно знает, кто это сделал. Он идет прямо на меня. Я вижу зверя под его кожей. Теперь я даже не могу сказать, был ли он когда-нибудь человеком.

Когда до меня остается несколько футов, он начинает говорить. То ли угрожая на языке Кисси, то ли произнося демонический каламбур. Какая, впрочем, разница? Я перерезаю ему шею черным лезвием, слегка поворачивая нож. С плеч Йозефа слетает голова, и теперь в отличие от Касабяна он полностью, на сто процентов мертв.

Затем я беру голову за опаленные светлые волосы и прижимаю к груди Ильзы. Ей требуется минута, чтобы осознать и принять случившееся. Я слежу за качками, ожидая от них нападения, но они только таращатся на малиновую лужу, растекающуюся под трупом Йозефа.

– Передайте остальным животным и всем Кисси, с которыми столкнетесь, чтобы они держались подальше от моего пончикового места.

Договорив, я возвращаюсь к «Лексусу» и уезжаю, прежде чем они успевают сообразить, что их полсотни, а я один.

ЕСЛИ ВСЕ ДЕЛАТЬ правильно, то чистка оружия превращается в медитацию. Для начала – аккуратная разборка. Прикрепив кусок ваты к концу шомпола, пропитайте его растворителем и пропустите через ствол пистолета с казенной части наружу. Прочистите все углубления и щели мягкой зубной щеткой. Осторожно нанесите несколько капель оружейного масла. Затем тщательно протрите оружие и соберите его, прежде чем переходить к следующему. Начинать следует с самого маленького и продолжать по возрастанию. Это спокойный, нешумный и умиротворяющий процесс. Позор, что я до сих пор пренебрегал своим оружием. Следовало почистить его сразу, как только я извлек его из-под половиц в квартире Видока. Дикому Биллу стало бы стыдно за своего потомка.

Набор для чистки я приобрел в престижном оружейном клубе в Западном Голливуде, на обратном пути в «Max Overdrive». Кроме набора, я купил противокоррозионный аэрозоль WD-40 для чистки нааца. На ночной столик у кровати я поставил разрезанную напополам банку из-под кока-колы и налил в нее на два пальца «Спиритус Деи». Прежде чем зарядить оружие, я окунаю в жидкость все патроны по очереди.

После стычки с Кисси в «Пончиковидной вселенной» я словно проснулся. Теперь, после того как я остался без малейшей поддержки, следует вести себя значительно осторожней.

Я никак не могу выкинуть из головы эту чертову зеленоволосую девчонку. Каждый раз, когда мне начинает казаться, что я от нее избавился, всплывает образ Элис и занимает ее место.

Неудивительно, что я так популярен.

Кто-то стучит в дверь. Я остаюсь на кровати, но прячу уже собранный «кольт» под бедро, чтобы при необходимости можно было быстро его достать. Я не говорю «войдите», но она все равно входит.

Аллегра делает два неуверенных шага, словно опасаясь, что под мебелью прячутся змеи. Затем садится возле старого стола Касабяна, за которым тот занимался видеопиратством, и роняет с него пару стопок DVD, принесенных мною из торгового зала. Я смачиваю в растворителе еще один клочок ваты и возвращаюсь к чистке оружия.

– Почему ты раньше не рассказал мне о том, что случилось? О том, что с тобой сделал Мейсон?

– Видок поделился с тобой моим маленьким секретом? Он что, участвует в каком-то конкурсе, о котором я не знаю? «Заложи друга трижды и выиграй билеты на концерт Спрингстина»?[101]

– Он просто хотел, чтобы я знала, отчего ты стал таким.

– Кажется, об этом уже знают все. Ты пришла сюда позлорадствовать? О'кей, я сдаюсь. Ты победила. Вы с Видоком сумели показать мне, какой я чурбан.

– Дело совсем не в этом, и ты это прекрасно знаешь.

– Послушай, принцесса. Я знаю только две вещи. Во-первых, я собираюсь убить Мейсона и Паркера, и ничто человеческое или нечеловеческое меня не остановит. А во-вторых, я сам по себе.

– Не разыгрывай при мне великомученика. Я же видела, какой ты.

– Ты не поняла. Ты думаешь, я говорю это, потому что до сих пор злюсь? Совсем нет. Просто я стал лучше понимать некоторые вещи. Благодаря одному другу. Я не один из вас. Сейчас я живу исключительно ради того, чтобы убить столько людей и наломать столько дров, сколько понадобится для достижения моей цели. По меркам большинства здравомыслящих людей это делает меня чудовищем. Меня это вполне устраивает. И если я выживу после того, как все закончится, то вернусь туда, где обитают чудовища.

– В Ад?

– Да. Там, где мне самое место. Там, где я хочу быть.

Аллегра наклоняется, собирает упавшие DVD и начинает их складывать обратно в стопки.

– Эжен любит тебя, как сына, – говорит она.

– Как мило. Отец меня тоже любил. Но однажды попытался застрелить.

– Что?!

– Мы охотились на оленей. Стояло раннее утро, когда от дыхания еще идет пар. Я шел впереди и прямо перед собой, на опушке леса, увидел здорового самца. Я сделал отцу знак остановиться, поднял ружье и выстрелил. Но как только я нажал на спусковой крючок, раздался второй выстрел, и что-то больно ударило меня по голове. Пуля отца пролетела в дюйме от меня и попала в дерево, у которого я стоял. В лицо попали щепки и кора, потекла кровь. Я оглянулся. Он уже бежал ко мне с извинениями, говорил, что это вышло случайно, и спрашивал, все ли со мной в порядке. Но за паникой в его глазах не скрывалось ничего, кроме страха и отвращения. Он ненавидел себя за выстрел, но еще больше ненавидел меня за то, что я еще дышу.

– Мне так жаль…

– Если кто-то говорит про любовь, то это не значит, что он не на…бёт тебя при первой возможности.

– А как насчет Элис? Она тоже тебя на…бывала?

– Нет. Она единственное исключение.

Аллегра вытряхивает переполненные пепельницы в металлическое мусорное ведро на полу.

– Это же кое-что значит?

– Ничего это не значит. Я миллион раз говорил ей, что люблю. И это ее не спасло. Из-за этого ее и убили.

– Но вы же действительно любили друг друга. Ты до сих пор носишь это в себе.

– А ты любила своего торгующего наркотиками бойфренда. Готов спорить, и он каждый день признавался тебе в любви. И что в итоге?

– Речь не обо мне.

– Ты права, не о тебе. Поэтому почему бы тебе не вернуться к Видоку и не дать мне закончить мою работу? Чтобы я поскорей уже оставил и вас, и этот город в покое.

Она качает головой, сбрасывает со стола в мусорку какой-то хлам и идет к двери.

– После того как меня не станет, – говорю я, – забери «Max Overdrive» себе. Насколько могу судить, Паркер уже убил Касабяна, так что на эту собственность он претендовать не будет. Уверен, Видок придумает какое-нибудь заклинание, которое заставит людей поверить, что это место принадлежало тебе всегда.

Она бросает мусорное ведро у двери, и оно падает набок. Объедки, пустые банки и окурки вываливаются на пол.

– Знаешь что? Ты не чудовище. Ты просто ублюдок. Лучше бы Эжен позволил Аэлите избавить тебя от страданий.

– Прощай, Аллегра. Иди прибирайся в доме Эжена.

Она пинает ведро в сторону и громко хлопает за собой дверью. Я слышу ее дробные шаги вниз по лестнице. Она топчет ступени решительно – как маленький Божий тираннозавр.

КОГДА АЛЛЕГРА уходит, я заканчиваю чистку и сборку огнестрельного оружия. Покончив с этим, достаю из-под стола старые газеты и бумажные пакеты и раскладываю их на полу.

Растянутый на всю длину наац – это десять футов[102] острейших зубов, колючек и шипов из Адской стали. Некоторые из них подпружинены и готовы к работе сразу, как только вы берете наац в руку. Другие выпускаются только после приведения в действие специального механизма.

Обычно наац используется как посох или копье, но есть еще один скрытый спусковой крючок, который дезинтегрирует центральный стержень. Внезапно наац становится гибким, как китайская жареная лапша, превращаясь в металлический хлыст, с помощью которого снять шкуру с носорога так же просто, как почистить виноград. Не то чтобы я когда-нибудь обдирал носорогов или чистил виноград, но, думаю, вы уловили смысл.

Я рассказываю так подробно для того, чтобы вы поняли – даже базовая модификация нааца имеет гораздо более изощренную механику, чем всё когда-либо произведенное руками человека. Чтобы обработать наац из баллончика WD-40, требуется много места и много газет, впитывающих лишнее масло. Кроме того, следует широко открыть окно, прежде чем распылять аэрозоль внутри спальни, о чем я, как всегда, вспоминаю не сразу.

Я оттаскиваю наац на газетах в сторонку, чтобы освободить проход. Затем прячу оружие под матрас и иду в ванную, чтобы смыть с рук остатки WD-40. Я перепортил уже столько одежды, что приходится вернуться к джинсам и фирменным футболкам видеомагазина. Сверху я надеваю шелковое пальто, которого до этого избегал, и засовываю нож во внутренний карман. Перед тем как уйти, я распахиваю три больших окна напротив кровати.

Короткая прогулка до «Бамбукового дома кукол» очищает нос и голову от вони. Выпивка и сигареты вернут меня обратно на Землю. Карлос приносит еду, и я пью за его здоровье. В последнее время я мало что сделал для него – разве что поджарил и обезглавил нескольких скинхедов, – но об этом ему лучше не знать. Карлос говорит что-то о спорте, и я пытаюсь отвечать так, чтобы не выглядеть глупо, поскольку мало что смыслил в спорте и до попадания в Нижний Мир. В конце концов он сдается и уходит обслуживать других клиентов.

В последнее время я редко с ним разговариваю. В последнее время мне вообще не хочется ни с кем говорить. Наверное, надо как-то дать понять этому парню, что я ценю и его самого, и его бар, и его еду. Карлос сейчас – наверное, самый близкий мой друг на целой планете. С исчезновением Черри, Джейн-Энн и Касабяна порвались все ниточки, которые могли привести меня к Мейсону, и я остался посреди города ни с чем. Теперь мне нечего делать и некуда идти. В этом районе должен быть хоть кто-то, кто будет на вашей стороне. И желательно, чтобы это был бармен.

Я выпиваю еще две порции виски, пока не становится угрожающе ясно: если задержусь еще ненадолго, то придется с кем-нибудь разговаривать.

Дорога до «Max Overdrive» занимает ровно столько времени, сколько требуется, чтобы выкурить сигарету. Сделав последнюю затяжку, я подхожу к двери и, выбросив окурок в мусорный бак, захожу через черный вход.

Маслянистый запах растворителя внутри исчез, но появился какой-то другой. Что это? Спирт? Дезинфектант? На лестнице пахнет, как в больничной палате.

Я нахожу источник запаха минуту спустя. К тому времени я уже лежу на полу, мир скользит и дрожит вокруг меня, и я не знаю, смогу ли подняться. Такое чувство, что робот-призрак в длинном грязном плаще, размахивающий перед моим носом бейсбольной битой, имеет к этому какое-то отношение.

Разрозненные куски мира начинают потихоньку возвращаться на свои места, и я вижу, что робот-призрак – на самом деле не робот и не призрак. Это Касабян, собранный в единое целое при помощи металлических стержней и болтов. К голове привинчена металлическая лента, удерживаемая на месте стальными штифтами, которые прикреплены к скобе на груди. Прямо «нимб тяги». Он держит голову на теле достаточно хорошо, чтобы он мог сохранять равновесие, но двигается Касабян тяжело и нелепо, как ржавая заводная игрушка. Тем не менее для игрушки он наносит неплохие удары по ребрам.

Пару ударов я отбиваю руками, и это оказывается довольно болезненно. К счастью для меня, чтобы удержаться на одном месте и продолжать меня бить, потному раскрасневшемуся Касабяну приходится прилагать немало усилий. Я изворачиваюсь и пинаю его по ноге. Он падает на одно колено, но остается стоять. И продолжает, стиснув зубы, лупцевать меня битой. Но теперь он слишком близко и размахнуться как следует ему не удается.

Я снова пинаю. В этот раз мне удается попасть в металлический нимб, и это привлекает его внимание. Касабян бросает биту и пятится назад, как краб, выдерживая расстояние между своей головой и моей ногой.

За исключением первого вероломного удара по затылку он не причинил мне особого вреда. Касабян двигается так, будто наполовину заморожен и словно не может собраться с силами, чтобы нанести весомый ущерб. Если бы он не стоял вертикально, я мог бы поклясться, что его тело находится в состоянии трупного окоченения. Может, он боится потерять голову, если начнет двигаться слишком резко? Стоит проверить эту гипотезу.

Не вставая с пола, я снова пинаю его по голове. Касабян пытается отодвинуться, но я все равно быстрее. Но и попасть почему-то не могу. Что ж, ладно. Видимо, удар по затылку встряхнул мой мозг сильнее, чем я думал.

Я быстро подползаю к кровати и вытаскиваю из-под матраса пистолеты. Но перед глазами все плывет, и я не могу толком прицелиться. Это дает Касабяну шанс снова загнать мне под ребра биту. Я тяжело дышу и пытаюсь вдохнуть каждый раз, когда получаю удары по корпусу. Будь голова яснее и боль потише, я, возможно, смог бы наложить какое-нибудь заклинание на Касабяна. Но теперь я чувствую каждый синяк, оставленный Кисси. И снова начинаю ощущать внутри пули. Черт! Кински был прав, когда сказал, что они скоро дадут о себе знать.

Касабян в очередной раз бьет меня битой, но я двигаюсь быстрее, и мне удается ее перехватить. Один поворот – и она отпрыгивает по полу, вылетев из его рук. Пятясь, Касабян прижимается к стене. Он тянется за чем-то, спрятанным под грязным плащом, но не успевает. Мир обретает цельность. Становится тверже. Я хватаю биту и как следует ею размахиваюсь. Удар приходится в нимб. Металлические штыри разлетаются по комнате.

– Бл…ь! – вскрикивает Касабян.

Голова его почти оторвалась. Она висит свободно, удерживаемая только парой швов и двумя сохранившимися штифтами. Он подбирает под себя ноги, прислоняется спиной к стене и с трудом встает. Глаза его широко распахнуты. В них больше нет гнева. Видимо, он вспомнил, как в первый раз потерял «дыню» и насколько это неприятно. Продолжая бормотать «нет, нет, нет…», он погружает руку во внутренний карман плаща и вытаскивает оттуда нечто похожее на короткую ветку дерева. Ветка тут же обвивает его руку от запястья до локтя.

Теперь моя очередь отползать от него подальше. Скинхед в баре Карлоса уже пытался застрелить меня из Дьявольской Маргаритки, но он не очень понимал, что делает. Но в такой маленькой комнате даже изуродованный полумертвый калека вроде Касабяна не сможет промахнуться. Впрочем, меня беспокоит кое-что похуже.

– Стой! – кричу я и поднимаю руки.

Касабян молча смотрит на меня. Очевидно, он не ожидал такой быстрой капитуляции. Лицо его расплывается в широкой улыбке. Он слегка взмахивает Маргариткой, пытаясь напугать меня. И она действительно пугает, но совсем по другим причинам.

– Послушай, Кас. Я знаю, что эту штуку тебе выдали Паркер с Мейсоном. Если ты выстрелишь, ты умрешь. В этот раз навсегда. Второго шанса не будет.

– В жопу меня поцелуй. Они помогли мне. Паркер забрал меня отсюда. И они с Мейсоном вернули мне тело.

– Отличная работа, согласен. Ты стал похож на мошонку Франкенштейна. Даже кое-как двигаешься. Тебе не кажется, что, если бы ты им нравился, то они нашли бы заклинание, возвращающее голову по-настоящему?

– Это все из-за тебя! Из-за тебя и твоего чертового ножа. От него сохранилась какая-то остаточная магия. Что бы мы ни делали, голова не хотела вставать на место. И Паркер придумал для меня эту конструкцию. Она полная дрянь, но это лучше, чем провести всю оставшуюся жизнь в шкафу, таращась на рекламные ролики, пока ты не решишь меня пристрелить.

– Ты прав. Я вел себя слишком грубо. Извини. Я очень хотел достать Мейсона, но подвернулся ты. И тебе досталась часть тех мук, которые я приберегал для него. С моей стороны это было несправедливо. Вот, теперь ты все знаешь. Прости.

– «Прости»? Даже если бы ты не отрубил мне голову, ты все равно пришел сюда, чтобы меня убить. Думаешь отделаться теперь извинениями?

– Я не уверен, что ты захочешь узнать правду.

Касабян поднимает Дьявольскую Маргаритку до уровня лица. Я отползаю еще немного назад, пока не оказываюсь по ту сторону кровати. Расстояние между нами по-прежнему слишком короткое.

– Говори, – требует он.

– Когда я шел сюда, то да – я планировал тебя убить. Но через десять минут почти передумал. Я имею в виду, что бы это изменило? Мейсон разрушил твою жизнь еще до того, как я вернулся.

– Да, но я оказал тебе сопротивление, и теперь мы с ним снова на одной стороне.

– Это вряд ли. Он никогда не был на твоей стороне и никогда не будет. Ты думаешь, он отдал тебе тело, чтобы ты вернулся сюда за мной? Нет, это подстава. Ты здесь, чтобы убить себя. Меня, конечно, тоже, но в основном себя.

– Взгляни на себя. Ты так напуган, что готов болтать всякую ерунду.

– Спроси меня, как поживают Джейн и Черри. И будешь напуган гораздо больше.

– Почему? Это вопрос с подвохом?

– Конечно. Потому что они мертвы. Паркер их убил. Он убивает всех, кто связан с ним и Мейсоном. Если он дал тебе оружие, которое, скорее всего убьет меня, то оно гарантированно прикончит и тебя.

– Ты врешь. Но не очень убедительно. Я же вижу, как ты испуган.

– Мне страшно оттого, что ты можешь совершить какую-нибудь глупость.

Он тыкает в моем направлении Маргариткой:

– Не называй меня глупым!

– Извини. Просто не делай ничего такого, что ты… мы… не сможем потом исправить.

Он пытается кивнуть, но спохватывается. Кивок превращается в дергание, он прижимается плечами обратно к стене и возвращает голову на место. Его сердце бьется, как паровой молот. Зрачки сужены. Теперь, после того как он тупанул на моих глазах, он начинает злиться еще больше.

– Кас, Мейсон и Паркер используют тебя.

– Продолжай говорить, мертвец. Я слышал, тебя уже ждет толпа бесов с ножами и вилками.

Я отползаю еще немного назад. Он собирается это сделать. Оно нарастает у него внутри.

– Не делай этого, приятель. Ты тоже умрешь.

На лицо его возвращается усмешка:

– Это так мило. Тихая пауза перед твоей смертью. Спасибо за ложь и нытье. Они сделали этот момент особенным.

О, дьявол!

Я знаю, что сейчас произойдет, поэтому не жду, а сразу ныряю вниз – поближе к полу. Когда он стреляет из Дьявольской Маргаритки, я уже за кроватью – пересобираю наац в конфигурацию копья. Я втыкаю наконечник в пол и наклоняю древко над собой, пригибая голову.

Налетает первая волна драконьего пламени. Она чуть не вырывает наац из моей руки. Замысловатая Адская паутина из ребер, углов и зубчиков, разбросанных вдоль тела оружия, разрезает огонь и отводит его в стороны. Затем происходит нечто другое. Как раз то, о чем я больше всего беспокоился.

Маргаритка взрывается. Комната превращается в Дрезден, горящий под бомбами союзников. Или в подожженный Рим, пока Нерон играл на лире и мочился с балкона на паникующие толпы. Гамбург, Чикаго и Гинденбург – все это происходит одновременно. Я могу только лежать за кроватью и удерживать наац на месте в надежде, что он поможет отвести излучение взорвавшейся сверхновой куда угодно, лишь бы мимо меня.

Наконец все заканчивается. Больше нет огня. Нет даже дыма. Маргаритка втянула в себя остатки пожара. Комната лежит в руинах. Со стен сдуло даже штукатурку. Часть крыши провалилась внутрь. Хлам со стола разбросало по комнате, словно ураганом. Не осталось ни единого целого окна.

Я поднимаю обугленную кровать и отодвигаю в сторону. Касабян лежал под ней. Учитывая его внешний вид до взрыва, он довольно неплохо сохранился. Правой руки нет. Ее оторвало Маргариткой в момент детонации. Отсутствует также голова. Я опускаюсь на колени и обшариваю мусор. Через минуту я замечаю голову под кроватью.

Бедный глупый идиот, Касабян чертов. Будь он еще жив, я бы его задушил. Мне понятно, почему он пришел ко мне с битой. Я ведь действительно обращался с ним довольно жестко. Но он сумел поймать меня врасплох и заставить говорить. Так что, надеюсь, он получил хотя бы немного удовлетворения перед тем, как совершить большую ошибку, навязанную Мейсоном. Впрочем, Касабян был, конечно, идиот, но не совсем дурак. Он не мог не понимать, что Мейсон в лучшем случае его ненавидит. А в худшем – относится как к насекомому. Неужели Касабян в самом деле не знал, что произойдет, когда он выстрелит? Или он хотел, чтобы нашу смерть считали убийством или самоубийством на сексуальной почве, о которых так любят рассказывать в местных новостях? Ясное дело, дураки репортеры опять напридумывали бы всякого. Написали бы, что это была попытка мошенничества со страховкой. Или что мы парочка неуклюжих террористов. Но скорее всего предпочтение отдали бы сексуальной истории: о том, что ссора любовников переросла в ядерный взрыв.

Я почти уверен, что он намеревался убить нас обоих. Чтобы хотя бы один человек знал, что он сумел сделать нечто значительное. Я говорю о себе. Если бы план удался, я бы знал, что он поймал меня, что я мертв и что уже ничего не могу с этим поделать.

С минуту я стою очень тихо, пытаясь расслышать далекие сирены. Будь у меня время и свежая голова, я, вероятно, смог бы подобрать какое-нибудь заклинание, чтобы не пустить их сюда или отправить в ложном направлении.

Но по-прежнему ничего не происходит. Я продолжаю ждать.

Сирен не слышно. Видимо, пока Маргаритка разрушала комнату, пожар появился и исчез так быстро, что никто не успел ничего заметить. И это избавило меня от необходимости объяснять кому-то наличие обезглавленного тела, кучи оружия, пиратской видеопродукции и себя самого. «Кто я такой? Технически говоря, мертвец. Спасибо, что поинтересовались. Спросите Национальную безопасность, они подтвердят».

Раздается звонок телефона. Не моего. Я обшариваю туловище Касабяна. Достаю телефон из кармана плаща. Это одна из самых дешевых моделей. Я открываю телефон и прикладываю к уху.

– Ну? – раздается голос. – Какого черта, приятель? Ты уже закончил?

– Кто говорит?

Пауза. Затем тихий смех.

– Старк? Это ты? Господи, какой же он мудак! Я выдал Касабяну огнемет и бомбу в одном флаконе, и он до сих пор тебя не убил. Кстати, где он сейчас?

– Повсюду. Его разорвало на куски.

– Ну, по крайней мере, хоть что-то хорошее за сегодня. Ты, наверное, прекрасно себя чувствуешь, да? Гордишься собой? Как же, надрал задницу безголовому парню. Спасибо тебе, парень в маске. Сегодня ты спас наш город.

Я прислушиваюсь, нет ли в его голосе признаков напряжения или страха. Хотел бы я сейчас видеть его глаза. Почувствовать запах его пота. Но в дерьмовом телефоне голос Паркера звучит тонко, бесстрастно и издалека. Как будто он звонит со дна Марианской впадины.

– Вообще-то это ты подослал ко мне полумертвого парня. На что ты надеялся?

– Я надеялся, что вы умрете, мистер Бонд, – отвечает он, неумело изображая немецкий акцент. – На самом деле мы поспорили. Мейсон думал, что Касабян сможет хоть что-то сделать правильно. Он сказал жирному, что очень сильно в него верит. Но пари, кажется, выиграл я.

– И что дальше? Продолжишь присылать ко мне калек? Может быть, слепых детей с духовыми ружьями? Бабушек в инвалидных креслах с бензопилами? Каков будет следующий блестящий ход? И вообще – ты умеешь хоть что-нибудь, кроме как оправдываться за взорвавшихся киллеров и получать пули в спину? Кстати, как чувствуешь себя после падения? Не мучают ли кошмары? Я очень рад, что Мейсон тебя спас. Значит, можно будет снова тебя с удовольствием убить.

– Успокойся, милая. Ты начинаешь нервничать. Поверь, у тебя появится шанс. Мы обязательно встретимся. Не здесь и не сейчас, но уже очень скоро. Клянусь сердцем.

– Буду ждать с нетерпением.

– Долго ждать не придется. Между прочим, Мейсон шлет тебе запоздалый рождественский подарок. Но не волнуйся. Сегодня не будет больше взрывов или атак ниндзя. Всего лишь знак нашей с ним признательности за то, что мы еще живы. Кстати, как тебе удалось выжить внизу? Ты каждый день сосал демонам члены или с перерывом на выходные и праздники?

– Не возбуждайся раньше времени, крутыш. Скоро сам все узнаешь.

Соединение прерывается. Я бросаю телефон в угол комнаты. По крайней мере, теперь я точно знаю одну вещь: Паркер водил Касабяна туда, где прячется Мейсон. Кас был с ними обоими. Он видел их убежище и, возможно, слышал их разговоры о дальнейших планах. Мейсон считал Касабяна идиотом и был уверен, что так или иначе он сегодня помрет. В таком случае чего от него скрывать? Почему бы не дать ему почувствовать себя частью большого плана? Если Мейсон сумел убедить Касабяна, что его повысили и пустили поиграть с большими мальчиками, то он вряд ли бы стал задавать лишние вопросы. Он побежал бы куда угодно, как верная собака, старающаяся угодить своему хозяину.

Надо поговорить с Касабяном. Но я не смогу добраться до него, если он окажется в Аду, поскольку сейчас ни за что не пойду в Нижний Мир. Надо перехватить его, прежде чем он сядет на последний паром.

Я знаю только один способ, как это сделать. Но со стороны он будет похож на некое извращение.

Взорвавшаяся Маргаритка избавила от необходимости двигать стол. Я только придавливаю его к стене, чтобы он не мешал. Затем распинываю в стороны битую, покрытую пылью дранку от штукатурки, коробки с DVD, грязную одежду, сигаретные окурки и бутылки из-под «Джека Дэниэлса», расчищая на полу квадрат примерно шесть на шесть футов[103]. Кроме мебели, остальное барахло довольно легкое. Я без труда отсеиваю все лишнее, пока не обнаруживаю единственный тяжелый предмет. Это кусок свинца, который дал мне Кински.

Начинать следует с рисования тринадцати кругов – шести снаружи, шести внутри и одного в центре. Возьмите свинец и проведите линию от верхнего внешнего круга к самому дальнему от него. Затем проведите линии к остальным кругам внешнего периметра – так, чтобы они все были связаны с верхним. Теперь проделайте аналогичное с остальными пятью внешними кругами. Промыв и прополоскав свинец, повторите то же самое с внутренними кругами, и вы получите семьдесят восемь линий, соединяющих все тринадцать кругов. Дамы и господа, позвольте представить! Это «Куб Метатрона» – один из самых священных иероглифов, символизирующий душу ангела Метатрона, гласа Божьего. Неплохо отпугивает чертей, плотоядных зомби и муравьев на пикнике. Он универсален, как швейцарский нож. У него тысяча и одно применение. Вернее, тысяча два – если нарисовать его на кирпиче и кинуть в лобовое стекло машины нового парня вашей бывшей девушки.

Голова Касабяна все еще валяется под кроватью. Я вытаскиваю ее и кладу ему на грудь, после чего беру его тело за лодыжки и волоку в Куб. Затем распрямляю его ноги и руку, прикладываю голову к плечам и вообще стараюсь сделать так, чтобы он походил на солидного человека, а не на большую кучу вяленого мяса неудачника.

Под одним из оконных проемов валяется предостерегающий сверток, который Инквизитор Медея Бава оставила для меня у Видока. Волчьи зубы я не трогаю. Все, что мне нужно – это только вороньи перья. Практически любая часть вороны полезна, особенно когда имеешь дело с мертвыми. Ведь вороны – это природные проводники душ в царство мертвых. Конечно, есть и другие, более быстрые и прямые способы добраться до усопших. Но вороньи перья – самый разумный из них, если вы не хотите, чтобы какой-нибудь умник выбил дух из вашего тела, пока вы стоите на перроне и ждете мертвую тетю Лили.

Я разрываю рубашку Касабяна, макаю перья в его кровь и рисую у него на груди уменьшенную копию Куба Метатрона. Затем открываю ему рот и кладу внутрь одно из перьев. В довершение погружаю в кровь свой палец и рисую круг над собственным третьим глазом.

Последняя неразбитая и нераспечатанная бутылка с «Джеком» спрятана под матрас вместе с оружием. Я достаю ее, открываю и делаю пару больших глотков. Как бы я ни относился к Касабяну, что бы ни хотел вытворить с ним, но рисование его кровью, в том числе на себе, никогда не входило в мои первоначальные планы. Еще один глоток, и я готов отправиться в путь.

Я ложусь в Куб рядом с Касабяном так, чтобы наши плечи и ноги соприкасались. Черным лезвием я режу одно из своих запястий – достаточно глубоко, чтобы заставить кровь течь, но не настолько, чтобы утратить контроль над своими руками. Затем переворачиваю бутылку, глотая еще немного жидкой храбрости, и режу второе запястье.

Теперь я спокоен и расслаблен. Мне тепло. Я словно парю в воздухе. Спиртное и вытекающая кровь постепенно делают свое дело. Скоро я потеряю сознание. Но до того как это случается, я кладу второе перо между своих зубов и как следует его прикусываю.

И вот я посреди безлюдной пустыни. Стою и смотрю вдаль. Щелочная равнина растрескалась и блестит. На горизонте – источник света, но он никогда не движется. Здесь всегда то ли рассвет, то ли закат. Выбирайте сами. Воздух плотный, им трудно дышать. Свет – водянистый, зелено-голубой.

Касабян стоит в нескольких ярдах. Он одет в ту же футболку «Max Overdrive» и те же хлопчатобумажные брюки, в которых стрелял в меня.

– Так вот как оно выглядит? – спрашивает он. – Это и есть смерть?

Я иду к нему по утоптанной земле.

– Не совсем. Ты сейчас как бы между мирами. На самом деле нет ни пустыни, ни восхода, ни заката. Это просто то, на что можно поглазеть, пока ждешь. Ты вроде как в ожидании вызова, а это типа музыки на линии.

– И это все, на что способны лучшие оккультные силы, управляющие Вселенной? Вот на этот убогий зал ожидания для тех, кого отправят в Ад или в Рай? После такого как-то неловко считать себя неудачником…

– Взгляни правде в глаза. Мы оба знаем, куда тебя отправят. Возможно, они просто ищут твое личное дело.

Касабян кивает:

– Ты прав. На что мне надеяться? Я ухитрился про…бать не только жизнь, но даже смерть.

– Значит, ты уже понял, что убил тебя не я? Это сделал Паркер.

– Не следовало им доверять. Зачем Мейсону помогать мне после стольких лет? Я думал, все изменилось. Я думал, после того как ты вернулся, я им снова понадоблюсь.

– Так и где он?

– Слушай, а ведь ты, оказывается, не обманывал. Когда говорил, что жалеешь, что запер меня в шкафу и все такое. В таком случае я тоже хочу быть с тобою честен.

– Не думай об этом. Времени осталось мало. Где прячется Мейсон?

Касабян оглядывается через плечо на далекие горы. Откуда-то доносится рокочущий гром. Уже совсем скоро. Он поворачивается ко мне:

– Я знал, что той ночью что-то произойдет. Знал, что Мейсон ждет тебя. Но я думал, он просто собирается применить на тебе заклинание пиявки или что-то в этом роде. Хочет высосать из тебя всю силу и забрать себе. Но когда появились Таящиеся…

– Кисси. Их называют Кисси.

– Я не знал, что он это сделает.

– А про Элис ты что-нибудь знал?

– Ничего. Я против, чтобы такое проделывали с женщинами. К тому же она гражданская. Это вообще неправильно.

– А сказал бы мне, если б знал?

Он пожимает плечами. Смотрит себе под ноги. Качает головой.:– Слушай, ну что за вопрос? Идти против Мейсона – это все равно, что идти против дьявола.

Я не могу «читать» мертвеца, как живого. У него нет сердцебиения. Он не дышит. Зрачки его неподвижны. Но сейчас мне этого не требуется.

– Верю, – говорю я. – Но Мейсон не дьявол. Он просто любит маскарад. Скажи, где он, и я его достану – ради нас обоих.

– Не могу сказать точно. В каком-то похожем на это месте. Там все жутко и неправильно, но и гораздо более странно. Оно где-то вдали и во тьме. Но это не совсем обычная тьма. Это такая тьма, которая ни разу не видела света. Словно свет для нее смертелен. Там не было никого, но и не было пусто. Фактически там полно народу. Но и полно пустоты. – Он в отчаянии воздевает руки. – Черт, я не знаю, как это объяснить!

Гром снова прокатывается по горам. В нескольких милях от нас появляется световая точка. Дверь открылась. Я беру Касабяна за руку, и мы идем туда.

– Послушай меня. Когда попадешь в Ад, найди там парня по имени Белиал. Он один из генералов Люцифера. Скажи ему, что тебя послал я, и попроси о работе. Скажи, что я велел ни в коем случае не отправлять тебя в ямы.

– В ямы? – переспрашивает Касабян. – В какие еще ямы?

– Когда скажешь, кто послал тебя, обязательно произнеси имя «Сэндмен Слим». И напомни ему, что Сэндмен знает, где он живет.

Касабян бросает на меня изумленный взгляд:

– Бл…ь, какой еще Сэндмен Слим? Звучит как персонаж из японского мультика.

– Просто скажи. – Я отпускаю его руку. – Все, дальше я не пойду. У меня еще есть дела в этом мире.

Касабян смотрит на дверь, потом на меня.

– Знаю. – Он поворачивается и идет к горе. – Увидимся позже.

– Наверное.

Я снова лежу на спине. Рефлекторно сглатываю, и воронье перо чуть не проваливается мне в горло. Я переворачиваюсь и выплевываю его на пол. Домой, домой, снова домой!

Я больше не истекаю кровью, но все еще в ужасном состоянии. Опять. Помимо того что мне несколько раз надрали задницу, моим главным достижением в этом путешествии стало уничтожение дичайшего количества совершенно невинной одежды. Я – Иосиф Сталин для прачечной. Я снимаю футболку, бросаю ее на кучу хлама и надеваю шелковое пальто.

В ушах продолжает звенеть, но я почти уверен, что сирен нет и не будет (наркоманы не станут звонить, а кто еще, кроме них, может ошиваться здесь по ночам?). Но всегда есть вероятность, что на шум мог отреагировать какой-нибудь проходящий мимо законопослушный гражданин. К тому же в одиннадцать утра придет утренняя смена продавцов. Нельзя оставлять здесь труп Касабяна. Но сначала нужно кое-что найти.

Я нахожу ее под обломками прикроватной тумбочки: «волшебную коробочку» Элис. Ее слегка расплющило взрывом. Окровавленный хлопок внутри немного порвался, но остался на месте. Я прячу коробку под кровать, поближе к стене.

Затем сдергиваю с кровати одеяло, заворачиваю в него тело и плотно заматываю найденным под прилавком скотчем, после чего стаскиваю Касабяна вниз по лестнице и волоку к заднему выходу. Там беру пару шлакоблоков, на которые присаживаются продавцы, когда выходят покурить. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, что делаю. В жизни я совершил немало сомнительных поступков, но мне еще ни разу не доводилось избавляться от мертвого тела. И, хотя от происходящего у меня разыгралась мигрень, думаю, тот факт, что я не эксперт по утилизации трупов, характеризует меня только с самой лучшей стороны.

Примерно в квартале от магазина я нахожу новенький сияющий «BMW SUV», в названии которого слишком много случайных букв. Это поможет притупить чувство вины от кражи.

Я объезжаю вокруг квартала и подгоняю машину к «Max Overdrive», после чего загружаю тело и шлакоблоки в просторный багажник внедорожника. Затем еду на Фэрфакс и сворачиваю на юг. Доехав до бульвара Уилшир, я поворачиваю налево и жму на газ, пока не доезжаю до скульптур мамонтов.

Животные тонули в битумных озерах Ла-Брея, начиная с последнего ледникового периода. Но в последнее время они попадают туда не очень часто, поскольку озера огородили, превратив в красивую часть первоклассного городского парка Хэнкок. Здесь есть сувенирный магазин и большой музей, в котором выставлено огромное количество волчьих черепов и птичьих костей. Вскоре он пополнится скелетом бывшего мага – владельца видеомагазина.

В это время суток машин на Уилшире немного. Я аккуратно переезжаю через бордюр и останавливаюсь на кирпичной дорожке, ведущей к музею. Прикинув, какому столбу отдать предпочтение, я включаю передачу, быстро разгоняюсь и врезаюсь в него на полном газу. Лобовое стекло и передний бампер – всмятку. Из-под капота валит пар. Хорошая новость в том, что столб с камерой является теперь не более чем алюминиевой зуботычкой, торчащей у входа в здание.

Если вам когда-нибудь придется утяжелять мертвое тело, запомните главное: приматывать шлакоблоки к трупу легко. Но сложно потом правильно их отбалансировать. Уверен, будь у меня достаточно практики, я бы разработал такую надежную трупошлакоблочную систему, что по ней смог бы ходить даже канатоходец. Но сейчас, к сожалению, времени на это нет. Я заехал в центральный проезд парка на угнанном внедорожнике. На мне нет рубашки – только шелковое пальто и шрамы на запястьях. И теперь мне предстоит тащить мертвого парня, украшенного строительными материалами. Ситуацию нельзя назвать деликатной или изысканной. Напротив, она полна грубой силы и безумного насилия.

Наконец-то я занимаюсь привычным делом.

Я взваливаю тяжелое тело Касабяна на плечо, выволакиваю его из багажника и кладу на спину в нескольких ярдах от забора. Затем наклоняюсь, беру его за лодыжки и начинаю вращаться, удерживая тело, как спортивный снаряд при метании молота. После нескольких оборотов у меня начинает кружиться голова, но не так сильно, чтобы из-за этого расстраиваться. Наконец я отпускаю Касабяна, и он летит. Он плывет по воздуху, как падающий на Землю русский космический зонд – давно забытый, сбившийся с курса и потерявший управление.

Тело шлепается в битум с жирным густым всплеском. И остается там лежать. Касабян нагло плавает по поверхности, как огромное буррито, отказывающееся тонуть. Словно соблазняя своим аппетитным видом динозавров, лежащих на дне. Наконец он осознает, насколько неразумно себя ведет, и начинает сдаваться. Сначала медленно. Очень медленно. Сперва исчезает голова Касабяна, затем пузо. Через какое-то время на поверхности остаются одни голени и ступни, и я ухожу. Даже если поверхность битумного озера будет выглядеть потревоженной, думаю, полицию утром больше заинтересует украденный «BMW».

Обратный путь к «Max Overdrive» долог и изнурителен. Когда я добираюсь до комнаты, сил моих хватает только на то, чтобы перевернуть матрас чистой стороной вверх. Я даже не снимаю пальто. Я ложусь прямо в нем, подоткнув под голову вместо подушки чистые полотенца, взятые из ванной.

Всю ночь напролет в голове крутится песня, которую однажды кто-то включил в «Бамбуковом доме кукол»:

…Толкни по течению, и я пропаду вдали.

Должно быть, спятил я, коньками имя чертя,

Еще один поворот, и провалюсь я под лед.

Элис…

Бывают ли такие умные люди, которые заранее понимают, что обречены – еще до того, как мир обрушится на них, как пианино в старых мультфильмах? Наверное, да, но я точно не один из них. До падения в кроличью нору я воображал, что могу безнаказанно шутить, лгать и нести любую околесицу о чем угодно. Я был тем, кого называют «профессиональной сволочью», и достиг в этом деле немыслимых высот.

Элис всегда не любила Мейсона. Не доверяла она и остальным членам Круга. Впрочем, как и я. По крайней мере, старая острозубая рептилия в моем мозгу всегда испытывала к ним неприязнь, но от этого и играть с ними, и казаться лучше них становилось даже веселее. Особенно когда удавалось посрамить Мейсона. Но Элис не видела в этом ничего забавного. Она говорила о Круге так, будто это метамфетамин, а я – подсевший на него наркоман.

– Мама с папой не учили тебя, что, если будешь водиться с плохими ребятами, тебя задержат после уроков?

– Мама говорила, что я самый красивый мальчик на свете. А папа научил стрелять и улыбаться, пока получаешь подзатыльники. А больше я ничего не помню.

В тот момент на ней были надеты только белая майка и черные трусики. Она варила кофе, но бросила, подошла ко мне и села на колени.

– Поэтому я тебя и люблю. Ты – идеальный мальчик с картин Нормана Роквелла. Не ходи сегодня к своим волшебным мудакам. Останься со мной дома. Мы будем есть яблочный пирог и трахаться на флаге.

– Мне придется пойти. Мейсон собирается показать что-то важное. Кто, если не я, обосрет ему всю малину?

Она встала и вернулась обратно к плите.

– Прекрасно. Тогда иди. Иди и покажи кучке неудачников, какой ты молодец. Грандиозное, бл…ь, достижение!

– Это важно. Ты просто не понимаешь. Если бы у тебя был такой же дар, как у меня, ты бы думала иначе. Конечно, большинство Саб Роза – это богатые придурки или готы без сигарет с гвоздикой. Но мне нужно иногда общаться с магами. С теми, кто не задает лишних вопросов.

– Рисоваться перед ними для тебя важнее, чем быть со мной. Они опасны и собираются втянуть тебя во что-то опасное и глупое, например вызвать дьявола или вроде того. И когда их убьют или арестуют, ты пойдешь вслед за ними.

Я схватил куртку и пошел к двери:

– Мне надо идти. Я опаздываю.

– Слушай! То, что тебе продают в магазинах пиво, еще не означает, что ты вырос. Бл…ь, повзрослей уже! Перестань вести себя как ребенок.

Перед тем как уйти, я сказал:

– Знаешь, иногда ты говоришь в точности, как те задроты. Ты доказываешь мне, что тебе плевать на магию. Говоришь, что не ревнуешь меня к ней, но на самом деле это не так. Ты хочешь быть как я или чтобы я перестал быть самим собой. Меня это уже пи…ец как бесит!

Позже этим же вечером Мейсон проделал со мной свой маленький трюк, и я больше никогда не видел Элис.

Но прямо сейчас она стоит у кровати и смотрит на раскуроченную комнату. Ей не нужно ничего говорить. Я и так знаю, о чем она думает, поскольку думает она о том же, о чем я. О том, что хлам на полу – это своего рода метафора моей жизни. Она вздыхает, подбирает какие-то мелочи, роняет их, поднимает что-то другое. Она качает головой, удивляясь, как я мог до такого докатиться, и мне становится стыдно. Я чувствую себя глупо.

Я понимаю, что она не реальна. Это не Элис, а голем. Подарок от Паркера и Мейсона. В этом вздыхающем призраке не больше Элис, чем было Касабяна в том куске мяса, который я бросил в битумное озеро.

Глаза голема – молочно-серого цвета. Кожа его растрескалась и покрылась красным, зеленым и коричневым лишайником наподобие гранита. Из сломанных зубов сочится кровь. Пальцы голема Элис ободраны до костей, словно кто-то их грыз.

К сожалению, знание того, что это нереально, не означает, что оно исчезнет или не окажет на вас влияние. Элис отводит взгляд от развалин моих мини-Помпей, наклоняется ко мне и шепчет:

– Ты ведь не бросишь меня в черный битум, Джимми? Там нет воздуха. И очень темно. Ты ведь не бросишь меня туда, милый?

УТРЕННЯЯ СМЕНА вваливается, как стадо слонят, накачанных латте и мутантскими энергетическими напитками, способными свалить носорога. Здешние продавцы – это постоянно меняющаяся команда хипстеров из киношкол. Я не знаю их по именам, да и знать не хочу. Для меня они: Блондинистый Чувак, Козлобородый Чувак, Чувак с Дредами и так далее. Ну, они в самом деле чуваки, иначе не скажешь: сонные глаза, ай кью ниже плинтуса. Они постоянно изобретают сложные системы хранения фильмов, потому что алфавит приводит их в изумление.

Один из них стучит ко мне в дверь. Я открываю, не надев футболки. Запястья уже затянулись, но на руках осталась засохшая кровь. Надеюсь, я не испортил пальто. Пора искать, где здесь химчистка.

На пороге стоит Козлобородый Чувак. От него воняет так, будто он использовал воду из бонга[104] в качестве лосьона после бритья. Отсутствие на мне футболки и кровь на руках он даже не замечает.

– Там полки с порнухой упали, – говорит он. – Что нам с ними делать?

Сначала мне кажется, что он шутит. Но потом я вспоминаю, с кем имею дело.

– Может, кому-то из вас стоит пойти и прибраться?

– О'кей. Но я единственный, кто умеет работать с кассой. У Билла аллергия на пыль, а Руди в жесткой завязке, ему нельзя пока заходить в порноотдел.

– Значит, никто из вас не в состоянии дойти до задней части магазина и навести там порядок?

– По ходу, нет. К тому же на потолке трещины. Эй, тут тоже трещины.

Он тычет пальцем в комнату, и я немного прикрываю дверь.

– Пох…й. Это же порно. Люди, которым оно действительно нужно, будут копаться в нем, невзирая ни на что. Черт, может, им так даже больше понравится? Может, стоит свалить всю порнуху в большую кучу на полу и оставить так навсегда?

– Что?

Я опять забыл. Единственное, что может рассмешить обдолбыша вроде Козлобородого – это мультяшные животные или наблюдение за тем, как кого-то бьют.

– Просто открывай магазин и дай мне одеться.

– А когда вернется мистер Касабян?

Я смотрю на парня. Эта обезьяна с глазами лани что-то подозревает? Неужели придется лоботомировать придурка?

– Когда будет готов.

– О'кей.

Он уходит с таким видом, будто уже забыл весь разговор.

Я закрываю дверь и задвигаю засов. Надо каждый раз запирать комнату. Здесь слишком много оружия. Слишком много крови на полу. Слишком много остаточной магии на стенах. Еще не хватало, чтобы какой-нибудь обкуренный подросток задремал в Кубе Метатрона и проснулся висящим на крючке в мясной лавке на Адском базаре.

Я решаю прибраться в ванной. Вокруг стока образовалось красно-коричневое кольцо. Надо найти отбеливатель, прежде чем вся кровь, которую я сливаю в раковину, навсегда ее загадит. Интересно, у Касабяна была страховка, например от землетрясений? Надо это выяснить. Я видел в ящике стола какие-то официальные бумажки. Было бы неплохо привести магазин в порядок, прежде чем меня не станет и Аллегра займет место Касабяна.

Скомканное пальто валяется на краю кровати. Выглядит довольно плачевно. Хвала Люциферу, что джинсы у меня черные. Кровь на них не так заметна. Я нахожу коробку с последней футболкой «Max Overdrive» моего размера и надеваю ее. Теперь единственное, что я могу накинуть поверх футболки, чтобы спрятать оружие – это полусгоревшую куртку для мотокросса. Правда, я буду выглядеть в ней как городской сумасшедший, но она еще пригодна для ношения. Я без всякого сожаления надрываю подкладку и засовываю внутрь наац. Нож Азазеля я возьму с собой в любом случае, но отныне моим основным оружием станет то, которое позволит удержать нападающих на расстоянии. Ведь я выполз обратно на Землю не для того, чтобы разоряться на новых рубашках.

Мне потребовалась минута, чтобы вспомнить, куда я спрятал деньги Мунинна. Я засунул их внутрь бокс-сета с творческим наследием Вэла Льютона[105], который пострадал от взрыва вместе с задней стеной. Я вытаскиваю изнутри пачку банкнот и бросаю коробку на кровать.

Сунув пальто под мышку, я запираю дверь и тихо выскальзываю через заднюю дверь, чтобы никто из парней меня не заметил.

Аэлита ждет меня в переулке. Она стоит там, как ангел смерти, похожая на строгую библиотекаршу. Я бросаю пальто на асфальт и делаю пару шагов в глубь переулка, чтобы не оказаться прижатым к стене.

– Ты, похоже, любишь читать деловые журналы, – говорю я. – Не подскажешь, где здесь приличная химчистка?

Она качает головой и стреляет в меня ядовитыми стрелами из глаз. Или хотела бы, чтобы это было так.

– Золотая Стража видела тебя прошлой ночью. Все, что ты творил с тем человеком. Это было отвратительно.

– Я же Мерзость. Чего ты ожидала? Если бы вы, клоуны, действительно видели меня на радарах, то вы бы заметили, что я не убивал Касабяна, а просто вынес мусор. Его убил тот, с кем вы должны были уже давно разобраться.

– Ты последовал за несчастным в смерть и мучил его даже там.

– Я с ним поговорил. Дал некоторые рекомендации по работе. Я помог ему больше, чем ты когда-либо помогала мне.

– Не далее как вчера я предлагала тебе помощь. Помощь и искупление.

– Ага. Помогла так, что доктору Кински пришлось склеивать меня обратно.

– Не произноси при мне его имя! – кричит она. – Он единственное живое существо еще более мерзкое, чем ты.

– Большое спасибо. Твоя ненависть к Кински окончательно убеждает меня в том, что он хороший человек. Пожалуй, разрешу ему себя разрезать.

– Зачем же откладывать? Я могу разрезать тебя прямо сейчас.

– Да, но Кински в отличие от тебя не станет при этом возбуждаться.

– Как ты смеешь говорить так с Ангелом Господним?

– Если я задел твои чувства, приведи сюда Бога, чтобы я мог сказать ему в лицо то же самое.

– Возможно, ты даже хуже Кисси.

– А ты – самое бесполезное существо, которое я встречал. Даже у худших демонов есть свое предназначение. А в чем заключается твоё? Ты не можешь удержать от развала договор, на котором держится мир. Ты даже не можешь поймать Мейсона. Почему так?

– Не смей меня допрашивать. Мы искали Мейсона много лет.

– Но ведь искать – это не то же самое, что найти, верно? То, что никто не хочет заниматься этим парнем, заставляет меня задуматься: а нет ли тут чего-то еще?

– Мы – посланцы Небес и исполняем его волю.

– И пока ты занималась хрен знает чем, Паркер бродил на свободе, истребляя людей. Ты что, надеялась, что он приведет тебя к большому мальчику? Сколько народу он убил за одиннадцать лет, пока ты бездействовала?

– С каких пор ты вдруг стал переживать о смерти? Люди умирают каждый день, и ты этого даже не замечаешь. Какое тебе до этого дело?

– Иди ты на х…й, ангел. Иди на х…й и ты, и все остальные Божьи тюремные подстилки. Он дарит тебе сигаретку, фальшиво улыбается, и ты мчишься выполнять за него грязную работу. Пугай каких-нибудь грешников. Со мной такое не пройдет.

Я не могу «читать» ангелов так же, как людей, но могу «прочитать» тело бойца. Аэлита слегка смещается, передвигая одну ногу на несколько миллиметров назад и перенося на нее свой вес.

– Бог еще может спасти тебя, Мерзость. Он не сможет изменить твою гнусную сущность, но способен спасти тебя от гибели.

– Если не возражаешь, я лучше пойду в Ад.

– Да будет так!

Вчера Аэлита, должно быть, еще сдерживалась. Сегодня она являет огненный меч невероятно быстро и бросается вперед, как пуля. Но проблема в том, что я тоже быстр. Особенно когда уже знаю, что собирается делать противник. До того как она успевает до меня добраться, я вытаскиваю наац, раскрываю его и смещаюсь с линии атаки. Неожиданно для себя Аэлита натыкается на наац, как на рабочий орган включенной бензопилы.

Она замирает на секунду, ошеломленная тем, что ее ангельское тело режется на части. Я слегка поворачиваю наац, чтобы надежнее засадить в нее шипы. Аэлита испускает чудовищный рев, способный сотрясти даже врата Рая. Здания вздрагивают, срабатывает автомобильная сигнализация. Мне хочется закрыть уши, но я не могу опустить наац. Ее крик, как тиски, давит мне на череп.

Она заносит меч над головой и пытается сдвинуться вперед, но не может. Наац держит ее крепко. Я давлю кнопку на рукояти и немного отхожу назад, одновременно вытягивая наац – так, чтобы Аэлита оставалась на месте и не могла достать меня мечом.

Она очень сильная. Несколько раз Аэлита бросается на меня, и с каждым рывком наац все глубже проникает в ее тело. Наконец она останавливается и стоит, истекая кровью. Постепенно бледнеет. Через несколько минут ее меч тускнеет и гаснет. Но она отказывается падать. Она ни за что не подчинится Мерзости. Если бы я не ненавидел ее так сильно, то, возможно, она бы мне даже понравилась.

А потом она внезапно оседает. Словно кто-то выдернул вилку из розетки и отключил ее тело. Теперь она лежит на спине, а я поворачиваю наац, чтобы высвободить шипы, вытаскиваю их из ее груди и втягиваю обратно в рукоять.

Засунув наац под куртку, я подхожу поближе, чтобы взглянуть на нее. Глаза ее открыты, но я знаю, что смотрит она не в небо, а куда-то дальше. Интересно, что она там видит?

– Ты поплатишься, Мерзость. Ты это понимаешь? Бог видит всё, и прямо сейчас Он видит тебя.

– Значит, Он видит и тебя? Слушай, у меня появилась идея. Попроси Бога спуститься и спасти тебя. – Я смотрю на небо вместе с ней. – Надо же, пусто… – Я снова опускаю глаза и пожимаю плечами. – Видимо, ты тоже расходный материал.

– Я ненавижу тебя больше всего на свете.

– Вот мы и докопались до истины. Ты ненавидишь меня. И это не ненависть Бога, она лично твоя. Приятно, не правда ли? Чувствовать себя человеком…

Интересно, может ли ангел умереть так же, как умирают люди? Интересно, что происходит с их телами? Уходит ли их дух на Небеса или в Ад, или они просто испаряются?

Я опускаюсь на колени у головы Аэлиты. Она смотрит на меня с недоумением.

– Я тут подумал кое о чем. Помнишь, когда я спросил, почему Бог оставил меня в Аду, ты сказала, что, возможно, он решил, что мне там самое место. Может, он заодно решил, что я должен был оказаться здесь сегодня? И встретиться в этом переулке с тобой? Может, Он хочет, чтобы я закончил то, ради чего сюда пришел, сначала переступив через тебя? Думаю, нам обоим стоит об этом поразмыслить.

Аэлита вытягивает руку и пытается явить меч. Боец до конца. Может быть, она мне уже немного нравится? Да нет. Это вряд ли.

Я не верю, что ангел может умереть, как человек. Бог не позволит настолько важной персоне, как Аэлита, так легко уйти. Вероятно, сюда уже мчатся Уэллс, его дружки из Золотой Стражи и половина агентов национальной безопасности. Пора идти искать прачечную, покупать новую одежду, и вообще – быть где угодно, но только не здесь.

ЕСТЬ ОДИН ХОРОШИЙ способ получить то, что вам нужно, если кто-то не горит желанием это продать. Платите вперед, и платите щедро. Когда сбрасываешь с себя пальто, покрытое кровью и гипсовой пылью, не стоит пытаться экономить. Пожилая дама за стойкой химчистки бросает на меня взгляд поверх очков: «Я могу вызвать полицию». Я протягиваю ей стодолларовую купюру Мунинна, и проблема решена. Пальто будет готово сегодня к вечеру. Гражданским всегда следует помнить об этом. Наличные – это магия, которую способен сотворить каждый.

Кстати, куда подевались все Кисси? Еще вчера их было полно на улицах, но сейчас они исчезли, как пятничный блокбастер после провальных выходных.

Что за чертовщина творится в Лос-Анджелесе? Здесь полно магов, алхимиков, кровососов, скупщиков душ, Золотой Стражи и ангелов, финансируемых из федерального центра. И никто из них не в состоянии дотянуться до Мейсона? Не могу понять логики. Пованивает протекцией или даже заговором, но я не верю в заговоры. Обычно парни выбалтывают что угодно, лишь бы перепихнуться. Какой-нибудь агент ЦРУ обязательно захотел бы выпендриться перед красивой студенткой, намекнув о причастности к тайнам. А это значит, что об этих тайнах уже знали бы все. Но если нет заговора, то в чем дело? Может, существует список особо ценных мудаков, о котором мне не рассказывали? «Пожмите руку силам тьмы и получите подарочный сертификат в «Нейман Маркус»[106], бесплатную лицензию на убийство и приглашение в апокалиптическую игру власти!»

Мейсон стал неуязвимым благодаря связи с Кисси? Неужели его настолько боятся? Как он сумел так ловко подлизаться к небесному паразиту? Что он украл? Кого убил? Какого лавкрафтовского слизня ему пришлось взорвать, чтобы заслужить дружбу и признание незаконнорожденных детей Бога?

Я не верю в заговоры, но верю в дерьмо и в то, что сейчас нахожусь в нем по уши.

Я подбрасываю Веритас. Она падает и показывает спутанные заросли растения, похожего на колючую проволоку. Это терновый лес Шеола – дикая территория на западе Нижнего Мира. Колючки «каатинга» освежуют и обглодают все, что забредет к ним, – быстрее, чем пиранья с бензопилой. Надпись на адском языке по гурту монеты гласит (в приблизительном переводе): «Еще не поздно вернуться и получить свой аттестат зрелости». Уж не знаю, дает ли Веритас ценный совет или просто смеется над моей обреченной задницей.

Я давно израсходовал все запасы милосердия и чувства долга, которые были отведены на мою жизнь, но мне не хочется превращаться в еще одного лос-анджелесского мудака, пытающегося стать Номером Один. Я достаю мобильник и звоню Аллегре. Она не отвечает. Я набираю свой старый номер, но и на квартире у Видока никто не берет трубку. Вспомнив, как Аллегра писала своим друзьям, я шлю ей сообщение:

«Запри дврь. Масон шлт смртников».

Интересно, Уэллс и его федералы уже забрали Аэлиту? Не помешало бы мельком проверить. Китайцы верят, что похоронное бюро рядом с магазином – это дурное предзнаменование и вообще плохо для бизнеса. Страшно подумать, насколько паршивой приметой может оказаться ангел, умирающий возле задней двери?

Я беру «Ягуар» у ресторана сырой пищи рядом с солярием. Вам не кажется, что солярий в Лос-Анджелесе – это как холодильник на Аляске зимой?

Меня никто не преследует, поэтому я имею возможность медленно проехать мимо «Max Overdrive» и бросить взгляд в переулок. Аэлиты уже нет. И нет крови. Нет даже ни малейшей отметины от ее меча. Никаких признаков, что там сегодня что-то происходило. Спасибо тебе, маршал. Выпью за твое здоровье на Новый год.

Я БЫЛ БЫ счастлив, если до того момента, как я убью Мейсона и вернусь в Нижний Мир, мне не пришлось бы ни с кем разговаривать. Но такого не получится, как ни мечтай. Я подъезжаю на «Ягуаре» к квартире Аллегры и стучу в дверь. Она не открывает, и я долблюсь до тех пор, пока не выходит ее соседка и не объясняет, что она не появлялась уже пару дней и что было бы неплохо, если бы я свалил отсюда на х…й. Тогда я еду к Видоку и оставляю «Ягуар» за несколько кварталов. На углу есть небольшой винный магазинчик. Я шагаю в тень рядом с ним. Двое седовласых мужчин степенно пьют пиво, сидя на пластиковых ящиках, и не обращают никакого внимания на странного белого парня, вытворяющего вещи, свойственные странным белым парням.

Дверь квартиры Видока открыта. Само по себе это нормально. Дверь всегда открывается и закрывается, когда в нее кто-то входит или выходит. Но теперь она распахнута и излучает легкий рассеянный свет, что свидетельствует о том, что заклинание исчезло, будто кто-то смыл его водой и мылом.

– Когда здесь появилась квартира?

В коридоре стоит любопытный сосед и смотрит на открытую дверь. Ему хочется заглянуть, но он боится подходить ближе, словно это место радиоактивно.

– Оставайтесь на месте, – говорю я и лезу под куртку за наацем. Как назло, именно сегодня я не взял с собой пистолет.

– А вам точно стоит туда заходить? Может, лучше позвонить управдому?

Я бросаю на него быстрый взгляд, означающий «продолжай-говорить-и-лишишься-языка», и сосед отступает.

С квартирой явно что-то не так. Она как гитара с одной расстроенной струной. Я чувствую это еще до того, как вхожу внутрь. Когда я переступаю порог, по нервам бьют еще два чувства – запаха и вкуса. В горле начинает першить от уксуса. Так вонял Йозеф, когда из него проступили Кисси. Впрочем, эта подсказка даже лишняя. Я и так вижу, что все плохо.

Стены, пол и потолок сплошь покрыты изогнутыми остроконечными иероглифами и буквами, переплетенными бесконечными спиралями. По всей комнате размазаны лица духов или, может, образы Бога-отца, которые больше похоже на инопланетян с глазами-блюдцами, чем на Божественные лики. Цвета варьируются от ржавого до змеино-металлического зеленого, но в свое время я нюхал достаточно засохшей крови, чтобы без труда определить, что именно является основным пигментным ингредиентом.

Я останавливаюсь и прислушиваюсь, ожидая чего угодно. Любопытный сосед так напуган, что я слышу его дыхание и сердцебиение. Только не падай в обморок, парень. У нас и так достаточно проблем.

Ничего. Я не чувствую ничего. В квартире нет ни единой живой души. Я не умею «читать» Кисси, но полагаю, мои собственные обостренные чувства и новое зрение, которое подарила мне Аэлита, позволили бы мне увидеть Кисси, притаившегося в углу с абажуром на голове. Как бы ни хотелось отдохнуть на время от магии, но, не обнаружив здесь Кисси, я испытываю разочарование. Хуже только видеть труп.

Это тело мужчины. Обнаженное. Прибитое лицом к стене в шести футах от пола. Кто-то заботливо снял с него всю кожу. Она опала на пол бледными мясистыми цветочными лепестками, обнажив нетронутые мышцы и кости. На полу всего две-три капли крови. По крайней мере, теперь я знаю, откуда здесь взялась кровь для фресок. И что тот, кто свежевал и обескровливал тело – действительно понимал, что делал.

Тело прибито так, чтобы я не мог разглядеть лица. Отсюда я могу судить, что мужчина был средних лет. Видоку было пятьдесят на протяжении двух с половиной сотен лет. Это можно считать средним возрастом? Жаль, что у старой сволочи не было татуировок, по которым его можно было бы опознать. А шрамы на таком изуродованном теле искать бесполезно.

Я понимаю, что должен снять тело. Все, что мне нужно – это просто встать на стул и выдернуть гвозди. Но я не хочу к нему приближаться. И не могу отвести взгляда. Такая же реакция была, когда я увидел отца в похоронном бюро. Я не мог ни подойти к нему, ни отодвинуться. Мозг знал, что я должен сделать, но тело отказывалось слушаться. Я справился с этим, только когда силой воли заставил себя подойти к отцу и прикоснуться к его лицу. Пустое разглядывание только парализует мозг. Надо было рукой прочувствовать, что он мертв.

На кухне рядом с холодильником есть стремянка. Я приношу ее и ставлю в гостиной рядом с телом. Прежде чем приступить к грязной работе, я замечаю краем глаза любопытного соседа, сующего свой любопытный нос куда не следует.

– Господи! О господи! Я вызываю полицию.

Я двигаюсь быстро. Достаточно быстро, чтобы напугать его еще больше, чем вид мертвого тела. Прежде чем он успевает набрать номер, я выхватываю у него мобильник, беру за локоть и подвожу к окну. Затем беру за шею, наклоняю над подоконником и заставляю смотреть, как я швыряю телефон в мусорный бак, стоящий на улице несколькими этажами ниже.

– Иди туда и возьми, – говорю я. – Потом можешь позвонить.

Любопытный сосед смотрит на меня такими глазами, будто я Дарт Вейдер, только что трахнувший его сестру. Не говоря ни слова, он выходит из квар– тиры.

Вернувшись к телу, я начинаю с того, что выдергиваю гвозди из ног. Это какие-то мощные гвозди для бетона. Идеально подходят для того, чтобы пробить мышцы с костями и воткнуться в стену.

Ноги свободны, и теперь я могу спустить тело на пол. Я забираюсь на верхнюю ступеньку стремянки и выдергиваю гвоздь сначала из одной руки, а потом из другой. Потеряв связь со стеной, тело тяжело падает мне в руки. Конечности болтаются. Голова наклоняется, щелкает и отваливается.

Это уже перебор. Я отпускаю тело, и оно валится на пол.

Я должен был понять это уже в тот момент, когда начал двигать тело. Но я был слишком занят раздумьями, что делать – уронить все в одну тошнотворную кучу или прямо на стремянке заглянуть в его лицо.

Теперь я вижу, что на полу валяется тело Касабяна. Вот почему оно так избито. Кисси не пытали Видока. Они сшили то, что Паркер взорвал прошлой ночью.

Как можно вытащить тело из глубокой доисторической ямы и очистить его от битума? Зачем вообще это делать?

И самый главный вопрос: если на полу лежит тело-бумеранг Касабяна, то где сейчас Видок с Аллегрой?

Неожиданно звонит телефон. Я нажимаю на кнопку.

– Бу! Напугали дурачину его же мертвечиной! – Это Паркер. – Готов спорить, ты сейчас стоишь и гадаешь, куда подевались твои друзья.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Оглянись вокруг, пустоголовый. Здесь повсюду глаза.

– Рисунки…

– Есть такая штука, она называется «магия». Возможно, ты про нее что-то слышал.

– Где Видок с Аллегрой?

– Расслабься, милая. С ними все в порядке. Между прочим, сегодня у нас намечается новогодняя вечеринка, и мы приглашаем тебя.

– В Авилу?

– У тебя такой большой мозг. Как ты не устаешь его таскать? Да, в Авилу. Будет круто. Устроим небольшую оргию. Тащи к нам свою задницу до полуночи.

– Я приду.

– Учти, это персональное приглашение. Никаких друзей. Никаких «эти люди со мной». Если я замечу за тобой «хвост», то сеньор Лягушатник и его сладкий кусочек вишневого пирога отправятся прямо в камнедробилку.

– Я приду.

– До полуночи. Это когда на часах двенадцать. Когда маленькая и большая стрелка смотрят одновременно вверх.

– Если кто-то из них пострадает, я тебя лично заставлю грести по-собачьи в могиле.

– Это какой-то страшный трюк, которому ты научился в Аду?

– Нет. Дикий Билл рассказывал об этом моему прадедушке. Я отвезу тебя к реке. Туда, где земля мягкая и влажная. Потом сломаю тебе руки и ноги. Пальцы на руках и ногах. Шею и спину. Я выкопаю яму во влажной мягкой земле, посажу тебя в нее и засыплю с головой. Потом закурю сигарету и буду ждать, пока ты не вылезешь обратно.

– До двенадцати, – говорит Паркер и отключается.

ОДИН ИЗ уроков, который я усвоил в Нижнем Мире, заключается в следующем: зачастую единственная разница между врагом и другом – это то, какой сегодня день недели.

Я возвращаюсь туда, где оставил «Ягуар», сажусь в него и вставляю нож в замок зажигания. Затем веду машину – сначала на запад, а потом на юг, двигаясь по тем же улицам, по которым ехал когда-то с Уэллсом. Развитый навык ориентировки в пространстве может избавить вас от многих неприятностей. Или привести к ним.

Чье место выше в пищевой цепочке? У Золотой Стражи или Национальной безопасности? Вероятно, всю ответственность за операцию берут на себя федералы, но это может быть связано с помешанными на контроле вашингтонскими бюрократами или с политиками, которые хотят, чтобы их имена упоминались рядом с подразделениями сверхсекретных служб. Желание включить в резюме работу на ЦРУ или успешно ликвидированную террористическую ячейку вполне очевидно, когда баллотируешься в президенты, но как объяснить людям, что вы управляете ангелами и агентами, охраняющими мир от порождений хаоса, прибывших с другого конца Вселенной? Поможет ли это политической карьере или приведет к тому, что вы получите шприц с торазином[107] и пожизненный запас взрослых подгузников? Интересно, что пишут в квартальных отчетах бюрократы, руководящие Стражей из округа Колумбия? Допустим, те, кто получает их доклады, знают, чем на самом деле занимается Золотая Стража. Но что говорить надзорным комитетам и бюджетным диктаторам? «Нам нужен дополнительный миллиард на оружие, которое переработает вампиров в собачьи консервы, а темных ангелов – в начинку для баварских пончиков». Представляю, какой немедленно возникнет вопрос: «Кто все эти клоуны и что здесь вообще происходит?»

Даже если то, что я узнал, правда, оно все равно похоже на шутку. Сегодня утром, до того как в «Max Overdrive» нагрянуло стадо продавцов, я прочитал в оккультной веб-энциклопедии статью про Золотую Стражу. Организация эта существует по меньшей мере с XI века, со времен Первого Крестового похода. Именно тогда британцы и французы стали впервые писать о ней.

Согласно некоторым источникам, Золотая Стража считалась отколовшейся ячейкой ордена хашашинов – религиозного братства, исповедовавшего культ убийств, что-то вроде Аль-Каиды своего времени. Если рядовые хашашины входили в политическую структуру джихадистского толка и занимались нападениями в духе «Грязного Гарри», то Золотая Стража охотилась на невидимых врагов.

Французские же хроникеры настаивали, что Стража намного старше, чем думают большинство людей. И что только ее влиянием можно объяснить тот странный факт, что некоторые из древних человеческих племен перестали гоняться за дичью вдоль Плодородного полумесяца и осели у Евфрата, занявшись строительством первых в мире «трейлерных парков». Если, как утверждает Аэлита, Кисси водились здесь от начала времен, то в этом, конечно, есть смысл. Значит, Стража существует по меньшей мере от восьми до десяти тысяч лет. Или даже дольше, если племена вступили с ними в контакт, как только вышли из Африки. И это автоматически сдвигает зарождение Стражи еще на семьдесят тысяч лет назад, если верить другому энциклопедическому сайту.

Впрочем, вернемся к первоначальному вопросу: кто главный мясоед в этой пищевой цепи – Национальная безопасность или Золотая Стража? Как правило, рулит тот, кто распределяет деньги. Парни в серых костюмах с восточного побережья, возможно, и держат сейчас банк, но мне трудно поверить, что Золотая Стража не сможет себя прокормить, если Вашингтон вдруг обрежет пуповину. За семьдесят тысяч лет в «банку из-под печенья» можно было насыпать немало вкусного.

Я ВЪЕЗЖАЮ на стоянку у ангара Стражи, и пара агентов в форме охранников поднимают руки, приказывая остановиться. Будучи высококвалифицированными профессионалами в области безопасности и обладая острой наблюдательностью, они немедленно отскакивают в стороны, заметив, что я не собираюсь сбавлять скорость. К тому времени, когда я подъезжаю вплотную к воротам ангара, останавливаюсь и вылезаю из «Ягуара», ко мне подбегают уже шестеро. У каждого по 9-миллиметровому «Глоку», нацеленному мне в голову. Ненавижу «Глоки». Парни, предпочитающие «Глоки», любят гонять на «Корветах»[108]. И не потому, что им нравятся горячие машины, а оттого, что сорок лет назад она считалась крутой, и их впечатлила фотография Стива Маккуина, сидящего в одной из них. Возможно, их отцы владели «Корветами» в молодости, пока не обрюзгли. Возможно, сын такого отца обзаводится собственным «Корветом», чтобы навсегда забыть про толстяка, который заставлял его косить лужайку, лишая радости времяпрепровождения с друзьями в кинотеатре, и позорившего его перед первыми в жизни девушками. Наличие «Корвета» у отца автоматически делало его в глазах сына тем самым парнем, который лихо гонял на нем и целовал взасос Фэй Данауэй в фильме «Афера Томаса Крауна»[109]. А если отец был крутым, значит, и они будут крутыми тоже. Вот, что означают «Глоки». Высокоточные машинки для убийств, всем своим видом кричащие, что их владельцы – папенькины сынки.

Они готовы броситься в атаку, как свирепые псы, но никто не решается спустить курок первым. На мое счастье. Я не хочу пока затеивать перестрелку. На их счастье. Я понимаю, что эти парни на службе, но сейчас я в таком настроении, что лучше меня не злить.

Двое из них разговаривают в рукава, рефлекторно кивая. Еще минута молчаливого противостояния, как в фильмах Серджо Леоне, и из склада выходит Уэллс, хлопнув дверью.

– Надо было позволить им тебя застрелить. Ты зачем сюда приехал, говнюк? Ты хоть на секунду задумался о том, что за тобой могли следить?

– Ни на секунду.

Он кивает своим людям:

– Заведите его внутрь.

– Я хочу говорить с тобой, а не с твоими бойскаутами.

– А я вообще не хочу с тобой говорить. Заткнись, пока не окажемся в безопасном месте.

Я затыкаюсь. Хватит с меня врагов. По крайней мере, тех врагов, которые не хотят, чтобы я стал для них бо́льшим другом, чем они стали для меня.

Мы проходим через электрическое желе охранного барьера и оказываемся в рабочем цеху. Внутри все по-другому. Как в Вегасе четвертого июля. Свет, шум машин, гул голосов, искры от сварочных работ, похожие на фейерверки. Солдаты Золотой Стражи пробуют новое оружие. Одни механизмы выглядят как модифицированный огнестрел. Другие – как металлические паразиты, присосавшиеся к спине и обвившие руки и талии. В другом конце ангара готовят боевые машины. Аэлиту я не вижу, впрочем, у нее нет ни одной причины желать со мной встречи.

– Мы сейчас заняты, так что говори быстрее, – велит Уэллс.

– Я подумал, вам будет интересно узнать, что пару гражданских похитили и утащили в Авилу.

– Ты про своих друзей? Я сомневаюсь, что их уместно называть «гражданскими», по крайней мере в истинном смысле. Другими словами – всем на них наср…ть.

– Я правильно понимаю, что ты собираешься пожертвовать двумя ни в чем не повинными людьми только потому, что у тебя на меня зуб?

– Неправильно. Нельзя называть невинными тех, кто может в любой момент отдавить тебе яйца. Невинных, к твоему сведению, я бросать не стану.

– Тогда что ты собираешься делать?

Уэллс широко обводит рукой вокруг.

– Собираюсь вернуться к работе. Мы сейчас немного заняты. Спасибо, что заглянул.

Он отворачивается, но я кладу руку ему на плечо. Затем сжимаю. Я стою за его спиной. Достаточно близко, чтобы без труда свернуть ему шею. Я чувствую его напряжение, значит, он понял. Далее я говорю очень тихо и очень спокойно:

– Я могу пойти туда сам и разорвать Авилу на куски. Я далеко не пуленепробиваемый, и у них достаточно огневой мощи, чтобы убить меня, но я заберу с собой очень многих людей, включая каждого мага, которого там увижу. В этом бою неминуемо сгорят несколько клиентов Авилы, включая самых богатых и важных. Представь, какое забурлит говно, когда эти семьи со «старыми деньгами» и Саб Роза узнают, что ты был в курсе, но отсиделся в стороне. С другой стороны, ты можешь взять своих мушкетеров и пойти со мной, и тогда мы всё сделаем вместе.

– Ты опоздал, крутой парень. Чем, думаешь, мы тут занимаемся? Мы готовимся к нападению на Авилу сегодня вечером.

– Но зачем, если вас не интересуют гражданские?

– Мы пытаемся остановить конец света, придурок. И это, кстати, полностью твоя вина.

Я отпускаю его. Он оборачивается и смотрит на меня, потирая плечо. Он не лжет. Я это хорошо вижу. Его сердце колотится, как двигатель машины на гонках НАСКАР. От него пахнет гневом с примесью страха, но не ложью.

– Продолжай, – говорю я.

– Знаешь, что меня больше всего в тебе бесит? Не кавардак на Родео-драйв, не детские угрозы, не твои друзья-эльфы, и даже не то, что ты мечтаешь убить все живое, попавшее тебе на глаза. А то, что ты возомнил себя пупом земли и не видишь ничего, кроме собственных проблем.

– О'кей, просвети меня. Ты и твои ковбои с игрушками Флэша Гордона[110] идете туда, чтобы заставить их сделать музыку потише?

Он оглядывается через плечо, затем снова смотрит на меня.

– Ты хоть знаешь, что такое Авила? Что там на самом деле происходит?

– Я уже был там. Лучший маленький бордель Чистилища. Ну и что в этом такого?

– Да, для студентов и бизнесменов, собирающихся в дурацких гостиных, но Авила – это намного больше, чем кажется посторонним. Авила – это точка концентрации темной магии в городе, который сам по себе одно большое место силы. Помнишь, какое сегодня число?

– Понятия не имею.

– Вот, именно об этом я и говорю. Ты ничего не хочешь знать. Сегодня канун Нового года. Это будет не просто очередная вечеринка. Они собираются провести ритуал. Ты слышал про ангелов, которых трахают в секретном зале? Сегодня в полночь их всех до одного принесут в жертву, и, когда это произойдет, откроются врата Ада. Оттуда выйдет Люцифер со своей армией демонов и будет разгуливать по Лос-Анджелесу, как на чертовом пасхальном параде.

– Но какой в этом смысл? Мейсон рулит Авилой, для чего ему разрушать мир? Он прекрасно общается с Кисси. Возможно, им понравится хаос, но зачем им конкурировать с демонами?

– Авилу создавали с единственной целью. Туда отвозили похищенных ангелов и превращали в шлюх всё время, сколько она существует.

– И в чем же моя вина?

– В том, что тебе не сиделось в Аду. Пока ты был там, твой чертов ключ оставался в единственном безопасном месте. Но Мейсон заставил тебя вернуться, убив твою девушку, и ты на это повелся.

– А как бы ты поступил на моем месте?

– Сейчас не обо мне речь, и не о моей личной жизни. Притащив ключ на Землю, ты как бы открыл тонкую щель во Вселенной. Сегодняшний ритуал нужен, чтобы раскрыть ее пошире. Вот для чего он ее убил. Чтобы ты принес ему ключ до Нового года.

– Так давай пойдем туда и накажем уродов.

– Погоди, родной. Я еще не все сказал. – В этот раз он кладет руку мне на плечо и толкает меня, чтобы я оглядел цех. – Ты видишь Аэлиту? Нет. А знаешь, почему? Потому что ее ё…нул и бросил в переулке какой-то гондон, после чего ее нашли Кисси и отнесли на холм. Да-да, ты правильно понял: Аэлита сейчас в Авиле, и через несколько часов ее убьют. Так что, прости, если я не стану биться в истерике от твоих проблем. Мне и так есть за кого волноваться.

Слегка опешив, я киваю. У меня абсолютно нет никаких причин испытывать угрызения совести по поводу того, кто пытался убить меня дважды. Но я не хочу бросать никого из тех, кто угодил к Мейсону – даже если это полусумасшедший одержимый ангел. Кроме того, мне не нравится, что Мейсон получит то, что ему нужно.

– Ну хорошо, рейнджер. Ты хотел меня видеть, ты меня увидел. Но, прежде чем обзовешь меня мудаком и вышвырнешь вон, послушай еще кое-что: я могу дать тебе то, что не сможет дать больше никто в мире.

– Что именно?

– Возможность для тебя и твоей пехоты пройти прямо в сердце Авилы. Мимо охраны, сигнализации, магов, гоблинов и адских псов. Словом, мимо всех, кого они могли нанять в качестве дозорных.

Уокер смотрит на меня. Я практически вижу, как хомяк в его голове напряженно крутит колесо. Его подмывает сказать мне, чтобы я убирался, но он читал мое личное дело и знает, что в Нижнем Мире я проникал даже к самым охраняемым демонам. Все-таки забавно наблюдать за корчами полицейского.

– Ты используешь ключ? Но как? Я должен понимать это, чтобы обеспечить своим людям безопасность.

– Я проведу их прямо внутрь. Если есть хоть какая-то тень, я смогу зайти через нее.

– Покажи.

– Я не собираюсь развлекать тебя магическими фокусами. Просто скажи: нужна моя помощь или нет?

Он напряженно смотрит на меня. Жует щеку изнутри. Ему очень хочется курить. Он тайный курильщик. Я чувствую запах его пота.

– Знаешь что, рейнджер? Хватит на меня пялиться. Я нужен вам больше, чем вы мне. Я могу подождать, пока тебя с твоей кавалерией не порвут у парадного входа в лоскуты. А потом зайду и использую ваши трупы как щит. Желаю приятного умирания.

– Ну ладно, – сдается он. – Но только в этот раз.

– И еще кое-что. У нас с тобой разные цели. Я заведу тебя внутрь, по возможности помогу спасти мир и доделать остальную бойскаутскую хрень, но не раньше, чем избавлю друзей от опасности. Договорились?

– Сегодня ночью всему миру может прийти конец, а ты собираешься оставаться эгоистичным ублюдком до конца?

– Близость к вам, благочестивым людям, укрепляет во мне эти наклонности.

– Ну хорошо. Договорились.

Необходимость сотрудничать со мной ранит его в самое сердце. Видеть его мучения – все равно что кушать мороженку и торт на ужин.

– Но, учитывая то, что ты натворил, – говорит Уэллс, – как только всё закончится, ты предстанешь перед Аэлитой лицом к лицу.

– Непременно. Когда выходим?

Уокер смотрит на наручные часы. Затем на большой электронный циферблат на стене. Подготовка набирает обороты. Звери приходят в возбуждение. Боевые псы делают дорожки из кристаллического мета в надежде, что он поможет отрастить им бритвенно-острые зубы.

– Мы рассчитываем, что последние важные гости подъедут к десяти, так что зайдем чуть-чуть позже.

– Значит, вернусь к десяти.

Я иду к выходу, но останавливаюсь при виде прекрасного зрелища: тяжелый металлический шкаф на колесах с длинным рядом новеньких бронежилетов. Их не меньше пятидесяти, и они выглядят как настоящие произведения искусства. Я беру один, взвешиваю на руке, затем поворачиваюсь в Уэллсу:

– Я его возьму.

– Хорошо. Бери. – Затем он добавляет, о чем-то вспомнив: – Подожди. Кое-что еще.

– Что?

– Перестань называть меня рейнджером. Я не из Техаса. Я из Спаркса, штат Невада.

– Знаешь, кто хуже техасца?

– Кто?

– Притворяющийся техасцем.

– Возвращайся к десяти, или мы уйдем без тебя.

КИССИ ПО-ПРЕЖНЕМУ нигде не видно. Что-то определенно не так. Я смотрю через окно «Ягуара» на пару, пережидающую красный свет. Они смотрят в разные стороны и не разговаривают друг с другом – явно только что поссорившись по какому-то дурацкому поводу. Двое пацанов у газетного киоска дразнят третьего. Подростки бандитского вида в спортивной одежде торчат на углу у винного магазина, раскуривая косяк. Мне хочется высунуться из окна двери и крикнуть им, что мир подходит к концу и пора прибрать за собой дерьмо, но какой в этом смысл?

Разве кто-нибудь знает, что действительно происходит в мире? Раньше я смеялся над людьми, которые верят только в то, что их окружает, и не мечтают заглянуть за грань реальности. Большинство из них не поверят своим глазам и ничего не поймут, даже если прямо рядом с ними Саб Роза будут поднимать из могил Иоанна Крестителя, Билли Холидей[111] и Дикого Билла.

Но теперь мне кажется, что я и сам ни черта не понимаю. Мозг мой мечется между вопросами: зачем Мейсон хочет открыть двери в Ад и происходит ли это на самом деле? Действительно ли он собрался впустить сюда Люцифера или делает вид, что собрался, с целью отвлечь? В то время как все будут смотреть в одну сторону, он проскользнет за спинами и провернет что-то другое. Но что именно?

В конце концов я решаю об этом не думать. Мне никогда не проникнуть в голову Мейсону. Может, я и родился лучшим магом, но он всегда был умнее. Вот почему он теперь командует карнавалом, а я собираюсь закончить дни, откусывая головы цыплятам. Но это тоже мысли. А я хочу тишины. Пустой, большой, дзенской тишины. Мне нужно вернуться к тому спокойному тихому состоянию, которое возникало у меня перед выходом на арену. Чтобы никаких мыслей. Никакого действия. Ведь мысли и действия – это одно целое. Я слежу за дыханием и сосредотачиваюсь на дороге. Я чувствую, как приходит спокойствие.

Вдруг за спиной взвывает сирена и вспыхивает яркий свет. Цветные огоньки отражаются от зеркала заднего вида и слепят глаза. Искаженный, усиленный громкоговорителем голос эхом отражается от стеклянных витрин зданий. Я не могу разобрать ни слова, но понимаю, как перевести полицейское хокку на человеческий язык: «Ты едешь в угнанном «Ягуаре», который должен был бросить час назад. Не то чтобы в Лос-Анджелесе нельзя было найти других машин. Но ты начал думать, отвлекся и посмотри теперь, к чему это привело».

Вот только этого мне сейчас не хватало! Интересно, они отпустят меня с предупреждением, если я честно скажу, что сегодня вечером буду пытаться спасти мир?

Полицейский голос гремит снова. Они слепят меня прожектором. Он яркий, как миллиард свечей. Я заезжаю на стоянку и останавливаюсь.

Спасибо за тень, Дик Трейси. Здесь тесновато, но я могу проскользнуть. Тащу за собой бронежилет. Надеюсь, кто-нибудь из копов подкрадется вовремя, чтобы увидеть, как мои ноги исчезают в приборной доске.

Я выхожу в фойе Брэдбери-билдинг. Здесь темно. Входные двери крепко заперты. Я захожу в лифт, надеясь, что здесь не отключили электричество на время праздника. Нажимаю на кнопку. Вздрогнув, машина тянет лифт вверх, и я выдыхаю с облегчением.

Лифт поднимается на один этаж и останавливается. Я жму кнопки «один» и «три» одновременно, и машина вновь приходит в движение. Выходя из лифта, я волнуюсь, все ли сделал правильно. Но в этот момент на меня бросается фурия Мунинна и бьется о стену своего стеклянного стакана. Я посылаю ей воздушный поцелуй, захожу внутрь, пробираюсь сквозь беспорядок и спускаюсь по лестнице.

Мунинн ждет меня внизу.

– Это вы, молодой человек! Я услышал колокольчик и стал думать, кто мог явиться ко мне сегодня. Такие вечера, как этот, я обычно провожу в тишине.

– Извините, если оторвал вас от вечеринки или чего-то в этом роде.

Мунинн смеется:

– Молодой человек, когда вы увидите столько же Новых Годов, сколько видел их я, вам меньше всего захочется устраивать вечеринки по этому проклятому поводу.

Он берет меня за руку и ведет к столу, на котором аккуратно разложены кости. Пальцы рук. Пальцы ног. Руки или ноги целиком.

– Это реликвии, – поясняет он. – Каждая кость или отросток принадлежали тому или иному святому. У меня есть клиент, который мечтает построить летний домик в виде костницы. И исключительно из костей святых. Простолюдинам вход туда будет запрещен. Как можно догадаться, костей для такого дела требуется немало. Сегодня я каталогизирую очередную партию.

Он подходит к полке и берет ту самую пыльную бутылку, из которой мы пили в тот день, когда вернулись из Авилы вместе с Видоком. Затем наполняет два маленьких стаканчика.

– Спасибо, – говорю я и выпиваю залпом. – Я сегодня немного спешу.

– Ну, разумеется. Извините, – отвечает он. – То, что Новый год игнорирую я, вовсе не значит, что точно так же должны поступать вы. Прошу прощения.

– Без проблем. – Я откашливаюсь. – Мистер Мунинн. Я хочу заключить с вами сделку. Довольно крупную.

– Я всегда открыт для хороших предложений. Чего вы хотите?

– Речь не о том, что я хочу. Скорее о том, что захотите вы. Я уверен, вас это заинтересует.

Я засовываю руку под рубашку и снимаю с цепи монету. Затем кладу ее на стол и толкаю к нему. Мунинн смотрит на монету, не прикасаясь.

– Это Веритас?

– Прямо из кармана Адского генерала.

– И все это время она была с вами?

– Я привез ее с собой.

– Молодой человек, я бы мог сделать вас очень богатым человеком, если бы знал о ней раньше. Она работает?

– Как по волшебству. Можете провести тест-драйв.

– У вас уже есть опыт. Как ею пользоваться?

– Ничего сложного. Просто возьмите и задайте вопрос. Лучше не вслух, а про себя. Произнесение вслух не нарушит магию, просто вы будете выглядеть как умалишенный.

Мунинн берет Веритас медленно, словно опасаясь удара током. Затем сжимает кулак и закрывает глаза. Пару секунд спустя он разжимает ладонь и смеется от того, что видит.

– Ну что?

– Я спросил, хорошая ли получится сделка. Она показала мне прекрасный вид на бездонную яму Абаддона, освещенную так, будто это очень большой, но не очень чистый сфинктер. Кроме того, на одной из сторон надпись, которая гласит, что я напыщенный, жирный, старый уё…ок, страдающий импотенцией. А другая сторона сообщает, что это отличная инвестиция, если я мечтаю, чтобы демоны напихали мне полное горло горячих углей своими половыми органами.

– И что вы об этом думаете?

– Я думаю, это гениально! Такая монета мне нужна. Что вы за нее хотите? Деньги? Я знаю, что вы любите деньги. Я могу дать их очень много. Хватит и вам, и вашим детям.

– Нет. Она гораздо ценнее денег. За Веритас я хочу нечто особенное. Кое-что крутое. Кое-что апокалиптичное.

Мистер Мунинн улыбается мне так, словно он все-таки решил отпраздновать Новый год.

УСВОИВ УРОК с «Ягуаром», я вошел в «Max Overdrive» через Комнату Тринадцати Дверей. Наверху я ношусь по спальне, как психованый вандал, сдвигая разломанную мебель и разбитые видеомагнитофоны к стенам. В такие моменты приятно быть сильным. Наконец каркас кровати и остатки мебели задвинуты в один угол комнаты, а я при этом даже не вспотел. Перетряхнув весь мусор, я наконец собираю всё свое оружие. А также все патроны. И в довершение – бутылку «Спиритус Деи». Думаю, Видок не обманывал – эта штука действительно волшебная. Бутылка стоит вертикально и совершенно чиста, в то время как всё остальное в комнате покрыто гипсовой пылью и валяется как попало.

Все пистолеты уже заряжены пулями, вымоченными в Спиритусе. Я спускаюсь вниз и в маленькой кладовке за порносекцией нахожу заляпанную краской ножовку по металлу. Я приношу ее наверх и начинаю распиливать дробовик «Бенелли». Простую двустволку пилить легко. Отпилив стволы до ложа, можно превратить дальнобойное дробовое ружье в короткоствольный «мушкетон». Но с помповым «Бенелли» так далеко заходить мне не хочется. Я просто отрезаю бо€льшую часть приклада, вплоть до изогнутой части рукоятки таким образом, чтобы его можно было держать в одной руке как длинный пистолет. Затем достаю из-под стола моток толстой бечевки, завязываю на рукоятке тугой узел и делаю петлю, чтобы оружие свисало на плече под пальто. Просто, грубо, но смертоносно. Такую конструкцию Клайд Бэрроу и Бонни Паркер называли «пистолетом-хлыстом», потому что его можно было выхватить из-под полы прежде, чем кто-то успеет сообразить, что происходит.

Я не стою на месте и делаю множество приготовлений, которые выглядят малоосмысленными. Но как еще подобрать аксессуары к Концу Света? Когда не знаешь, что взять, то лучше всего – брать всё. Думаю, четыре пистолета, дробовик, Адский нож и наац будут прекрасно на мне смотреться.

Я погружаю патроны от дробовика в маленькую банку со «Спиритус Деи» и заряжаю «Бенелли». В магазин помещается восемь патронов. Затем окропляю жидкостью само ружье. Впрочем, зачем мелочиться? Зажав пальцем горлышко бутылки, я обрызгиваю Спиритусом все пистолеты. Сейчас я – Марта Стюарт, поливающая свои орхидеи. Войдя в раж, я опрыскиваю бронежилет и пальто, а остатками жидкости протираю руки.

Возможно, Дикий Билл и являлся величайшим стрелком своего времени, но некоторые унаследованные от него привычки играют со мной злую шутку. Например, он никогда не доверял кобуре. Он носил свои кольты «Нэви» заткнутыми за красный кушак, обмотанный вокруг талии – сообразно с модой той эпохи. Я тоже вырос без кобур. Но если один большой пистолет довольно легко заткнуть за пояс джинсов, то с четырьмя такой номер не пройдет.

Что ж, значит, придется чем-то жертвовать. Я прорезаю карманы пальто на несколько дюймов. Теперь они достаточно глубокие, чтобы засунуть в них кольт сорок пятого калибра и древний «Ле Ма», но не настолько, чтобы их нельзя было вытащить одним движением. Когда разрезы получаются правильной длины, я укрепляю карманы изнутри и снаружи скотчем.

Вот одна из причин, почему у меня никогда не будет своей машины. Я не очень-то бережлив с вещами. В моих руках все ломается, разваливается на части, модифицируется, склеивается обратно и в итоге превращается в дерьмо. Если бы не скотч, я давно бы стал голым, как Адам, и холодным, как белый медведь.

Если кто-нибудь спросит у вас, как выглядит отчаявшийся человек, то покажите ему меня – в тот момент, когда я стою на четвереньках и роюсь в руинах взорванной спальни, пытаясь отыскать хоть одну сигарету. Если копаться в мусоре достаточно долго, то можно найти в нем настоящее сокровище – кривой недокуренный «бычок». Я поднимаю его, как Святой Грааль, обдуваю от пыли и прикуриваю зажигалкой Мейсона. Как говаривала моя бабушка: «Я снова благословлена и любима Господом».

Затем я достаю мобильник и набираю телефон Кински. Трубку берет Кэнди.

– Ты всегда отвечаешь на телефонные звонки?

– Старк? Док не любит телефоны. Он считает их слишком «бесплотными».

– Я бы хотел стать бесплотным. Это разом решило бы все мои проблемы.

– Привидения не могут курить и пить «Джек Дэниэлс».

– Шучу. Я собираюсь жить вечно.

– Это хороший план. Гораздо лучше, чем тот, о котором мы говорили в прошлый раз.

– Потому и звоню. Хочу спросить кое о чем из того, что мы обсуждали. Я помню, что ты принимаешь лекарство и пытаешься оставаться чистенькой и все такое, но мы с тобой одинаковые. Мы оба – монстры, похожие на людей.

– Почему ты решил об этом поговорить?

– Я подумал, может, ты захочешь сходить со мной куда-нибудь сегодня вечером? Я собираюсь с друзьями испортить одну новогоднюю вечеринку и перебить кучу людей.

– Ай-яй-яй, Старк! Ты флиртуешь со мной? Плохой мальчик!

– Там будет много злодеев, и мы хотим остановить массовое жертвоприношение. Я подумал, наличие среди нас опытных убийц поможет уравнять шансы. Но, похоже, доктор Кински окончательно подрезал тебе крылья. Ты, наверное, уже и не помнишь, какова на вкус человеческая кровь?

– Док готовит для меня потрясающий коктейль. Я называю его «ледяной заменитель людей-фраппучино». Живых я не пила уже два года, три месяца и восемь дней.

– Если ты когда-нибудь испытывала тягу – то вот он, твой шанс. Кстати, в этот раз, убивая, ты окажешься на стороне ангелов. Причем буквально.

– Ты знаешь, как вскружить девушке голову.

С минуту она молчит.

– Кэнди?

– Сначала мне нужно поговорить с доком. Я не могу его обманывать.

– Понимаю. Но все зависит от тебя. Мы с друзьями будем в клубе Авила чуть позже десяти. Ты знаешь, где это?

– Все знают, где находится Авила.

– Эта вечеринка будет особенной. Если миру не придет конец, то ее точно никогда не забудут.

– Я постараюсь подойти.

– Еще кое-что.

– Да?

– Спасибо, что общаешься со мной… ну… как с человеком, который прошел через всякое дерьмо. Я понимаю, что это непросто.

– У тебя есть привычка мочиться на чужие коврики. Но, когда джентльмен вместо свидания зовет на кровавую бойню, его легко простить. Чао!

Я докуриваю сигарету и начинаю собираться. Сначала надеваю бронежилет. Он кажется достаточно прочным, но застегивается на липучки. Я понимаю, что это современное высокотехнологичное снаряжение, но я чувствовал бы себя более уверенно, если бы оно держалось не на той же самой ерунде, на которую застегиваются детские кроссовки.

Мне будет очень плохо, если сегодня все развалится. Я не хочу, чтобы моими последними словами Видоку и Аллегре стал крик «Спасайтесь!».

Я засовываю кольт «Нэви» и «браунинг» за пояс джинсов.

Еще двое погибли, как Элис. Двое, которые этого не заслуживают.

Петля от «пистолета-хлыста» «Бенелли» надета на плечо, сверху прикрыта рукавом пальто.

Будет ли Авила полна Кисси? Если они ждут нас, то это будет очень скверная и короткая ночь для любого, у кого есть пульс.

Револьверы «кольт» и «Ле Ма» отправляются в карманы пальто, рукоятками наружу.

В Нижнем Мире сегодня, должно быть, собрание. Демоны толпятся в центре и ждут, когда дверь в ВИП-зону Мироздания будет сорвана с петель и сверху спустится бархатная веревка.

А что, интересно, происходит на Небесах? Вряд ли ангелы стоят на коленях в ряд и молятся о спасении человечества. Уверен, это больше похоже на спорт-бар в ночь перед Суперкубком. Толпы пьяных крылатых парней в фанатских шляпах и с дудками. Может, поэтому Небеса молчат и Бог больше не общается с людьми лично? Божественное вмешательство испортило бы азарт от неопределенности.

ВОКРУГ АНГАРА Стражи слишком много странной остаточной магии и маскирующих помех. У меня нет времени искать путь через Комнату, поэтому пришлось выйти в тень в нескольких кварталах к югу и остаток пути бежать.

Ряд приземистых матово-черных транспортных машин прогревает двигатели на стоянке. Их почти не слышно, и когда их кузова прикасаются к темноте, они исчезают. Фургоны-невидимки. Знал бы об этом раньше – уже угнал бы для себя один.

Задняя дверь переднего фургона открыта. Уэллс машет мне рукой, щурясь, как страдающий запором Клинт Иствуд.

– Откуда я мог знать, что ты решишь размяться? Еще две минуты, и мы бы уехали без тебя.

– Ваш гребаный сфинктерический ускоритель размазал все вокруг. Пришлось пройти несколько кварталов пешком.

Уэллс поднимает руку:

– Погоди. Ты не смог добраться сюда с помощью того самого эльфийского фокуса-покуса, который собираешься использовать для того, чтобы доставить нас в Авилу? Я начинаю терять уверенность.

– Успокойся. В Авилу я уже вламывался. Ничего похожего на вашу установку у них нет.

– А что, если есть? Что, если они подвезли кучу новых технологий и темных магов?

– Тогда будем действовать вашим способом. Взорвем там все. Понесем тяжелые потери. Пробьемся внутрь. Маршал Уэллс, мы идем к корралю О'кей[112], и ты хочешь гарантий, что твои волосы не растреплются?

– Если кто-то из моих людей бессмысленно погибнет, я за тобой приду.

– Запиши мой телефон.

Уэллс заходит в транспорт. Я быстро оглядываю стоянку. Никаких признаков Кэнди. Наверное, она предпочла принять свое лекарство.

Я залезаю в фургон и втискиваюсь в кресло рядом с Уэллсом.

СНАРУЖИ АВТОМОБИЛЬ не издает ни звука, но внутри шумно, как в стиральной машине. Никто из десанта Золотой Стражи не разговаривает. Некоторые молятся, но большинство, кажется, не хотят перекрикивать шум.

Агенты Уэллса закутаны в странную электронно-нейлоновую паутину и держат в руках необычное оружие. На некоторых – комбинезоны с алюминиевым покрытием, похожие на спецодежду литейщиков. Остальные – в черных штанах и обтягивающих топах, надетых через голову, как балаклавы. Те, у кого нет оружия, закрыты металлическими экзоскелетами и выглядят так, будто их насилуют роботы.

Я наклоняюсь и кричу в ухо Уэллсу:

– Серьезно, твоим людям стоит обучиться хотя бы основам магии. Я видел небесных существ, работающих на вашем складе. Они могут научить кое-чему. Я понимаю, что гражданским не справиться с тяжелой магией, но вы могли бы подобрать хоть что-то полезное для себя и не выглядеть как дебиловатые родственники Терминатора.

– Изучить магию, чтобы потом провести остаток вечности в Аду с такими, как ты? – орет Уэллс в ответ. – Нет уж, спасибо. Обойдемся оружием, выданным нам Небесами.

– Это имело бы смысл, если бы Небеса были полностью на вашей стороне.

– Аэлита за нас, и она – Десница Господа на Земле. Ты бы это понял, если бы твоя душа не была грязной, как трусы бомжа.

– Я не доверяю никому и тебе не советую. Возможно, Небеса ставят на обе стороны.

– Не сомневаюсь, что ты так думаешь. Но наше оружие еще никогда нас не подводило.

– Как хочешь. Но с магией у меня никогда не заканчиваются патроны.

– Ага, только мозги.

МЫ ЕДЕМ по переулкам, избегая центральных улиц, пока не оказываемся в северной части города, затем срезаем путь через холмы и овраги и добираемся до южной стороны водохранилища Стоун-Каньон. Оттуда едем по дороге Бель-Эйр параллельно бульвару Беверли-Глен. У водителей шлемы, как у летчиков-истребителей – с дисплеями и системой ночного видения. Мониторы над нашими головами показывают то же, что видят они. Ничего особенного: деревья, когда мы срезаем путь через холмы; вспышки и огни, когда приближаемся к жилой застройке. Либо это худший аттракцион в парке развлечений, либо я снова в Аду.

Вскоре мы оказываемся у подножия одного особенно высокого холма, переливающегося огнями так, будто на его вершине оказался кусочек Солнца. Значит, вот как клуб Авила выглядит через прибор ночного видения. Для обычного проезжающего мимо водителя это просто еще один закрытый особняк.

В нашем конвое шесть транспортных машин. Четыре встают здесь, в то время как две оставшиеся сворачивают на Беверли-Глен с целью подъехать к центральному входу Авилы.

– Возьмем их в клещи, – говорит Уэллс. – Команда «А» атакой с фронта отвлечет на себя охрану клуба. А ты проведешь нас внутрь, чтобы мы могли напасть с тыла.

Я киваю.

– Послушай, – говорит Уэллс. – Я не хочу, чтобы эта ночь стала последней, поэтому спрашиваю тебя еще раз: ты уверен, что сможешь провести нас внутрь? Если сомневаешься, еще не поздно догнать команду «А».

– Раньше я спешил, – отвечаю я. – У меня не было времени придумать хороший план. Но я могу войти хоть в Рай, хоть в Ад. Хоть в любое место между ними. Черт возьми, я абсолютно уверен, что мы зайдем внутрь.

– Если облажаешься – я тебя пристрелю.

– Так убить меня нельзя, но я знаю, как можно. Если не получится, я подскажу тебе способ.

Уэллс оглядывается, кивает своим агентам, затем вновь поворачивается ко мне:

– Тогда приступим.

Я поднимаю «пистолет-хлыст» и отправляю патрон в патронник.

– Ты вроде только что болтал, что всегда используешь только магию?

– А это и есть магия. Магия Дикого Билла.

– Понятно. Просто отведи нас туда, Сэндмен Склизский.

– Закрой глаза и держись за мое плечо. Скажи парню за тобой, чтобы он сделал то же самое, и так далее по цепочке. Что бы ни происходило – ни в коем случае не открывай глаза и не отпускай меня, пока не окажемся внутри Авилы. Ты же не хочешь застрять где-нибудь с задницей, торчащей из холма?

Уэллс передает мои инструкции остальным. Эх, надо было купить глазные повязки. Надеюсь, я напугал их достаточно, и они не будут смотреть. Золотой Страже нужно просто попасть в клуб. Но я не хочу, чтобы все, кто на них работает, знали о Комнате Тринадцати Дверей.

Уэллс возвращается через минуту и хлопает меня по плечу:

– Настало время оправдать твою никчемную жизнь.

– О'кей, Дороти Гейл. Трижды щелкни каблучками и пропой: «Лучше дома места нет!»

Я шагаю в тень у подножия холма. Никогда еще не пробовал заходить в Комнату с такой толпой людей. Надеюсь, я никого не убью.

Секунду спустя мы уже внутри клуба – в кабинете Джейн. Здесь почти ничего не изменилось с тех пор, как пару дней назад мы были здесь с Видоком. Сомневаюсь, что сюда вообще заходили после смерти хозяйки.

– Можете открыть глаза, – говорю я.

– Ничего себе! У тебя получилось. У тебя действительно получилось!

– Спасибо, папочка.

Комната быстро заполняется народом. Солдаты Золотой Стражи выдыхают и крестятся, когда открывают глаза и видят, что они еще живы. Я подвожу Уэллса к двери кабинета. Теперь, когда придет время, мы выйдем первыми. Если снаружи ждет засада, я хочу, чтобы он успел ею как следует насладиться.

– Что дальше? – спрашиваю я.

– Ждем. Я скажу, когда пора.

Заходят последние солдаты Золотой Стражи, и в комнате становится очень тесно.

– Это не налет, а какая-то комедия абсурда.

– Заткнись.

Вдруг все здание сотрясает взрыв. Секундой позже раздается еще один. Авилу шатает, будто здание плывет по воде. Я тянусь к двери, но Уэллс хватает меня за руку.

– Стой, – говорит он.

Мимо кабинета с громким топотом пробегают люди. Резкие голоса перекрикивают шум.

– Шевелись! Охрана! С дороги!

Раздается шипение, и сквозь стены проходит волна статического электричества, заставляя волосы на руках встать дыбом. Это какой-то маг быстро расчищает зал. От запаха сожженных тел некоторых солдат Стражи тошнит. Я же настолько часто дышал этим ароматом в Нижнем Мире, что для меня он стал привычным и даже умиротворяющим.

Я очень надеюсь, что у них нет телепатов.

– Пора, – командует Уэллс.

Я выскакиваю из кабинета с дробовиком наперевес. Уэллс – сразу за мной. Он командует своей армии разделиться и продвигаться в разные стороны. Я жду, пока он закончит, затем говорю:

– Вы внутри. Договор соблюден. Теперь мне надо решать свои дела.

– Мы сражаемся за весь мир.

– Это вы сражаетесь. Я здесь ради друзей.

Он качает головой и отходит со своими людьми в глубь клуба. Я понятия не имею, с чего начинать поиски Видока и Аллегры, но если удастся поймать кого-нибудь из охраны, то клянусь – он у меня запоет.

Впереди раздается пальба, как в «Лице со шрамом», мелькают вспышки смертоносной магии. Из-за угла выскакивает молодой маг в окровавленном смокинге, видит меня и визжит смертельное заклинание. Из груди его вылетает вихрь, похожий на черный дым. Я дважды стреляю из «Бенелли». Обработанные «Спиритусом» заряды разносят и дым, и грудь мага. Он падает замертво.

Я бегу прямо в хаос, даже не пытаясь перестреливаться с охранниками. Зачем тратить усиленные боеприпасы на гражданских? Их выстрелы не способны пробить бронежилет Золотой Стражи, поэтому времени у меня предостаточно. Одного охранника я бью локтем в горло и разрываю ему трахею. Обхватываю рукой голову второго и упираюсь ему коленом в спину. Тяну, толкаю, и позвоночник ломается.

Здесь целая куча колдунов. Они неистово палят, поражая всех без разбора – как десант Золотой Стражи, так и людей из Авилы. Трое или четверо замечают меня и одновременно активизируют свои самые смертоносные заготовки.

По полу и потолку расползается волна шипящих красных молний, окаймленных ярко-синим сиянием. В центре раскручивается дымящийся вихрь из смертельных заклинаний.

В старые времена на Западе дробовики называли «подметальщиками улиц». Именно в такой манере я использую «Бенелли». Я открываю огонь прямо по центру говнобури, слегка водя стволом влево-вправо.

Магия рвется на части. Огненные мухи разлетаются во все стороны, как шрапнель, поджигая все на своем пути. Некоторые охранники вспыхивают, как факелы.

Маги с их проклятиями застигнуты врасплох. Трое убиты. Последняя – голубоглазая блондинка, похожая на манекенщицу, падает навзничь. Она лежит на спине, рука ее оторвана, из плеча торчит кость, но она все еще выкрикивает магические формулы. Они роятся у нее во рту и выплескиваются на пол армией жирных голубоглазых пауков.

Магазин «Бенелли» пуст. Я срываю веревку с плеча и бросаю дробовик на пол, одновременно вытаскивая кольт и «Ле Ма». Затем делаю шаг в сторону и один раз стреляю из кольта. Пуля бьет «Твигги»[113] в основание шеи, и девушка замирает. Армия пауков превращается в пыль.

Золотая Стража сдерживает натиск убийц Авилы, но мне надо вырваться отсюда и попасть в задние комнаты, чтобы найти там Видока и Аллегру. Все, что остается – только опуститься пониже и затеять дикую пальбу. Я гораздо быстрее, чем кто-либо в Авиле, поэтому, пригнув голову, ныряю прямо в гущу перестрелки. Со стороны может показаться, будто я напуган и стреляю наугад, но я тщательно прицеливаюсь и убиваю последних магов, которых удается заметить в толпе.

Что-то бьет меня в колено. Его будто охватывает огнем. Нога подгибается, и я падаю, успевая свернуться калачиком, чтобы не удариться лицом. Затем озираюсь и вижу еще одного мага в десяти ярдах[114] от меня. Это огромный, древний и грузный мужчина. Он мог бы работать дублером Лоуренса Тирни[115]. Я вскидываю кольт и спускаю курок. Щелк! Черт… «Ле Ма» делает то же самое.

Будь у меня хотя бы тридцать секунд, я смог бы подняться и выпнуть голову «Лоуренса» в Аргентину. Но у меня нет тридцати секунд. Старик так близко, что я чувствую, как внутри у него нарастает энергия заклинания. Он уже начинает выкрикивать магическую формулу, как вдруг его яремная вена взрывается.

Что-то, выглядящее как размытое пятно, напрыгнуло на него сверху и рвет ему глотку. Затем впивается когтями в грудную клетку и разрывает, как вареного омара. «Лоуренса» больше нет. Убившее его существо разворачивается, хватает меня за лодыжку и тащит за рояль в углу комнаты. Я выворачиваюсь, как могу, выхватываю из-за спины «браунинг», но тут существо оборачивается ко мне. Курок уже падает на боёк, когда я понимаю, что сокрушитель ребер – это Кэнди. За мгновение до выстрела я выкручиваю руку, и пуля уходит в потолок.

– Скучал по мне? – спрашивает Кэнди.

Она покрыта кровью с головы до ног, но мне не хочется об этом думать.

– Как ты сюда попала?

– Шла через лес, увидела черные грузовики и запрыгнула на один из них.

Никогда еще не видел нефрита в настолько озверевшем состоянии. Ногти Кэнди изогнулись и превратились в толстые когти. Глаза – тонкие красные щелочки в море черного льда. Губы и язык такие же черные, как глаза. Нижняя часть лица слегка изменилась: будто выросли лишние зубы, или те, что были, стали острее и шире. Теперь у нее полный рот красивых белых акульих зубов. Она – самое прекрасное, что я видел за одиннадцать лет. Я хочу детей-монстров от нее прямо здесь и сейчас. Но что-то взрывается поблизости, кто-то орет, и я вспоминаю про Конец Света и своих друзей.

– Вероятно, Паркер держит Видока и Аллегру в центре клуба – рядом с жертвенником, – говорю я.

Это не более чем догадка, но, учитывая «высадку в Нормандии», кипящую прямо сейчас в гостиной, стоит пройти вглубь.

Кэнди помогает мне подняться на ноги. Колено уже успело срастись. Правда, хоть оно и выдерживает мой вес, но еще не вполне зажило. Кэнди закидывает мою правую руку себе на плечо, левой обнимает за талию и практически несет меня на себе. Не знал, что нефриты такие сильные. Пожалуй, это лучшее первое свидание в моей жизни.

Я рассказываю Кэнди обо всем, что запомнил из чертежей Мунинна. Во внутренних помещениях почти никого нет. В основном там одни полуголые гражданские придурки, прячущиеся за мебелью и впавшие в панику от шума бойни, доносящегося из внешних комнат.

Мы с Кэнди уже почти в шаге от двери центральной комнаты. И… почти в шаге от смерти.

Двое Кисси сидят и курят на каменных ступеньках, ведущих в жертвенный зал. Это те самые убийцы, похожие на отца с сыном, которые застрелили продавщицу в «Пончиковидной вселенной».

– Смотри-ка, кто нарисовался, – говорит младший.

– Нарисовался, хрен сотрешь, – соглашается «папаша».

– Давай на этот раз его сожрем. Захаваем и вытащим изнутри блестящую штуку.

– Ты не возражаешь? – спрашивает «папаша» у меня, после чего как бы в первый раз замечает Кэнди: – О, глянь, он прикупил нам десерт.

– Что она такое?

– Мерзкое грязное чудовище, сынок. Поешь сначала ее. А я хочу попробовать на вкус мистера «Сияющая Грудка».

Кисси не плотоядны, как нефриты. В том, что они говорят, есть некий намек на игру. Вкуснейшие закуски для них – это страх и замешательство жертв, а слова – лучший способ размягчить мясо. Кэнди убирает руку с моей талии. Я еле держусь, но стою на ногах.

Молодой Кисси начинает кружить вокруг Кэнди, но я ничем не смогу ей помочь. Ко мне уже приближается «папаша». Колено еще не в порядке, поэтому придется стоять на месте. Не самые любимые условия для боя, но вполне знакомые: когда нападения избежать нельзя, приходится приоткрываться, передавая инициативу. Пусть нападающий сам покажет, что он собрался делать.

Кисси устремляется к моему больному колену. Я поворачиваюсь, насколько могу, и изо всех сил бью рукояткой «браунинга» по его шее. Но он обхитрил меня. Выпад к колену оказался ложным, в то время как он целился в грудь. Искалеченная нога не позволяет сохранить равновесие, и я не успеваю парировать атаку вовремя.

«Папаша» Кисси бьет плечом мне в грудину, сбивая дыхание. Затем наваливается на меня всем своим весом. Я знаю, что будет дальше: пальцы внутри грудной клетки, ползающие по ребрам, как пауки. После этого он вытащит из меня сердце и вместе с ним – ключ. Падая, я подвернул руку, и она оказалась за спиной. Теперь я не могу вытащить ни «браунинг», ни нож.

Я готовлюсь к боли. Он с силой опускает пальцы и… не может ничего сделать. Это просто несильный удар в грудь.

Я смотрю вниз, потом на него. Похоже, Кисси удивлен не меньше, чем я. Он отшатывается и снова опускает руку. И она снова отскакивает от бронежилета. У меня такое чувство, что дело не в оригинальном дизайне брони. Но сердце и ключ все еще на месте, поэтому жаловаться не приходится.

Кисси визжит:

– Что ты делаешь? Прекрати!

Он делает еще одну попытку, и его вес смещается так, что у меня получается выдернуть руку из-под ноги. В этот раз, когда «папаша» Кисси стучит меня в грудь, я обнимаю его за шею, засовываю «браунинг» ему под подбородок и стреляю. Пули, заряженные «Спиритус Деи», выбивают в его затылке Большой Каньон.

Я спихиваю с себя труп и оглядываюсь в поисках Кэнди. Она лежит на животе и рвет когтями полированный пол Авилы, в то время как молодой Кисси сидит у нее на спине и обеими руками сжимает ей позвоночник.

Я ковыляю к ним сзади, сую «браунинг» молодому в ухо и сношу ему полголовы. «Сынок» заваливается в одну сторону, я в другую. Кэнди приподнимается на локтях, подползает и падает мне на грудь.

– Там сейчас будут приноситься жертвы, – говорю я. – Надо идти дальше.

– Знаю, – отвечает Кэнди.

Она садится и тянет меня к себе. Мы оба по уши измазаны кровью людей и Кисси. Кэнди обхватывает мою голову руками и обжигает мне губы стотысячевольтовым поцелуем. В ее слюне есть что-то наркотическое, что-то похожее на паучий яд. Она обхватывает мой язык своим черным и втягивает себе в рот. Я чувствую ее острые акульи зубы – они скользят туда-сюда.

Наконец Кэнди отпускает меня и улыбается. Затем большим пальцем стирает кровь, которую она оставила на моих губах.

– Спасибо, что снял его с меня, – говорит она.

– Обращайся в любое время.

Она помогает мне подняться на ноги. Меня все еще трясет, но я уже могу ходить. Уверен, что «сынок» делал ей очень больно, шаря пальцами в легких. Я отдаю ей «браунинг» и кольт «Нэви», а сам вытаскиваю из пальто наац. Повернув рычажок, я сворачиваю центральный стержень и трансформирую его в хлыст.

Затем указываю на дверь.

– Сезам, откройся.

Кэнди вскидывает оба пистолета и распахивает двойные двери двойным залпом.

Картина, открывшаяся нам, почти комична. У дьяволопоклонников вообще есть воображение? Такое чувство, что это «тематическая» вечеринка на Хеллоуин. Мужчины, одетые в длинные черные рясы с капюшонами, выстроились в круг. У каждого по серебряному кинжалу. В центре круга – накачанная наркотиками юная дева с перевернутой пентаграммой на груди. Выше – алтарь с бесчувственным ангелом, над которым стоит верховный жрец со змеевидным кинжалом в руках. Только наличие ангелов делает сцену несмешной. Всего их тринадцать. На тех, кого держали в Авиле долгое время, больно смотреть. Они грязные и бледные. Тела покрыты синяками и порезами. Те, которые здесь недавно, менее измучены, зато туго связаны яркими, сияющими, как алмазы, шнурами.

Вероятно, эти кретины-сатанисты полностью положились на охрану Кисси снаружи, поэтому им даже в голову не пришло позаботиться об охране внутри. Мы с Кэнди сильно потрепаны, но они об этом не знают. К тому же мы вооружены. К тому же покрыты кровью и грязью с головы до ног, что делает нас похожими на демонов, вылезших из Ада раньше времени.

Один из дьяволопоклонников в мантии замахивается на Кэнди кинжалом, и она тут же выстрелом из кольта «Нэви» пробивает в его груди дыру. Большие часы над алтарем начинают бить полночь, и в бой вступают еще несколько человек. Кэнди углубляется в толпу и кладет всех, кто пытается к ней приблизиться. Я раскручиваю наац над головой, позволяя ему вытянуться во всю длину, и щелкаю им, как кнутом. Рука первосвященника отлетает в одну сторону, змеевидный кинжал – в другую. Он орет и падает на колени. Пока-пока, ворота в Ад!

Остальные участники дружеского шабаша, похоже, не замечают, что уже проиграли. Они роятся вокруг нас. Я будто снова на арене. Поднимая и опуская руку, размахивая наацем во все стороны, я чувствую, как он режет чьи-то кости. Собственный импульс нааца проносит его через все, что встречается у него на пути. Я готов убивать этих ребят хоть всю ночь, но не могу позволить себе окончательно обезуметь. Старлетки со стеклянными глазами стоят вокруг, будто одурманенные овцы. Я толкаю их подальше от поля боя, и они валятся, как кегли с сиськами.

Большинство из оставшихся охотнее бегут из зала, чем сражаются, и меня это вполне устраивает. Колено горит огнем при каждом шаге. Кэнди больше не стреляет. Она вернулась к любимому занятию, дав волю когтям и зубам. Теперь она – бешеная мясорубка в обтягивающих джинсах и кедах.

Я сворачиваю наац и опускаю руки. Последние «непримиримые» набегают на меня с кинжалами. Я даже не сражаюсь с ними. Какой в этом смысл? Они колют и режут, но задевают только шрамы. Каждый ножевой удар причиняет боль, но не настолько, чтобы обращать на это внимание. Никому не удается пролить даже капли моей крови.

Наконец все заканчивается.

Последние сатанисты мертвы или хромают в клуб, где их ждет Золотая Стража с горячим шоколадом и электрошокерами. Трезвеющие малолетки недоуменно пялятся друг на друга, силясь вспомнить, на какую роль они пришли сюда пробоваться и где здесь гардероб.

Аэлита лежит связанная и без сознания в дальнем конце алтаря. Черный нож легко разрезает бриллиантовый шнур у запястий и лодыжек. Я распутываю ее, затем отдаю нож Кэнди и прошу освободить остальных.

Потом поднимаю Аэлиту с залитого кровью пола и несу в гостиную.

Я не уверен на сто процентов, но кажется, два чудовища только что спасли мир. Но мне на это абсолютно плевать.

Паркер должен был быть в зале для жертвоприношений. И с ним Видок и Аллегра. Если они мертвы, то этот мир не должен существовать. Так было бы справедливо. Но я давно уже понял, что «справедливость» не имеет ничего общего с тем, как устроена Вселенная. Если бы все было честно, Люциферу не пришлось бы бунтовать. И Адама с Евой не вышвырнули бы из Рая при помощи шулерской уловки. И сына главного босса не прибивали бы гвоздями на Голгофе. И Кисси были бы просто еще одной стайкой скучающих ангелов. И не случилось бы всего того, что произошло за последние дни.

Уэллс и его люди уже взяли под контроль Авилу. Они заняты тем, что сортируют людей на живых и мертвых, на тварей из внутреннего святилища и придурочных членов «джентльменского клуба». Все оставшиеся в живых сидят на задницах в гостиной, с руками и ногами, связанными пластиковыми стяжками. Там политики, кинопродюсеры, короли фондового рынка и светловолосые наследники циклопических состояний. Если Золотая Стража действительно хочет помочь миру, ей следует сжечь Авилу вместе с ними.

Я не вижу среди живых ни одного мага. Пожалуй, это единственная справедливость, которую мне удалось сегодня навести. Что ж, это лучше, чем ничего.

Должно быть, я выгляжу хуже, чем думал. А может, все таращатся на меня, потому что я несу на руках Аэлиту. Под пристальными взглядами замерших солдат Золотой Стражи я подхожу к Уэллсу и вручаю ему ангела.

– С ней все в порядке, – говорю я. – Нам удалось вовремя остановить ритуал.

– «Нам»?

– Мне и моей подруге Кэнди. Она там, освобождает остальных ангелов. Возможно, ты захочешь послать к ней кого-нибудь из своих людей на помощь. Пусть, кстати, прихватят халаты.

Уэллс кивает, и несколько солдат Стражи уходят туда, откуда я пришел.

Затем он опускается на колени и кладет Аэлиту на пол. Достает из кармана куртки маленькую бутылочку с жидкостью, похожей на святую воду, и капает по нескольку капель на каждый глаз Аэлиты. Веки ангела приоткрываются на долю дюйма. Она начинает дышать. Бригада медиков Золотой Стражи отталкивает нас с Уэллсом и приступает к реанимационным мероприятиям. Они заворачивают Аэлиту в лавсановое одеяло и поят ее разными жидкостями из разных бутылочек, которые выглядят старше, чем мир.

Я снимаю то, что осталось от шелкового пальто. Теперь это бесформенная тряпка с сотней пулевых отверстий, тысячью ножевых порезов и таким количеством крови на ней, что ею можно было бы покрасить машину.

Затем снимаю бронежилет и протягиваю Уэллсу.

– Проверь это. Либо вы случайно создали Кисси-стойкую броню, либо ее можно сделать таковой, обработав «Спиритусом Деи».

– Спасибо.

Я беру куртку, которую кто-то уронил на пол, и вытираю ею лицо.

– Я так и не нашел своих друзей, – говорю я.

– Мне очень жаль. Сегодня мы взяли много плохих людей, но упустили твоего приятеля Паркера.

– Так он был здесь?

– Ага. Но, кажется, ушел в самом начале штурма. Мы потеряли его среди деревьев под домом. Не знаю, как так получилось.

– Возможно, Мейсон выдал ему средство для невидимости или транспортировал в другое место. Он был один?

– Насколько я понял, да.

– Вы здесь хорошо все обыскали?

– Более чем. Если бы тут были двое, которые тебя знают, мы бы их уже нашли.

Я киваю в сторону тел, разложенных на полу у дальней стены комнаты.

– А как насчет мертвых?

– Ты забыл, что мы постоянно за тобой следили? Я знаю, как выглядят твои друзья. Их здесь нет.

– Одолжишь бронежилет на время?

– Зачем?

– Я пойду их искать.

– Будь реалистом. Паркер ушел. Если они у него, то он их уже убил. Такие, как Паркер, по-другому не умеют.

– Нет. Они живы. Он хочет, чтобы я их нашел. Чтобы получить удовольствие, убивая их у меня на глазах. Кажется, я знаю, где они могут быть.

– И где?

– В «Апельсиновой роще» на Сансет.

– Раньше мы держали это место под наблюдением. Ребята из Саб Роза много лет использовали его для магических и сексуальных игр.

– Да, я знаю.

– Но сейчас, кроме жалких гражданских, туда никто не ходит. Тамошние бунгало теперь – притоны для наркоманов и проституток.

– Значит, они точно там. Паркер наверняка считает, что это смешно. – Я бросаю взгляд на бронежилет. – Можно взять его обратно?

К моему удивлению, Уэллс протягивает броник. Я надеваю его, иду к ряду трупов и нахожу среди них парня чуть выше и толще меня, одетого в приличную куртку. Я снимаю с него куртку и примеряю на себя. Она плотно прилегает к плечам, но достаточно свободна, чтобы в застегнутом виде скрыть бронежилет.

– Вы изъяли какие-нибудь годные дробовики? – спрашиваю я Уэллса.

– За углом целая куча. Угощайся.

Я нахожу отличный двуствольный обрез – около двенадцати дюймов[116] длиной.

– Я возьму его, – говорю я и поднимаю обрез.

– Ни в чем себе не отказывай.

Члены Золотой Стражи выносят из зала ангелов на носилках. Кэнди неуверенно тащится за ними. Заметно, что она чувствует себя очень неловко.

Я краду чистую тряпку из аптечки бригады, колдующей над Аэлитой, и иду к Кэнди. Теперь она выглядит совсем как человек, если не считать густого слоя крови и грязи. Я вкладываю дробовик ей в руки, слегка откидываю голову Кэнди назад и нежно вытираю ей лицо. Она смеется.

– Вы определенно знаете, как развлечь девушку, мистер Старк.

– Всегда стараюсь, чтобы моим друзьям было не скучно.

– Пока мне всё нравится.

Если бы я был обычным мужчиной, а Кэнди обычной девушкой и у нас было бы обычное свидание, то в этот момент мы бы уже целовались. Но мы другие, и всё не так. Она смотрит на меня такими глазами, будто понимает, о чем я думаю.

– Наверное, мне стоит позвонить доку и сказать, что все в порядке.

– Ага. Наверняка он волнуется.

– Кажется, ты куда-то собрался?

– Я понял, где Паркер держит Видока с Аллегрой, и собираюсь туда наведаться.

– Я пойду с тобой.

– Нет, – отвечаю я. – Я могу ошибаться. Мне нужен кто-то здесь, кому я смогу доверять.

– О'кей, – говорит она, и я слышу в ее голосе грусть.

– Мне пора идти.

Она смотрит на медиков, помогающих Аэлите. Ангел уже в состоянии сидеть.

– Через минуту я позвоню доктору, а потом поеду к нему домой, потому что мое место там. Я расскажу ему обо всем, что произошло сегодня ночью. Почти всё… Но я хочу, чтобы ты знал – я нисколько не жалею о том, что мы сделали.

– Я тоже, – отвечаю я. – Единственное, что радует в этой неловкой ситуации: чем дольше мы тут торчим, мучая друг друга, тем больше вероятность, что кто-нибудь из Стражников обгадится.

Кэнди улыбается.

– Иди, – говорит она. – Я за ними присмотрю.

– Спасибо.

Я беру обрез у нее из рук, киваю Уэллсу и шагаю в тень позади мертвых магов. Это всё еще лучшее первое свидание в моей жизни…

ТЕЛЕФОННАЯ БУДКА возле «Апельсиновой рощи» почти не изменилась за те одиннадцать лет, что я здесь не был.

«Апельсиновая роща» – это гостиничный комплекс из двух дюжин маленьких бунгало, переживший эпоху своего расцвета лет за двадцать до того, как я отправился в Нижний Мир. Сейчас он выглядит как квартал в Хиросиме на следующий день после взрыва. Пуленепробиваемое стекло перед стойкой регистрации явно много чего вытерпело. За одиннадцать лет никто ни разу не покрасил и не вычистил бассейн. В стоячей воде шевелятся какие-то твари, страшнее которых я не видел даже в Аду. Наверное, именно здесь теряют девственность юные поклонницы Дэвида Линча.

Здесь есть один домик, в котором мы обычно веселились, но я не могу вспомнить, какой именно. Я прохожу взад и вперед по бетонной дорожке, змеящейся между домиками. Сегодня Новый год, поэтому здесь полно тощих шлюх с черными от метамфетамина зубами и таких же костлявых парней, неспособных ходить прямо. Повсюду отвратительная вонь. Пахнет канализацией и лежалыми сигаретами. А еще мочой и странным запахом горелого пластика – от плохого крэка. Но это еще полбеды.

В конце третьего ряда я замечаю то, что вызывает во мне тревогу. Домик выглядит как остальные, но благодаря особому зрению я вижу, как в нем пульсирует хаотическая энергия. Энергетические поля вокруг двери и окна более яркие, а цвета – более интенсивные, чем на остальной части дома. Когда я протягиваю руку, агрессивная энергия трансформируется в зубы, и они щелкают в мою сторону, как огромный мультяшный медвежий капкан. На проходящих мимо проституток и их клиентов ловушка не реагирует.

Немного в стороне я вижу усталую шлюху в мини-юбке, слишком короткой для ее жилистых ног. Она идет одна.

– Эй, милая, – говорю я. – Хочешь заработать по-быстрому?

– На сегодня я уже всё, сладкий.

– Я не про это. Просто хочу разыграть друга. Мне надо, чтобы ты подошла к тому дому и постучала в дверь.

– Сколько?

Я достаю пачку денег Мунинна. Да какого черта! Сегодня Новый год.

– Пять сотен долларов.

Мисс «на-сегодня-уже-всё» расплывается в широкой улыбке.

– Черт, за такие деньги я дверную ручку пососу!

Я даю ей деньги, и она тут же прячет их во внутреннем кармане куртки на случай, если я передумаю.

– Ничего не делай, пока не скажу. Как подам знак – стучи в дверь изо всех сил и тут же убегай.

Я подвожу ее к двери, а сам захожу за угол домика.

Потом вытягиваю руку и резко опускаю.

– Давай!

Проститутка делает шаг вперед и шесть или семь раз стучит в дверь. Она смотрит на меня, и я машу ей рукой, чтобы она убиралась к черту. Затем шагаю в тень и оказываюсь в Комнате Тринадцати Дверей. Я пересекаю ее и подхожу к Двери Памяти. Обрез лежит рядом с ней. Я специально оставил его здесь, когда вышел из Авилы, опасаясь, что у Паркера есть обнаруживающие оружие заклинания.

Я прохожу через дверь внутрь бунгало. Паркер здесь. Он приложил руки к двери и пытается определить, кто там снаружи.

Я нахожусь в ванной. Аллегра и Видок лежат на полу – со связанными руками и ртами, заклеенными скотчем. Я прикладываю палец к губам, чтобы они молчали.

За унитазом – вантуз с деревянной ручкой. Я беру его и устремляюсь к Паркеру. За шаг до него я ломаю деревянную ручку на две части и втыкаю острый конец более длинного обломка ему в спину.

Паркер кричит от боли, и звук его голоса отбрасывает меня к противоположной стене.

Затем он оборачивается с улыбкой и бьется спиной о стену так, что обломок деревянной рукоятки протыкает тело насквозь и выходит через грудь. Он поднимает руку, выдергивает его и бросает на пол.

– Забавно, правда? Теперь я как ты. Мейсон знал, что ты найдешь меня, поэтому влил мне энергетическую клизму Кисси. Ты чувствуешь то же самое, Сэндмен Слим? Я будто могу разорвать голыми руками весь мир. Давай, покажу.

Я лаю фразу на адском языке, и Паркер наполовину проваливается в ковер. Шерстистая поверхность засасывает его в себя, как зыбучий песок.

Паркер не шокирован и даже не испуган. Он упирается руками в тающий ковер, шепчет несколько слов, и зыбучие пески, развернувшись, выталкивают его обратно на пол. Прежде чем я успеваю отскочить в сторону, он швыряет один из плазменных шаров, которыми стрелял на Родео-драйв. Огненный снаряд бьет меня в грудь. Я врезаюсь спиной в заднюю стену с такой силой, что из нее вылетает несколько гвоздей и образуется впадина. Благодаря бронежилету ребра остаются целы, но я все равно чувствую себя, как динозавр, в которого попал метеорит.

Паркер подходит и внимательно смотрит на меня, лежащего на полу.

– Это лучший Новый год в моей жизни. Конечно, ты испортил наш маленький адский сюрприз на холме, но это не страшно. У Мейсона еще полно идей, и уж поверь мне, тусоваться с Кисси – это круто. Наши друзья обожают вечеринки.

Я прилагаю нечеловеческие усилия, чтобы встать на ноги, но все, что мне удается – только приподняться на локтях, как недоделанному Сфинксу.

Паркер улыбается и качает головой. Я никогда не видел его таким счастливым. Он исчезает в ванной и выходит, держа Аллегру за локоть. Девушка держит руки у лица, словно боится, что он ее ударит.

– Это твоя новая сучка? Элис-два-ноль? Она почти так же мила, как первая Элис.

Он срывает скотч с ее рта. Хватает за волосы и целует в губы. Затем, продолжая держать, поворачивается ко мне.

– Ты – эталон неудачника, Старк. Знаешь, что означает это слово? Оно про того, кто не способен сохранить жизнь своим женщинам. – Он подмигивает Аллегре. – Понимаешь, о чем я, милая?

Паркер наклоняется, чтобы поцеловать ее еще раз, и вдруг Аллегра выдыхает струю воздуха поверх рук. Пламя вырывается из кончиков ее пальцев и бьет прямо в глаза Паркера. Он кричит и падает на пол.

– Спасайся! – кричу я, и Аллегра делает шаг в ванную.

Ослепший Паркер выкрикивает заклинания, от которых во все стороны летят шары, пробивающие дыры в потолке и стенах. Потом он вытаскивает пистолет из-под куртки и бешено палит куда попало. Я опускаю голову и ползу к нему, пока не оказываюсь на расстоянии вытянутой руки. Затем лезу в тень под кроватью и вытаскиваю из нее обрез. Прикладываю стволы ко лбу Паркера и стреляю дуплетом.

Вот была у него голова, и вот – ее уже нет.

Прощай, Паркер. Надеюсь, Касабян в Аду сделает из тебя опущенного.

Аллегра помогает мне встать, затем идет в ванную и развязывает Видока. Он поднимается на ноги, подходит ко мне и обнимает так, как может обнять только двухсотлетний француз.

– Рад тебя видеть, мальчик, – говорит он.

– Спасибо, – добавляет Аллегра.

Какова вероятность того, что менеджер мотеля или какой-нибудь испуганный любитель проституток уже вызвали полицию? Нет причин оставаться и выяснять. Я хватаю обоих и наполовину иду, наполовину падаю в тень у двери, увлекая их за собой.

Мы выходим в длинный коридор у квартиры Видока. Закрытая дверь заклеена черно-желтой полицейской лентой. Аллегра срывает ее и заходит внутрь. Видок помогает мне добраться до дивана, на который я тут же падаю. Затем он опускается на колени и роется в зельях и эликсирах, разбросанных по полу. Берет треснувшую синюю бутылку, возвращается к коридору и рисует жидкостью линию вокруг дверной коробки. Слабое эфирное сияние вновь превращает внешнюю сторону двери в глухую стену.

Аллегра возвращается из кухни с мокрой тряпкой. Я ложусь на спину, и она кладет тряпку мне на лоб. Я проверяю состояние тела, как когда-то проверял его после ночей, проведенных на арене. Оцениваю гибкость, подвижность, чувствительность. Прислушиваюсь к каждой частичке тела – начиная с ног и поднимаясь выше. Ступни и ноги в норме. Колени согнуты (одно немного болит). Кишки и ребра почти как обычно. Руки, шея и череп целы. Кисти и пальцы сгибаются. Кажется, все в порядке. Просто некоторое время не мог продышаться после огненного приветствия Паркера. Я стягиваю с себя куртку, срываю испорченный бронежилет и бросаю все это на пол.

Видок снова на полу – позвякивает бутылками в поисках нужных. Наконец, выбрав две, идет с ними к дивану.

– Не совсем то, что я искал, но сойдет. Отпей из этой.

– Что это?

– Жемчужная Мастика. Из Турции. Почувствуешь себя сильнее и быстрее выздоровеешь.

– Господи, на вкус как вареный труп из канавы.

– А теперь выпей это. Сразу взбодришься, к тому же оно поможет смыть неприятный вкус Мастики.

Он прав. Второй вкус – теплый и землистый, с легкой горечью.

– М-м, неплохо. А что это?

– Вин Мариани. Красное вино с кокаином.

Не знаю, от Вин Мариани или от Мастики, но через несколько минут я снова начинаю чувствовать себя собой. Зыбкая, кривая, кое-как склеенная версия, но это определенно я.

– Никому не рассказывайте, – говорю я, – но вся гнилая движуха, которая случилась с тех пор, как я вернулся, – это полностью моя вина.

– В смысле? – удивляется Аллегра.

– Погодите. Сейчас поймете. Я мог попасть к Мейсону и Кисси давным-давно, но я повел себя как трусливое дерьмо.

– Но как это возможно? – спрашивает Видок. – Ты ничего не знал о Кисси еще два дня назад.

– Я знал о них. Не их имя и не что они такое, но с самого начала прямо передо мной было нечто на них похожее. Что хотели от меня Кисси, как только узнали, что оно у меня есть? Ключ. Мейсон мог сообщить им об этом. Когда я последовал за Касабяном в Сумерки, он сказал, что был с Мейсоном и Паркером в каком-то темном месте. Не в пустом, но наполненном ничем. Вот почему Мейсону и Кисси нужен ключ.

– Потому что они находятся ни в чём? – спрашивает Аллегра.

– Потому что я им нужен ни в чём. Я проходил через двенадцать дверей Комнаты. Но никогда не заглядывал в тринадцатую. Я всегда ее боялся. Все двери отмечены символами: солнце, полумесяц, замерзшее озеро… И только тринадцатая пуста. На ней ничего нет. Это дверь в ничто. И наверняка за ней Мейсон и Кисси. И я мог пройти туда в любое время с тех пор, как Азазель дал мне ключ. Уже много лет назад. Но я слишком боялся этой пустой двери.

– И теперь ты собираешься туда зайти? – спрашивает Видок.

– Уже должен быть там. – Я достаю из кармана пачку банкнот и протягиваю Аллегре. – Здесь около тысячи долларов. Остальные деньги Мунинна спрятаны в конверте под кучей барахла на втором этаже «Max Overdrive». Если я останусь за дверью, они все твои. Но если вернусь, возьму немного. Магазин нужно привести в порядок.

Стук их сердец и неровное дыхание заполняют всю квартиру. Если они будут так нервничать, стресс убьет их быстрее, чем Мейсон или Кисси. Оба хотят сказать мне что-то. Я проверяю наличие ножа и переступаю через тень прежде, чем кто-то успевает произнести хоть слово.

ТРИНАДЦАТАЯ ДВЕРЬ выглядит старше и потрепаннее, чем остальные. Если прочие двери являются порталами в разные измерения и места Вселенной, то тринадцатая – это вход в тюрьму. Из-за двери доносятся странные звуки: рычания, вибрации. Нечто похожее на вой ветра и шепчущие голоса. Сочится легкий запах уксуса. Кто-то медленно, но безжалостно царапает ее изнутри – словно пытаясь выбраться наружу.

Я отодвигаю засов и открываю Дверь в Никуда.

Название чертовски подходящее. Смысл названий некоторых других дверей я до сих пор не могу понять. Что, к примеру, может означать «Дверь Покинутой Меланхолии»? Смысла в этом немного. Но «Дверь в Никуда» – название на все деньги!

За дверью нет ничего. Ни темноты. Ни пустоты. Ничего. За ней полное и тотальное отсутствие чего бы то ни было. Особенно света. Я делаю шаг вперед и прикрываю за собой дверь. Немедленно на меня обрушиваются звуки. Торопливые и таинственные: жуки, шелестящие в сухих листьях; что-то мокрое, ползущее в грязи; голодные твари, глодающие собственные когти и скрежещущие зубами. Твари трогают меня в Ничто. Они ползают по мне и пытаются залезть под одежду. Я не могу пошевелиться. Я не знаю, куда идти. Но потом я вспоминаю про зажигалку, которую оставил мне Мейсон. Видимо, он знал, что рано или поздно я окажусь здесь. Я лезу за ней в карман.

Да будет свет!

«Зиппо» вспыхивает. В этом темном пустом пространстве ее пламя кажется размером с факел от нефтяной скважины. Миллиарды мягких, бледных, полусформировавшихся антиангелов ковыляют обратно в темноту. Их большие пустые глаза блестят черным хромом. Кисси теснятся в каждом дюйме своего хаотического не-пространства. Они громоздятся друг на друге, как мертвые и умирающие ангелы. Груды тел похожи на фотографии из Освенцима. Так, должно быть, выглядели Небеса сразу после войны с Люцифером.

Я иду вперед. Стена из тел Кисси расступается передо мной, как Красное море, и смыкается за спиной.

Я двигаюсь, чтобы двигаться. Оставаться на месте – верный способ нарваться на неприятности. Но все направления здесь одинаковы. Я не могу сказать, иду ли по чему-то твердому или просто по идее поверхности. В один момент мне кажется, что я на утоптанной земле, но в следующий – погружаюсь в бисквитный торт. Я не останавливаюсь и не замедляю шаг. Я продолжаю идти, будто точно знаю, куда мне нужно.

Один из Кисси кладет светящуюся руку мне на плечо. Я смотрю на него так спокойно, будто каждый день вижу ангелов-зомби. Лицо его похоже на недопеченное тесто. Я не могу на нем сконцентрироваться, оно все время расползается под взглядом.

– Говорил же, что мы еще встретимся. – Лицо Кисси на секунду меняется. Теперь оно вновь похоже на идеальное арийское лицо Йозефа. – Он ждет тебя. Прямо впереди. Мы все тебя ждали!

– Погуляй пока, урод. Как закончу с Мейсоном, можем перехватить по порции дим-сам[117], прежде чем я убью тебя снова.

Йозеф хохочет, поворачивает свою похожую на слизняка голову и растворяется в извивающейся массе тел Кисси. Его смех подхватывают другие, он разносится по всей колонии и через пару секунд превращается в грохот. Смех, усиленный миллиардом глоток, похож на бурю. Он сотрясает каждую молекулу моего тела. Звук набрасывается на меня, как хищное животное. Я поворачиваюсь и сую зажигалку прямо в центр ближайшей группы. Они визжат и разбегаются. Затем сую в другую. И в еще одну.

Кисси по-прежнему окружают меня, но больше не смеются. И держатся на расстоянии.

Прямо впереди особняк Феймов на Беверли-Хиллз – игрушечный домик в стиле эпохи Тюдоров. Он стоит во вселенной из Ничего. Я не утруждаю себя стуком в дверь.

Зайдя в дом, я спускаюсь по лестнице в подвал, направляясь прямо в магическую комнату Мейсона. Именно отсюда он отправил меня в Ад, и именно здесь я нашел его зажигалку.

Я открываю дверь у подножия лестницы и будто перемещаюсь на одиннадцать лет назад.

Комната в точности такая же, какой я ее помню. Даже круг, нарисованный на полу свинцом, тот же самый. Никогда бы не подумал, что Мейсон склонен к ностальгии.

– Я знаю, что ты мне не поверишь, но я действительно рад тебя видеть, Джимми.

Голос Мейсона нисколько не изменился. И выглядит он точно так же. Не знаю, сохранил ли он себя молодым с помощью магии, или время здесь работает как-то по-другому.

– Когда много лет не общаешься ни с кем, кроме Паркера и Кисси, так приятно встретить кого-то с мозгами. С тем, кто не будет пытаться поцеловать мне задницу или стать моим Ренфилдом[118].

– Смешно. Я всегда думал, что вы с Паркером – лучшие друзья, а не Дракула с Ренфилдом.

– Помнится, ты называл его моим боевым псом. Возможно, это более удачная метафора. Собака – лучший друг человека, но это не значит, что ты будешь обсуждать с ней что-то важное. Ты гладишь ее, кормишь. Выставляешь на ночь за дверь, чтобы она караулила курятник. Хвалишь, когда она ведет себя хорошо, и наказываешь – когда плохо. Но не более того.

– Отлично сработано. Если твой план состоял в том, чтобы сидеть в пустом доме посреди ни х…я и общаться с армией говорящих муравьев, то он удался на все сто! Это гениально. Никогда ничего подобного не видел.

– Вот видишь? Любого другого я бы уже задушил. За сарказм и критику. Но твои слова принимаю спокойно. Потому что я тебя уважаю. Ты единственный, по моему мнению, Саб Роза, у которого есть настоящий талант и стиль.

– Поэтому пришлось меня убивать?

– Но не убил же, верно? Хотя мог. И ты бы этого даже не заметил – как не заметил многого другого.

– Почему бы не сказать честно? Ты отправил меня в Ад. Согласись.

– Не хотелось бы бередить старые раны. Я не для того тебя сюда привел. Прежде чем ты начнешь уверять, что пришел сюда сам, давай признаем – это я позаботился о том, чтобы Касабян знал достаточно о том, где мы были. Чтобы ты наконец смог обо всем догадаться.

– Если ты так сильно хотел встретиться, почему не послал сигнальную ракету или одного из своих Кисси с координатами для карты Гугл?

– Мне надо было убедиться, что ты дееспособен. Я не видел тебя одиннадцать лет. Может, воздух в Аду или все эти удары по голове на арене превратили твои мозги в мягкий пудинг? Я должен был увидеть, что ты справишься, и вот ты здесь. С того момента, как ты прикончил Паркера, у меня открылась вакансия. Хорошая работа для менеджера среднего звена. Удобный график. Огромные привилегии. Перспектива карьерного роста – вплоть до обожествления. Интересно?

– Продолжай. Чем больше ты болтаешь, тем сильнее я хочу тебя убить. Это единственная причина, по которой я здесь – если вдруг ты забыл о том, что сделал со мной и Элис.

– Элис стала игрушкой в руках Паркера. Я просто хотел убедиться, что она не будет поднимать шум после твоего исчезновения. Но он зашел слишком далеко.

– Он был твоим псом. Это ты послал его на охоту. Значит, и отвечать придется тебе.

– А если я скажу, что ты можешь вернуть ее? Такой же, какой она была. И вы двое сможете жить вечно. Что ты на это ответишь?

Меня нисколько не удивляет его самоуверенность и та чушь, которую он несет. Что по-настоящему поражает в Мейсоне, так это то, каким он кажется молодым. Он точно такой же хвастун, каким был многие годы назад. Неужели он действительно сидел здесь одиннадцать лет? Это хуже, чем то, что случилось со мной. Я теперь старик, но успел повидать и натворить всякое. Я не застывал в подростковом состоянии на добрый десяток лет. Представьте, что вы сидите одиннадцать лет в кукольной версии вашего дома из детства, читаете магические книжки и не беседуете ни с кем, кроме ручного убийцы и говорящих тараканов. Если Мейсон и был слегка сумасшедшим, то теперь он точно и окончательно «поехал кукушкой».

– Что ты несешь? Как можно вернуть Элис?

– Вот почему мне пришлось заставить тебя сложить пазл, чтобы ты смог сюда добраться. Я должен был точно знать, сможешь ли ты выдержать темп, когда проект заработает в полную силу. Заключение договора с Кисси – это всего лишь первый этап. Для того чтобы взять наш мир под контроль.

Он улыбается так, словно нахватал полный аттестат пятерок.

– Но зачем кому-то хотеть управлять миром? – спрашиваю я. – Извини, но это похоже на мечту об огромном геморрое.

– Это только вначале. Если бы я хотел только захватить мир, то, поверь, я бы это уже сделал вместе с Кисси.

– Но зачем тебе это нужно?

– В любой военной кампании необходимы несколько базовых вещей: войска, экипировка, вспомогательный персонал. Каналы снабжения и всё такое. Земля – это идеальное место для опорной базы.

– Когда мы с тобой познакомились, единственное, о чем ты мечтал, – это доказать, что ты лучший маленький волшебник в стране Сладостей. Когда ты успел возомнить себя генералом Паттоном? Что с тобой случилось?

Он подходит к большому столу из черного дерева, заваленному книгами, писчей бумагой и картами Вселенной, похожими на те, что были у Аэлиты – от Небес наверху и до Ада внизу. Мейсон хватает огромную старую книгу, которая весит как мешок цемента, и показывает страницы, которые он изучал. Две страницы разворота пересекает одно-единственное слово: «L’Infernus». Ниже приведена подробная топографическая карта Ада.

– Мы вторгнемся в Ад. У меня уже собраны войска и составлен план. Ты знаешь их сильные и слабые стороны. Более того – ты уже размягчил их оборону. Скольких генералов Люцифера ты убил? Дюжину? Две? Или больше?

– Ты хочешь править этим миром, но он не особенно хорош, поэтому ты решил захватить еще более худший? Ты в своем уме? Ты поэтому погубил меня, убил Элис и кинул всех, кто тебе доверял?

– Во-первых, мне пох…й на всех, кто мне доверял. За исключением Паркера, они все были жадными и немедленно превратились в медуз, лишь только ты высунул нос из могилы. Я исполнил их заветные желания, но они сдались сразу, как только что-то пошло не так.

– И желание Касабяна исполнил?

– Ну да, его я на…бал. Признаю. Но есть, знаешь ли, такое чувство – противоположное любви с первого взгляда. Когда встречаешь человека, и с первого взгляда хочется его ударить. И продолжать бить и бить.

– Насчет Каса, пожалуй, ты прав, но что ты забыл в Аду? Там уже и так почти гражданская война. Ты хочешь оказаться посреди воюющих между собой демонов?

– С Кисси и твоей поддержкой – да. Очень хочу. Объединив наши усилия и задействовав твои контакты с генералами Люцифера, мы определим, кого убить, а с кем заключить союз. Затем вторгнемся и захватим Ад так же, как Землю. Как только он будет наш, мы объединим армии Земли, Ада и Кисси. И приступим к этапу номер три.

– Ты собираешься воевать с Небесами…

– Я хочу штурмовать Небеса. Хочу сорвать Жемчужные Ворота и сбросить их с небесной тверди. Хочу увидеть, как ангелы всех девяти рангов преклоняют колени перед победившими их людьми. И хочу вышвырнуть оттуда дряхлого пердуна, который управляет Вселенной. Я отправлю его в дом престарелых для старых богов. Будет жить в одном коттедже с Зевсом и Одином. Он испортил Вселенную в начале времен и продолжает ее портить. Старику пора уже заниматься игрой в гольф и походами по магазинам, а не фундаментальными законами времени и пространства. Однажды он забудет, куда положил пульт, отвлечется на что-нибудь, и всё – прощай гравитация! Где мы тогда окажемся? Я же вижу – ты понимаешь, что я прав. Ты и сам об этом думал.

Я смотрю на него и не знаю, что сказать. Конечно, он прав. Я согласен почти со всем, что он сказал об Аде и Рае. Я и сам не прочь увидеть Бога и Люцифера на круизном лайнере – с шаффлбордом[119], круглосуточным буфетом, приличным оркестром в баре и интересными магическими фокусами в гостиной. И чтобы они плавали на нем вечно. Но заменять нынешних бестолочей Мейсоном? Невозможно предсказать, чем это закончится, он знает, что я никогда на такое не пойду.

– Итак, я помогаю тебе стать новым Яхве и что получаю взамен?

– Земной мир. Он будет твоим. И Элис. Ты сможешь жить с ней вечно. Если, конечно, еще этого хочешь. Когда власть будет наша, мы сможем контролировать такие вещи.

– И кому же достанется Ад? Кисси?

– А кто сможет лучше управлять местом, предназначенным для пыток, чем раса прирожденных палачей и убийц?

Это не совсем то, что я ожидал. Не знаю даже, что именно я рассчитывал встретить в этом Неверлэнде, но точно не такое. Я пришел, готовый сразиться с Чингисханом, но увидел затворника, играющего в самую большую разновидность игры «Подземелья и драконы» в истории.

– Ты прав. Не думаю, что кто-то лучше подходит для управления Адом, чем Кисси.

Я прохожу через комнату, восхищаясь силой его памяти, которая позволила воссоздать это место вплоть до мельчайших деталей. Останавливаюсь возле стеллажа с картами, возвышающегося от пола до потолка. Здесь карты города. Карты мира. Карты времени и небесных механизмов. Карты краев Вселенной. Зажигалка Мейсона по-прежнему у меня в руке. Я щелкаю ею и подношу к одной из карт.

– Ты что творишь?

Старые карты печатались на хорошей плотной бумаге. И горит она отлично. Высохшие от времени карты вспыхивают мгновенно. Мейсон бежит к ним, а я тем временем поджигаю книги и бумаги на столе.

– Прекрати! – орет он.

Я подношу зажигалку к книге, лежащей на кафедре. Она написана на арамейском языке. На вид очень редкая и дорогая.

– Прекрати!

Именно такого Мейсона я ждал. Он резко сатанеет и теряет над собой контроль. Демонический рев его голоса сдвигает дом с фундамента и ломает стены. Книги, глобусы и старые баночки для образцов падают с полок. Я теряю равновесие и сбиваю на пол паукообразный скелет Кисси.

– Проблема в том, Мейсон, что ты знаешь меня только по старым временам – когда разрушения давались мне легко и весело. Твой план настолько безумен, что я мог тогда на него согласиться. Но теперь важно только одно: ты убил Элис, поэтому я убью тебя.

Я поджигаю анатомические схемы и чертежи таинственных машин.

Мейсон хватает коврик и пытается сбить им пламя с кафедры.

– Когда я заберусь на Небеса и сяду на золотой трон, – кричит он, – ты и твоя сучка станут моим особенным развлечением.

Мейсон набрасывается быстрее, чем я успеваю пошевелиться, и отшвыривает меня в сторону. Несколько секунд он спасает подожженные мною бумаги. Но затем черный нож, который я воткнул ему в бок в тот момент, когда он меня отталкивал, начинает его беспокоить. Он протягивает руку. Но я тоже очень быстрый. Я прыгаю, перекатываюсь и вдавливаю каблуком сапога рукоять ножа, погружая его в бок еще на шесть дюймов[120]. Мейсон стонет и падает лицом вниз.

Я встаю на него и выдергиваю нож левой рукой. Затем беру пальцами правой руки его за горло и бью ножом между ребер в сердце. Мейсон вздрагивает одновременно с домом. Стены и потолок трескаются. Кирпичи, рейки и штукатурка сыплются на нас. Я вталкиваю нож глубже и слышу, как рушится второй этаж.

Книжный шкаф отрывается от стены и падает на меня. Внезапно Мейсон бьет меня локтем в грудь, и я опрокидываюсь на спину. Потом он оказывается на мне. Я успеваю вовремя поднять нож, и он вонзается ему между ребер. И тут Мейсон проделывает трюк, который я даже не мог себе представить.

Кажется, он не зря проводил время с Кисси. И обменивался с ними не только морскими историями и рецептами шоколадных пирожных. Его рука проскальзывает по моему телу прямо в грудную клетку. Мне сразу становится холодно и тошно – как в офисе Йозефа. Превозмогая волны тошноты и боли, я все глубже проталкиваю в его тело нож.

Стены особняка обращаются в пыль, пол проваливается под нашим весом. Огромный черный купол небытия нависает над нашими головами. Затем исчезает даже пол, и мы оказываемся во тьме, окруженные щебечущими, шуршащими звуками, которые издают Кисси. Эти звуки – единственное напоминание о том, что мы не выпали из Вселенной полностью.

Я кричу в ухо Месону адские ругательства и ядовитые заклинания, пытаясь взять над ним контроль. Он копается в моей грудной клетке и обхватывает пальцами ключ. Вся Вселенная вращается, как автомобиль, скользящий по черному льду. Я двигаю черным лезвием между ребер Мейсона. Выпаливаю атакующие заклинания. Мейсон шепчет на языке Кисси, пытаясь наполнить мою голову смятением и страхом. К счастью, я и так уже в полном смятении и ужасе, поэтому заклинания вроде как излишни.

Вокруг нас сгущается тьма. Непонятные полосы просачиваются сквозь непрозрачную стену пустоты. Миллиард Кисси вскрикивают одновременно, когда лучи света прожигают их укрытие.

Мы падаем. Или что-то проносится мимо нас. Не могу сказать точно. Краем глаза я замечаю Комнату Тринадцати Дверей. Всякий раз, когда Мейсон пытается вырвать ключ из моей груди, комната перемещается в центре времени и пространства, искажая всю Вселенную.

Время течет, как лава. Мейсон тянет ключ к себе, и боль, которую я испытываю, длится миллион лет. Комната кружится рядом. Она больше, чем целая Вселенная. Одна дверь. Дюжина. Миллион. Двери открываются, закрываются, появляются и исчезают, пока комната не становится похожа на мерцающий зоотроп[121].

Мы сжимаемся до размеров атомов. Мы расширяемся так, что заполняем собой Млечный Путь. Я выдергиваю клинок из тела Мейсона и вонзаю его в центр звезды. Затем рассекаю раскаленным добела клинком тонкую ткань, отделяющую царство хаоса Кисси от нашего мира. Кисси визжат и разбегаются, когда внутрь проливается свет. Они пытаются залатать дыры, но я продолжаю резать новые. Пузырь небытия Кисси раздувается и вдруг лопается, разбрасывая горящие тела прочь от света – в замерзшую пустоту на дальнем краю Вселенной.

Когда Комната появляется в очередной раз, я поднимаю нож и рассекаю лезвием руку Мейсона. Его крик сотрясает ближайшие планеты. Я вытаскиваю его отрубленную руку из груди и ныряю в Комнату. Хватаюсь за край Двери Теней и втягиваю себя внутрь. Однорукий Мейсон висит рядом. Я затаскиваю его вслед за собой.

Мы падаем на каменный пол. Я перевожу дыхание и встаю на ноги. Мейсон лежит на спине, прижимая к груди отрубленную руку. Он бледен и дрожит, рубашка сильно пропитана кровью. Я так долго мечтал убить его, но он взял и все испортил. В своих фантазиях я убивал грубого высокомерного Мейсона. Но перед собой вижу хлипкого паренька, дрожащего, как золотая рыбка, выпавшая из аквариума. Он совсем не тот монстр, на которого я рассчитывал.

Мейсон говорит что-то, но я его не слышу. Он повторяет, но так же тихо. Тогда я наклоняюсь к нему и приближаю ухо к губам. Это язык Кисси. Я не понимаю ни слова, но примешивающийся к его голосу хруст, который я часто слышал на арене, подсказывает мне, что это либо звук ломающихся костей, либо их магическое сращение. В случае с Мейсоном, конечно, невозможно отделить одно от другого, как и еще что-то, добавленное ради эффекта.

Что-то белое, похожее на личинку выползает оттуда, где раньше была рука Мейсона. Из-под кожи доносится такой звук, будто внутри его тела термиты едят стекло. Последний сильный хруст, и остатки руки Мейсона отрываются от его плеча. На этом месте теперь слабо светится рука Кисси. Мейсон открывает глаза. Внезапно он снова стал монстром, которого я мечтал убить. Однако в этом новом Мейсоне есть нечто такое, что заставляет каждую клеточку моего тела отчаянно мечтать оказаться по меньшей мере на расстоянии континента от него.

Мейсон садится и улыбается. Он точно знает, где мы. Пространства здесь слишком мало, и он слишком быстр для меня, чтобы пытаться оторвать ему новую руку. У бойцов на арене есть старая поговорка: «Отступление может быть важнее атаки, особенно если у противника только что отросла рука ангела».

Я открываю ближайшую дверь, ныряю в проем и бегу что есть мочи. Секунду спустя я слышу, как Мейсон бросается за мной в погоню. Впереди что-то вроде городской площади. Я продолжаю бежать, расталкивая прохожих. В дальнем конце площади – уличный бар, в котором продают Царскую водку. Я запрыгиваю на стойку и пинаю стаканы в лицо пьющим. Адский пехотинец бросается на меня с копьем наперевес. Я отпрыгиваю в сторону и разрубаю его черным клинком напополам. Спасибо, приятель. Увидев нож Азазеля, любой, кто не признал меня сразу, теперь отринет всяческие сомнения.

– Привет, говнососущие серные обезьяны! На случай если кто-то не догадался – я Сэндмен Слим, и я вполз обратно в мошонку с вечными муками, чтобы отнять несколько мгновений у ваших жизней. Если кто-то не верит, что я Сэндмен Слим, подходите ближе, и я отниму гораздо больше. Знаю, что многие из вас хотели бы сделать со мной, но сначала подумайте вот о чем: возможно, я чудовище, убивающее чудовищ, и самая большая сволочь во Вселенной, но ваш настоящий враг не я. Вот человек, который идет за мной. Посмотрите на его руку. Он – Кисси. Он гонялся за мной по всему Мирозданию, потому что хочет, чтобы я помог ему привести сюда армию Кисси. Он хочет превратить вас в рабов, которыми вы отказались быть на Небесах. Я не привел его армию, но я привел его. И теперь отдаю его вам. Считайте это новогодним подарком от Сэндмена Слима.

Не успел я договорить, как бо́льшая часть толпы уставилась на Мейсона и его руку. Он трансформируется, пытаясь выглядеть как человек, но это бесит их еще больше. Они давят на Мейсона со всех сторон, но никто не решается сделать первый шаг. Чувствуя, как по толпе прокатывается напряжение, я беру одну из Адских пивных кружек и разбиваю ее. Есть что-то магическое в звуке бьющегося стекла. Особенно когда вокруг полно народа. Такой звук действует одинаково и на людей, и на демонов. Если хотите устроить бунт, разбейте бутылку.

В момент, когда разлетаются осколки, толпа бросается вперед и с жуткими завываниями сокрушает Мейсона. Адская жандармерия уже спешит к площади. На дьявольской вечеринке назревает полномасштабный погром. Я пригибаюсь и, аккуратно лавируя от стола к столу, покидаю площадь. Затем бегу к Двери Огня.

Я заскакиваю в проем и уже почти закрываю за собой дверь, как вдруг кто-то хватает ее с другой стороны.

Тощий демон в униформе, которого я никогда раньше не видел, подходит к двери как можно ближе.

– Ты убил моего хозяина Абаддона. Когда-нибудь я доберусь до твоего мира и отомщу за него.

– Почему бы тебе не войти сюда и не рассказать все подробно, милая? Ой, постой. Ты не можешь пройти, да? Магия – такая дразнящая штука! Когда ты поймешь, как оказаться по ту сторону двери, обязательно меня навести. Ну а пока возвращайся в школу. Читай свои молитвы. А вечером, перед тем как заснуть, сложи губки в трубочку и поцелуй меня мысленно в жопу!

Я захлопываю Дверь Огня. Наверное, следует переживать. Но я не могу заставить себя волноваться из-за еще одного демона, который точит на меня зуб.

Я выхожу из Комнаты и оказываюсь в квартире Видока. Аллегра стоит на коленях и сортирует бутылочки с зельями, отделяя разбитые от тех, что еще можно спасти. Видок варит кофе на кухне. Оба поворачиваются и смотрят на меня.

– Если я действительно сделал с Кисси то, что думаю, то я спас мир уже второй раз за ночь.

– А Мейсон? – спрашивает Видок.

– В последний раз, когда я его видел, его рвала на куски толпа высокомотивированных демонов.

– Как ты сам? – интересуется Аллегра.

– Грудная клетка еще болит, но буду в полном порядке, когда получу сигарету, выпивку и лоботомию.

НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ спустя.

На улице солнечно, как на туристической открытке с изображением Лос-Анджелеса. Я сижу в «Пончиковидной вселенной». Я все еще плохо ориентируюсь в датах, но знаю, что сегодня воскресенье. Отличный день для свидания с ангелом.

Я толкаю ей еду на салфетке.

– Попробуй пончик с яблоком. Один знакомый сказал мне, что здесь лучшие в городе.

– Спасибо.

Аэлита смотрит на пончик так, будто я предложил ей поесть собачьего дерьма.

– В «Бамбуковом доме кукол» еда получше, но ты не захотела там встречаться.

– Это бар. А я не пью.

– Необязательно там пить.

– Мне не нравится запах спиртного.

– А как насчет вина в церковных магических шоу?

– Вино – не спиртное. Это кровь нашего Господа.

Я отпиваю кофе. Он горячий и вкусный, но хороший кофе в ресторанах меня угнетает, потому что сразу хочется курить. Удивительно, но сигаретный дым всегда хочется вдохнуть именно там, где курить нельзя.

– Штат Калифорния с тобой не согласен. Иначе малолетки просили бы купить им вина в круглосуточных кровяных магазинах.

– Я не сомневалась, что ты скажешь именно это.

– Опять Мерзость?

– Да.

– Подарю тебе словарь на следующее Рождество. Тебе стоит поработать над расширением словарного запаса.

– Некоторые вещи неподвластны искуплению.

– А я думал, любой может пройти через Жемчужные Врата, если раскается.

– Нет. Не любой.

– Может, тогда мне стоит забрать свой пончик?

Аэлита вздыхает и смотрит в окно. Она предпочла бы отобедать на вулкане, чем сидеть здесь со мной.

– Не каждый заслуживает Божьей милости, но все сущее имеет цель и предназначение. Даже отвратительное. Учитывая это, я пришла спросить еще раз: будешь ли ты работать на правое дело Золотой Стражи?

– Когда ты просишь так вежливо, я чувствую себя гораздо менее отвратительным.

– Это твой шанс искупить вину. Хотя бы самую малость.

– Ну конечно. Я буду работать на Стражу. Но на внештатной основе. И хочу, чтобы мне платили. С авансом и наличными. Я не очень-то верю в святых полицейских.

– Ты просишь денег за Божью работу?

– Естественно. И много. У тебя на складе целая «Зона 51». Ты можешь себе это позволить.

– Не думала, что ты можешь быть еще более мерзким, но ты сумел меня удивить.

– Я понимаю. Я хуже, чем пугало и зубной кариес. У меня нет визитки, но ты знаешь, где можно меня найти.

Я достаю из бумажного пакета яблочный пончик и откусываю. Кисси был прав. Он действительно хорош.

– Каждый день твоей жизни – это плевок в лицо Господа. Я проявила милосердие, позволив Эжену спасти тебя. Но в следующий раз милосердия не будет.

– Вообще-то я спас твою небесную задницу той ночью.

– Ты затащил меня в это кошмарное место.

– Нет. Это сделали Кисси. Или ты про них уже забыла?

Она отодвигает пончик и кофе подальше от себя.

– Эта еда пахнет смертью. Уверена, она тебе нравится. Нам больше не о чем говорить. Я ухожу.

– Ты собираешься спрятаться и убить меня на парковке?

– Заманчивая идея.

– Отнюдь. И вот почему. Я сходил к кое-кому и выторговал кое-что. И теперь у меня есть собственный «аварийный выключатель».

– Что это значит?

– Их ставят на поездах. Тракторах. Всяком другом оборудовании. Это кнопка, которую оператор должен постоянно жать, чтобы машина работала. Если он умрет от инфаркта – кнопка отожмется, двигатель перестает работать, и машина остановится. «Аварийный выключатель».

– Ты решил стать машинистом?

– Лучше. Я буду приглядывать за этим. – Я достаю деревянную коробку-дароносицу, которую купил накануне, и толкаю ее через стол к ангелу. – Ты знаешь, что это такое. Обычно в ней хранят Святые Дары, но я положил кое-что получше. Взгляни.

Аэлита смотрит на меня с минуту, затем трогает коробку. Наверное, она сканирует ее ангельской магией, чтобы понять, что в ней сокрыто – яд, бомба или бомба с ядом. Наконец, она открывает коробку и заглядывает внутрь. На дне – крошечный огонек. Он такой маленький, что человеческий глаз его не заметит.

– Что это?

– Посмотри повнимательнее, ангел. Разве ты не узнаешь?

Коробка выпадает из ее рук.

– Это частичка Митры.

– Совершенно верно. Фрагмент фрагмента от фрагмента. Остальное я оставил в Комнате Тринадцати Дверей. Пока я жив, это безопасно. Но если ты еще раз проткнешь меня своим мечом, склянка разобьется, Митра вырвется на волю и прожжет себе путь через все тринадцать дверей.

– Ты лжешь.

– Убей меня, и я подожгу весь ваш маленький кукольный театр. Потом, когда сгорит даже Рай, будешь объяснять своему боссу, что это не твоя вина.

– Даже ты не настолько безумен.

– Есть простой способ проверить.

Я кладу дароносицу в карман и встаю. Затем кладу всю выпечку – и свою и её – в бумажный пакет и сворачиваю.

– Ты не заслуживаешь пончиков.

Аэлита остается сидеть в ресторанной секции под лучами Солнца, бьющими в окно, а я выхожу с мыслями о пончиках и конце всего.

Я НАБИРАЮ номер доктора Кински, и трубку берет он сам.

– Черт возьми! Когда вы начали отвечать на телефонные звонки?

– Это редкое и очень кратковременное явление. Чем могу помочь?

– Как дела у Кэнди?

– Все еще немного перевозбуждена. Когда кто-то срывается после воздержания от убийств, ему требуется некоторое время, чтобы прийти в себя.

– Вот почему некоторые из нас никогда не остановятся.

Молчание. Полное. И треск цикад.

– Это была шутка, – поясняю я.

– Поверю тебе на слово. Это не все, о чем ты хотел поговорить?

– Нет. Я звоню по поводу пуль. Ты сказал, что вытащишь их из меня, когда все наладится. Вроде наладилось.

– Хорошо. Приезжай сегодня.

– Когда?

– Как насчет прямо сейчас?

КОГДА Я ПОДЪЕЗЖАЮ к маленькому торговому центру, Кински стоит на улице и курит. Я паркую угнанный «Мерседес SLR Макларен» в глубине стоянки, у фургона для доставки пиццы. Двери Макларена не открываются. Они взмывают вверх, как крылья насекомого.

Кински бросает окурок и растирает его ботинком.

– Ты не нашел ничего заметнее, чтобы приехать сюда? Дирижабль? Океанский лайнер?

– С улицы дирижабль плохо видно.

– Действительно. Ну что, готов?

– Ага. Всякий раз, когда я чихаю, меня тошнит от того, что творится внутри.

– Ну что ж. Давай их уже вытащим.

Он проводит меня в клинику. В приемной ничего не изменилось. Даже журналы лежат ровно на тех же местах. Если бы я не знал, чей это офис, то подумал бы, что здесь работает букмекер или продают наркотики через служебный вход.

Я жду, пока доктор помоет руки.

– Снимай рубашку и ложись на стол.

Я ложусь и спрашиваю:

– Ты будешь лечить меня своими магическими камнями?

– Боюсь, не в этот раз. Извлечение пуль – более практическая процедура. Я просто засуну в тебя руки и вытащу их пальцами.

Я смотрю, как он вытирает руки маленьким полотенцем с изображением пальм. В углу вышиты ярко-красные буквы: «Орландо».

– Кисси уже шарились во мне руками. Это было неприятно.

– В этот раз будет по-другому. Во-первых, ты ничего не почувствуешь. У меня есть специальная мазь, от которой твое тело онемеет.

– Рад это слышать.

– Тогда приступим.

Он берет со стойки бутылку с притертой пробкой, открывает ее и льет мне на грудь что-то густое, похожее на кукурузный сироп. Затем размазывает жидкость поролоновой кисточкой поперечными полосками – от шеи до живота.

Потом он кладет кисточку обратно на стойку и говорит:

– Скажешь, когда жидкость станет теплой.

– Кажется, уже стала.

– Теперь закрой глаза.

Я закрываю глаза, и он говорит:

– Чувствуешь что-нибудь?

– Нет. Ты уже засунул руку в мою грудную клетку?

– Тебе кажется, что да?

– Нет.

– Хорошо. Значит, ты готов. Расслабься и не открывай глаза.

– Ты будешь надевать перчатки или типа того?

– Разумеется, я уже надел проклятые перчатки. Я не чертов Кисси.

– Прости.

– Все в порядке.

Я слышу лязг металла о металл.

– Что это было?

– Пуля номер один.

– Надо же, как просто.

– Видишь? Мы могли это сделать давным-давно, и ты бы избавился от боли.

– Немедленно наберу тебя после следующей перестрелки.

– Просто постарайся больше не «хватать» пуль.

– А как еще веселиться?

Он тихонько смеется:

– Вот почему вы поладили с Кэнди. Она бы ответила точно так же.

Кэнди – это последнее, о чем мне хочется говорить с Кински, пока его руки ковыряются у меня во внутренностях.

– Сколько стоят услуги магического хирурга?

Еще один металлический лязг.

– В этот раз – за счет заведения.

С минуту я молчу.

– Как ты, черт побери, выживаешь? Здесь никогда не бывает пациентов, и ты не берешь деньги за операции – ни с меня, ни с моих друзей, которых я к тебе тащу. Что, собственно, происходит?

– Ты слишком напряжен. Расслабься. Каждый раз, когда ты дергаешься, пули сдвигаются.

– О'кей.

– Для сведения: то, как я зарабатываю на жизнь, – это мое дело, не твое. Что касается того, почему я не беру с тебя денег, позволь задать вопрос: ты когда-нибудь задумывался о том, как ты мог выживать столько лет в Аду? Ты действительно считал, что жил рядом с демонами и выжил на арене только потому, что ты весь из себя такой хитрожоп?

– Не знаю. Поначалу я думал об этом, но не смог найти вразумительных объяснений. А потом был все время занят тем, что получал по заднице, поэтому размышлять было некогда.

– Но теперь ты вернулся, и за тобой больше не гонятся монстры. Расскажи сам, как ты ухитрился прожить все эти годы?

– Понятия не имею.

– Даже предположений нет?

– Не знаю. Во мне нет ничего особенного.

– Неужели? Ты упал на самое дно выгребной ямы Мироздания, сумел там выжить и выкарабкаться обратно. Разве тебе не кажется, что это немного необычно?

– Понятия не имею.

– Нет, имеешь. Обычный человек – «гражданский» – не прожил бы и дня, не говоря уж о том, чтобы провести там одиннадцать лет.

Еще один металлический звон.

– И что это значит? – спрашиваю я.

– Возможно, это значит, что ты другой. Возможно, не тот, за кого себя принимаешь. Возможно даже, ты не совсем человек.

Я открываю глаза и смотрю на него. Но как ни вглядываюсь и не вслушиваюсь, я не могу его «прочесть». Я не слышу ни его сердца, ни дыхания. Ничего.

– Мне не нравится, к чему ты клонишь, док.

– Еще минуточку. Я почти закончил.

Я закрываю глаза и пытаюсь успокоить дыхание. Я не хочу видеть, как его руки двигаются под моей кожей.

– Ты так и не ответил на вопрос. Человек ты или нет?

– Но если я не человек, то кто?

– Тот же, кто и я. Ангел, не вполне приспособленный ни к Раю, ни к Аду.

Падает еще один кусок металла. Пятая пуля.

Я чувствую, как Кински отстраняется от меня. Слышу, как он подходит к раковине и моет руки.

– Можешь надевать рубашку, – говорит он.

Я сажусь на столе.

– Что ты такое только что сказал?

Он вытирает руки полотенцем и говорит:

– Тебе придется труднее, чем мне. Я сделал сознательный выбор, и он привел меня сюда. А тебя ненавидела половина Вселенной – еще до твоего рождения.

Он идет медленно, тщательно подбирая слова. Я вижу, что он не под кайфом и не пьян. От него не веет вибрациями сумасшедшего. По крайней мере, до сих пор.

– Надевай рубашку. Пойдем покурим.

Я выхожу вслед за ним на автомобильную стоянку. После тусклого помещения солнце слепит. Я внимательно разглядываю дока, выискивая признаки очевидного сумасшествия. Можно было бы броситься к «Мерседесу», но я немного одурманен от операции.

Кински смотрит на меня. Затем достает сигарету и протягивает пачку мне. Я беру одну.

– Если ты не готов, я не собираюсь заставлять тебя слушать. Я просто подумал, что ты, может, захочешь узнать, кто ты, почему с тобой происходили некоторые вещи и почему произойдут в будущем.

– Я весь внимание.

– Уверен, что мисс Аэлита рассказала тебе о великом Божьем про…бе в начале времен. Но дело в том, что есть и другие истории, о которых не должны знать обычные люди. Одна из них гласит, что в первые дни мира, после того что случилось в Эдеме – когда Бог обоср…лся вторично, – он послал на Землю ангелов присматривать за людьми. Эти ангелы не парили по небу с белыми крыльями и арфами в руках. Они были как люди. Работали. Занимались сельским хозяйством. Сражались в войнах. Они жили так, как живут обычные смертные. Единственное, на что они не имели права – это родниться с человечеством. Они должны были держаться в стороне и всегда оставаться начеку.

Я прикуриваю сигарету и смотрю на дымные облачка странных сине-золотых оттенков.

– Хороший план, но в нем был один недостаток, – продолжил рассказ Кински, – невозможно взять кого-то – пусть даже ангелов, – поместить их в человеческие тела, заставить жить человеческой жизнью, и не ожидать, что они станут вести себя и чувствовать немного по-человечески. Рано или поздно они даже влюбятся. И даже заведут детей. В старые времена детей от ангелов и человеческих женщин называли нефилимами. Тогда их было много. Но теперь нет.

– Почему?

– Их убили. И не только их, но и ангелов, и женщин, их породивших.

– Но зачем?

– Так было нужно. Не должно было остаться ни записей и ни следов их существования. Убийцы, принимавшие в этом участие, никогда не называли детей нефилимами. Они предпочитали другой термин.

– «Мерзость»?

Кински кивает:

– Умный мальчик.

– Но если ты не доктор Кински, то кто ты, черт тебя дери?

– У меня забрали настоящее имя, когда выкинули с Небес. Обычно, когда ангел теряет благодать, он оказывается вместе с другими падшими в Аду. Но в моем случае возникли затруднения. Дело в том, что я архангел. Уриэль, Хранитель Земли. Если бы меня сбросили вниз, возникла бы неловкость. Ради меня Люцифер устроил бы торжественный парад с конфетти и серпантином, и Бог, разумеется, не мог этого допустить. Поэтому я здесь. Управляю небольшой подпольной человекоремонтной мастерской рядом с милыми дамами, делающими другим дамам ногти.

– Но что ты такого натворил, что тебя изгнали с Небес?

– Убил ангела.

– Почему?

– Он этого заслуживал.

Я бросаю остатки сигареты на асфальт стоянки.

– Можно еще одну?

Доктор вытягивает для меня одну из пачки. Я прикуриваю ее от зажигалки Мейсона.

– Видок в курсе всех этих дел с нефилимами?

– Ты имеешь в виду, знает ли он, кто ты? Он очень умный человек и прочел много книг. Наверняка уже догадался.

– П…дец какой-то. Я не чертов ангел.

– Конечно. Ты самый обычный мальчик. Просто родился способным творить больше магии, чем все Саб Роза вместе взятые. Ты выжил в Аду. А потом спас мир и угомонил Кисси. Типичный неудачник.

Тощий парень в полосатой рубашке и бейсболке задом наперед выходит из пиццерии с кучей коробок и тащит их к фургону.

Док кивает в его сторону:

– Этот парнишка умнее нас обоих. У него есть машина и вся пицца, которую он может съесть. Что еще нужно для счастья?

Он улыбается собственной шутке. Это первый раз, когда я вижу его несерьезным.

– Допустим, я поверю. И что тогда?

Улыбка доктора гаснет:

– К сожалению, ничего хорошего. Ты – Мерзость. И всегда будешь Мерзостью. Ад ненавидит тебя за то, что ты больше, чем человек, а Небеса – за то, что ты меньше, чем ангел.

– Неудивительно, что я не мог найти себе девушку на выпускной.

– Тебе нужно знать кое-что еще. – Он смотрит на ручные часы. – Скоро я буду звонить Кэнди. Чтобы узнать, как у нее дела. Я держу ее на двойных дозах кровезаменителя.

– С ней всё будет в порядке?

– Сложно сказать. Трудно бороться с собственной природой. Я, например, не смог. Ангелы – существа, созданные для любви и защиты человечества, но мы не должны были влюбляться. Но меня угораздило. Кэнди – хищник. Убийца до мозга костей. Она пытается это изменить, а я пытаюсь ей помочь. Возможно, мы делаем ошибку.

– Я думал, это ты заставляешь ее отказаться от убийств.

– Нет. Она сама пришла ко мне.

– Никогда бы не подумал.

– Повторюсь: я не уверен, что поступаю правильно. Да, есть еще кое-что, что ты должен знать о нефилимах. Не все из них были убиты штурмовиками Бога. Ваш вид исчез, в основном потому, что вы склонны убивать себя сами. Например, ты – далеко не образец спокойствия и выдержки. Но, думаю, ты сам об этом знаешь.

– Так вот, как ты повредил руку? Те парни, которые пытались запихнуть тебя в машину – они были ангелами?

Кински смеется:

– Нет, мальчик. Небесам я больше не интересен. Те парни были Кисси. Они подыскивали последнего ангела для своей новогодней вечеринки.

Я смотрю на него пристально, пытаясь «читать». Я хочу окончательно и по-настоящему взять над ним верх. Но он – глухая стена.

Кински улыбается, глядя мне в глаза:

– Я знаю, чего ты хочешь. Но ты не сможешь «читать» ангелов, как обычных людей. Даже ангелы не могут «читать» других ангелов. Иначе никогда бы не возникло этой маленькой ссоры с Люцифером.

– А ты меня «читаешь»?

– Конечно.

– О чем я думаю?

– Ты тревожишься, не сумасшедший ли я. Потому что в этом случае я стану еще одним человеком, которому нельзя доверять. И ты боишься, что я говорю правду, так как это будет значить, что тебя нае…али еще до того, как ты сделал первый вдох.

Он угадал.

– Я смогу стать таким же, как ты? Смогу когда-нибудь тебя «прочитать»?

Он пожимает плечами:

– Трудно сказать. С нефилимами всегда и всё трудно. В некоторых больше человеческого, другие – почти ангелы, и им подвластно практически все, что умеют делать ангелы. Но ты узнаешь, что что-то можешь, только после того, как это сделаешь. Больше мне нечего тебе сказать.

– Допустим, я верю в твою историю. Ты не мог бы вылечить меня каким-нибудь коктейлем так же, как лечишь Кэнди? Просто сделать так, чтобы я стал обычным человеком?

– Даже пытаться не буду.

– Почему?

– Ты всегда владел магией, но настоящую силу обрел в Аду. Там ты был диким и не сдерживал себя, как те нефилимы, которые выросли среди людей. Внизу ты стал самим собой и смирился с тем, что умеешь делать – без всех этих неврозов и херни, которой страдают другие.

– А что я умею делать?

– «Воин» – очень хорошее слово, традиционное слово, но это просто вежливый способ назвать тебя прирожденным убийцей. Ты – Сэндмен Слим, монстр, который убивает монстров. И я не собираюсь менять это, накачивая тебя снадобьями.

– Даже если я сам хочу измениться?

– Особенно если ты хочешь измениться. Сколько появилось ангелов той ночью, чтобы спасти мир? Неужели зло в сердце Авилы победила Аэлита с ее маленьким пчелиным роем? Отнюдь. Только чудовище могло пройти между этими силами и победить их всех. Никто другой на это не способен.

– Там было два чудовища, – напоминаю я.

Он кивает:

– Ты прав. Два.

Доставщик пиццы выносит вторую стопку коробок и загружает ее в фургон. Затем садится, сдает назад и выезжает на улицу. На выезде со стоянки он показывает нам средний палец.

– Я чувствую, что в голове у тебя крутится куча всяких мыслей. Не хочешь ими поделиться?

– Если твоя история правдива, то кто-то из моих родителей трахался с ангелом. Интересно, кто?

– А это важно?

– Не очень. Но я хочу знать.

– Твоя мать.

– Я так и думал. Отцу часто приходилось уезжать в командировки. Мама была одинока и красива. Думаю, это кое-что проясняет.

– Как скажешь.

– Отец знал, что я не от него.

– Но он все равно вырастил тебя. Надо отдать ему должное.

– Он хотел меня убить.

– Черт возьми, парень. В какой-то момент все отцы хотят убить сыновей. Точно так же, как все сыновья думают об убийстве своих стариков. Из-за того, что они слишком похожи или, наоборот – не слишком. Не имеет значения. Прекрасно то, что они этого не делают.

– Здесь есть другие нефилимы?

– Мне не докладывают, но насколько я знаю – ты единственный.

– Меня все время беспокоило, не станет ли мне скучно. Внезапно скука начинает выглядеть недостижимой мечтой.

– Попытайся не увлекаться грустными песнями. Вселенная тебя ненавидит. И жалость к себе тут не поможет.

Всякий раз, когда на мою жизнь обрушивался молот, я спрашивал себя: что бы сделал на моем месте отец? Обычно потом я поступал ровно наоборот, но всегда задавал себе этот вопрос. Но теперь я вспоминаю лицо матери вместо отца. И думаю об Элис. И о Кэнди. И об Аллегре, дышащей огнем в лицо Паркеру. И о Видоке, который не был мне отцом, но воспитал гораздо основательней, чем любой мужчина из моей семьи.

Я «выстреливаю» сигаретный окурок в крысу, подкрадывающуюся к паре голубей на стоянке.

– Знаешь, о чем я сейчас думаю?

Кински с минуту молчит:

– О том, что ты хочешь выпить.

– Да, но это слишком просто. Я всегда хочу выпить. Попробуй еще.

– Ты снова сомневаешься, нормальный ли я, и склоняешься к безумию.

Я киваю и делаю несколько шагов в сторону «Мерседеса».

– На самом деле, нет. Я склоняюсь к тому, что мне плевать. Меня тошнит уже от Рая, Ада, ангелов, нефилимов и всего остального. Я точно знал, что я делаю, когда мне никто не говорил о том, кто я есть. Будь падшим архангелом, если хочешь, но оставь меня в покое. Я не хочу становиться частью твоей мыльной оперы. Не хочу быть мифологическим героем.

Я возвращаюсь к «Мерседесу», но сейчас он мне кажется нелепым. Ужасно безмозглый у него дизайн – нечто среднее между огромным кузнечиком и кубистским «Корветом». Я прохожу мимо машины и оказываюсь в тени фонаря на углу стоянки. Кински смотрит мне вслед. Когда я проскальзываю в Комнату Тринадцати Дверей, какая-то раздражающая часть моего мозга шепчет: «Ты понимаешь, что ты творишь, перемещаясь от парковки к центру Вселенной и обратно? Это довольно серьезно и мифологично».

ЕСТЬ ТОЛЬКО одна проблема с Лос-Анджелесом.

Он существует.

Лос-Анджелес – это когда старшие боги Лавкрафта и юные порнозвезды запираются в отеле Шато-Мормон на все выходные и вдыхают там метамфетамин с костей Джима Мориссона. Если виагра и противозаконное видео с Трейси Лордс[122] не помогает им возбудиться, то на помощь приходит японская порнуха с тентаклями.

Нью-Йорк знаменит коротышками-каннибалами и аллигаторами в канализации. В Чикаго водятся снежные люди и призраки миллионов злых буйволов с рогами, похожими на отбойные молотки. Техас вдоль и поперек пересекают призрачные железные дороги, которые похищают одержимых демонами Лолит, чтобы заставлять их играть в русскую рулетку на раздевание с шестью патронами в семизарядном барабане.

А вот Лос-Анджелес кишмя кишит мудаками и ангелами, кровопийцами и сатанистами трастовых фондов, черными магами и киномагнатами, у которых под домами тел закопано больше, чем во дворе у Джона Уэйна Гейси[123].

При этом здесь больше камер наблюдения и колючей проволоки, чем вокруг резиденции Папы Римского. Лос-Анджелес – это одна сплошная автомобильная пробка, похожая на бедствие.

Господи, как я люблю этот город!

Я ХОЧУ поесть. Я хочу выпить. Я хочу выкурить сигарету за баром – откуда можно услышать, как сосутся парочки в переулке за мусорными баками.

От видеомагазина до «Бамбукового дома кукол» я иду пешком, жадно вдыхая в себя воздух «финальной сцены», полной театрального дыма, и любуясь на закат – красный, как падение Римской империи.

Когда я вхожу, взоры всех присутствующих обращаются ко мне. Некоторые даже показывают на меня пальцем. На секунду меня посещает паранойя – а не забыл ли я надеть штаны? Но никто не смеется. К тому же в передних карманах джинсов полно денег, а в заднем – спрятан нож. Кажется, я укомплектован штанами по полной программе.

Внутри «Бамбукового дома» мне улыбаются одновременно больше девушек, чем улыбались за всю жизнь. Наверное, в городе проводится съезд любителей шрамирования.

Пожилой мужчина в фиолетовом бархатном пиджаке эпохи короля Эдуарда придерживает дверь, когда я вхожу. Нет, это не любители шрамов. Нас захватили фанаты эпохи Возрождения, сидящие на «кислоте». С минуту я стою у входа. Пусть глаза сначала привыкнут к полумраку.

В баре воцаряется мертвая тишина. Карлос даже убирает музыку. Яички мои сжимаются, рука непроизвольно тянется к ножу. Наконец я поднимаю глаза, и около сотни шизофреников начинают аплодировать. Через минуту скандируют все: «Сэндмен! Сэндмен!» Над стойкой бара развернут огромный баннер. Серебряным фломастером на нем написано: «ДИН-ДОН, ВЕДЬМА СДОХЛА». На стойке – фотография Мейсона, обрамленная черным венком. Кто-то пририсовал ему маркером усы и рога.

Люди бросаются вперед и по очереди жмут мне руку. Хлопают по спине. Женщины целуют. Парни со смешными акцентами тоже меня целуют. Одни одеты как обычные бизнесмены, женщины, студенты, хипстеры или панкующие подростки. Другие выглядят так, будто сбежали из психушки Страны Оз.

Ни хера себе! В мой бар набежали Саб Роза.

Должно быть, пронесся слух о нашей с Мейсоном и Кисси смертельной битве.

Ох…еть. Теперь я рок-звезда. А ведь всего-то хотел съесть буррито.

Я подползаю к стойке, к лучезарно улыбающемуся Карлосу.

– Твои друзья – просто огонь! – кричит он сквозь шум. – Почему ты не приводил их раньше?

– Не знал, что они мне друзья.

Он продолжает улыбаться, но не слышит ни слова из того, что я говорю. Он подзывает меня поближе и шепчет в ухо: «Прикинь, некоторые из них реально умеют колдовать!»

– А ты не мог бы наколдовать мне риса с бобами? Я сейчас такой голодный, что мог бы сожрать округ Ориндж.

Пару минут спустя Карлос выносит мне столько еды, что ею можно было бы накормить весь тихоокеанский «огненный пояс». Я поднимаю стакан, полный «Джека» и радушия Карлоса, и поднимаю тост за обоих. Карлос абсолютно счастлив. Саб Роза могут быть кучкой психов, выпендрежников и бюрократов, но они контролируют бо€льшую часть подпольной экономики, которая держит Калифорнию на плаву. И они совершенно не стесняются разбрасываться наличными. Если «Бамбуковый дом кукол» станет любимым местом отдыха Саб Роза, то у Карлоса появится столько денег, что он сможет выйти на пенсию уже к пятнице.

Я пытаюсь есть, но люди продолжают подходить и выражать почтение. Предлагают звонить без колебаний, если мне что-нибудь понадобится. Теперь у меня есть телефоны по меньшей мере полсотни женщин. И столько же телефонов парней. Я не запоминаю ничьих имен. Все признающиеся в любви сливаются в одно большое размытое пятно. И в конце концов, как бы ни были милы эти люди, они реально начинают доставать. Я делаю вид, что иду курить, но на самом деле мне нужна тень, чтобы исчезнуть.

Ну и покурить, само собой, мне тоже очень хочется.

Я закуриваю у бара. Ко мне приближается какая-то женщина, одетая как Стиви Никс[124] в период яростного увлечения кокаином. Когда женщина подходит поближе, я нахожу ее действительно интересной. Во-первых, у нее самая бледная кожа, какую я когда-либо видел. Во-вторых, у нее очень странное лицо: оно двигается независимо от того, говорит что-то женщина или нет. Оно как луна, меняющая фазы: от великолепной девушки на выданье до глубокой старухи с жестким, словно высеченным из гранита лицом.

– Понравилось в баре? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами:

– Очень мило, но немного чересчур. Думаю улизнуть отсюда по-тихому.

– Рада, что тебя застала. Я – Медея Бава. Ты получил посылку, которую я оставила у твоего друга Видока?

Перья. Волчий зуб. Кровь.

– Получил. Рождество уже прошло, но ты все равно заморочилась с подарком. Спасибо.

Лица молодой женщины и старухи становятся серьезными.

– Ты можешь казаться героем для дураков, которые собрались в баре, но не для меня. Я уверена, что ты очень опасен. Преступник-рецидивист. Возможно, бешеный пес, которого стоит усыпить.

– Ты из Инквизиции, не так ли?

Она смеется.

– Мальчик мой, я и есть Инквизиция. И отныне я буду следить за каждым твоим шагом.

– Я думал, подобные банальности говорят только копы.

– Продолжай хамить, и ты получишь еще одну посылку. Но в следующий раз она будет… скажем так, более живой.

– Леди, я видел и Ад, и Голливуд. Я хорошо представляю себе, как выглядит Рай. Так что возьми свои угрозы и засунь их себе в… искривленную носовую перегородку. Чтобы твои движения пальчиком производили впечатление, должно быть что-то, на что мне не наср…ть. А меня здесь почти ничего не держит. Звони в любое время, если захочешь поиграться с очень злым псом. Возможно, ты убьешь меня, но поверь – ты навсегда останешься калекой, и твое интересное лицо больше не будет таким подвижным.

Она продолжает на меня смотреть. Никакой реакции. Вообще ничего. Только взгляд, скользящий сквозь фазы луны.

– Приятного вечера, молодой человек.

– Не выключай свет. Возможно, я не утерплю и навещу тебя первым.

Это ее смешит. Она издает высокое хихиканье, похожее на звон хрустальных бокалов.

Впрочем, достаточно на сегодня веселья. Я кидаю окурок в канаву и оглядываюсь в поисках удобной тени.

– Мусорить – это преступление. Даже в Лос-Анджелесе.

Этот протяжный голос мне будет сниться ближайшие сто лет.

– Федеральный маршал Уэллс. Пришли оттянуться с эльфами?

– Не говори пошлостей, – отвечает он. – Я за версту чую, что от этих людей пахнет безумием.

– Заходите без стука. Возможно, вам повезет. Некоторые из них обожают людей в форме.

Он качает головой:

– Мне не нравится тратить время на разговоры с людьми, слишком сумасшедшими, пьяными или тупыми, чтобы понять, о чем идет речь.

– В таком случае, возможно, говорить и не сто́ит?

– Нет, сто́ит. В ту ночь ты совершил хороший поступок. Не знаю, смогли бы мы остановить церемонию без тебя…

– И Кэнди.

– Да. И без твоей чудовищной подружки тоже. Так вы теперь типа Бэтмен и Робин?

– Боюсь, это было наше первое и последнее свидание в жизни.

– Очень жаль. Вы могли бы стать отличными внештатными сотрудниками.

– Скажу ей, что мы получили благословение от Национальной безопасности. Можете нанять нас, если хотите. Уверен, за хорошую плату смогу вернуть ее в дело.

– Аэлита рассказала о твоем деловом предложении. Я никогда не пойму таких, как ты. Ничего не уважаешь. Ничего не ценишь. Но сделал все возможное, чтобы взять на себя величайшее зло, которое когда-либо видел наш город.

– Я много чего ценю. Просто не то, что тебя интересует.

– Возможно, ты удивишься…

Он отворачивается. Сердцебиение его учащается. Он что-то скрывает.

– Влюбиться в ангела – это нормально. Поверь мне. Ты не будешь первым.

Он кивает, но по-прежнему избегает смотреть мне в глаза. Под мышкой у него пакет. Он протягивает его мне.

– Я подумал, ты захочешь это забрать. Мы нашли, когда делали обыск в Авиле. Оказалось, там целый склад… В общем, здесь – пепел твоей девушки.

Лос-Анджелес подо мной проваливается на пятьдесят тысяч футов вниз. Он уходит целиком в разлом Сан-Андреас. У меня кружится голова, но я не хочу, чтобы он это заметил. Я пытаюсь выдавить из себя «спасибо», но ничего не выходит.

– Не говори ничего. Испытать шок нормально даже для такого засранца, как ты. Поверь мне. Ты не будешь первым.

Он уходит в сторону одного из своих затененных фургонов. Я шагаю в первую попавшуюся тень.

Я ХОЧУ угнать машину. Большую. Уродливую. Типа «Хаммера». Или расфуфыренный «Лэнд Ровер» какого-нибудь режиссера. С усиленной подвеской, аварийной лебедкой и самозаклеивающимися шинами – будто на случай Апокалипсиса. Я хочу угнать что-то яркое, блестящее, абсолютно глупое и дорогое. Я хочу поджечь ее, сесть на водительское сиденье, разогнаться и упасть в океан на скорости сто двадцать миль в час. Я хочу увидеть, как лопнет лобовуха. Как разлетится каленое стекло, ударит меня по лицу и сломает шею. Я хочу почувствовать, как холодная черная вода поглотит меня и выплюнет на песчаное дно мира. Здесь только слепые крабы и белые, как кость, морские звезды. Я не хочу смерти. Я знаю, что ждет меня, когда я умру, но Ад слишком яркий. Слишком громкий. Я хочу забвения. Хочу небытия. Хочу чувствовать не только боль.

Я хочу быть с Элис.

Но Элис не хотела бы моего исчезновения. К тому же ей не нравилось, когда я воровал или портил чужие вещи, так что сегодня я этого делать не буду.

Видите? Даже мертвая, она делает меня лучше. Кем бы, Ад меня подери, я ни был. Но с ней я немного умнею. Превращаюсь в более деликатное чудовище.

Я выхожу из тени на пляж Венис-Бич. Элис у меня под мышкой в коричневой пластиковой коробке. В полсотне ярдов от меня на песке горят костры. Бумбокс качает что-то, но на таком расстоянии – это просто глухие удары и звон перегруженных динамиков. Сзади прямо на улице идет бойкая торговля наркотиками. Парочки пробираются на ощупь и растворяются во тьме.

Когда-то я знал наркоторговца из округа Марин. Он был хоть и хиппи, но спал с револьвером под подушкой. Занявшись выращиванием марихуаны, он перестал пользоваться унитазом. Вместо этого гадил на черный пластиковый брезент и сушил экскременты на солнце позади дома, чтобы потом удобрять этим растения. Он рассказал, что идею почерпнул от друга, занимавшегося помидорами.

Целый год он экспериментировал с удобрениями. Собирал каждую крупицу после сушки на солнце в течение месяца. Он сказал, что к концу года все, что он уронил на брезент, поместилось в одну коробку из-под обуви.

Не знаю, почему я об этом вспомнил, но единственный человек, которого я по-настоящему любил, занимает теперь такой же объем, как дерьмо от мертвого хиппи-наркодилера.

На небе полумесяц. Интересно, хорошая сегодня ночь для того, чтобы отпустить Элис, или плохая? Я бы наверняка это знал, если бы разбирался в магии лучше, чем в убийствах.

Вода холодная и спокойная. Сейчас отлив. Приходится пройти десять или двадцать ярдов по зыбким мокрым пескам, чтобы почувствовать волны под ногами. Я продолжаю брести в ленивых волнах, пока не оказываюсь по пояс в воде.

Я открываю крышку пластикового саркофага Элис. Ее прах завернут в полиэтиленовый пакет, как еда, взятая с собой на работу. Я вынимаю сверток и опускаю его почти до воды. Затем достаю черный нож и вспарываю.

Набегающие волны вымывают пепел из пакета. Элис плывет по поверхности океана, расползаясь белым облаком. Сверток пустеет, и я бросаю его вместе с коробкой в воду. И иду вслед за облаком пепла, размываемым приливом.

Мне хочется идти за ней до конца, пока голова полностью не погрузится в воду, но я знаю, что ей бы это тоже не понравилось.

Я останавливаюсь, когда волны начинают достигать груди, и смотрю, как Элис исчезает в черных водах Тихого океана. Затем зачерпываю полную горсть пепла, но он вытекает между пальцев. Та чертова песня вновь начинает звучать в моей голове:

Сменилась буря тишиной

Ты машешь палочкой кривой

Над вмерзшей луной в застывший пруд

Я вижу мертвых ворон на льду

И лицо мое в слезах

И коньки на пруду

Выводят имя «Элис»

Мои ноги коченеют к тому моменту, когда последние ее частицы исчезают из виду. Я уже не чувствую даже холода, но все равно не могу унять дрожь.

Прощай, Элис. Знаю, ты наверняка не одобрила бы идею моей смерти, но это все, что я еще могу ради тебя сделать. Я слишком далеко зашел, чтобы останавливаться. Теперь, когда я точно знаю, что с Мейсоном покончено, пришла пора возвращаться. Я буду там, где должен быть, и стану мечтать о тебе в Аду. А пока спи крепко.

КТО БЫ МОГ подумать, что у Касабяна были настолько хорошие связи, что он сумел застраховаться от несчастных случаев. Аллегра нашла бумаги на дне сейфа, когда однажды закрывала рабочую смену в «Max Overdrive», все еще работая в режиме один день в неделю.

Теперь у лестницы, ведущей на второй этаж, сложены тряпки, стремянки и банки с краской. Испорченные стены и потолок обшиты новым гипсокартоном. Утром (но не слишком рано; я предупредил бригадира, чтобы он не появлялся раньше одиннадцати) ремонтники начнут штукатурить комнату с одной стороны, и красить с другой.

Я лежу в постели после душа и гляжу на испачканные полосы гипсокартона и длинные белые шрамы между новыми панелями потолка. Я пытаюсь уговорить себя вылезти из постели и сходить в «Бамбуковый дом кукол» за приличной едой.

– Тук-тук-тук!

В одну секунду я поднимаю и взвожу кольт «Нэви». В дверях стоит Люцифер, в руках у него красно-белая клетчатая сумка для боулинга. Я снимаю курок с боевого взвода пальцем и кладу револьвер обратно на прикроватную тумбочку.

– Можешь не вставать, – говорит Люцифер. – Это просто дружеский визит.

Князь Тьмы одет в хорошо подогнанный темно-серый костюм, который сто́ит, кажется, больше, чем весь этот магазин. Он ставит сумку на рабочий стол и прислоняется к дверному косяку.

– Осторожно! Там, кажется, еще не просохло.

– Спасибо. – Он отстраняется от двери и проверяет, не остались ли на пиджаке пятна. – Я был неподалеку и решил заскочить сюда, чтобы поздравить тебя с победой над Мейсоном. Честно говоря, не думал, что у тебя получится.

– Пока не получилось, я тоже так считал.

– Ловко ты заманил его в Ад. Жаль только, что, притащив его туда, ты, вероятно, сделал именно то, что он хотел. Ты же не думаешь, что ритуал в Авиле нужен был, чтобы выпустить меня и мне подобных из Ада?

– Нет, чтобы впустить его туда. Но я понял это не сразу. Значит, толпа не разорвала его в клочья?

– Конечно же, нет. Мейсон не может умереть так запросто. Теперь он ползает внизу, как гадюка, пригретая на груди, и подговаривает моих генералов к восстанию.

– Теперь, когда с ним нет Кисси, ему придется гораздо сложнее.

– Возможно.

– Постой. Ты хочешь сказать, что Князь Тьмы не может справиться с одним паршивым человечком? Ты же решал такие проблемы раньше.

– Но не теперь, когда на его стороне весь мой генеральский корпус и аристократия. До его прибытия в Аду творился хаос. Конечно, я в любой момент могу собрать верные мне войска, найти и убить его, но для этого мне придется перебить половину своего царства.

– Хорошо, что это не мои проблемы.

– Пока не твои.

Люцифер достает пачку тонких черных сигарет с серебряными мундштуками.

– Не возражаешь?

– Ого. Это «Проклятие»?

– Именно. Таких здесь не делают. – Он кидает мне пачку. – Бери. У меня есть еще.

– Спасибо.

Я вытряхиваю сигарету из пачки, прикуриваю и затягиваюсь. На вкус – как горящие шины на кондитерской фабрике возле стрип-клуба. «Проклятие» – лучшие сигареты во Вселенной!

– На днях я услышал забавную историю. Доктор Кински рассказал мне об ангелах, человеческих женщинах и о ком-то еще, кого называют «нефилимами». Он утверждает, что я могу быть одним из них. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Я знаю все об Уриэле и его бесчестии. Думаешь, Архангел может пасть без моего ведома? Между прочим, я надеялся, что Небеса низвергнут его прямо ко мне. Ради него я бы устроил торжественный парад с конфетти и серпантином.

– Значит, он говорил правду?

– Конечно. Я слышал истории о нефилимах на протяжении веков, но никогда их не видел лично. И даже не был уверен, что они на самом деле существуют. Когда Кисси притащили к нам тебя, мне это было не очень интересно. В отличие от своих собратьев я повидал людей больше чем достаточно. Но дни шли, а ты все не умирал. Это меня заинтриговало. Я переводил тебя от одного Дома к другому. Я втягивал тебя в прямые конфликты с самыми могущественными демонами. Решал, с кем ты будешь сражаться на арене.

– Я стал твоим научным проектом?

– И до сих пор им остаешься.

– Что это значит?

Люцифер отворачивается и берет со стола импортный DVD с фильмом «Зомби» режиссера Лючио Фульчи.

– Забавно. Можно, я возьму?

– Он твой. С Новым годом.

Люцифер откидывает в сторону испачканную краской клеенку и начинает перебирать стопки дисков на столе.

– Интересно, – говорю я, – к каким событиям из тех, что произошли после моего возвращения, ты имел отношение?

Люцифер продолжает изучать диски.

– Веритас направила меня прямо к Касабяну. Потом какой-то таинственный покупатель сделал заказ Мунинну, он обратился ко мне, и это привело меня прямо к Джейн-Энн и Авиле, после чего я пришел к Золотой Страже и Мейсону. Тебе не кажется, что здесь слишком много совпадений?

Люцифер задумчиво разглядывает диск с «Дочерью Сатаны».

Я качаю головой:

– Ничего интересного.

Он делает разочарованное лицо и бросает диск обратно в кучу.

– Ты недооцениваешь себя, Джимми, – говорит он. – Уверен, так вышло только потому, что ты куда более умелый сыщик, чем сам о себе думаешь.

– Мне так не кажется.

Он берет в руки «L’Inferno» тысяча девятьсот одиннадцатого года – итальянскую немую версию Дантова «Ада».

– Думаю, этот тебе понравится, – говорю я. – Зачем ты устроил так, чтобы в конце концов я остался жив, а Мейсон попал в Ад? Либо ты не предвидел этого, либо лгал, но в действительности хотел, чтобы он оказался в Нижнем Мире.

– Мейсон доставил мне кучу проблем. С чего мне этого желать?

– Я пока не понял.

– Только не перенапряги мозг. Это не самая сильная твоя сторона. Кстати, у меня была еще одна причина сюда явиться, кроме желания разграбить твою коллекцию фильмов. Теперь, после того как ты расправился с Мейсоном и Кисси, тебе больше нет смысла беспокоиться о Комнате Тринадцати Дверей. Я хотел бы выкупить у тебя ключ.

– Почём?

– Назови любую сумму. Не стесняйся. Ты можешь стать самым богатым человеком в мире. Самым богатым за всю его историю.

– Спасибо, нет. Не хочу погрязнуть в бумажной работе.

– Если боишься боли, то я не мясник, как Кисси. Я вытащу ключ так, что ты ничего не почувствуешь.

– Пока что я не уверен, что он мне не понадобится. Ты только что сказал, что Мейсон вступил в сговор с твоими генералами. Возможно, мне придется с этим что-то делать, и понадобится ключ, чтобы убить кого-нибудь из них. Кроме того, я с удовольствием застрелю Мейсона еще раз, так что нет. Спасибо, конечно, за предложение, но пока оставлю ключ у себя.

– Как хочешь.

Люцифер отворачивается. Начинает перебирать очередную стопку дисков. Как жаль, что ангелов невозможно «читать». Я понимаю, что он разозлился, но не могу сказать, насколько серьезно.

– Но я могу поработать на тебя, если хочешь.

Люцифер поворачивается и смотрит на меня.

– В порядке фриланса. На разовых заданиях. Деньги вперед, и я с удовольствием на тебя потружусь.

– Это та же сделка, которую ты предлагал Аэлите?

– Именно.

– Договорились. Но я все равно предпочел бы ключ.

Я иду в ванную, беру несколько камешков из горшка с засохшим цветком на окне, несу их в комнату и отдаю Люциферу.

– Можешь их забрать.

Глянув на них, он одаривает меня широкой зубастой улыбкой Князя Тьмы.

– Семь камней. Семь камней для изгнания Дьявола. Ты пытаешься доказать, что не боишься меня, Джимми? Как мило. Прямо как в Ветхом Завете. Только не говори мне, что ты читал книгу.

– Нет, увидел это в одном старом фильме про чудовищ.

– Фу.

Люцифер берет один камень двумя пальцами, раскрывает мою ладонь и вкладывает его туда.

– Береги его. Возможно, однажды он тебе понадобится, Сэндмен Слим.

Не знаю, что он имеет в виду, но от его слов у меня шевелятся волосы на затылке.

Люцифер смотрит на часы.

– Пора бежать. Спасибо за киношки.

Он подмигивает и идет к лестнице.

– Ты забыл свою сумку, – кричу я ему вслед.

Люцифер оборачивается:

– Это тебе. Я не был до конца уверен, стоит ли тебе ее давать, но после того как ты сделал мне такой прекрасный подарок, – он поднимает камни, – думаю, ты заслужил.

Звучит не очень приятно. Но если бы он хотел убить меня, то сделал бы это без предупреждения. Я открываю сумку. С её дна на меня смотрит Касабян.

– Привет, мудак!

Я захлопываю сумку.

– Я не могу все время звонить лично, – говорит Люцифер. – Касабян будет моим голосом, когда мне понадобится связь. Разумеется, через него ты сможешь передавать сообщения и сам.

– А все остальное время он будет твоим шпионом…

– О вы, маловерные!

Люцифер эффектно исчезает с лестницы.

Касабян что-то бормочет в сумке, и я приоткрываю ее на дюйм.

– Хорош уже! Думаешь, я мечтал об этой работе? Я, кстати, поступил так, как ты мне советовал.

Я открываю сумку до конца и вынимаю Касабяна. Расчищаю место на столе и ставлю голову туда.

– Это «Проклятие»? – спрашивает Касабян. – Можно мне одну?

Я вкладываю ему в губы свою сигарету и даю затянуться.

– Ну и каково быть мертвым? – спрашиваю я.

– Бывало и хуже.

– Знаешь, а я ведь думал, что уже умру. Ведь как я себе это представлял: исчезнет Круг, и за ним должен буду исчезнуть и я.

– Хы-хы. Что, не берет тебя смерть? Ай-яй-яй. Можешь засунуть в жопу влажные мечты о том, чтобы стать новым Дином[125]. В конце концов, ты все еще Сэндмен Слим, а я все еще голова из сумки, воняющей так, будто там хранили запасную задницу.

– Я скучаю по Элис.

– А я скучаю по своим яйцам. – Касабян озирается. – Ты что, бл…дь, натворил в моей комнате?

– Теперь это моя комната, и натворил в ней ты. Когда сам себя взорвал.

– А, понятно. Херово получилось. Я слышал, ты взял Паркера?

– Ага. В нашем старом мотеле.

– Давно про него не вспоминал. Как считаешь, Паркер мучился перед смертью?

– Уж будь уверен.

– Это хорошо.

Я затягиваюсь «Проклятием» и отдаю докуривать Касабяну.

– Может, то, что мы застряли здесь, – говорю я, – не самое худшее, что могло произойти?

– Да нет. Это самое худшее.

– Я чувствовал вину за все, что случилось. Но потом вспомнил, что половина дерьма на свете происходит потому, что люди – это игрушки для Рая и Ада. Мы – боксерские груши в их семейной психологической драме. Я понимаю, что не могу этого изменить, но можно хотя бы сделать жизнь забавней. Как комар не способен убить слона, но может «достать» его до безумия. Наверное, этого достаточно. Все, что я могу, – это только ху…риться с бычьём Люцифера и пинкертонами Бога. Возможно, это достаточная причина для того, чтобы не умирать.

– Чудесно сказано. Почему бы не связать свитер с этой речью, Хайди?[126] Знаешь, у меня есть идея получше – просто заткнись и включи какой-нибудь фильм.

– Что хочешь глянуть?

– Порно.

– Ну, уж нет. Я ни за что не буду смотреть с тобой порно.

– Извините, пожилая леди. Что там лежит на проигрывателе?

– «Повелитель летающей гильотины» и «Хороший, плохой, злой».

– Сначала «Хороший, плохой, злой», потом «Повелитель летающей гильотины».

Я ставлю Касабяна на прикроватную тумбочку, заряжаю фильм, нажимаю кнопку «play» на пульте и ложусь на кровать. Появляется надпись-предупреждение о запрете копирования.

– Давай попозже закажем пиццу? – предлагает Касабян.

– Ты можешь есть?

– Я могу жевать.

– Хорошо. Подставлю под тебя ведро.

– Заткнись. Кино начинается!

Благодарности

Спасибо Джинджер Кларк, Диане Джилл, Эмили Крамп, Холли Фредерик и Джеку Вомаку за то, что они избегают гуманоидных подземных людоедов. Спасибо Николе и Пат Мёрфи, продолжающим игнорировать исчезнувшие кладбища. Спасибо Дино де Лаурентису, Лоренцо де Майо, Эду Вацеку и Игорю де Лаурентису, являющимся ветчиной в сэндвиче из динозавров и порнозвезд. Кроме того, спасибо ребятам из Найтшейда, Лиминалам, Гасу и Кэти.

Особенная благодарность Тому Уэйтсу за разрешение позаимствовать кое-что из его прекрасных текстов. Если умру первым, завещаю тебе свои кости для изготовления ксилофона.

Спасибо Серджо Леоне, студии «Шоу Бразерз», Вернеру Херцогу, Дэвиду Линчу, Такаси Миике и Ричарду Стэнли за убийственную красоту.

1

«The Germs» – первая панк-группа в Голливуде, игравшая хардкор, чьи песни в дальнейшем вдохновили десятки групп, в том числе Nirvana (здесь и далее прим. пер.).

2

Engineer boots – сапоги из толстой кожи с высоким голенищем и фиксирующими ремешками сверху и снизу. Приобрели культовый статус среди молодежи в 1950-х годах после выхода на экраны фильма «Дикарь» с Марлоном Брандо.

3

Veritas (лат.) – истина.

4

«Black Black Gum» («Чернее Черного») – японская жевательная резинка. Содержит в составе ментол, эвкалипт и кофеин, оказывающие сильное тонизирующее действие.

5

Примерно 5 сантиметров.

6

«Деревенщина в Беверли-Хиллз» («The Beverly Hill billies») – американский комедийный сериал 1960-х годов.

7

«Алгонкинский Круглый Стол» («Algonquin Round Table») – один из самых влиятельных кружков нью-йоркской культурной богемы, регулярно собиравшийся в отеле «Алгонкин» с 1919 по 1929 г. Упражнявшиеся в тонком остроумии члены кружка внесли весомый вклад в американскую культуру.

8

«Circle Jerks» – американская хардкор-группа, в первой половине 1980-х считавшаяся ведущей на лос-анджелесской панк-сцене.

9

Мартин Дэнни (1911–2005) – американский пианист и композитор, родоначальник музыкального направления Exotica, представляющего собой сочетание различных этнических стилей.

10

Тамале – острое блюдо мексиканской кухни: лепешка из кукурузной муки с начинкой из мясного фарша с перцем чили, обернутая кукурузными листьями и приготовленная на пару.

11

«Богатенький Ричи» («Richie Rich») – американский кинофильм 1994 года с Маколеем Калкиным в главной роли.

12

«Видео в максимальном ускорении» (англ.).

13

Снеговик Фрости – герой популярной рождественской песни.

14

Джордж Орсон Уэллс (1915–1985) – американский режиссер, актер и сценарист. Наиболее знаменит радиопостановкой «Война миров» (1938) и художественным фильмом «Гражданин Кейн» (1941).

15

Baby Gap – детская линия одежды американского бренда Gap.

16

Винсент Леонард Прайс-младший (1911–1993) – американский актер, особо полюбившийся публике благодаря эффектным ролям в фильмах ужасов.

17

Три метра.

18

Уайетт Берри Стэпп Эрп (1848–1929) – страж закона и картежник времен освоения американского Запада, широко известный благодаря книгам и фильмам в жанре вестерн.

19

Больше 90 килограммов.

20

Капитан Кенгуру, Мистер Зеленые Джинсы – персонажи американского детского юмористического сериала «Капитан Кенгуру» (1955–1984).

21

Кайзер Созе – персонаж художественного фильма «Подозрительные лица» («The Usual Suspects») 1995 г.: легендарный турецкий бандит, про которого все слышали, но никто не видел в глаза.

22

Чернильная фигура в виде кляксы, используемая в психодиагностическом Тесте Роршаха. Служит стимулом для свободных ассоциаций.

23

Фокси Браун (род. в 1980 г.) – чернокожая американская рэп-исполнительница, актриса и модель.

24

«Баухаус» («Bauhaus») – британский музыкальный коллектив (1978–2008), признанный одним из основателей и наиболее ярких представителей готик-рока.

25

Вино дырявой памяти (фр.).

26

И вот! (фр.)

27

Sub rosa (Под розой) – латинское крылатое выражение, соответствующее русским «тайно», «втайне», «по секрету».

28

День высадки англо-американских войск в Нормандии 6 июня 1944 г.

29

Имеется в виду Лос-Анджелес.

30

Рой Роджерс (1911–1998) – американский актер и певец, снявшийся в 90 фильмах и более 100 телесериалах, практически всегда выступая в амплуа благородного ковбоя.

31

Стрип-молл – длинное одноэтажное здание (обычно вдоль автотрасс), разделенное на секции, в которых размещаются магазины.

32

Блэкберри – здесь: смартфон с механической клавиатурой.

33

Кодовая фраза инопланетянина из американского фантастического фильма «День, когда Земля остановилась» 1951 г.

34

Рогипнол – медицинский препарат седативного действия, приобретший печальную известность как «наркотик для изнасилований», поскольку его употребление в комбинации с алкоголем вызывает провалы в памяти.

35

Александр Джозеф (Лекс) Лютор – вымышленный персонаж, заклятый враг Супермена.

36

«Три балбеса» – американское трио комедийных актеров, пользовавшееся большим успехом в период с 1920-х по 1970-е годы.

37

Крис Крингл – он же «Тайный Санта», то есть человек, анонимно раздающий подарки на Рождество.

38

Stark (англ.) – сильный, решительный.

39

Carne asada (исп.) – «жареное мясо».

40

Guacamole (исп.) – холодная закуска из пюрированной мякоти авокадо с добавлением помидоров, кинзы, сока лайма и других овощей и приправ.

41

Вот дерьмо! (фр.)

42

Spiritus Dei (лат.) – Дух Божий.

43

Catholicon – средство от всех болезней, панацея. Слово, ведущее происхождение из средневековой латыни (прим. пер.).

44

Твой тип (фр.).

45

Абсолютно (фр.).

46

Cadillaс Escalade – здесь: мини-фургон на базе дорогого внедорожника.

47

3–4,5 метра.

48

Джуди Холлидей (1921–1965) – американская актриса, обладательница различных кинопремий за лучшие женские роли.

49

Джоан Джетт (род. в 1958 г.) – американская актриса, рок-певица, продюсер и автор песен.

50

«Sports Illustrated» – американский еженедельный спортивный журнал, издаваемый с 1954 г. медиахолдингом «Time Warner».

51

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – выдающаяся сестра милосердия и общественная деятельница Великобритании, реорганизовавшая армейскую медицинскую службу.

52

Бела Ференц Деже Блашко, более известный как Бела Лугоши (1882–1956) – американский актер венгерского происхождения, приобретший широкую известность благодаря исполнению роли графа Дракулы в бродвейской постановке 1927 г. и в последовавшем за ней фильме.

53

«Дочери американской революции» – женская общественная организация, основанная в 1890 г., членами которой могут быть только прямые потомки участников Войны за независимость США.

54

Джерри Лэймон Фалуэлл (1933–2007) – влиятельный американский пастор и телепроповедник.

55

Чуть больше 15 сантиметров.

56

«Chuck Taylor All-Star» (также известные как «ко́нверсы») – знаменитые кеды фирмы «Converse», в рекламной раскрутке которых принимал живейшее участие баскетболист Чак Тейлор (1901–1969). Начиная с 1970-х годов считаются атрибутом панк-культуры.

57

«Hot Topic» – американская компания, специализирующаяся на розничной торговле атрибутами альтернативной музыки и андеграунда.

58

Сэм Спейд – вымышленный частный детектив, главный герой ряда произведений американского писателя в жанре «нуар» Дэшила Хэммета.

59

Хуан Гарсия Эскивель (1918–2002) – мексиканский композитор, писавший музыку в жанрах Lounge и Exotica.

60

Брэдбери-билдинг – памятник архитектуры, популярная туристическая достопримечательность Лос-Анджелеса.

61

Тханка (или танка) – в тибетском изобразительном искусстве картинка преимущественно религиозного характера, выполненная клеевыми красками или отпечатанная на шелке или хлопчатобумажной ткани.

62

Примерно 180 сантиметров.

63

Примерно 45 метров.

64

Кано́па – ритуальный сосуд с крышкой в форме человеческой или звериной головы, в котором древние египтяне хранили органы, извлеченные из тел умерших при мумификации.

65

Умпы-лумпы – маленькие работники шоколадной фабрики из произведения Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

66

Владзи Валентино Либераче (1919–1987) – американский пианист, певец и шоумен. В 1950–1970-е годы – самый высокооплачиваемый артист в мире.

67

Да (фр.).

68

Тоннель Холланда – один из первых подводных автомобильных тоннелей, проложенный под рекой Гудзон в 1927 г.

69

225–270 килограммов.

70

Примерно 45 сантиметров.

71

Зигги Стардаст – вымышленный персонаж, созданный Дэвидом Боуи, в образе которого он выступал в 1970-х годах.

72

Пепе ле Пью – персонаж из серии мультфильмов студии «Warner Bros», любвеобильный французский полосатый скунс.

73

Декантер (или декантатор) – графин-отстойник, чаще всего для вина.

74

«Сюрте» (фр.) – безопасность.

75

Ширли Темпл (1928–2014) – американская актриса, наиболее известная по своим детским ролям в 1930-е годы.

76

Викодин – сильнодействующее обезболивающее с наркотическим эффектом. На территории Российской Федерации к обороту запрещено.

77

Малютка Бо Пип – героиня английской детской песенки про девочку, потерявшую овечек.

78

Намек на британский фантастический фильм «Деревня Проклятых» (1960) про странных пугающих детишек.

79

Танто – японская разновидность кинжала.

80

Примерно 15 метров.

81

Энчилада – традиционное блюдо мексиканской кухни, представляющая собой тортилью, в которую завернута начинка, как правило, из куриного мяса.

82

Моле – соус из мексиканской кухни на основе перца чили и других специй.

83

Терренс Стивен (Стив) Маккуин (1930–1980) – американский киноактер, авто– и мотогонщик.

84

Rulacho (исп.) – задница.

85

Полковник Клинк – персонаж американского комедийного сериала «Герои Хогана» (1965–1971), безнадежный идиот, командующий немецким концлагерем, в котором содержатся американские военнопленные.

86

Примерно 50 километров в час.

87

Пол Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины XX века.

88

Ничего себе! (исп., жарг.)

89

Редондо-Бич – туристический городок в округе Лос-Анджелес, знаменитый многочисленными песчаными пляжами.

90

Марта Стюарт (род. в 1941 г.) – американская бизнес-леди, телеведущая и писательница, заработавшая известность и состояние благодаря советам по домоводству.

91

Sandman Slim (англ.) – дословно «тощий песочный человек».

92

Норман Роквелл (1894–1978) – популярный американский художник и иллюстратор.

93

Отсылка к американскому художественному фильму «Запретная планета» (1956), оказавшему огромное влияние на развитие жанра кинофантастики.

94

Норман Бейтс – вымышленный персонаж, психопат, страдающий раздвоением личности, герой триллера Альфреда Хичкока «Психо».

95

Кевин Майкл Аллин, более известный как GG Allin (1956–1993) – американский музыкант, один из самых скандальных персонажей в рок-музыке. На своих концертах выступал без одежды, разбивал о голову бутылки, избивал зрителей и совершал массу других отвратительных вещей.

96

Триптофан – одна из аминокислот, являющаяся базовым элементом для выработки серотонина – так называемого «гормона счастья».

97

Эггног – традиционный яично-алкогольный рождественский напиток американцев немецкого происхождения.

98

«Ночь дьявола» – так называемая «традиция» поджигать и уничтожать заброшенные и неэксплуатируемые здания в ночь перед праздником Хеллоуин, зародившаяся в Детройте и распространившаяся на другие города.

99

«Китайский театр Граумана» – кинотеатр в китайском стиле на бульваре Голливуд, на площадке перед которым расположена Аллея славы с отпечатками рук и ног известных кинозвезд.

100

Чуть больше 18 литров.

101

Брюс Фредерик Джозеф Спрингстин (род. в 1949 г.) – американский рок-музыкант, автор-исполнитель и лидер группы «E Street Band».

102

3 метра.

103

1,8×1,8 м.

104

Бонг (он же «бульбулятор») – устройство для курения конопли и табака.

105

Вэл Льютон (1904–1951) – американский кинопродюсер российского происхождения, писатель и сценарист, известный своими низкобюджетными фильмами ужасов 1940-х годов.

106

«Нейман Маркус» – американская сеть дорогих универсальных магазинов, в которых представлены бренды премиум-класса.

107

Торазин – успокоительное для больных шизофренией.

108

«Шевроле Корвет» – двухместный заднеприводный спортивный автомобиль, выпускаемый компанией «Дженерал моторз» с 1953 г.

109

Имеется в виду оригинальный фильм 1968 г. со Стивом Маккуином и Фэй Данауэй.

110

Флэш Гордон – вымышленный персонаж одноименного научно-фантастического комикса, впервые появившийся в 1934 г.

111

Билли Холидей (1915–1959) – американская джазовая певица, отличавшаяся оригинальным стилем.

112

Перестрелка у корраля (загона для скота) О'кей – одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада, произошедшая 26 октября 1881 года.

113

Лесли Лоусон «Твигги» (род. в 1949 г.) – знаменитая в 1960-х годах британская супермодель, актриса и певица, отличавшаяся субтильным телосложением.

114

Примерно 9 метров.

115

Лоуренс Тирни (1919–2002) – американский киноактер, известный ролями криминальных субъектов.

116

Чуть больше 30 сантиметров.

117

Дим-сам – китайское кушанье, похожее на пельмени.

118

Ренфилд – персонаж Брэма Стокера: пациент психиатрической клиники, поклоняющийся графу Дракуле.

119

Шаффлборд – английская игра с киями и шайбами на размеченной поверхности. С конца XIX века – популярный элемент времяпрепровождения пассажиров лайнеров и круизных судов.

120

Примерно 15 сантиметров.

121

Зоотроп – устройство для демонстрации движущихся рисунков, конструкция которого основана на персистенции, то есть инерции человеческого зрения.

122

Трейси Элизабет Лордс (род. в 1968 г.) – американская модель и актриса, известная тем, что в 1980-е годы снималась в порнографии до достижения совершеннолетнего возраста.

123

Джон Уэйн Гейси (1942–1994) – американский серийный убийца, закопавший большинство тел своих жертв на собственном участке возле дома.

124

Стефани Линн «Стиви» Никс (род. в 1948 г.) – американская певица и автор песен, часто называемая «Королевой рок-н-ролла».

125

Джеймс Байрон Дин (1931–1955) – американский актер, чья внезапная смерть в автокатастрофе обросла многочисленными легендами.

126

Хайди – маленькая девочка, живущая со своим дедушкой в Швейцарских Альпах, персонаж одноименной детской книжки.

Content

Ричард Кадри
Сэндмен Слим

Благодарности

1