Посиделки на Дмитровке

Выпуск восьмой

Редактор Тамара Александрова

Редактор Лидия Александрова

Редактор Алла Зубова

Редактор Лина Тархова

Технический редактор Наталья Коноплева

ISBN 978-5-4485-3666-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

«Посиделки на Дмитровке» — сборник секции очерка и публицистики Московского союза литераторов. Перед вами его восьмой выпуск. Первая проба «коллективного пера» состоялась в 2006 году. Тогда мы волновались, как будут выглядеть под одной обложкой очень разные литераторы, разные жанры, соседство научно-популярной статьи с лирическими стихами, эссе с частушками? И не залезают ли публицисты в епархию секций прозы и поэзии?

Разнообразие пошло на пользу книге «Одна рубашка для двадцати одного литератора» (так мы назвали первый «блин»), в ней ощущалась непосредственность и отражение наших встреч, наших традиционных посиделок, когда люди, давно знакомые, интересные друг другу, делятся сокровенным — своими замыслами, литературными планами, рассказывают о том, что осталось в их журналистских блокнотах и тревожит сейчас, или читают свои стихи. И само собой родилось общее название сборника (всех последующих выпусков) «Посиделки на Дмитровке». Сборник стал необходим, как сами встречи, но расширил круг их участников — появились читатели со стороны, и их отзывы, скажем честно, нас очень подогревают.

Разумеется, все участники секции работают над своими основными темами, пишут статьи для газет и журналов, участвуют в передачах радио и телевидения, или снимают фильмы, работают над книгами. Но творческому человеку нередко не дает покоя необязательный, но дорогой для него материал, и тогда он пишет для сборника…

Этот выпуск «Посиделок» традиционно разнообразен. Рассказы, записки путешественников, побывавших в экзотических странах, стихи, пьеса, литературный перевод с норвежского, семейные истории, которые шире частной жизни — помогают лучше представить и понять прожитое историческое время. И еще — знакомство с людьми, деятельность которых была долгие годы под грифом «секретно».

Многие страницы посвящены именам известным — Михаил Булгаков, Корней Чуковский, Юрий Олеша, Марина Цветаева, Константин Паустовский, народная актриса Нина Сазонова, юная художница Надя Рушева. Авторы, которым довелось лично с ними встречаться или исследовать творчество, рассказывают о малознакомых читателю событиях их жизни.

Добавим, что среди героев сборника есть и братья наши меньшие, знаменитые собачки, летавшие в космос, и просто чьи-то любимые, гуляющие по московским дворикам.

Иван Ларин

Грешное дело

Иван Иванович Ларин сорок лет проработал в московском Институте атомной энергии имени Курчатова. Но у меня — его сына — сложилось впечатление, что у папы более лежала душа к литературной деятельности. Поэтому, когда в перестроечное время он ушел на пенсию, я помог ему профессионально освоить литературную деятельность, пригласив работать в научно-популярный и общественно-политический журнал Президиума Российской Академии наук «Энергия: экономика, техника, экология» — где в то время работал сам. После этого папа написал несколько книг и много статей, посвященных людям в энергетике и экологии. Но особенно ему удавались рассказы, в которых присутствует личное отношение к событиям, которые он пережил…

Владислав Ларин

Брякнула дверная щеколда, в сенях послышались тяжелые шаги, и в горницу ввалился сельский милиционер. За ним, кашляя и сморкаясь, протиснулся Ванька Грач — сельский выпивоха и скандалист. На милиционере — годами меньше сорока — мешком висела давно не стираная, засаленная гимнастерка. Широченные брюки галифе грязно-синего цвета двумя струями стекали в сапоги. Новая фуражка с крупной красной звездой косо сидела на заросшей густыми рыжими волосами голове. Избитое оспой лицо с сизым носом, опухшее и помятое, было озабочено и угрюмо.

— Здорово, — хрипло пробасил милиционер, обращаясь к хозяину дома, сидящему на лавке за плетением лаптя. Хозяин — Егор Иванович, уже в годах, черный как цыган, поднял глаза и молча посмотрел на непрошеного гостя.

— Будто не рад, — милиционер мрачно осматривал избу. Егор Иванович отложил в сторону недоплетёный лапоть, неторопливо смахнул со штанов обрезки лыка и потянулся к подоконнику за кисетом с домашним табаком.

— Присаживайтесь, коль зашли. А бутылку поставите — гостями будете, — сам он почти не пил, но такими словами было принято встречать неожиданно зашедших в дом. Появление «власти» насторожило и встревожило его. Он знал — эти с добром не заходят. Громыхая сапогами по мытому полу, милиционер прошел к столу, стоящему в переднем углу под божничкой, сел на скамью спиной к окну. Ванька Грач притулился на полу у порога, поджав под себя ногу, и стал крутить из куска газеты козью ножку.

Егор Иванович повернул лицо к милиционеру:

— Зачем власть пожаловала? — Егжов, такая фамилия была у милиционера, тем временем рассматривал фотографии в висящей на стене рамке. Его внимание особенно привлекла фотография сыновей Егора Ивановича. Трое — молодые, красивые — они спокойно, даже слегка насмешливо смотрели на милиционера.

— В Москве живут? — спросил тот с некоторой завистью в голосе.

— Двое в Москве, а старший в Выксе. Так с чем пришли? — повторил вопрос Егор Иванович.

— Года три назад бурей крест с церкви свалило. Ты ведь новый-то ставил? Было?

— Было.

— Таперича его надо с кумпола сбросить.

— Чем же он вам помешал?

— Чем помешал? Газеты надо читать. Партия что говорит? Бога нет. Нет Бога — не нужна и церковь. Сбросили колокола, теперь вот до крестов дело дошло. А там и саму церковь на кирпич пустим. С колокольни — он кивнул головой в сторону Ваньки Грача — этот сокол с Ефимком вместе крест к энтой матери спихнули, а с кумпола — у них ума не хватает, добраться до него не могут. Грач отсморкался на пол, вытерев пальцы о штаны, и подал голос:

— Кумпол огромадный, с крутыми боками, и как добраться до креста, за что держаться, ума не приложим.

— Вот какая штука получается — колокола и крест с колокольни они сбросить сумели, а тут осечка выходит. Кумпол, видишь ли, огромадный, — недовольно проворчал Егжов. — А из района звонят, требуют к годовщине Октябрьской революции поставить на церкви красный флаг. Вместо креста. Мы с председателем сельского совета Мухановым посоветовались и решили, что ты, Егор Иваныч, поможешь сбросить крест.

Дед молчал, крепко зажав в руке кисет с табаком. Заныло сердце — на грех толкают, на богохульство. Не ожидал, что к нему с таким делом придут. Молчание затянулось, милиционер заёрзал на скамье.

— Чего молчишь?

— Дак я плотник, моё дело строить. Я всю жизнь хаты, дворы ставил. А ты такое предлагаешь… На Божий храм руку поднять. Поискали бы кого помоложе, коль вам приспичило. Стар я для таких делов, на такое богохульство у вас есть комсомольцы. Флаг на храме вместо креста христианского… Это, что, по вашей вере так положено? А вместо Христа Спасителя кого назначаете?

— Ну вот что, чему стоять на церкви — кресту или флагу, это мы, коммунисты, решаем. Это решает советская власть, которая, я вижу, тебе не по нутру. Или опять хочешь с ней потягаться? Сколько давали? Десять? Тебе наша власть поблажку сделала, раньше срока выпустила, а ты от неё нос воротишь? Оставила голым, говоришь? Слушай, дед, а про Соловки ты слыхал? Смотри, определим. За нами дело не станет. Нам это — как два пальца обмочить.

Милиционер встал со скамьи, зло подтянул галифе и, заложив руки за спину, прошел по хате. Заглянул за перегородку в чуланчик. У печи стояли ухваты, на шестке ютились пустые чугунки. Вышел, брезгливо осмотрел скудный домашний скарб. На гвозде висел ношеный-переношеный полушубок, деревянная кровать прикрыта стареньким лоскутным одеялом, стены бревенчатые, лишь кое-где оклеены газетами.

«Да, — подумал милиционер, — хорошо мы его хозяйство подмели в тридцать третьем. Правда, и тогда не густо у него было. Раскулачили для острастки, чтобы другие стали покладистыми. Какой он к дьяволу кулак, лошаденка была одна, и та хромая. Но, видишь ли, не захотел в колхоз. Он ему, понимаешь, как собаке пятая нога… Другие, глядя на него, тоже кочевряжились. Надо было рога-то отбить, чтобы голову пониже держал».

Егор Иванович угрюмо следил глазами за набычившимся милиционером. Подумал — не отстанет. Представил церковь. Белая, статная, освятили её еще до нашествия Наполеона. Высокая с серебристыми красивыми крестами, со звонкими колоколами, богатая внутренним убранством, старинными иконами. Она стояла на высоком берегу реки и потому была видна на много верст окрест. Колокольный звон по большим праздникам плыл над полями и лугами далеко-далеко. Бывало, возвращаешься из дальних мест, устал, впереди еще неблизкий путь, но увидел кресты, зеленый купол Богоявленского храма, и ноги сами идут. Гордились сельчане своей церковью, построенной князем Несвицким. И вот коммунисты рушат его…

На богослужения в храм он ходил редко, только по большим праздникам. Бога чтил по-своему, а садясь к обеденному столу, непременно крестился на иконы, приговаривая: «Господи! Благослови хлеб наш». Дружил со старым священником отцом Афанасием. Иногда в долгие зимние сумерки они сиживали вдвоем в темной хате и беседовали о мудрости Библии, в которой, впрочем, он находил противоречия. В них-то и хотел разобраться Егор Иванович в неторопливой беседе со старым священником.

Ему, с молодости плотничавшему, довелось принимать участие в ремонте храма. Он менял простоявшие больше ста лет дубовые балки в зимней половине, ставил на колокольню новый крест, вместо сваленного ураганом. И вот теперь он должен лишить храм этого креста. А крест в его понимании связывал небо с землей, людей с Богом. «Экая беда нависла, — думал он, — приходится выбирать: или идти против Бога, или против власти. Чем же провинился русский народ перед Господом Иисусом Христом, коль он такие безбожные дела допускает? Как поступить?»

Храм закрыли года полтора назад. Вначале сбросили колокола, потом увезли в район иконы, а батюшку отца Афанасия арестовали. Старый он был, говорят, на этапе скончался, до лагеря не дотянул. Много было разговоров по селу об том. Особенно долго судачили бабы — не могли смириться, что церковь закрыта. Им казалось, что произойдет чудо, безбожная власть рухнет и храм опять откроют.

Но власть держалась и крепла. В храме сделали клуб, подняли над полом сцену, расставили скамейки. Пляски под гармонь устраивали, спектакли ставили. Особенно усердствовали в этом деле сельские комсомольцы во главе с Ванькой — секретарем их ячейки. Сельский прощелыга, всякой дырке затычка, он еще во время раскулачивания показал себя усердным и жестоким. Ни угрозы мужиков, ни слезы старух его не трогали. Все до последней тряпки старался у раскулаченных забрать. Потом укатил в Москву, да где-то там и сгинул, пропал — ни слуха ни духа.

Очнулся Егор Иванович от резкого окрика:

— Ну что? Тут договоримся или поедем в район, в энкавэдэ толковать будем?

— Ты меня энкавэдой не пугай, я там не один раз бывал. Меня другое страшит — против Бога идти заставляете. В греховное дело меня впутываете, в поругание святого храма. Тебе-то, Егжов, не страшно, не боишься Божьей кары? Скольких по белу свету с сумой пустил? Сколько детей сиротами оставил? Отольются тебе их слезы. Сказывают, у тебя намедни пятый родился, о детях-то подумал бы. Кабы им за отцовские богохульные дела не пришлось расплачиваться.

Милиционер, зло ощерившись, хрипло проговорил:

— Слушай, ты, пророк кулацкий, не суйся в мою жизнь. Проживу без твоих проповедей. В последний раз спрашиваю — тут договоримся или в район пойдем?

— Плетью, Егжов, обуха не перешибешь. Мне с вами не тягаться. Раз попробовал — теперь по чужим углам перебиваюсь. Без огня дотла сожгли. За последние пять лет только и сделал для себя — нужник во дворе. Вам безропотные нужны да подпевалы, а самостоятельные рукодельные мужики только помеха. А эти, он кивнул в сторону Грача, по пьянке и Россию по миру пустят. Им вся забота напиться да опохмелиться, а село, земля… Они вам построят коммунизм.

У порога закудахтал Ванька Грач:

— Ты, Егорец, кулак недобитый, помалкивал бы… Рано тебя из тюряги выпустили. Тебя бы на Соловки, как Столяровых. Умник!

Пустые бранные слова сельского пустомели и выпивохи краем задели душу. Вспомнился суд, судьи, слова приговора «десять лет лишения свободы с конфискацией имущества и поражением в правах». Вспомнились провонявшие всем на свете камеры Сасовской тюрьмы…

— Приму, Егжов, грех на душу, — проговорил Егор Иванович ни на кого не глядя, — помогу этим пролетариям. Объясню, как это сделать, покажу на месте — остальное пусть сами. А Бог нам воздаст по делам нашим. Мне за мои грехи, а вам за ваши…

От церкви ушел Егор Иванович уже в сумерках — не дожидаясь, когда сбросят крест. Дорогой услыхал глухой удар о землю. На звук не оглянулся. Шел под гору к речке, тяжело переставляя ноги. Вот и мост. Недалеко до хаты, стоящей над оврагом. Остановился у полуразрушенной плотины.

Давно на небольшой, но полноводной речке, руками крепостных крестьян князей Несвицких и Васильчиковых, в несколько приемов построены были плотины, подпиравшие три пруда. Вдоль этих прудов с одной стороны, на которой стояло барское имение, был разбит сад, по берегу росли ветлы. С другой стороны прудов раскинулись поля. Место было редкой красоты… Но пришла новая власть — советская. И все стало вроде бы как народное, а оказалось ничейное, никому не нужное. Плотины разрушились, пруды высохли, барский дом сожгли, сад вырубили, липовую аллею на дрова пустили. Было красивое имение, а теперь пустырь, заросший бурьяном. Всё, что досталось от предков, порушили, а нового ничего не построили.

«Что же это за власть народная такая пустая, — думал Егор Иванович, машинально набивая самокрутку табаком. — Большевики, когда агитировали, обещали равенство, вольную зажиточную жизнь, коммунизм. Кому же я ровня, если даже овцу иметь не позволено? Коль не колхозник, то земля тебе положена только та, что под хатой. Ни огорода, ни покоса, ни скотины. Зажиточная жизнь? Щи с мясом по большим праздникам. Да что мясо? Молоко видим, когда жалостливые соседи кринку принесут. Это и есть коммунизм?

Все князей да помещиков ругают. Всякие, наверное, были. Но вот княгиня Волконская — последняя местная владелица имения, добрая была и щедрая. Школу построила, больницу открыла. Сама крестьян лечила. Как-то в малолетстве сын Санька с забора упал, ноздрю разорвал. Куда идти? К барыне, конечно. Кровь остановила, рану зашила. Потом на перевязку ходил.

Годов за семь до революции пожар случился — лето было сухое, жаркое. Весь конец села за час выгорел, и его, Егора Ивановича, дом тоже. Все в поле были, дома только хозяйка с грудным ребенком. Растерялась. Княгиня прибежала, теленка со двора прямо через загородку перекинула, одежду из хаты помогла вынести. А вокруг огонь. Потом погорельцам помогла деньгами, дала материал для сруба.

Построился, постепенно на ноги встал, и на тебе — здравствуйте, селяне — коммунисты пришли и стали командовать. Колхозы выдумали. Поначалу говорили, что это дело добровольное, а оказалось — или навсегда в колхоз, или на десять лет в тюрьму. Вот такая свобода выбора.

Попытался дед отогнать эти невеселые мысли, поискал глазами мельницу — одна осталась на всю округу. А было три. Мельники, названные кулаками, все трое сгинули в лагерях — собственность, видишь ли, имели. Бросил потухшую цигарку на землю и по тропинке, огибающей бывший огород, а теперь заросший полынью, пошел к хате. Назад не оборачивался, потому как боялся увидеть на куполе вместо креста красную тряпку.

Открыл дверь в сени. На ощупь — в сенях было темно — привычным движением нашел ручку двери. В чулане за занавеской гремела посудой хозяйка. На печи спал внук Иван, укрытый старым полушубком.

— Э как набегался, — подумал дед, глядя на внука, — хоть стреляй — не проснется.

У двери на вбитый в стену гвоздь повесил старый пиджак — кажись, еще женился в нём, туда же пристроил картуз. Налил в умывальник воды, вымыл руки и медленно вытер их висевшем тут же стареньким полотенцем. Сел на скамью к столу. От печи из-за занавески выглянула хозяйка Любовь Ванифатьевна. Она тревожно посмотрела на хозяина — всклокоченные волосы на голове, борода на бок, глаза провалились. Сидел обмякший.

— Щи будешь хлебать или тюрю сделать?

— Налей-ка щей, да погорячее. Продрог что-то.

Хозяйка открыла заслонку печи, ухватом подхватила чугун со щами и выставила его на шесток. Налила в миску несколько половников щей, поставила на стол, рядом положила его деревянную ложку. Затем принесла полковриги хлеба домашней выпечки, отрезала несколько ломтей.

Егор Иванович тем временем вышел в темные сени, в настенном шкафу нащупал бутыль с самогоном. Он припас её на случай, если подвернётся привезти из лесу подводу дров. Но сегодня на душе было очень тяжело — внутри как будто все застыло. Бог с ними, с дровами. Тем временем хозяйка успела зажечь керосиновую лампу, осветившую стол, коричневые бревна стены, божничку с образами.

— Достань-ка огурцов соленых, — ставя бутыль на стол, сказал он жене. Хозяйка не мешкая спустилась в подпол, зажгла лучину и открыла кадку с огурцами. В нос шибануло острым духом рассола. Огурцы соленые у нее получались лучшие на деревне. Это знали все соседки. Пока хозяйка колдовала с огурцами, Егор Иванович достал с полки «говорунчик» — небольшой стаканчик и налил в него самогона. Хозяйка резала огурцы и искоса наблюдала за своим Егоркой. С болью в сердце видела, как ему плохо — знала, с какого дела он вернулся. Понимала, что лучше разговорами его не донимать.

— Мне к сестре Хретьке сходить надо, побаить кой о чем. Ты теперь справишься один?

Он молча кивнул.

Обычно, садясь к столу, он крестился на образа, приговаривая: «Господи, благослови хлеб наш». Сегодня он не смел взглянуть на иконы и перекрестился, не поднимая глаз. Немного посидел, будто собираясь с мыслями, медленно поднес «говорунчик» ко рту и не спеша выпил. Повременив немного, стал жевать огурцы с хлебом. Жевал вяло, без аппетита. К выпивке он относился равнодушно, выпивал редко, по праздникам или магарыч по случаю, если уладилось дело. Но и тогда не менял привычки — граненый стакан не признавал, пользовался только своим «говорунчиком».

Сидел, жевал и чувствовал — не берет. Тяжесть с души не уходила. Давила камнем. Налил еще, выпил и принялся за щи. Ел медленно, будто нехотя. Дохлебал щи, выпил еще стаканчик, съел несколько колец огурца и отодвинул миски в сторону. Выкрутил фитиль лампы — в избе стало светлее. Поднял глаза к божничке. В светлом пятне увидел на потемневшей от времени иконе строгий лик Богоматери, а слева скорбное лицо Иисуса Христа на иконе «Моление о чаше».

Прошедшим летом он шел от мельницы — куда заходил по плотницкому делу, мимо церкви. От нее вниз к реке с шумом и гамом уходила ватага молодежи. Храм переделывали под клуб, и комсомольцы проводили воскресник. Двери были открыты настежь, и Егор Иванович зашел в храм. Внутри было как после нашествия татар. На полу валялись обломки иконостаса, обрывки риз, растрепанные книги, разный мусор. Лики святых, изображенных на стенах, были в грубых выбоинах и царапинах — безбожные комсомольцы ковыряли их ломами и лопатами, стараясь повредить лица. Зачем это делали? Так, от баловства. Для них ведь Библия вредная книга, а религия — опиум для народа. Страх перед Богом, уважение к работе старых иконописцев, смысл изображения — все это поповские выдумки и отголоски царизма.

У дальней стены на полу лежала стопка книг и большая, писанная на деревянной доске икона. Егор Иванович поднял доску, повернул изображением к себе и узнал в ней икону «Моление о чаше», прежде стоявшую в верхнем ряду иконостаса. Иисус скорбно стоит на коленях и просит Отца своего Небесного дать ему силы выдержать предстоящие мучения, дать силы достойно испить чашу страдания. Взяв икону и стопку книг, Егор Иванович вышел из храма. Вокруг тоже был разор и безобразие. Часть колокольни уже разобрали, кирпичную ограду тоже. Битый кирпич пошел на выравнивание дорожных колдобин, а целые кирпичи окрестные жители растащили для домашних нужд. На дармовщину мужики жадные — известное дело. С алтарной стороны церкви у апсиды располагалось небольшое кладбище. На нем были похоронены местные зажиточные люди. Теперь надгробные гранитные камни сброшены с могил и как попало валяются на земле. «Что же нас ждет?» — подумал Егор Иванович глядя на этот разор. — У молодежи нет уважения даже к могилам предков. Беспамятство и бессовестность наступают. А каким же человек-то станет? Оскотинится ведь».

Старик продолжал смотреть на божничку, и нахлынули воспоминания. Вот икона Смоленской Божьей Матери в старинном киоте и в золоченом окладе. По праздникам при зажженной лампаде она освещает всю хату. Икона досталась соседу от касимовской барыни Ершовой, отдавшей ее в добрые и надежные руки в дни революции. Знала — все равно заберут новые власти. Позже икона перешла к нему… Ниже — икона Николая Угодника. На деревянной доске, старинного письма, без оклада. Этой иконой мать благословляла его, когда он женился. Давно это было.

И потекли мысли дальше в детство. Оно было нелегкое. Отец остался в детстве круглым сиротой. Жил у родственников, которые и помогли ему встать на ноги. Вырос, женился, свою хатку поставил на задах их огорода. Дети пошли. Он, Егорка — старший, кроме него три брата и сестра. Семья была дружная, работящая. В доме правила порядок мать.

Еще подростком Егорке пришлось ходить с плотницкой бригадой. Во многих селах и деревнях Елатомского уезда — что на реке Оке — по сей день стоят дома, поставленные им со товарищами. А по зиме с отцом портняжничал. Постепенно семья выбилась из нужды, новую пятистенку срубили. Жить стало просторнее.

Пришло время жениться. Привел Егорка в дом из соседней деревни молодую хозяйку. Лицом, статью — не первая красавица, но по дому — лучше не сыщешь, сердцем добрая и работящая. Жили мирно, в совете и дружбе, она от него грубого слова не слышала. Дети пошли, да все сын за сыном — трое. Братья тоже переженились, сообща хаты друг другу ставили. Жили между собой дружно, гуртовались вокруг него, старшего. У него в огороде баню поставили, по субботам все по очереди парились-мылись. Вначале мужики по первому пару, потом бабы с малышней. Самовар ведерный купили, чтобы после бани чаевничать. Всем места хватало. Соседи смотрели на дружных братьев с одобрением. Все-то у них ладно получается. Только одного Гришку, что жил напротив, зависть одолевала. Ишь, говорил, на селе дом Романовых появился. После того как свернули голову НЭПу, в 1932 году взялись за крестьян. В колхоз стали загонять — ни один из братьев не записался. Зачем он им сдался, когда есть свой кооператив — братский. Но тут Гришкин час пришел. Он, один из колхозных заводил — комбедовец, суетился и старался больше всех. У самого-то хозяйство плевое было, своя скотина как-то не держалась, а теперь полный двор колхозной скотины образовался. Поди плохо. По селу кобелем бегал: тут поагитирует за советскую власть, там просто лясы поточит.

Но праздник испортили веряевские мужики. В этом соседнем селе народ был дерзкий, вольнолюбивый. Еще при царе-освободителе, перед отменой крепостного права, барин продать хотел все село на выезд. Так они в лес ушли. А теперь против колхоза поднялись. И свои, гридинские, глядя на них, тоже взбунтовались. За колья-вилы взялись, все свезенное в колхоз обратно разобрали. Вот тут-то колхозные активисты, как мужики смеялись, в штаны наложили и кто куда попрятались. Гришка где-то отсиделся. Потом советская власть прислала в село войска, бунт подавили. Несколько самых недовольных большевики пристрелили, горластых под конвоем в Сасовскую тюрьму отвели, а остальных обратно в колхоз вернули.

На печи во сне что-то забормотал внук, привстал и широко открытыми глазами посмотрел на деда. Ничего не сказав, положил голову на руку и вновь заснул.

Егор Иванович увернул фитиль лампы, а потом совсем задул. Он любил сидеть в темноте и обдумывать свои житейские дела. Да и внуку в темноте спаться будет спокойнее. Наощупь достал из кармана кисет с табаком, лоскут газетной бумаги и скрутил козью ножку. Вспомнился суд, пропахшая чем-то казенным большая комната и угрюмые лица судей. Судили его как злостного кулака за невыполнение твердого задания по сдаче зерна. Это был повод. Ему нечего было сдавать — у самого до нового урожая не хватало. Советскую власть это обстоятельство крестьянской жизни не интересовало: коль задание выдали — выполни. Не выполнил — под суд, и получи свою «десятку».

В конце заседания судья, мелкий неприятный мужичок с жирным лицом, спросил, хочет ли подсудимый сказать последнее слово. Егор Иванович поднялся со скамьи, снял шапку с головы — в суде было холодно и все сидели одетыми, — обращаясь к судье, заговорил: «Я понял — десять лет с конфискацией имущества и поражением в правах. Но хочу спросить, а вот это имущество — он дотронулся рукой до давно нестриженой и нечёсаной головы, не конфискуете, оставите?» Судья прохрипел простуженным голосом:

— Ты, что, издеваешься над народным судом?

— Нет, — ответил Егор Иванович, — не издеваюсь, а интересуюсь. Если голову не конфискуете, а Бог даст — из тюрьмы живым вернусь, опять все наживу. И дом поставлю, и скотину заведу.

На следующий день Егора Ивановича перевели в Сасовскую тюрьму. В этот же день поутру в его избу ввалились местный милиционер и уполномоченные с пистолетами в кобурах во главе с «красной метлой» — председателем сельсовета. Начали описывать имущество и грузить на подводы. Улицу напротив дома заполнили ближние и дальние соседи — пришли посмотреть, как раскулачивают. Когда со двора повели корову, сноха Танька на шее у нее повисла, «Не отдам!» кричит, а сама вся в слезах. Как без коровы, когда в доме трое малых детей. Шум, гам, слезы. Милиционер корову гонит, районный уполномоченный Татьяну от нее отрывает. Упала Татьяна на землю, запричитала, захлебываясь в слезах. Милиционер перешагнул через нее и повел корову к телеге. Куры тоже попали под конфискацию. Ловить их стали, а они по двору бегают, крыльями бьют, в корзины лезть не хотят. Одна вырвалась и вон со двора. Милиционер махнул рукой — дьявол с ней, пусть остается. Рванулась Татьяна, изловчившись, поймала сумасбродную птицу. Принесла, бросила в корзину: все берите, благодетели. Может, вы и ваш колхоз подавитесь нашим добром.

Уполномоченные по углам шуруют, выносят вещи наружу, бросают на подводы. На полатях лежал узел с приданным дальней родственницы Егора Ивановича, оставшейся сиротой. Жила в людях и принесла приданное, чтобы сохранилось — года подходят, скоро замуж. Полезли на полати, нашли узел и забрали.

— Что же вы, окаянные, творите, — кричала хозяйка, — сироту обираете! Она недоедала, недопивала, во всем себе отказывала, чтобы хоть плохонькое приданное справить. Бог вас накажет.

Не повернулись даже, и узелок улетел в общую кучу вещей на телеге.

Закончив конфискацию, уполномоченные ушли со двора, телеги со скарбом уехали, соседи разошлись. А домочадцы Егора Ивановича, растерянные, все еще стояли посреди двора. Куда деваться? Собрались в избе. Дети начали хныкать, захотели есть. Из печи, слава Богу, ничего не унесли, и было что перекусить. А дальше как? Ночь решили провести дома. Принесли со двора соломы, бросили на пол, прикрыли кой-какой одежонкой и легли спать. Через несколько дней после суда дом продали на слом — чтоб другим неповадно было. С этого дня началась кочевая жизнь семьи Егора Ивановича.

Сельские власти находили повод выселять его семью из каждого дома, в который они перетаскивали свой немудреный скарб. Кочевали из дома в дом всей немалой семьей: две женщины — сноха и свекровь, да трое детей дошкольников.

Егор Иванович, переведенный в другую тюрьму — в Тотьму, представлял себе, как бедствует семья. Переживал. У него и жилье постоянное есть, хотя и тюремная камера, и худо-бедно кормят. «А каково домашним?» — постоянно думалось ему. И сыновья вынуждены были уехать из села — их тоже могли посадить. Власть большевистская понимала — надо рубить под корень, а то отростки пойдут.

В тот 1933 год по России в очередной раз прошел голод. Крестьяне, у которых большевики отобрали все зерно — включая посевное — пухли от голода. Хлеб пекли из мякины с лебедой. Он был сырой, тяжелый и совсем несъедобный. Но особенно тяжело жилось раскулаченным. Хлеб выгребли, скотину угнали, вещи забрали.

Егор Иванович посмотрел на спящего внука. Его — двухлетнего — мать Татьяна кормила лепешками, испеченными из муки, которую намололи из корней болотных растений. Для этого она ходила в пойму реки Мокши — «на болоты», стоя по пояс в холодной воде, выдирала толстые корни. Потом сушила и тайком молола на ручных каменных жерновах. Тайком размалывать эти болотные коренья приходилось потому, что жернова иметь запрещалось. Советская власть справедливо полагала, что коль есть жернова — значит, есть чего молоть. Лепешки получались съедобные. Тем и питались. И, слава Богу, все выжили. Болели часто, животами маялись, но выжили.

Егору Ивановичу пришли на память его слова в суде: «Все забирайте, только голову да руки оставьте. Со временем все наживу и даже еще больше». Теперь понял — не наживет. Власть советская взяла за горло, дышать не дает — не то что работать на себя. Даже огород возле дома иметь не дозволено, не говоря о скотине. Хотя, если бы стал колхозником, так там тоже не разживешься — крестьяне имеют не то, что заработают, а что дают начальнички. Государство на крестьянине едет, как на покорной лошади: все отдай, все в город, все для тяжелой промышленности. А колхознику — что останется, перебьется как-нибудь на земле, выживет…

Неожиданно Егора Ивановича отпустили домой. Скорее всего, кормить в тюрьме стало нечем — голод шел по стране. Да и немолод для принудительных работ — шестой десяток шел. Хорошо понимали партийные вожди и вождятки, что такие теперь не опасны для нового режима. Нищие, надломленные — едва ли им захочется власти перечить. Надо семьи как-то прокармливать и детишек для города растить. Вернувшись из тюрьмы, Егор Иванович пытался плотницким делом заняться. Думал на ноги встанет, свой дом приобретет. Пошел в район за разрешением — не дали. И на эту надежду пришлось крест поставить.

Вспомнилась двоюродная сестра Прасковья. Очень набожная была и по темноте своей на выборы в 1937 году не пошла: «За антихриста голосовать не буду», — сказала агитатору. Через неделю старую и больную бедолагу забрали. Кажется, и до суда не дожила, отдала Богу душу. А где братья Столяровы, Малышевы? Кто на Соловках, кто в Кузнецке. Такие слухи ходят. А какие работящие мужики были. Столяровы держали маслобойку. Малышевы — мельницу. Им доход, а селу масло и мука. Что теперь? Нет хозяев, и дела нет. Сгорела маслобойка, догнивает мельница.

В думах и про курево забыл, погасла самокрутка. Нащупал в кармане спички, прикурил. При затяжке красновато осветилась бутылка, стакан-«говорунчик». Выпить еще? После, может… В памяти опять поплыли дни тридцать третьего года. Говорили потом, что на следующий день после его раскулачивания сельчане потянулись в правление колхоза с заявлениями о вступлении. Сосед Варфоломеевич запряг лошадь, закорячил на телегу плуг, борону, хомут запасной, привязал к задку телеги корову и направил оглобли к правлению колхоза. Через час вернулся, как с похорон — темный лицом и злой. Только кнут в руке — больше ничего. Подошел к дому, повертел молча в руках кнут и в сердцах запустил его в заросли крапивы. Резко повернулся и почти бегом направился к сельскому магазину. Купил бутылку казенки, зашел к свату, жившему рядом, да и просидел с ним до позднего вечера. Разговаривали, ругали власть, ходили еще в магазин за добавкой, пьяно плакали. Говорили, что все теперь будет по-другому. Оба страшились будущего, а оно надвигалось как тяжелая грозовая туча.

В хате было темно и тихо. Негромко во сне на печи посапывал внук. Хозяйка все еще сумерничала у сестры. Наверное, обсуждают последнюю новость. Из Иркутской области приехала к матери Пашка Алёшина с четырьмя малыми детьми. Одному еще и года нет. Мужа ее, агронома, забрали как врага народа. Лошади колхозные в лугах чем-то отравились, все списали на агронома — намеренно отравил. Осудили и отправили на рудники. С правом переписки — одно письмо в год. Жену Пашку исключили из партии, выселили из казенной квартиры — живи, где хочешь. Вот к матери и вернулась. Жаловалась соседке, что ребят хоть на улицу не выпускай — дети живущего напротив милиционера проходу не дают, дразнят врагами народа, бьют.

Почему-то подумалось — как же теперь бабы будут креститься на церковь? У них ведь заведено — проходя мимо храма, останавливаются и творят крестное знамение. А теперь как же? Креститься на красный флаг? Может, надо было отказаться, не брать грех на душу? Но понимал — откажется, заберут. А в его годы было страшно опять в тюрьму, опять на нары. Сплоховал старый…

Снаружи послышались шаги, стукнула щеколда входной двери, в хату тихо вошла хозяйка.

— Чего без света сидишь? Зажги лампу, а то шубу повесить — гвоздя не нащупаешь.

Когда в хате стало светло, хозяйка посмотрела на деда. Хотела понять, пришел в себя, стоит ли разговорами тревожить.

— Сестра говорит, Ванька Грач с Ефимком ходят по деревне пьяные, поют охальные песни и матерятся. Совсем ошалели.

— Поганое дело мы нонче сотворили, — сказал он не поднимая глаз.

— Господь поймет, — вставила старуха, — без его воли ничто не делается. Такое время пришло. Ты сам часто повторял слова из Библии — идет время Хама. Ну вот и пришло.

Старик молчал. На печи заворочался внук. Егор Иванович посмотрел на свернувшегося калачиком мальчишку и вслух тихо проговорил:

— Коммунисты говорят, что ради них, теперешних школьников, строят коммунизм. Но коль командуют этим строительством Гришка да Никишка, у которых одно в голове — где выпить на дармовщину, которые свой-то дом не могут содержать в исправности, — они такое построят, что куры со смеху подохнут. Да шут с ними, с Гришкой и Никишкой, а вот что я отвечу внуку, если он спросит, когда подрастет, что отвечу — зачем красоту порушили, церковь старинную в руины превратили? Подняли руку на Бога, на красоту, лишили людей того и другого.

— Ложись-ка, старый, спать, хватит себя казнить. Как в Библии сказано: время ломать и время строить. Сейчас ломают, Бог даст, придет время, и храм восстановят, и окаянный флаг скинут, и крест будет на своем месте стоять…

Полвека прошло с того вечера. Возле полуразрушенной церкви на пыльной дороге остановилась грузовая машина, из которой вышел городского вида седой мужчина с сумкой через плечо. Он сошел с дороги, сделал несколько шагов и остановился, рассматривая руины. Вид храма был жалок. От колокольни кроме нижнего четверика ничего не осталось. У зимней части церкви кровля почти вся провалилась. Тут и там выкрошены кирпичи кладки. Большой купол на восьмерике тоже без кровли. Над куполом торчит полусгнивший дрын — древко от некогда развевавшегося над церковью большевистского флага. Гость прислонился к дереву и задумался.

Вспомнился его дед, который помог сбросить крест с купола этой церкви. И в голове опять возник давнишний вопрос: как мог он согласиться на такое дело? Почему не отказался? Вспомнил его восьмидесятилетним, ослепшим, но с хорошей памятью и ясной головой. Иногда, сидя сгорбленный на скамье, он что-то тихо говорил сам себе. Может быть, просил Господа Бога простить грехи вольные и невольные. И один из грехов, тяготивший его — сброшенный крест.

Вокруг храма из густого бурьяна торчали ржавые остовы сельскохозяйственных машин — сеялок-веялок, комбайнов, плугов. Видимо, была устроена в церкви МТС — машинно-тракторная станция. Картина разрухи и запустения была удручающей. Гость подошел к храму. Убожество его состояния поразило еще больше. Он вспомнил, как ребенком — в самом начале тридцатых годов — приходил сюда с бабушкой к обедне. Ажурная кирпичная ограда, яблоневый сад, небольшая сторожка, кущи сирени, гранитные полированные надгробия с ангелами — порядок и благолепие. А теперь? Пробираясь между ржавым железом, выбирая место, куда поставить ногу, он обошел церковь. Через большой пролом в стене — прежде там были ворота — он вошел в зимнюю часть храма. Летняя — под куполом — была отгорожена тесовой перегородкой с дверью. На двери висел амбарный замок.

Картина увиденного внутри была ужасна. Закопченные до черноты стены, земляной пол завален хламом и повсюду горы мусора. И это храм! Двести лет — из года в год сюда шли люди для общения с Богом, с молитвой и смирением. Здесь крестили детей и отпевали умерших. Тут было царство покоя и очищения душ. И вот…

Оглядевшись, он увидел старика, который перебирал какие-то железки на стеллаже.

— Добрый день, — обратился гость.

— Здорово, если не шутишь. Не признаю что-то. Из приезжих, наверное?

— Да, приехал навестить малую родину, посмотреть на село, сходить на могилы дедов и прадедов. Давно тут не был — лет тридцать.

— Москвич, судя по обличью.

— Да из Москвы.

— И чей будешь?

Гость назвал себя.

— Ну как же, как же, знакомая фамилия. А как приходишься Ивану Егоровичу? Сын? А я с ним в школе на одной парте сидел. Давно это было. Как он, жив? Вон что. А я вот еще брожу.

Вышли наружу, присели на полусгнивший ствол поваленного дерева. Старик вытащил из кармана кисет с табаком, закурил и продолжал выспрашивать. Ответам то радовался, то сокрушался. Задумался, глядя вдаль за реку.

— Помню, — вдруг сказал он, как твоего деда раскулачивали. Народа собралось много, хотели посмотреть — что будет, если с властью заспоришь. Танька, твоя мать, не давала корову со двора уводить, кричала: «Оставьте, как же дети без молока». Милиционер отшвырнул ее на землю и повел корову за ворота. А уполномоченный говорит: надо заканчивать эту свадьбу и, уходя со двора, перешагнул через твою мать. Танька ему в след: «На детских и бабьих слезах хотите новую жизнь строить, окаянные. Все у вас прахом пойдет. Чтобы гром расщепал ваши колхозы». Да, покуражилась тогда комбедовская шобла.

— А нельзя ли пройти в летнюю часть церкви, посмотреть, что там? Когда-то там стоял золоченый иконостас, красивая роспись настенная была.

— Иконостас? Настенная роспись? Когда это было… Теперь там склад всякой железной дряни, а я кладовщик. Потапычем зовут. Пойдем, открою.

Старик, кряхтя, поднялся, нашарил в кармане ключи, подошел к двери и отомкнул замок. Дверь со скрипом отворилась. Раскрылся затхлый полумрак. Гость нерешительно прошел на середину храма, стал под самым куполом. Темно-грязные от копоти стены в некоторых местах кровоточили красным кирпичом выбоин. С пилонов из-под толстого слоя копоти скорбно смотрели лики святых. По высоте храм был разделен грубым дощатым настилом. На немой вопрос гостя старик сказал: «Перекрыли, чтобы зимой улицу не отапливать, вон какой объем».

В настиле вблизи стены виднелся небольшой лаз. Подставив лестницу, гость поднялся под купол. Картина предстала ужасающая. Некогда белоснежные стены были серыми от пыли и копоти, везде грязь, паутина по углам, на досках — полуметровый слой голубиного помета. Видимо, много лет сюда никто не поднимался.

С вершины просторного купола, из заоблачной выси, на сотворенный безрассудным человеком хаос, смотрел Бог Саваоф. Смотрел сурово, но без гнева. Ниже, в алтарной части, ясно просматривалось уходящее под настил большое — в рост человека — изображение Иисуса Христа, распятого на кресте. Нарисовано оно было прямо на штукатурке. Коричневый тон краски создавал тревожное настроение. Над распятием изображен большой сосуд — чаша терпения.

Гостю из детства вспомнилась икона, стоявшая в переднем углу хаты. На иконе был изображен в молитвенной позе Иисус Христос, обращавшийся к Отцу своему Небесному с мольбой дать силы выдержать грядущие страдания. В верхнем углу иконы была изображена испускающая божественный свет чаша страдания. Икона называлась «Моление о чаше».

Гость долго и внимательно рассматривал изображение распятого Христа и думал, что же произошло с русским православным народом? Почему так просто и даже охотно он отрекся от Бога? Почему так скоро и усердно, по указанию коммунистов, разрушали по всей стране храмы, превращали их в склады, клубы и конюшни. Или просто в загаженные руины. Ладно в городах, где человек оторван от земли, но крестьяне — ближе и к природе, и к Богу. А сельские храмы разрушались особенно варварски. Что же произошло? Видимо, крестьянин слишком очерствел душой, ожесточился, огрубел. Распад атома порождает губительную радиацию, распад человеческой души производит губительный яд расчеловечивания.

Он очнулся от этих тягостных раздумий, когда услышал голос снизу:

— Домой мне пора, хозяйка ждет…

Гость еще раз окинул взглядом храм. С купола, как с неба, смотрел Бог Саваоф, на кресте страдал Иисус Христос, в оконных проемах гугнили голуби. Закопченные, пыльные стены, полумрак, уходящий вверх купол, пустые оконные проемы, мусор, птичий помет под ногами… Перед глазами встал образ иконы «Сошествие во ад».

Выйдя из храма, он направился к селу. Обогнув остатки запущенного сада бывшего барского имения, он оказался на высоком берегу реки. Перед ним открывался неоглядный простор долины. Вдали, километрах в пяти, темнел лес. К нему уходил ручей с пологими невысокими берегами, переходящими в раздольные поля. А вблизи, по низкому берегу реки, шли дома его родного села.

Он уехал отсюда много лет назад, вскоре после войны, закончив восьмилетку. Когда уезжал — село было большое и многолюдное. А сейчас? Домов мало, и стоят они небольшими группками, далеко друг от друга. Глаза скользили по улице села, искали место, где стоял дом, в котором он родился. Не сразу понял, что через это место проходит шоссейная дорога и пейзаж изменился до неузнаваемости. У самой дороги оказалась и школа, в которой он учился. Вид ее был жалок: без дверей, без окон. Потом узнал, что она давно бездействует — детей в селе осталось совсем мало и их возят на машине за двенадцать километров в районную школу. Стало горько и за родное село Гридино, которое осталось без детей и без школы, и за деда Егора Ивановича, который строил ее в самом начале двадцатого века.

Седой гость присел на камень и задумался. Что же сделали для крестьян российской деревни коммунисты? Если судить по его родному селу, от которого до столицы всего триста верст по прямой, то только дурное. Перед революцией жителей в селе было более тысячи. Все трудились, кормили себя и город. Сейчас осталось около двухсот — одни старики. Работать некому, пахотные земли заросли бурьяном. Были три богатых барских имения. Сейчас и следа их не увидишь. Разрушена церковь, рушится школа. Были три мельницы, сейчас ни одной. Все советские годы село разорялось, люди разъезжались по городам, земли приходили в запустение…

Рано утром, пешком, по пыльной грунтовке уходил он в районный центр, чтобы оттуда добраться до железной дороги. Опять остановился напротив церкви. Она в это раннее утро выглядела еще более разоренной и обездоленной. В голову пришла печальная мысль — она обречена на полное разрушение и уже никогда не будет восстановлена. Село обезлюдело, и тоже обречено — его скоро не будет. Уйдет в небытие история некогда большого сельского поселения, причастного — через своих владельцев, знатных князей — к российской истории. В нем жили люди, создававшие своим трудом красоту неповторимого сельского ландшафта. Все это разрушено при большевиках, все канет без следа.

Отойдя пару километров от села, он остановился, чтобы поклониться старой церкви. Храм на расстоянии казался еще более забытым и безжизненным. В его очертаниях путник увидел горький укор. Седой гость почувствовал вину перед старинным полуразрушенным храмом, перед родным селом, перед памятью предков, живших в нем. Поклонившись храму, он пошел дальше — будто уходя в другое время.

Гридино — Москва, 1998 г.

Тамара Александрова

Леонид Каннегисер: «Умрем — исполним назначенье»

30 августа 1918 года в Москве и Петрограде прозвучали два выстрела, оставшиеся в истории. Ранен Ленин. Убит Урицкий. На выстрелы Фанни Каплан и Леонида Каннегисера большевики ответили Красным террором — бессчетные заложники, бессудные расстрелы, моря крови по всей России…

Имя Фанни Каплан, стрелявшей в вождя мирового пролетариата, всем известно, хотя знаем мы о ней немного. Наряду с официальной ходили другие версии (не она, почти ничего не видевшая, стреляла, не ее расстреляли 3 сентября в Кремле…) Но в короткой биографии просматривается логика случившегося. В революцию 1905 года была с анархистами. За участие в подготовке покушения на киевского генерал-губернатора приговорена к смертной казни. Из-за несовершеннолетия (ей было шестнадцать лет) казнь заменили пожизненной каторгой. В Сибири знакомится с Марией Спиридоновой. Освобожденная Февральской революцией, примыкает к левым эсерам…

Выстрел Леонида Каннегисера поверг в шок родных, друзей, знакомых — круг их очень широк, и всё известные имена, — не верилось, не соединялось: он, Леня, убийца?!

«Помню свою печаль о молодом друге Лене Каннегисере, — пишет Надежда Александровна Тэффи. — За несколько дней до убийства Урицкого он, узнав, что я приехала в Петербург, позвонил мне по телефону и сказал, что очень хочет видеть меня, но где-нибудь на нейтральной почве.

— Почему же не у меня?

— Я тогда и объясню почему.

Условились пообедать у общих знакомых.

— Я не хочу наводить на вашу квартиру тех, которые за мной следят, — объяснил Каннегиссер, когда мы встретились.

Я тогда сочла слова мальчишеской позой. <…>

Он был очень грустный в этот вечер и какой-то притихший.

Ах, как часто вспоминаем мы потом, что у друга нашего были в последнюю встречу печальные глаза и бледные губы. И потом мы всегда знаем, что надо было сделать тогда, как взять друга за руку и отвести от черной тени. Но есть какой-то тайный закон, который не позволяет нам нарушить, перебить указанный нам темп… Так, по плану трагического романа «Жизнь Каннегиссера» великому Автору его нужно было, чтобы мы, не нарушая темпа, прошли мимо».

Леониду Каннегисеру было 22 года — родился в марте 1896-го. Отец — Иоаким Самуилович Каннегисер, известный — не только в России — инженер-механик, кораблестроитель, талантливый управленец. Он стоял во главе крупнейших Николаевских судостроительных верфей. Переселившись в Петербург, по сути дела, возглавил руководство металлургической отраслью страны. В годы первой мировой войны был консультантом в военно-морском ведомстве.

Мать — Сакер Роза Львовна — врач.

Детей в семье трое: Елизавета, старшая, Сергей и Леонид (домашнее имя Лева).

Сергей, окончив с золотой медалью частную гимназию Я. Г. Гуревича, лучшую в Петербурге, поступил на физико-математический факультет Петербургского университета (группа географии). Принимал участие в геологических экспедициях: Западная Сибирь, Бухара…

Леонид, получивший тремя годами позже аттестат той же гимназии, выбрал Политехнический институт, экономическое отделение.

Каннегисеры богаты, живут открыто. В Саперном переулке, в доме 10 (он отличается от соседей добротностью, архитектурными изысками — изящной башенкой, эркерами) семья занимает две квартиры, соединенные переходом. Огромные залы, камин, европейская мебель, обитые шелком стены, ковры, медвежьи шкуры — все по моде тех времен, как и один из самых модных салонов.

Среди его завсегдатаев известные поэты, писатели — Михаил Кузмин, Владислав Ходасевич, Николай Гумилев и Анна Ахматова, Тэффи, Георгий Адамович, Марк Алданов, Георгий Иванов, Рюрик Ивнев, Николай Бальмонт, пианист, сын поэта, Борис Савинков, эсер-террорист… Читали стихи, слушали романсы, танцевали модные регтайм, чарльстон. Ставили домашние спектакли. В 1910 году — «Балаганчик» Блока (он заинтересовался, узнав об этом, выражал желание посмотреть), «Как важно быть серьезным» Уайльда и «Дон Жуан в Египте» Гумилева…

Салон в Саперном славился не только щедростью приемов. Здесь, по словам Марка Алданова, хорошо знавшего Каннегисеров, «царские министры встречались с Германом Лопатиным, изломанные молодые поэты со старыми заслуженными генералами».

Герман Лопатин, революционер, человек-легенда. В 60-е—80-е годы он был практически связан со всеми революционными организациями России. Привлекался следствием по делу Каракозова, покушавшегося на Александра II. Организовал побег Петра Лаврова, философа, идеолога народничества, из Вологодской ссылки за границу. Отправился в Сибирь за Чернышевским. В результате — арест, иркутский острог и… побег! Лопатин — первый переводчик «Капитала». Лично знаком с Марксом, Энгельсом, Бебелем… После попыток возродить партию «Народная воля», ареста и суда 18 лет провел в одиночках Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей…

В один из январских вечеров 1916 года («Над Петербургом стояла вьюга…») у Каннегисеров оказалась Марина Цветаева. Здесь она встретила Михаила Кузмина, о котором в Москве ходили легенды, очаровалась, как многие. Через 20 лет посвятит его памяти очерк «Нездешний вечер» (название навеяно книгой стихов поэта «Нездешние вечера»), который будет опубликован в Париже, в журнале «Современные записки».

И мы увидим дом в Саперном, хозяев и гостей в своеобразном ракурсе — взгляд Цветаевой, ее чувства, ее экспрессия.

«Сережа и Лёня. Лёня — поэт, Сережа — путешественник <…> Лёня поэтичен, Сережа — нет, и дружу я с Сережей. Сереже я рассказываю про свою маленькую дочь, оставшуюся в Москве (первое расставание), <…> а он мне про верблюдов своих пустынь. Лёня для меня слишком хрупок, нежен… цветок. Старинный томик «Медного всадника» держит в руке — как цветок, слегка отставив руку — саму, как цветок, что можно сделать такими руками? <…>

Отец Сережи и Лёни <…> — высокий, важный, иронический, ласковый, неотразимый — которого про себя зову — лорд.

— Вас очень хочет видеть Есенин — он только что приехал.

Лёня, Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь разительно разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира. Сошлись — через все и вся — поэты.

Леня ездил к Есенину в деревню, Есенин в Петербурге от Лёни не выходил. Так и вижу их две сдвинутые головы — на гостиной банкетке, в хорошую мальчишескую обнимку <…> (Лёнина черная головная гладь, Есенинская сплошная кудря, курча, Есенинские васильки, Лёнины карие миндалины. <…> Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы).

Сижу в той желтой зальной — может быть, от Сережиных верблюдов — пустыне и читаю стихи <…> в первую голову свою боевую Германию:

И где возьму благоразумье

«За око — око, кровь — за кровь»?

Германия, мое безумье!

Германия, моя любовь!

Эти стихи Германии — мой первый ответ на войну. В Москве эти стихи ответа не имеют, имеют обратный успех. Но здесь, — чувствую — попадают в точку, в единственную цель всех стихов — сердце.

Читаю весь свой стихотворный 1915 год — а все мало, а все — еще хотят.

Ясно чувствую, что читаю от лица Москвы и что этим лицом в грязь — не ударяю.

Потом — читают все. Есенин читает «Марфу Посадницу», принятую Горьким в «Летопись» и запрещенную цензурой. Помню сизые тучи голубей и черную — народного гнева. — «Как московский царь — на кровавой гульбе — продал душу свою — Антихристу…» Слушаю всеми корнями волос. Неужели этот херувим… — это написал? — почувствовал? <…>

Осип Мандельштам, полузакрыв верблюжьи глаза, вещает:

Поедем в Ца-арское Се-ело,

Свободны, веселы и пьяны,

Там улыбаются уланы,

Вскочив на крепкое седло…

Читают Лёня, Иванов, Оцуп, Ивнев, кажется — Городецкий. Многих — забыла. Но знаю, что читал весь Петербург, кроме Ахматовой, которая была в Крыму, и Гумилева — на войне. Читал весь Петербург и одна Москва».

«Я не соглашаюсь с впечатлением Марины Цв <етаевой> о «хрупкости» Лёвы», — протест прозвучал в строках воспоминаний Ольги Гильдебрант-Арбениной, актрисы, художницы, музы Гумилева и Мандельштама. — Он был высокий, стройный, но отнюдь не хрупкий <…> Руки сильные, горячие и доказал он, что может владеть не только книжкой или цветком».

С Олечкой Арбениной случился у Леонида короткий роман. («Он успел объясниться мне в любви и даже сделал предложение…»)

Есть и несколько другой взгляд на Каннегисеров. Нельзя сказать «недобрый». Скорее, взгляд человека не все приемлющего в новомодных петербургских нравах. (А Леонид Каннегисер, по словам Георгия Адамовича, «самый петербургский петербуржец». )

Старая знакомая семьи Надежда Германовна Блюменфельд, актриса и театральный художник, рассказывает (рассказ записан ее дочерью, писательницей Натальей Соколовой), как поразил ее стиль жизни Каннегисеров в Петербурге — швейцар, лакеи, «о ком доложить?» «В Одессе они были намного скромнее». (Семья, живя в Николаеве, лето всегда проводила на одесской даче.) Дети надолго приезжали в Одессу и после того, как отца перевели в Петербург. Рассказчица всех троих хорошо знала.

Дочь Елизавета претенциозно называла себя Лулу. «Необыкновенно светская, разбитная и ловкая в разговоре девушка», она с успехом играла роль хозяйки салона, «этакой современной Аннет Шерер». Сережа — «величественный», «важничал, смотрел на всех сверху вниз, умел осадить человека». Он, полагает Н. Б., из «золотой молодежи», Леву больше тянуло к богеме. «Любил эпатировать добропорядочных буржуа, ошарашивать презрением к их морали, не скрывал, например, что он — гомосексуалист. <…> Мог преспокойно произнести пошловатую фразу: „Такой-то слишком нормален и здоров, чтобы быть интересным“. Становился все более изломанным и изысканным, петербургским перенасыщенным и утомленным снобом… старался походить на героев Оскара Уайльда, на рисунки Бердслея…»

Так и просится клише: «продукт времени». Серебряный век — бурный, расцвет литературы, искусства, взлет раскрепощенных талантов — отличался еще и «вавилонскими» нравами. Жизнь втроем (такие союзы не были тайной — читайте мемуары), гомосексуальные связи — греховная мода. Пожалуй, слово «греховная» — лишнее: скучная «нормальность» не приветствовалась. И отношения Леонида и Сергея Есенина окружающие склонны были воспринимать не просто как «неразливную» дружбу.

У девятнадцатилетнего Каннегисера был бурный роман с тридцатилетней поэтессой Палладой. (Имя Паллада, как и отчество Олимповна — настоящие: в роду Старынкевичей традиционно давали детям греческие имена). Единственный сборник стихов «Амулеты» она издала под фамилией Богданова-Бельская. Фамилии часто менялись, в соответствии со сменой мужей. Любовникам несть числа. Один студент застрелился под ее портретом, другой, как говорят, у нее на глазах, на виду у прохожих.

Она считала себя «демонисткой». Ахматова называла это иначе: «Гомерический блуд».

Красавицей Паллада не была, но была, по свидетельству современников, «неповторима, это больше!» Одета всегда вызывающе: ярко-малиновые, ядовито-зеленые накидки, шелка, кружева, хризантемы, перья, ленты… На ногах браслеты.

В журнале «Аргус» вела рубрику «Горячие советы о красоте дамам и джентльменам».

Она еще при жизни стала героиней мемуаров. Ей посвящали стихи известные поэты. Многие имена в строках Игоря Северянина:

Уродливый и бледный Гумилёв

Любил низать пред нею жемчуг слов,

Субтильный Жорж Иванов — пить усладу,

Евреинов — бросаться на костёр…

Мужчина каждый делался остёр,

Почуяв изощрённую Палладу…

На молодого Каннегисера была обрушена неистовая страсть: «Есть тысяча способов добиться любви женщины и ни одного, чтобы отказаться от нее!..»

В 1928 году в Париже родственники издали книгу Леонида Каннегисера — стихи, рецензия на сборник Ахматовой «Четки», воспоминания друзей об авторе.

«После Лёни осталась книжечка стихов, — написала Марина Цветаева, — таких простых, что у меня сердце сжалось: как я ничего не поняла в этом эстете, как этой внешности — поверила».

Понял Марк Александрович Алданов. В 1923 году в «Современных записках» была опубликована его работа «Убийство Урицкого. К пятилетию». Ее можно определить как очерк-исследование. Факты, слова взвешены, сказывается ответственность автора исторических романов.

«Я хорошо его знал. <…> То, что я пишу, не история; а источник для нее. У историка будут материалы, каких я не имею. Но и у меня были материалы, которых он иметь не будет, он, никогда не видавший ни Каннегисера, ни Урицкого.

Я не ставлю себе задачей характеристику Леонида Каннегисера. Эта тема могла бы соблазнить большого художника; возможно, что для нее когда-нибудь найдется Достоевский. Достоевскому принадлежит по праву и тот город, в котором жил и погиб Каннегисер, страшный Петербург десятых годов, самый грешный из всех городов мира…

Скажу лишь, что молодой человек, убивший Урицкого, был совершенно исключительно одарен от природы. Талантливый поэт, он оставил после себя несколько десятков стихотворений. <…> Его наследия мало, чтобы посвятить ему литературно-критический этюд; вполне достаточно, чтобы без колебаний признать в нем дар, не успевший развиться…

Этот баловень судьбы <…> был несчастнейший из людей. О подобных ему сказано у летописца: «Никто же их бияше, сами ся мучаху».

Алданову были переданы выдержки из дневника Леонида. Он начал свои записи в 1914 году. Война застала его в Италии. Ему хотелось пойти на фронт добровольцем — родители его не пустили. Желание, как у всех мальчиков. Но было еще и другое.

«У меня есть комната, кровать, обед, деньги, кафе, и никакой жалости к тем, у которых их нет. Если меня убьют на войне, то в этом, безусловно, будет некоторый высший смысл…»

«Прервал писание, ходил по комнате, думал и, кажется, в тысячный раз решил: „иду!“ Завтра утром, может быть, проснувшись, подумаю: „вот вздор! Зачем же мне идти: у нас огромная армия“. А вечером опять буду перерешать… Так каждый день: колеблюсь, решаю, отчаиваюсь и ничего не делаю. Другие, по крайней мере, работают на пользу раненых».

Он тоже попробовал. На вокзале одного раненого пришлось отнести в перевязочную. При нем сняли повязку, он увидел на его ноге страшную шрапнельную рану: изуродованное, изрытое человеческое тело. Содрогнулся, потемнело в глазах, подступила тошнота. Собрался с силами, чтобы не упасть, вышел на воздух, пошатываясь. «И это может грозить — мне…» И как вдруг в ответ на это в душе подымается безудержно радостно-сладкое чувство: «Мне не грозит ничего», и тогда я знаю: «Я — подлец!»

Февральская революция его захватила. (А кого же она не захватила? Только отрезвление наступало быстро.) В июне 1917 года он поступил добровольцем в Михайловское артиллерийское училище. Исполнял обязанности председателя союза юнкеров-социалистов Петроградского военного округа. В ночь с 24 на 25 октября вместе с другими юнкерами пошел защищать Временное правительство. Был задержан, но быстро отпущен, успел на II, исторический, съезд рабочих и солдатских депутатов, где объявили о взятии Зимнего и аресте Временного правительства. Ленин произвел на Каннегисера «потрясающее впечатление».

Но если и было какое-то увлечение идеями Октябрьской революции, то разгон Учредительного собрания, заключение Брестского мира, который многие восприняли как предательство России, массовые аресты, расстрелы вызвали жгучую ненависть к большевикам, и Леонид с весны 1918 года участвует в конспиративной работе.

Петербург в ту пору кишел заговорщиками. Алданов знал нескольких молодых людей, офицеров и юнкеров, принадлежавших к тому же кружку, что и Каннегисер. Знал его близкого друга, офицера Перельцвейга. Они не были ему близки ни в политическом отношении, ни в психологическом, но «более высоконастроенных людей, более идеалистически преданных идеям родины и свободы, более чуждых побуждениям личного интереса» ему никогда видеть не приходилось. Заговорщиками они были странными: конспирация по-детски серьезная и по-детски наивная. Леонид ходил летом 1918 года с двумя револьверами и каким-то ящиком, с которым обращался бережно и подчеркнуто таинственно… Вроде бы предполагал взорвать Смольный… То, что их всех не переловили в день образования кружка, можно объяснить лишь неопытностью сыска новой власти.

Летом в ЧК по доносу открыли дело о контрреволюционном заговоре в Михайловском училище. Арестовали нескольких офицеров и курсантов. Шесть человек расстреляли. Среди них был Владимир Перельцвейг.

Гибель друга страшно потрясла Леонида и, по всей видимости, стала непосредственной причиной совершенного им убийства.

Убийца. Ужасное, несмываемое клеймо. Но не превращает ли преступника в героя личность убитого?

Алданов, подчеркивая свою беспристрастность, как мог, собрал сведения о Моисее Соломоновиче Урицком, который в ту пору почти бесконтрольно распоряжался свободой и жизнью нескольких миллионов людей Северной коммуны — объединения северо-западных губерний России. Урицкий «всю жизнь» был меньшевиком.

Многие годы провел за границей. Вернувшись в Россию после Февральской революции, осматривался. Летом 1917 года еще нельзя было сказать, ждет ли большевиков победа. Но зато было очевидно, что у меньшевиков-интернационалистов вообще нет никакого будущего. Урицкий подумал — и, как Троцкий, стал большевиком.

В дни октябрьского переворота он был членом Военно-революционного комитета. Затем — комиссаром по делам Учредительного собрания и в этой должности «вел себя крайне нагло и вызывающе». Новое повышение в чине — пост народного комиссара Северной коммуны по делам иностранным и внутренним. Внутренние дела — это прежде всего руководство ЧК.

Заурядная личность и громадная власть, власть, не стесненная ни законами, ни формами суда, ничем, кроме «революционной совести», огромные безграничные средства, штаты явных и секретных сотрудников — это несоответствие оказалось за гранью добра и зла. «У него знаменитые писатели просили пропуск на выезд из города! У него в тюрьмах сидели великие князья! И все это перед лицом истории! Все это для социализма! Рубить головы серпом, дробить черепа молотом!..»

Он был неприятен, антиэстетичен, карикатурен внешне, но смеха не вызывал: каждый день он подписывал смертные приговоры.

После расстрела Перельцвейга Леонид почти не бывал дома, не ночевал. Накануне убийства Урицкого зашел под вечер. Обедали. Потом он предложил сестре почитать вслух — у них это было принято — «Графа Монте-Кристо». Начал с середины, с главы о политическом убийстве, которое совершил в молодости старый бонапартист, дед одной из героинь романа. Читал с увлечением до полуночи. Затем простился и ушел. (Сестре суждено было еще раз увидеть его — издали, из окна ее камеры на Гороховой: его вели под конвоем на допрос.)

Рано утром пришел пить чай. Постучал в комнату отца, который был нездоров и работал дома. Они сыграли партию в шахматы. Сын играл так, словно что-то связывал с исходом партии, что-то загадал: удача — провал? Он проиграл, что чрезвычайно его взволновало. Отец, почувствовав это, предложил вторую партию, но Леонид посмотрел на часы и отказался.

Он надел кожаную, еще юнкерскую куртку, простился с отцом (они больше никогда не увидятся) и ушел. На Марсовом поле взял напрокат велосипед и поехал к площади Зимнего дворца. Перед одним из подъездов левого полукружья здания Главного штаба он остановился — здесь, в министерстве внутренних дел, принимал Урицкий.

Было двадцать минут одиннадцатого.

Он вошел в подъезд. В большой комнате, напротив входной двери, находились лестница и лифт.

— Товарищ Урицкий принимает? — спросил Каннегисер у швейцара.

— Еще не прибыли…

Он отошел к окну, выходящему на площадь, и сел на подоконник. Ждал. Вдали послышался рокот мотора. Царский автомобиль замедлил ход и остановился у подъезда.

Урицкий, войдя, направился к лифту. Посетитель в кожаной куртке поспешно сделал несколько шагов к нему — грянул выстрел. Шеф «чрезвычайки» упал без крика, убитый наповал. Убийца бросился к выходу…

Если бы Каннегисер положил револьвер в карман, если бы спокойно пошел пешком налево (сослагательное наклонение Марка Алданова, как причитание), он легко бы скрылся, свернув под аркой на Морскую, смешавшись с толпой на Невском… Но он потерял в ту минуту самообладание. Все вышло не так. Не выпуская из рук револьвера, он вскочил на велосипед и понесся вправо — к Миллионной улице.

В комнате, где произошло убийство, через минуту поднялась суматоха. Прибежавшие на выстрел служащие комиссариата остолбенели перед телом Урицкого, не понимая, что произошло. Наконец один человек вспомнил об убийце и с криком бросился на улицу, за ним побежали другие. Помчался в погоню автомобиль с солдатами…

Вот-вот убийцу могли настичь. Около дома 17 он соскочил с велосипеда и бросился во двор. В отчаянии вбежал в какую-то дверь и понесся по черной лестнице. Во втором этаже дверь квартиры князя Меликова (это потом выяснится) была открыта. Он бросился в нее, пробежал через кухню и несколько комнат перед обомлевшей прислугой, в передней накинул на себя сорванное с вешалки чужое пальто, отворил выходную дверь и спустился по парадной лестнице… Внизу его схватили.

Уже 6 сентября петроградские газеты публикуют сообщение ЧК: расстреляно 512 контрреволюционеров и белогвардейцев. Тут же — список заложников, продолженный в трех следующих номерах газеты — 476 человек, очередь к смерти: если будет убит еще хоть один советский работник, заложников расстреляют.

«В эту эпоху мы должны быть террористами! — восклицал на заседании Петроградского совета его председатель Григорий Зиновьев. — Да здравствует красный террор!»

В сводном списке «лиц, проходящих по связям убийцы Каннегисера» 467 человек!

Карательная сеть загребла близких (даже восьмидесятилетнюю бабушку) и дальних родственников, друзей, знакомых, служащих из конторы отца, всех, чьи имена оказались в телефонной книжке Леонида…

Сообщников у него, по-видимому, не было. Во всяком случае, следствию не удалось их обнаружить, несмотря на желание властей.

При допросе Каннегисер заявил, что убил Урицкого по собственному побуждению, желая отомстить за аресты офицеров и расстрел своего друга Перельцвейга. Дзержинскому, специально приехавшему из Москвы, сказал то же самое. «На вопрос о принадлежности к партии заявляю, что ответить прямо… из принципиальных соображений отказываюсь. Убийство Урицкого совершил не по постановлению партии, к которой я принадлежу, а по личному побуждению».

Алданов считает, что психологическая основа акта была, конечно, сложнее, чем месть за друга, что состояла она из самых лучших, самых возвышенных чувств: горячая любовь к России, заполняющая его дневники; и ненависть к ее поработителям; и чувство еврея, желавшего перед русским народом, перед историей противопоставить свое имя именам Урицких и Зиновьевых; и дух самопожертвования…

И еще, возможно, был живой образец — Леонид преклонялся перед личностью Лопатина.

Когда Роза Львовна Каннегисер была выпущена из тюрьмы, ей в тот же день сообщили, что Лопатин умирает. Она немедленно отправилась в больницу. Герман Александрович был в полном сознании, сказал, что счастлив увидеть ее перед смертью.

— Я думал, вы на меня сердитесь…

— За что?

— За гибель вашего сына.

— Чем же вы в ней виноваты?

Лопатин промолчал. Он скончался через несколько часов. Едва ли он мог обвинять себя в чем-то другом, кроме страстных слов, которые у него могли сорваться в разговоре с молодым человеком, — он очень его любил.

Леонид Каннегисер был расстрелян в начале октября, точная дата неизвестна.

В годы перестройки было извлечено на свет из особого архива ВЧК 11 томов его дела — с ним знакомилась прокуратура. Среди протоколов допросов, разного канцелярского мусора сохранились листки с записями Леонида в одиночке.

Письмо князю Меликову. «Я обращаюсь к Вам, ни имени, ни фамилии Вашей не зная до сих пор, с горячей просьбой простить то преступное легкомыслие, с которым я бросился в Вашу квартиру. Откровенно признаюсь, что в эту минуту я действовал под влиянием скверного чувства самосохранения, и поэтому мысль об опасности, возникающей из-за меня для совершенно незнакомых мне людей, каким-то чудом не пришла мне в голову… Бесконечно прошу Вас простить меня!»

Стихотворные строки — перечеркнутые, исправленные.

Что в вашем голосе суровом?

Одна пустая болтовня.

Иль мните вы казенным словом

И вправду испугать меня?

Холодный чай, осьмушка хлеба.

Час одиночества и тьмы.

Но синее сиянье неба

Одело свод моей тюрьмы.

И сладко, сладко в келье тесной

Узреть в смирении страстей,

Как ясно блещет свет небесный

Души воспрянувшей моей.

Напевы Божьи слух мой ловит,

Душа спешит покинуть плоть,

И радость вечную готовит

Мне на руках своих Господь.

Прощание. «Человеческому сердцу не нужно счастье, ему нужно сияние. Если бы знали мои близкие, какое сияние наполняет сейчас душу мою, они бы блаженствовали, а не проливали слезы».

Ознакомившись с делом, прокуратура вынесла вердикт: «Реабилитации не подлежит». Преступник-террорист.

Себялюбец, честолюбец, возомнивший себя героем, — как мог он не подумать о том, сколько крови прольется после его выстрела?!

И все-таки что-то в душе протестует против клейма «преступник-террорист», которое не допускает прощения. Какой же он преступник, если убил убийцу? Хочется согласиться с защитником Марком Алдановым: «Людей в политике судят не только по делам, — их судят в особенности по словам. Не мешало бы судить и по побуждениям дел», — но тоже что-то мешает. Наверное, короткая реплика Осипа Мандельштама, которую он произнес, когда узнал о выстреле Каннегисера: «Кто поставил его судьей?»

P. S. Судьба близких Леонида Каннегисера.

Брат Сергей покончил жизнь самоубийством после Февральской революции: был в списках осведомителей полиции — боялся, что про это узнают. Иоакима Самуиловича в 1921 году арестовывали еще раз: стараясь сделать из него соучастника преступления сына. В конце концов, семью выслали из страны. Отец умер в Варшаве, мать — в Париже. Сестра Елизавета в 1943 году была интернирована из Ниццы в Германию, сгинула в Освенциме.

Леонид Каннегисер

Для Вас в последний раз, быть может…

Для Вас в последний раз, быть может,

Мое задвигалось перо, —

Меня уж больше не тревожит

Ваш образ нежный, мой Пьеро!

Я Вам дарил часы и годы,

Расцвет моих могучих сил,

Но, меланхолик от природы,

На Вас тоску лишь наводил.

И образумил в час молитвы

Меня услышавший Творец:

Я бросил страсти, кончил битвы

И буду мудрым наконец.

О, кровь семнадцатого года!

О, кровь семнадцатого года!

Еще бежит, бежит она —

Ведь и веселая свобода

Должна же быть защищена.

Умрем — исполним назначенье.

Но в сладость претворим сперва

Себялюбивое мученье,

Тоску и жалкие слова.

Пойдем, не думая о многом,

Мы только выйдем из тюрьмы,

А смерть пусть ждет нас за порогом,

Умрем — бессмертны станем мы.

Лина Тархова

Кто вы, русский мистер «Х»?

Саша Феклисов

Над одним из столиков фешенебельного вашингтонского ресторана «Оксидентал» висит табличка, на металле несколько строк: «В напряженный период Карибского кризиса (октябрь 1962 года) таинственный русский мистер „Х“ передал предложение о вывозе ракет с Кубы корреспонденту телекомпании „Эй-Би-Си“ Джону Скали. Эта встреча послужила устранению возможной ядерной войны». Выше — портрет Джона Скали.

Почему на табличке нет имени второго участника встречи, как нет и его портрета? Кто этот русский мистер «Х»? И была ли таинственная встреча, информация о которой отлита в бронзе, на самом деле?

Да, была. Джон Скали, звезда американской тележурналистики, человек, приближенный к семье Кеннеди, общался за «историческим» столиком с резидентом советской политической разведки в Вашингтоне Александром Фоминым, подлинное имя — Феклисов Александр Семенович.

«Эти мужчины средних лет, — рассказывает Акоп Погосович Назаретян, доктор философии, руководитель центра Мегаистории и системного прогнозирования Института востоковедения РАН, — были парнями реальными. Экспансивный италоамериканец из Бостона и флегматичный уроженец Рогожской заставы за столиком ресторана не философствовали о дружбе между народами, а деловито и прицельно спасали цивилизацию планеты Земля».

На календаре 26 октября 1962 года. На Кубу уже переброшен 40-тысячный контингент наших военных, почти завершен монтаж 42 ракет с ядерными боеголовками, нацеленными на США, каждая способна долететь и до Вашингтона, и до Нью-Йорка. Это ответ СССР и Кубы на действия Америки, жаждавшей удушения кубинской революции — американцы боялись, что Куба заразит своими идеями всю Латинскую Америку. Генералы требуют от молодого президента Кеннеди захвата острова Куба и свержения правительства Кастро. Карибский кризис.

Мир на грани третьей мировой войны. Побоище удается предотвратить усилиями всего нескольких десятков человек. Среди них — полковник внешней разведки Александр Семенович Феклисов.

Дочь Феклисова Наталия Александровна узнала о тайной работе отца уже взрослым человеком. «В сорок девять лет, — рассказывает она, — я впервые услыхала, что отец занимался разведкой, работал с такими людьми, как Юлиус Розенберг и Клаус Фукс… Я была ошеломлена. В школе нам рассказывали о жестокости американского суда, без доказательных обвинений казнившего супругов Розенберг на электрическом стуле. Но даже представить себе не могла: отец встречался с этими людьми и даже считал Юлиуса Розенберга своим другом! Об этом дома никогда не было ни слова, ни намека. Мы с сестрой знали: отец — сотрудник МИДа. Он очень любил фильм „Семнадцать мгновений весны“ и не раз его смотрел. Да ведь его жизнь — материал для нескольких таких фильмов!»

Разведчиком, как говорит сам Феклисов в документальном фильме «Карибский кризис глазами резидента», он стал случайно. «Для меня предложение пойти в разведшколу было как снежный ком, упавший на голову июньским днем. Отец был стрелочником на железной дороге, я в детстве мечтал стать помощником машиниста, ну, может, даже машинистом».

Он оканчивал Институт инженеров связи, когда ему как одному из лучших студентов предложили перейти в ШОН — школу особого назначения. Ну что ж, разведка так разведка, подумал Александр, не осознавая, насколько мобилизация в КГБ изменит его жизнь.

Школа размещалась в лесу, в небольшом двухэтажном здании, обнесенном забором. Условия, обстановка — все было непривычным, почти роскошным. Комната — на двоих, кровать — настоящая, с теплыми одеялами. Перед кроватями — коврики! Все это настолько отличалось от привычной Александру обстановки — зимой он спал на сундуке за печкой, летом в сарае на дровах — что жизнь показалась просто райской. Стипендия 500 рублей (такую получали сталинские стипендиаты), приличный костюм, пальто, да еще и шляпа!

Когда он, одевшись во все новое, явился домой и положил на стол четыре сотни рублей, родители испугались. После бессонной ночи решили с сыном серьезно поговорить.

— Саша, нас очень беспокоит, что у тебя появились большие деньги. Ты хорошо одет, не бываешь дома целыми неделями. Не занялся ли ты какими черными делами?

Этого парень не ожидал. Но рассказать про школу не имел права. И стал что-то сочинять про работу радиоинженером в секретном НИИ, которое находится за городом… Чувствовал: ему не верят. И лишь потом догадался показать родителям карточку кандидата в члены ВКП (б), где указывалось, с какой суммы он платит взносы. Только это убедило отца и мать, что сын ведет честный образ жизни.

Уже через год, в 1941-м, его стали готовить к командировке в США. Наталия Александровна до сих пор удивляется: как могли отца послать в Америку? Все обстоятельства противоречили серьезности миссии. Слишком молод. Языка почти не знает. Глуховат. В юности, когда загорелся барак, где жила семья Феклисовых, он всю ночь спасал людей и под утро повалился спать прямо на холодную землю. Проснувшись, не сразу понял, что одно ухо не слышит.

И главное препятствие — не женат. В те годы всех отъезжающих в командировку за границу принимал нарком иностранных дел В. М. Молотов. «Как же это вы, голубчик, на холостом ходу? — удивился нарком. — Мы ведь неженатых не посылаем за границу, тем более — в США. Вам там сразу подберут красивую блондинку или брюнетку — и провокация готова». Поездка могла сорваться, но за Феклисова вступился кадровик, досконально изучивший личность кандидата. Парень — трудяга, способен работать сутками, всегда добивается поставленной цели. Да, не имеет опыта работы, но в Нью-Йорк необходимо срочно послать человека. В мире идет вторая мировая война, а наша резидентура в деловой столице США состоит всего из двух человек — репрессии тридцатых годов гильотиной прошлись по всем кадрам внешней разведки в Америке и Европе. Первое задание начинающему разведчику — установить двустороннюю связь с Москвой. Каким образом? Это он должен решить сам, уже на месте.

В Нью-Йорке Феклисову — стажеру генконсульства СССР Фомину — предоставляют жилье в невысоком доме, окруженном многоэтажками. Парень покупает в дальнем штате несколько бамбуковых шестов, какими пользуются спортсмены при прыжках, скрепляет их муфтами, ставит на растяжки — и между Нью-Йорком и Москвой протягивается невидимая нить.

Довольно быстро он исправляет в анкете графу «не женат». Наталия Александровна показывает фотографию красивой молодой женщины. «Это мама в год их знакомства. В Нью-Йорк прислали для работы в Амторге десять девушек, окончивших в Москве иняз. Самой привлекательной была Зина Осипова. Отец говорил, она сразу очаровала его своими васильковыми глазами».

Зина стала не просто женой, а и помощницей. Зная английский язык, она могла заговорить, отвлечь жену любого гостя в компании. Женщины обсуждали новинки моды, а мужчины в сторонке говорили о своем.

«Отец умел расположить к себе человека. За время работы, это мы позже узнали, у него было 14 агентов-иностранцев. Он никогда не называл их агентами, а только друзьями. Много позже он сделал в своей квартире на Большой Грузинской „тайник дорогих вещей“, как он их называл, видимо, на случай, если в дом влезут воры. Как-то достал при нас с сестрой старый потрепанный бумажник. „Подарок друга“, — сказал, но какого, не назвал». Среди друзей были люди, сотрудничество с которыми ввергло Феклисова в самую сердцевину исторических событий.

Юлиус Розенберг и Клаус Фукс

Юлиус Розенберг, радиоинженер, убежденный антифашист, идеалист, считал своим долгом бескорыстно помогать советскому народу, который нес основную тяжесть борьбы против фашизма. Он работал на фирме «Эмерсон», изготовлявшей радиоэлектронную продукцию для военных нужд, и ежемесячно передавал Александру ценную информацию, а в конце 1944 года сумел даже доставить тяжеленный образец нового радиолокационного взрывателя.

Этот эпизод заслуживает подробного рассказа. Накануне Рождества они договорились ненадолго встретиться утром в кафе. Разведчик приготовил Розенбергам подарки: мужские часы «Омега», модную сумочку из крокодиловой кожи и плюшевого медвежонка для сына. Он пришел на встречу заранее и видел, как Юлиус вошел в кафетерий с большой коробкой, которую поместил на подоконник. Убедившись, что вокруг нет ничего подозрительного, Феклисов тоже вошел в кафетерий и поставил свою красиво упакованную коробку рядом с коробкой друга.

За кофе они обменялись парой фраз и разошлись. Юлиус не предупредил, какой особенный подарок он приготовил другу. «Подарок» оказался настолько тяжел, что разведчику пришлось брать такси. В резидентуре с ужасом смотрели на аппарат и ломали головы: как агент умудрился вынести такую габаритную вещь с секретного предприятия? Это неслыханное нарушение всех инструкций! Агент мог провалить и себя, и резидента!

Когда при следующей встрече Феклисов передал все это Юлиусу, его красивое усатое лицо покраснело от смущения. Он всего лишь хотел сделать что-нибудь в помощь героическому советскому народу. «Как партизаны, особенно женщины, спят зимой в лесах? Это для меня непостижимо! Я должен им помогать».

Безумная храбрость иногда побеждает. Эпизод с новым радиолокационным взрывателем не был замечен контрразведкой. А в СССР его потенциал оценили должным образом. Совет министров постановил создать специальное КБ для дальнейшей разработки устройства и срочно наладить его производство. Американский образец был усовершенствован, и именно он 1 мая 1960 года «помог» сбить на Урале американский самолет-шпион «Локхид У-2», пилотируемый летчиком Гарри Пауэрсом.

…В 1950 году, завершив свою миссию в Лондоне (1947—1950 годы), уже в Москве, Феклисов с ужасом читал материалы об аресте и следствии по делу Юлиуса и Этель Розенбергов. Они обвинялись в передаче противнику атомных секретов и были приговорены к смертной казни на электрическом стуле. На основании каких доказательств? Младший брат Этель Розенберг, работавший слесарем-механиком в гараже на одном из предприятий проекта «Манхэттен» (атомный проект США), передал Юлиусу два грубых рисунка какого-то прибора, о котором не мог сказать ничего конкретного, и пару чертежей, а точнее — карандашных набросков, их один из создателей американской атомной бомбы Гарольд Юри назовет «скорее детскими рисунками, чем чертежами».

Мало того, что передача чертежей не имела смысла — именно этот человек, брат Этель, предал Розенберга. Юлиус горячо рекомендовал его Феклисову, а того одолевали серьезные опасения — «кандидат» в агенты молод, насколько устоялись его политические взгляды? Сумеет ли он в случае провала проявить стойкость? Юлиус был убежден, что его шурин стопроцентно надежный парень, он не подведет. «Ведь он же наш родственник! Я даю свою правую руку на отсечение, если такое случится!»

…Стоило Юлиусу признать вину хоть частично, и это сняло бы угрозу смертной казни. Но кодекс чести революционера-подпольщика не позволял этого сделать.

Феклисов вспоминал их последнюю встречу в августе 1946 года. Командировка «Александра Фомина» в США заканчивалась, и он должен был предупредить об этом своего друга. От неожиданности Юлиус несколько секунд не мог произнести ни слова. Наконец, проговорил: «Как же это так? Почему вы уезжаете от меня?» Феклисов объяснил: срок его командировки по линии МИДа истек, оставаться здесь дольше — значит, навлечь на себя подозрения ФБР.

На душе разведчика было грустно от сознания того, что он расстается с человеком, который в течение нескольких лет бескорыстно шел на огромный риск ради помощи стране, которой восхищался. Для прощальной встречи они выбрали венгерский ресторан «Золотая скрипка» в западной части Манхеттена. Заказав бутылку португальского вина, они вспоминали самые удачные эпизоды совместной работы. Юлиус говорил о том, как мечтает приехать в СССР: он хочет сам увидеть ту жизнь, которую знает по чужим рассказам.

Они прислушивались к великолепной игре скрипача, ходившего между столиками. Обоим особенно понравилась мелодия грустной песни, она называлась «Журавли улетают». Юлиус передал музыканту купюру и попросил позже еще раз ее исполнить.

Время истекало. Кофе был допит. Юлиус кивнул скрипачу, и вновь зазвучала берущая за душу мелодия. На улице Александр еще раз повторил с агентом пароль для нового связного. Они обнялись, поцеловались и пошли, каждый своей дорогой…

Два с лишним года за жизнь супругов боролись миллионы людей, их не убеждали материалы следствия. Но никто и ничто не могло спасти Розенберга. Почему? Точка зрения лауреата Нобелевской премии академика А. Д. Сахарова, «отца» советской водородной бомбы: «Смертный приговор Юлиусу Розенбергу — это реванш, это месть контрразведки США за ее поражение в деле Клауса Фукса, который по идейным соображениям передал СССР во время войны и после нее важнейшие ядерные секреты». Клаусу Фуксу удалось выскользнуть из рук ФБР, и за это отомстили Розенбергам. Жене Юлиуса инкриминировали то, что она «вдохновляла» предателя интересов США.

Только много лет спустя Феклисову удалось узнать подробности последних минут жизни своих американских друзей. За два часа до казни Этель Розенберг написала своим малолетним сыновьям: «Всегда помните, что мы невинны и не могли пойти против своей совести». Она попросила адвоката передать своим мальчикам с этим письмом ее медальон с Десятью заповедями, цепочку и обручальное кольцо, как знак их «неумирающей любви».

Перед казнью, назначенной на восемь часов вечера 19 июня 1953 года, Этель и Юлиусу позволили увидеться в последний раз. В камере стоял телефон прямой связи с министерством юстиции. Можно было снять трубку и сказать несколько нужных слов. И жизни их были бы спасены, и дети не стали бы сиротами. Они этого не сделали. Розенберг боялся бросить тень на страну, которой восхищался.

В 20:00 Юлиус вошел в камеру. В 20:06 он был мертв. Через несколько минут в камеру смерти ввели Этель. На ее лице не было ни страха, ни тревоги. Перед тем, как сесть на электрический стул, она протянула руку к сопровождавшей ее надзирательнице, притянула к себе и поцеловала в щеку. «Это был ее прощальный поцелуй, который она посылала своим детям, родным, друзьям и самой жизни на нашей грешной земле», — напишет потом Феклисов.

Всю свою долгую жизнь он задавал себе вопрос: почему СССР не сделал даже попытки спасти своих бескорыстных и преданных друзей? Не заявил во весь голос: атомных секретов они СССР не передавали!

Это разведчик Фомин знал совершенно точно. Потому что именно он в Лондоне в 1947—1949 годы встречался с гениальным физиком Клаусом Фуксом — тем самым человеком, дело которого упоминает академик Сахаров и который сдал СССР основную научную информацию по созданию ядерной бомбы в США и Великобритании. Фукс лично участвовал в создании этих бомб и был убежден, что мир может спасти от самой разрушительной в истории человечества войны только паритет в области ядерного вооружения.

Они встречались с Феклисовым в самый разгар холодной войны и бешеной антисоветской пропаганды. Только огромное мужество и крепкие нервы позволили ученому продолжать то, что он бескорыстно, по собственной инициативе начал в 1941 году.

Из встреч с этим агентом больше всего запомнилась Феклисову первая. Ее запланировали в пивном баре на окраине Лондона. За стойкой разведчик увидел человека, читающего газету. Перед ним стоял наполовину пустой стакан с пивом. Феклисов тоже заказал пиво и положил перед собой «обусловленный» журнал так, чтобы его мог видеть агент. После этого Фукс, держа стакан в руке, подошел к щиту с фотографиями известных английских боксеров. Там несколько любителей пива уже обсуждали достоинства спортсменов. Фукс произнес: «Брюс Вудкок — самый лучший боксер Великобритании за все времена». Феклисов ответил: «Томми Фарр значительно лучше Брюса Вудкока». Пароль — отзыв. Работа началась.

За полтора года контактов Клаус Фукс передал Юджину, так Феклисов назвал себя при первой встрече, материалы, содержавшие детальные данные о химическом заводе по производству плутония; планы строительства заводов по разделению изотопов; принципиально новую схему водородной бомбы и теоретические данные на нее; результат испытаний американцами урано-плутониевых бомб; справку о состоянии англо-американского сотрудничества в деле производства атомного оружия. Он спешил, зная, что США готовятся испытать свою бомбу на людях.

Испытание советской плутониевой бомбы 29 августа 1949 года стало общемировой сенсацией. Этот взрыв означал конец американской атомной монополии. Каким чудом страна, истощенная войной, смогла так быстро создать атомное оружие? И как это грандиозное событие прозевали разведки США и Англии?

Ответы на эти вопросы искали разведки обеих стран. Анализ проб воздуха в районе взрыва советской «беби» показал: заряд был плутониевым, аналогичным американской бомбе. Ниточка в конце концов привела к Клаусу Фуксу. Он был арестован.

Спустя много лет академик Ю. Б. Харитон открыто признал: первый советский атомный заряд изготовлен по американскому образцу с помощью подробных сведений, полученных от Клауса Фукса и других агентов. Это перестало быть строго охраняемым секретом, и в 1996 году шести нашим разведчикам-атомщикам было присвоено звание Героев России, в их числе Александру Феклисову. Награда нашла героя через 46 лет.

В отличие от Юлиуса Розенберга, Фукс признал, что сотрудничал с советской разведкой, передавал материалы, связанные с атомным проектом. Его приговорили к 14 годам тюрьмы. Английский суд, в отличие от американского, действовал в соответствии с буквой закона. Да, Фукс передавал секретные сведения СССР, но во время войны эта страна была не врагом, а союзником Англии. Итого — 14 лет и ни дня больше.

«Шпиона века» выпустили из тюрьмы через девять с половиной лет за примерное поведение. И тут же английское правительство предложило ему работу в одном из университетов Великобритании или Канады. С таким же предложением обратился к ученому и представитель СССР.

Не медля ни дня, он улетел в Берлин, в ГДР. Ему было сорок семь лет, впереди ученого ждала долгая, яркая жизнь. Фукс возглавил Институт ядерной физики, вскоре стал академиком, получил государственную премию первой степени, женился, окунулся в общественную жизнь.

Человек, чью помощь нашей стране трудно переоценить, умер, не дождавшись, что Советский Союз признает его заслуги. Страна наша скора на расправу и скупа на благодарность. «Что же вы так поздно пришли? — спросила Феклисова вдова Фукса, когда в 1989 году Юджин смог приехать в ГДР. — Клаус двадцать пять лет ждал вас. В последние годы он думал, что все те товарищи, кто знал его, уже умерли».

Что он мог ей ответить? Что в СССР важные решения принимаются только на уровне политбюро?

Александр Фомин

А между тем однажды он принял ответственнейшее решение именно на уровне политбюро.

«Отец, — говорит Наталия Александровна, — молчал о событиях вокруг Карибского кризиса много лет. Однажды только было что-то вроде намека, но я тогда по молодости ничего не поняла. Он дал мне два билета в театр Сатиры на спектакль по пьесе Бурлацкого „Бремя решений“. Сказал: „Это с Андреем Мироновым, может быть интересно. А я пойти не могу“. Мы с подругой побежали только из-за Миронова. В пьесе говорилось о Карибском кризисе, там был советский сотрудник по фамилии Фомин, а я ведь, поскольку родилась в Нью-Йорке, носила эту же фамилию! Могла бы, кажется, о чем-то задуматься… Но, честно говоря, нам смотреть спектакль было не интересно».

Интересно рассказал о событиях вокруг потрясшего весь мир кризиса сам Александр Семенович Феклисов, волею случая — и в силу характера — ставший одним из главных действующих лиц этой драмы.

В середине 90-х годов ему позвонил Анатолий Яцков, лучший друг, разведчик-атомщик, тоже Герой России: «Саня, у меня к тебе последняя просьба: напиши правду о Розенберге и Фуксе. Я уже не успею». Феклисов пообещал умирающему другу сделать это.

И появилась книга «Признание разведчика» (вышла в 1999 году; второе издание, подготовленное уже дочерью, в 2016-м, вышло микроскопическим тиражом). «Признание…» трудно далось автору. «Профессия разведчика по природе скрытна, молчалива». Но это был тот случай, когда человек не может молчать. В ней — запоздавшая правда о Розенбергах, Клаусе Фуксе.

И, конечно, о событиях вокруг Кубы. На календаре — 1962 год. Феклисов — советский резидент политической разведки в Вашингтоне (по легенде — Александр Фомин, советник посольства СССР). Октябрь. Весь мир уже знает эти слова — «Карибский кризис». Все очевиднее признаки военного и политического противостояния США — СССР.

22 октября Фомина приглашает на завтрак в ресторан «Оксидентал» Джон Скали — известный политический телеобозреватель, он лично знаком с кланом Кеннеди, вхож к президенту. Феклисов встречался с ним в течение полутора лет.

Скали выглядит взволнованным. Без предисловий начинает обвинять Хрущева в агрессивной политике — генсек КПСС угрожает США ракетным обстрелом с Кубы. «Не свихнулся ли ваш генсек?» Феклисов возражает: «Гонку вооружений инициировали Соединенные штаты!»

Двое расстаются, недовольные друг другом. Ситуация с каждым часом становится все более опасной. В резидентуру просачиваются секретнейшие сведения: американская армия будет готова к высадке на Кубу 29 октября.

Из Москвы и из Центра не поступает никаких важных указаний. Утром 26 октября Фомин решает пригласить Скали на ланч в тот же ресторан в надежде получить от него свежую информацию. В книге «Опасность и выживание» Макджорж Банди (советник по вопросам национальной безопасности США) напишет потом, что о предстоящей встрече Скали с советским разведчиком было доложено президенту. Кеннеди велел передать Фомину: «Время не терпит. Кремль должен срочно сделать заявление о своем согласии без каких-либо условий вывести свои ракеты с Кубы».

Память разведчика сохранила эту встречу во всех деталях.

«Потирая руки и с улыбкой глядя на меня, Скали спросил:

— Как самочувствие Хрущева?

— Это мне неизвестно. Я лично не знаком с Хрущевым. Это Вы на короткой ноге с президентом и много знаете из того, что происходит в Белом доме.

— Хрущев, видимо, считает Кеннеди молодым, неопытным государственным деятелем. Он глубоко заблуждается, в чем скоро убедится. Пентагон заверяет президента, что за сорок восемь часов сможет покончить с режимом Фиделя Кастро и советскими ракетами.

— Вторжение на Кубу равносильно предоставлению Хрущеву свободы действий. Советский Союз может нанести ответный удар по уязвимому для Вашингтона месту.

Скали, видимо, не ожидал такого ответа. Он долго смотрел мне в глаза, потом спросил:

— Ты думаешь, Александр, это будет Западный Берлин?

— Как ответная мера — вполне возможно… Знаешь, Джон, когда в бой идет тысячная лавина советских танков, а с воздуха на бреющем полете атакуют самолеты-штурмовики… Они все сметут на своем пути…

На этом наша полемика со Скали закончилась… Здесь я должен сказать, что никто не уполномочивал меня говорить Скали о возможном захвате Западного Берлина. Это был порыв моей души… Я действовал на свой страх и риск».

Разведчик не мог ожидать того, что произошло дальше. Его слова были без промедления доведены до хозяина Белого дома, и уже через три часа Кеннеди передал ему через журналиста компромиссное предложение об урегулировании кризиса.

Скали вызывал Фомина на новую встречу в кафе по телефону посольства.

«Не теряя времени, он заявил, что по поручению „высочайшей власти“ передает следующие условия решения Карибского кризиса: СССР демонтирует и вывозит с Кубы ракетные установки под контролем ООН; США снимают блокаду острова; США публично берут на себя обязательство не вторгаться на Кубу».

Разведчик попросил уточнить, что означает термин «высочайшая власть»? «Чеканя каждое слово, собеседник произнес: «Джон Фицджеральд Кеннеди — президент Соединенных Штатов Америки».

Фомин заверил Скали, что немедленно доложит о предложении американской стороны своему послу. «Но одно дело обещать, а другое — сделать». Он составил подробную телеграмму о двух встречах с журналистом и передал послу для отправки в Москву за собственной подписью. Посол Добрынин три часа изучал диковинный текст, потом пригласил к себе его автора. В комнате для переговоров с серьезными лицами сидело несколько сотрудников посольства. Посол извиняющимся голосом сказал: «Я не могу послать такую телеграмму, поскольку МИД не уполномочивал посольство на такие переговоры».

«Удивившись нерешительности посла, — пишет дальше Феклисов, — я подписал телеграмму сам и передал шифровальщику для отправки моему шефу». Утром следующего дня он с волнением ждал вестей из Москвы. «Решалось: война или мир».

В 9:30 утра Фомину приходит депеша из Центра. Шеф подтверждает получение телеграммы и просит повторить ее за подписью посла. Приходится объяснять: Добрынин отказывается ставить свою подпись.

Так закончилось 27 октября. Положительный ответ Хрущева пришел в десять утра в воскресенье 28-го. СССР вывел свои ракеты с Кубы, США сняли блокаду с острова, а через шесть месяцев убрали свои ракеты из Турции. Земляне вздохнули с облегчением.

Акоп Назаретян напишет потом в предисловии к книге Феклисова: «За два с половиной миллиона лет человечество не раз оказывалось на грани самоуничтожения. Но, исследуя экологические проблемы и катастрофические коллизии нашей планеты, я не нахожу другого случая в истории, когда бы судьба человечества решалась в столь сжатый срок (13 суток) …Это были дни и часы мировой истории, весьма скромно отмеченные в России неблагодарными потомками».

Американская сторона, говорит дочь Феклисова, сразу признала канал Фомин — Скали. Об этом в США много написано, история вошла в американскую «Энциклопедию шпионажа». Джеймс Блант, автор книги On the Brink («На грани»), в 1989 году в Москве, на конференции, посвященной 27-летию урегулирования Карибского кризиса, вручил ее отцу с надписью «Александру Феклисову — человеку, с которым я всегда хотел встретиться, личности, сыгравшей важную роль в величайшем событии нашего времени».

Роберт Кеннеди, в те времена министр юстиции, написал книгу «13 дней», по которой снят одноименный фильм. Там есть такой персонаж — Александр Фомин. Когда в дни кризиса стало ясно, что возможности официальной дипломатии исчерпаны, политическому советнику американского президента (его играет Кевин Кёстнер) пришла счастливая мысль подключить к переговорам известного тележурналиста, который дружен с неким Александром Фоминым. «Его подлинное имя Александр Феклисов, — говорит советник. — Это супершпион! Главный разведчик КГБ!» Пролистав личное дело Фомина — его немедленно доставило ЦРУ — советник решает позвонить Джону Скали.

Дальше в фильме шумный эпизод. Высшие чины Пентагона и ЦРУ обсуждают «дорожную карту» броска на Кубу. «Разбомбить остров к черту!» «Высадиться и все пожечь!» «Это им за залив Свиней!». Залив Свиней — так переводится с испанского название залива Кочинос. (За год до карибских событий американские коммандос уже пытались свергнуть Кастро. Вместо самолетов разбомбили муляжи, посланная на поддержку десанту авиация — из-за путаницы в часовых поясах — побросала бомбы в залив Свиней. Получился большой позор.)

Фильм вышел в 2000 году, Феклисов успел его посмотреть. «Отец очень рассердился на то, как одели Александра Фомина — из-под пиджака у него выглядывал ворот свитера, — вспоминала Наталия Александровна. — „В свитерах ходили только фермеры, а я всегда был в сорочке и при галстуке!“ А в целом, сказал, фильм точно отражает события. Как разведчик, он много чего нарушил в той истории. Но единственное, о чем жалел — что после отказа Добрынина подписать письмо не направил его прямо Хрущеву. Это бы сэкономило целые сутки. Сколько плохого могло произойти за эти 24 часа!.. Слава Богу, не произошло».

Никто не поздравил его с победой, не поблагодарил за смелость. Звание Героя разведчик получил через 46 лет после того, как он совершил свой удивительный подвиг. Сегодня, когда наша страна так нуждается в подлинных героях, разведчик Александр Феклисов остается «таинственным русским мистером «Х».

Лев Золотайкин

Моя родная бабушка

Мозг человека постоянно работает. Даже во время сна, когда организм отдыхает, мозг использует этот покой, чтобы без помех навести порядок в сознании. Все положительное он расставляет на ближних полках памяти, а разные дурные мысли и поступки убираются подальше, в чулан, а то и вовсе стираются начисто. И только жизненные потрясения могут поднять со дна памяти разную муть.

Власть, которая сама находится в постоянных раздумьях, естественно учитывает эту особенность своих подданных. Огромная пропагандистская индустрия безостановочно формирует поток мыслей народа в определенных рамках и направлениях. То есть действия власти представляются как глубокая мудрость, а возникающие сомнения глушатся фейерверками торжеств и грохотом военных действий.

Например, проблемы роста цен и снижения зарплаты перекрываются необходимостью наращивать силы для отпора врагам, посягающим на историческое величие Родины.

Само понятие «Родина» возводится на пьедестал, и это уже не рутинная запись в свидетельстве о рождении, а особое «чувство Родины», которое необходимо обрести и в нем утвердиться. Такие вот удивительные мысли заполняют пространство, хотя мне на старости лет кажется, что на родине я все-таки изначально живу, а речь идет о любви к родине, и тут у каждого своя икона, а у меня всегда и неизменно моя родная бабушка.

С рождения, а потом в школе и в институте все теплое время года я проводил в деревне у бабушки. Конечно, я вырасту, окажусь в мелькании событий, и будет казаться, что именно они определили мой характер и личность — ничего подобного, самое главное было заложено в то простое деревенское время, а значит тогда и была определена судьба.

Моя «деревня» — это село Трубино Угодско-Заводского района Калужской области. От Москвы всего сто с небольшим километров. До войны мы даже входили в Московскую область, но в 1944 году нас опять вернули в Калужскую «губернию», а позднее Угодский Завод переименовали в город Жуков.

Село Трубино с двумя церквями XVII века было самым большим и богатым в округе. Достаток обеспечивался живыми деньгами, которые мужчины зарабатывали в Москве, нанимаясь в мелкие служащие или в сезонные строительные артели.

Конечно, посевная и уборка хлеба — дело святое, мужики отпрашивались у хозяев и приезжали на помощь, а так все крестьянские заботы ложились на плечи жен, детей и родителей, если позволяло их здоровье.

Красивые дома стояли по обе стороны глубокого оврага до самого Большого леса. А начиналось село от старинного почтового тракта, «большака». Дальше текла река Протва. И дорога, и река бежали к Серпухову, а между ними протянулись заливные луга с травами в рост человека.

Из леса, по дну оврага, через все село в Протву вилась маленькая речка, в которой било множество ключей-родничков. На них, против многих домов, хозяева ставили колодцы и небольшие баньки.

Отец бабушки — Григорий Лялин — держал трактир как раз у большой дороги. Бабушка вспоминала, как наливали из самовара и разносили гостям чай в расписных чайниках. Была усадьба с большим садом, и вообще весь этот край села назывался Лялинкой.

Когда бабушку выдали замуж, братья поставили ей на Лялинке отдельный дом.

Потом, когда всё переменилось, могилу прадеда уничтожили вместе со всем небольшим кладбищем у церкви. Трактир и сад исчезли, бабушкиных братьев сослали, и они растворились без следа в лагерной пыли.

Муж бабушки прошел в воспоминаниях семьи какой-то безликой тенью. Даже от Григория Лялина остался портрет: стоит крепкий мужик с бородой и рубахой навыпуск. А от бабушкиного мужа — только имя: Николай Герасимович Тарычев, хотя и успели они народить двенадцать детей.

В голодный 20-й год Николай отправился искать еду или работу, вернулся больной и умер. И шестеро детей умерли от болезней и голода. А двух дочерей и четырех сыновей бабушка вырастила одна, и такой была эта женская доля, что память о замужестве осталась где-то в другой действительности.

Могилу деда на трубинском кладбище бабушка мне показала, и уже после ее смерти, когда Артур обнес наш участок алюминиевой оградой, я могилу деда поправил и поставил новый крест с памятной дощечкой.

В общем, так или иначе, дети выросли, обзавелись семьями, и жизнь вроде наладилась. Костя обосновался в соседней деревне, работал в колхозе кузнецом. Сергей уехал в Москву, устроился слесарем на завод «Динамо». Иван, тоже в Москве, трудился продавцом в мясном отделе гастронома.

Первый муж тети Нюры Леонид работал инженером на автозаводе имени Сталина. Родился сын, которого назвали Артуром (молодой отец как раз читал роман «Овод»). В 37-м году прокатились аресты инженерных кадров, которые оказались сплошь вредителями. Леонид якобы покончил с собой, оставил предсмертное письмо. Жене письмо не показали.

Тетя Нюра, яркая и веселая женщина, через некоторое время вышла замуж за военного, родилась дочь, и жизнь продолжилась в семейных хлопотах.

Мой отец, Матвей Степанович, был старше матери на одиннадцать лет. На старинном фотоснимке они с братом стоят совсем молодые, опершись на изящную подставку, в визитках и с цветками в петлицах. На другом снимке отец в военном френче, с шашкой и медалью на груди. Это уже Первая мировая война, и больше из той поры никаких документов не осталось.

Официальная трудовая книжка отца начинается с коротких записей: образование — начальное, профессия — кузнец, 1919—1922 годы — служба в Красной Армии.

Отец высокий, смуглый, прямая спина утвердилась на всю жизнь. Не пил, не курил, не ругался, был добрый, бабушка его очень уважала.

Было время, когда в нашей маленькой комнате на Трубной отмечали праздники, собирались гости. Сохранилось несколько выцветших фотографий, на которых веселые люди тесно сидят за накрытым столом и смотрят в объектив. Очень хорошие лица, ну и мать среди них — такое молодое очарование. Тут же и дети выглядывают из-за спин взрослых: мой старший брат Борис и совсем ещё маленький Артур.

Одна наша родственница, работавшая профессиональным фотографом, устроила мать лаборанткой в фотоателье напротив Художественного театра. От той поры у нас сохранились очень красивые портреты: мать, Борис и я, совсем кукла, на руках смеющейся матери.

И тут, как зловещее предзнаменование, пожар в бабушкином доме на Лялинке. Дом еще можно было восстановить, но следом грянула настоящая беда — война, которая катком прошла по судьбам всех людей.

Бабушкиного младшего сына Григория как раз перед войной призвали в армию, отправили служить на границу, и с началом войны он пропал без вести.

Костя ушел на фронт, Иван не прошел медкомиссию, а Сергей эвакуировался со своим заводом на Урал.

Отцу в 1941 году исполнилось пятьдесят лет, в армию его не взяли, а записали в народное ополчение. В первых же боях отца контузило, он долго лежал в госпитале и был демобилизован.

Сергей и нас оформил в эвакуацию, но в последний момент я заболел и мы остались.

В войну я был еще совсем маленьким, в памяти какие-то проблески, а скорее прижившиеся рассказы взрослых. Вот я стою на улице, мать спускается по переулку, а я ору что есть мочи. Или я лежу в своей кровати с сеточками по бокам, и вдруг кровать оказывается в коридоре — все разметало взрывной волной.

Потом еще рассказывали, что совсем рядом, у магазина «Керосин», упала бомба, но не взорвалась, потому что, дескать, внутри оказался песок и записка от антифашистов.

Так что, когда вечером выли сирены, все жильцы дома спускались в бомбоубежище — обычный подвал нашего двухэтажного дома. В случае несчастья, он, естественно, оказался бы общей могилой.

После госпиталя отец устроился на Московско-Рязанскую железную дорогу и через некоторое время, в составе ремонтной бригады, был откомандирован в Округ железных дорог Дальнего Востока. Чем они там конкретно занимались, неизвестно, но для нашей семьи поездка обернулась бедой. Основной рабочей силой там были заключенные, уголовщина и воровство процветали. Когда ограбили склад с инструментами, за который отец был материально ответственным, суд долго не разбирался: два года тюрьмы за халатность.

В общем, из так называемой «командировки» отец вернулся через семь лет и, год спустя, умер в больнице. Мать больше замуж не вышла, так и тянула семью одна.

Годы войны были голодными. Однажды, еще до своего отъезда, отец пришел с работы уже ночью и принес буханку черного хлеба и кулек соленых огурцов. Так мать нас разбудила, уж очень ей не терпелось, чтобы мы поели.

На Цветном бульваре, в маленьком угловом ресторане «Нарва» по утрам давали бесплатные завтраки. Отстояв 5—6 часов в очереди, мы получали стакан чая, тарелочку размазни и булочку, настоящую белую булочку.

Когда немцев отогнали от Москвы, Борис с тетей Нюрой поехали в Трубино проведать родственников и, конечно, с надеждой достать что-нибудь из еды. Поезда не ходили, и добирались они до деревни трое суток, изредка на попутках, но больше пешком. Привез Борис много пороха разных видов, коробку немецких елочных игрушек, но главное — большой отрезок конины. Хотя я и был совсем маленький, но шипящие на сковородке котлеты я запомнил.

И еще такая случайная картинка: в нашем многонациональном доме жила даже польская пара. Сам пан Ковальский учил игре на гитаре, а мадам шила. Наверное, в какой-то связи с шитьем поляки и оказались у нас в гостях, и мать им выставила угощение: чай и по блюдечку манной каши.

В 1944 году Борис, окончив семь классов, через военкомат уехал в Баку и поступил в военно-морское подготовительное училище. Началась его отдельная самостоятельная жизнь — дальнейшая учеба в Ленинграде, в Высшем военно-морском училище, потом служба на Северном флоте с жильем в Архангельске и, наконец, до пенсии и отставки — Черноморский флот с квартирой в Севастополе. Так что по жизни я видел старшего брата очень мало, больше в последние годы, хотя он и вся их семья обосновались в Петербурге. Но это уже рядом — переночевал в поезде, и ты в гостях.

Война закончилась.

Дядя Костя всю ее прошел простым пехотинцем и вернулся в колхоз, к семье — жене и пятерым детям, которые жили в абсолютной нищете, собственно, как и все вокруг. Колхоз выполнял план, сдавал урожай государству, а людям за трудодни оставались крохи. Дядя Костя был очень веселым человеком, и работал он кузнецом, всем был нужен. Тогда груды железа валялись по полям, а достать простой гвоздь была проблема. И гвозди, и вообще скобяные изделия ковали в кузнице, как в стародавние времена.

И при всем при том прокормить семью не получалось, так что, промаявшись какое-то время в колхозе, дядя Костя завербовался на лесозаготовки в Карелию, и на долгие годы связь с ним и с его семьей оборвалась.

Еще до отъезда отца в командировку родственники помогли матери устроится на работу в цирк на Цветном бульваре. В трудовой книжке у нее только две записи: «зачислена в качестве билетера» и «освобождена в связи с уходом на пенсию».

Правда, через какое-то время мать стала начальником цеха, который объединял все работы по обслуживанию зрителей, а последние годы она заведовала директорской ложей — такое в зрительном зале есть красивое сооружение, откуда важные гости могут смотреть представление и отдыхать в гостиной: чай, кофе, фрукты — быть радушной хозяйкой мать умела. Вообще ее служебное гостеприимство было очень широким, в цирк с удовольствием ходили все наши друзья и родственники. Без конца и с улыбкой мать кого-то проводила через контроль, устраивала, усаживала, приставляла стульчик.

Цирк тогда давал по два представления в день, а по выходным назначались еще общие уборки, так что мать пропадала на работе с утра и до поздней ночи, а мы с бабушкой хозяйствовали, и я перемещался по кругу: дом — школа — цирк.

За время оккупации дом наш в деревне растащили. На всей Лялинке остались только старинный дом соседей и маленькая, темная банька, в которой жила полоумная барыня с дочерью Маней и двумя козами. Такой вот удивительный осколок прошлой жизни — две неумелые женщины пережили все невзгоды, прижавшись друг к другу и к своему единственному добру — теплой печке.

Конечно, совсем без деревни жить было невозможно, поэтому к концу войны родственники сообща наскребли денег и купили бабушке часть дома у местного священника, отца Владимира. Дом стоял недалеко от Лялинки, по другую сторону речки.

В другой половине дома жила совсем больная бабка Ульяна, то ли прислуга, то ли бывшая экономка отца Владимира. Чтобы ухаживать за ней, священник сдал эту часть дома приезжей семье, а сам остался в крохотном флигелечке, как бы на втором этаже.

Приезжие оказались такими энергичными людьми, что бабка Ульяна прожила недолго, потом от них и сам батюшка настрадался.

Мне очень нравился отец Владимир — высокий, красивый, каждое утро он в своей просторной рясе, круглой шляпе и с палкой, как с посохом, шагал в соседнюю деревню, где была действующая церковь.

А вечером они иногда отдыхали с бабушкой на лавочке перед палисадником и тихо разговаривали. Часто подходили нищие, их тогда было много, большинство из них мы знали в лицо. Запомнился маленький подвижный старичок, с круглой лысой головой и в проволочных очках. Мальчишки дразнили его «самолетиком». Нищие разносили окрестные новости, а что им могли подать взамен: кусочек хлеба, картошку, что-нибудь с грядки.

Меня в нашем доме очень привлекал чердак, где вперемешку валялись церковные книги и советский политиздат. Маленькие жития святых я читал как детективы: жестокие правители мучили бедных христиан и казнили их самыми жуткими способами. Все это описывалось подробно и с картинками. Деловая тетя Нюра газетами «Церковные ведомости», как обоями, оклеила все стены нашей избы. Я ходил и читал, например, стенограмму суда над цареубийцами с их заключительными словами, в том числе и речью Александра Ульянова.

Конечно, как только появился дом в деревне, все, кто оказывался свободен, приезжали и занимались огородом. По тем временам огород был надеждой и спасением. И бывало, что в доме собиралось много народа, так что даже напротив крыльца выкапывали погреб для продуктов, а над ним ставили шалаш, в котором спали Артур и другие братья, любители ночных гуляний и ранней рыбалки. И все же чаще мы с бабушкой оставались одни.

Люди в нужде очень изобретательны. Почти в каждом доме тогда была самодельная мельница: два плоских, круглых камня, к верхнему крепилась палка, и его крутили вручную. Между камнями сыпали все, что удавалось достать — зерно, крупу — и текла тонкая струйка вроде как муки. В нее добавляли все что можно и пекли что-то вроде хлеба.

После уборки урожая мы с бабушкой ходили в поле собирать колоски. Вполне серьезно за это грозили тюрьмой, знаменитой «десяткой» лет. Но вроде мы надеялись, что с нас нечего взять, старый да малый, и все же держались ближе к краю, пригибались к земле, ползли на коленях и все-таки что-то приносили на нашу мельницу.

Потом хлеб стали продавать в Угодском Заводе. Утром собиралась кучка ребят, и мы наперегонки бежали в город. Вставали в очередь, приезжал грузовик с хлебом, прямо с машины отпускали по две буханки в руки.

На колхозные огороды мы совершали набеги, как только там что-то проклевывалось. Пока вечно полупьяный сторож вылезал из шалаша и начинал орать, нас уже и след простыл.

Но самый долгожданный подарок деревни — это, безусловно, лес. Первые грибы, ягоды, ближе к концу лета — орехи.

Такой небольшой, домашний лес начинался у нас прямо напротив дома, на другой стороне оврага. Он тянулся вдоль всей деревни и в конце соединялся с большим лесом. Название у него было смешное — Будкин. Что означало слово Будкин, никто не знал. Видимо, какой-нибудь стершийся из памяти людей казус превратился в нелепое слово.

Лес был очень удобный. В любой момент можно было сбегать и набрать корзинку грибов или банку ягод. Разные палки, жерди для забора и для других починок я всегда находил в Будкином лесу. А еще с бабушкой мы ходили обдирать кору с сухих пней для растопки самовара. Пни выбирали совсем засохшие, чтобы кора хорошо отламывалась, стряхивали мусор и набивали мешки. Заодно бабушка проверяла свои муравьиные кучи. Она клала в них пустые бутылки, а когда муравьи набивались внутрь, она их толкла и получался муравьиный спирт, хорошая растирка от ревматизма.

А я еще приносил бабушке бодягу. Это корни прибрежных кустов обрастают в воде такой губкой. Нырять под берег жутковато, в мутной воде теряешь ориентацию, хочешь вынырнуть и стукаешься головой о корни. Сразу паника, начинаешь барахтаться и вылетаешь на поверхность, хватая воздух. Но пучок корней я все же наламываю, бабушка пористое утолщение соскабливает, сушит и готовит еще одну жгучую растирку. Сама губка очень едкая, и у меня долго жжет пальцы и ладони.

Вообще, бабушка собирала и сушила много разных трав, душистые пучки висели у нас по избе. Когда я ухитрился опрокинуть себе на ногу кипящий самовар, бабушка лечила меня, обкладывая ожог толстым слоем разных листьев.

В большой лес обычно собирались компаниями, но мы часто ходили вдвоем с тетей Нюрой. Легкая, быстрая, она перебегала с места на место, громко радуясь находкам: «Ага, белый… А вот еще! Ух ты, какой!..»

А потом мне как-то больше понравилось ходить одному. Я отработал такой большой круг: сначала идешь прямо по краю лесной дороги и обязательно попадается несколько белых грибов, потом через большую поляну, изрытую какими-то окопами, уходишь в лес, к оврагу, где на склоне, в траве разбросаны стайки маслят, дальше идет ельник, а за ним большой, в основном березовый лес. Вот тут самый большой сбор белых, подберезовиков и подосиновиков. Прочесываешь этот лес и большой дугой разворачиваешься обратно по рвам, в которых ельник чередуется с березовыми просветами, тут тоже попадаются солидные грибы. Ну, а всякая мелочь разбросана по всему пути: сыроежки, волнушки, чернушки, свинушки, лисички целыми стаями. Часа через два я выхожу на край леса с другой стороны. Лес раскинулся на возвышенности, так что далеко внизу видны лишь купола нашей большой церкви.

В урожайное лето бабушка посылала меня специально за сыроежками. Кажется, они застилают перед тобой всю землю, но набрать корзину — это адское терпение. Плоские кружочки уминаются от собственного веса, режешь их режешь, а в корзине не прибавляется. Бабушка под сыроежки готовила небольшую бочку и постепенно ее наполняла. Умело засоленные сыроежки с лучком и каплей масла шли нарасхват при любой еде.

Бесспорно, лучше всех готовила всякие соленья мать. Только она безошибочно клала всякие приправы и добавки. У нее даже хватало терпения консервировать валуи. Обычно у нас их не собирали, считали слишком горькими, поэтому они буквально заполняли лес, разрастаясь и вводя в заблуждение, потому что издалека походили на белые грибы. Но набрать их корзину была такая же мука, как и с сыроежками, но по другой причине — они были сплошь червивые. Приходилось собирать такие, которые ещё только вылезали из земли. А дальше мать над ними колдовала: вымачивала, отваривала, и у нее из презренной поганки получался редкий по вкусу деликатес.

Когда зимой Борис приезжал на несколько дней в отпуск, да еще с друзьями в ослепительной форме и с кортиками, чем их было угощать: картошка и грибы. А еще соленый огурец с каким-то яблочным вкусом, ешь его, а рука тянется за следующим. Ну и, конечно, мать пекла пироги. Повторить их потом пытались все наши женщины, но пироги так и остались семейной легендой.

Война извела лесных зверей. Сохранились в основном волки, но и они избегали людей. В жару колхозное стадо заходило в лес, разбредалось по полянам. Пастухи вроде волков слышали, и собаки заливались лаем, но каких-то громких нападений не было. Как-то даже под шуточки прошла история, как одна хозяйка, жившая в маленькой баньке, забыла на ночь запереть козу. Утром нашла только рога и копыта.

Бабушка рассказывала, как однажды она вышла из леса на Михалевой горе и села передохнуть. Смотрит, а на другом пригорке сидит собака. И дать ей нечего, кусок хлеба сама съела. А потом бабушка пригляделась к собаке — господи! — да это же волк. «Ну, — говорила бабушка, — не помню, как скатилась с горы, корзинка улетела и грибы рассыпались. Докувыркалась до речки и опомнилась только у первой избы».

Ходили рассказы и о встречах с медведем в малиннике, но это уже были скорее байки, вроде рыбацких огромных щук.

Зиму бабушка жила в Москве, и была это для нее мука мученическая. Мать приходила с работы усталая, раздраженная, и все ей было не так и не на своем месте. Через какое-то время бабушка собирала свой мешочек, и я провожал ее к тете Нюре.

Ехали мы на Автозаводскую через всю Москву, часа полтора. Тогда двери у трамвая не закрывались, и мне очень нравилось прыгать на ходу с подножки или на подножку, когда вагон трогался или останавливался.

Но и у тети Нюры с ее бурным характером и размашистым хозяйствованием бабушка долго не выдерживала, собирала мешочек, я приезжал, и мы тащились в обратную сторону.

Так что весну мы ждали с нетерпением. Про бабушкины горькие переживания я уже и не говорю.

Каждый ледоход на Протве сносил мост, и село оказывалось отрезанным от своего районного центра. Мост кое-как восстанавливали, и это был сигнал всем городским затворникам, что можно ехать в деревню. Пришла весна!

Но бабушка собирала свой мешочек намного раньше, как только распространялся слух, что на реке появился лодочник.

Поезд до Малоярославца ходил один раз в день рано утром. В страшной толчее и суматохе мы с бабушкой втискивались в вагон и пробирались в середину, где прямо на полу стояла железная печка, иначе за те часы, что поезд тащился, можно было окоченеть.

В Обнинске приезжих ждал обшарпанный грузовик, никаких сидений не было, просто все стояли в кузове, держась за кабину и друг за друга. Пятнадцать километров по ухабам до Угодского Завода, а дальше уже спокойно, пешком до реки.

И вот мы доходим до края Костинского поля, дорога уходит вниз, а перед нами расстилается огромная панорама: лесные дали, за ними еще дали, но уже как темные полосы.

Река Протва скрыта прибрежными кустами, но вода ещё блестит в широкой пойме реки. И Бездонка — кусок старого русла Протвы — наполнен до краев. Потом, когда вода спадет, останутся маленькие озера с массой утиных гнездовий. За рекой, из-за темных деревьев, выглядывает купол нашей большой церкви. Слева, на холмах, избы деревни Величково, а справа из оврага торчат крыши села Федоровское, и только их маленькая церковь красуется на пригорке.

В этот приезд все идет, как по нотам: лед остался только у берегов, лодка привязана к колышку, и хромой Паша Крючок уже вылезает из шалаша.

Народа собралось немного, и мы быстро оказываемся на своем берегу. Вода с луга сошла, трава зеленая, и в почках деревьев уже видны зеленые точки.

Наш теперешний дом стоит в издавна сложившемся как бы духовном участке села, который определяется небольшой церковью Воскресения Господня и храмом Знамения Божией Матери, величественным даже в своих разрушениях. Сюда же входило и небольшое кладбище, теперь разрушенное и с разбросанными памятниками. Все это окружено огромными липами с массой вороньих гнезд. Галдеж стоит непрерывный, но мы к нему привыкли, без него уже было бы скучно. Раньше здесь стояли дома священников, все место так и называется — Поповка. Теперь же, кроме нашего дома, остался только дом соседки, вдовы дьякона.

Ну и чуть в стороне, из-за разлапистой ели, выглядывает развалюха Наташи-глухуши, бывшей школьной учительницы, которую деревенские считали придурковатой.

Вот наши соседки и вышли встретить бабушку: Ольга Арсентьевна и Наташа со своими козами. Никакая она была не дурочка, почтальон приносила ей газеты, просто слышала она плохо, говорила с трудом и людей сторонилась, но с бабушкой они разговаривали подолгу, и козье молоко мы у нее покупали, хотя и была она вся чумазая от своей печки и одета была в какую-то смесь халата и телогрейки. Но тогда все были темно одеты, главное, чтобы грело.

Мы с бабушкой зашли на участок и оглядывали наше хозяйство. Из-под снега все вылезло каким-то помятым, и мы терялись, не зная, за что хвататься в первую очередь.

А в общем, время шло, жизнь налаживалась и деревня как-то разгибалась. Уже до Калуги стали ходить несколько поездов, а в Обнинске приезжих встречал, хотя и ржавый, но все же автобус.

Мать и тетя Нюра привозили гостинцы: сушки, сухари, печенье, карамельки. Тогда скудость еды компенсировалась естественностью приготовления и натуральностью продуктов. Когда бабушка доставала из печки чугунок истомившейся там молодой картошки, добавляла в нее сметаны и сыпала укропчик, то больше такой картошки я в жизни не ел, на каких бы роскошных тарелках ее не подавали.

Летом теперь собиралось много приезжих детей и подростков, да и деревенские ребята высыпали на улицу. У школы сделали волейбольную площадку, а в центре села было такое ровное место, которое называлось «на пруду» (вроде раньше и был пруд), так вот там устроили футбольное поле, и первыми стали гонять мяч взрослые парни. Капитанами были двое одноруких: фронтовик Вася Трушин и сын председателя колхоза Лева Поклонов.

После немцев на полях и в лесу валялось много разного оружия, вот ребята и решили обстрелять из рогаток артиллерийский снаряд. Бабахнуло громко, и Лева остался без руки — здоровый, красивый парень, но вот, судьба.

Впрочем, эра «большого футбола» была недолгой, и полем завладели мы. Сложилась даже сборная нашего села, и мы играли с ребятами из других деревень.

Модным стало ходить на реку купаться. Больше всего народа собиралось на песчаном пляже у моста. Дальше был «девичий пляж» — песок на мелком отрезке реки, «мужской пляж» — на противоположном берегу, чтобы никого лишнего, «пляж у омута» — тоже на противоположном берегу, место, облюбованное рыбаками, и, наконец, большой пляж на крутом изгибе реки со странным названием «кулига». Но до него было сравнительно далеко, и ходили туда редко, по настроению.

Одно время на пляже у моста красовался мой двоюродный брат Артур — стройный блондин, да еще и с разрядом по плаванию. Очень скульптурно встав на край обрыва, он ласточкой летел в воду, выныривал и очень мощно и стремительно плыл. Мы, шпана, были в восторге, а уж девушки, хотя и были тогда стеснительные, но тут собирались в кружок: волейбол, разговоры, смех и Артур в центре внимания.

Артура всегда тянуло к красивой жизни. И в друзьях у него были наши двоюродные братья из соседней деревни Меркульево. Когда-то туда выдали замуж родную сестру бабушки, и образовалась целая родственная ветвь Черновых. Мы с бабушкой ходили навещать сестру Анну, когда она заболела и уже была при смерти.

Небольшая деревня Меркульево расположилась совсем близко к лесу, в очень глубоком даже для наших мест овраге. Немцы в Трубино занимали дома для постоя, а вот Меркульево избегали, и деревня сохранилась в целости.

Наша меркульевская родня хорошо устроилась в Москве и была довольно богатой: красивые дома, большие сады. Артур со своими «кузенами» набивали сумки яблоками самых знаменитых сортов и на велосипедах катили в Угодский Завод на рынок — небольшие, но все-таки деньги. И вечером в клубе Артур не крутил из газеты «козью ногу» с махоркой, а доставал из кармана папиросы.

Артур вообще был способный и удачливый. Он окончил школу с золотой медалью именно в тот год, когда армии вдруг стало не хватать специалистов по танкам, и Артур прямо со школьной парты прошел отбор в Бронетанковую Академию. Приехав на каникулы, Артур в наш простой деревенский клуб явился в шикарной форме с погонами, разными значками и нашивками. Среди темных пиджаков и телогреек вращался прямо какой-то небожитель.

Но если уж вспоминать самого блестящего кавалера на танцах в трубинском клубе, то это был маршал Жуков.

Веселый гармонист Георгий Жуков родился на том берегу Протвы в деревне Стрелковка. С дядей Ваней они были одногодками и, как это тогда называлось, — дружковались. По пути от реки Георгий заходил на Лялинку, бабушка наливала им по стаканчику, и молодые люди отправлялись на гулянку.

В войну мать Жукова и его сестра с детьми не успели выбраться из деревни до прихода немцев. В самый разгар боев под Москвой была проведена очень скрытная операция по вывозу семьи командующего с оккупированной территории. В документах того периода этот эпизод преподносится как героическое нападение местных партизан на штаб германской армии «Центр», будто бы располагавшийся в Угодском Заводе. Среди мемориального комплекса, посвященного Георгию Константиновичу Жукову, стоит и бюст командира партизан Михаила Гурьянова, посмертно удостоенного звания Героя Советского Союза.

Ну, а когда война уже шла к победе, Жуков прислал в Стрелковку несколько «студебекеров». Так что по нашим ухабам прыгали не только раздолбанные полуторки, но и американские красавцы.

В самодеятельности трубинского клуба выступала еще одна будущая знаменитость — Виктор Коршунов — известный актер, а потом и директор Малого театра в Москве, сменивший на этой должности самого великого Михаила Царёва. Казалось, что Царёв будет жить вечно и так же вечно будет играть молодого Чацкого. Но нет, Царёв все же уступил место у руля академического театра нашему земляку — Виктору Коршунову. Так что творческие гены над нашими полями и селами очень даже летали.

А на моей памяти главным в клубе было кино, такая бензиновая тарахтелка на телеге. Мы бежали за лошадью, узнать, что привезли.

Вечером набивался полный клуб. Вся ребятня пролезала в форточку или прошмыгивала за спинами взрослых, и сидели мы лучше всех: на полу, прямо перед экраном.

Кино шло долго, с перерывами, когда механик менял бобины. Пленка часто рвалась, тогда мы громко орали: «Сапожники!»

В общем, жизнь менялась, но и прошлое было еще совсем недалеко и часто всплывало в разговорах. Мать, тетя Нюра вспоминали бабушкино хозяйство: корову, лошадь. Бережное отношение к своему добру, веселье, когда все делали общую работу. Чаще всего вспоминали покос: луга наполнялись людьми, мужики шли с косами рядами, и мягко падала срезанная трава. Потом женщины ворошили траву граблями, чтобы она просохла, потом сгребали ее в копны. В полдень устраивался общий обед. Бабушка рассказывала, что раньше и в маленькой речке было много рыбы. Мужики руками из-под коряг натаскивали плотвы и окуней, варили уху.

А мы из речки вытаскивали уже только маленьких пескарей, у нас они назывались «огольцами». Осторожно заводишь руки под камень, лежащий на песчаном дне, и резко выбрасываешь его на берег: в траве прыгает серебристая рыбка. Бабушка жарит рыбок с яйцом и это было, можете мне поверить, необыкновенно вкусно.

На общие покосы выходили и после войны. В луга отправлялись все, кто у нас был в это время в деревне: и сама бабушка, и мать, и тетя Нюра. И ребята там крутились, забирались на высоченные стога и счастливые ехали в село на огромных возах сена.

Но однажды весной луга вспахали и посеяли кукурузу. Никита Хрущёв увидел в ней спасение от провала своей продовольственной программы. Конечно, трава забила кукурузу, но и сама погибла. Заливные луга оказались уничтоженными. Такое разнотравье собирается столетиями. Прошло уже больше полвека, а на лугу только травянистые кочки да столбцы конского щавеля. Вообще, луг как-то намок, заболотился, одно время расплодились лягушки и начали селиться аисты.

А колхоз, в погоне за увеличением посевных площадей, вырубил Будкин лес, а заодно и все лесные полосы и кустарники по оврагам. У нас местность имеет естественный уклон к реке, вот мутные дождевые потоки и покатились вниз, не встречая препятствий. Река сильно заросла. Раньше ивовые прутья по берегам вырезались для плетения корзин, теперь это умение забылось. Песчаные пляжи заросли травой. Люди стали редко ходить на реку, и само понятие «сбегать искупаться» в деревне исчезло из обихода.

Бабушка родилась в один день и год с самим Сталиным — 21 декабря 1879 года, так что ее забывчивым детям о ее юбилеях напоминала вся страна, и дядя Сергей привычно шутил:

— Ну что, мать, обставишь усатого по годам?

Бабушка отмахивалась, и всем было смешно.

Здоровьем Сталина занималась вся советская медицина. Работали даже над проблемой его личного бессмертия.

А бабушка лечила себя постоянным трудом, укрепляла желудок частым недоеданием и умерла в 1964 году, пережив вождя на одиннадцать лет.

Мы с Артуром копали могилу, а подвыпивший дядя Иван сидел на холмике и приговаривал:

— Поглубже, ребята, поглубже…

Мы уже с головой скрылись, еле вылезли, а он все бормотал свое:

— Поглубже надо, поглубже…

Потом Артур на своем танковом заводе сварил крест и установил на могиле бабушки. Получилось что-то вроде солдатского обелиска. С годами все это скособочилось, и совсем недавно я все сломал, поставил деревянный крест и мраморную доску с фотографией, вкопал лавочку. Опустила ветки большая старая береза, рябина у изголовья — такой тихий уголок. И вокруг половина кладбища — родственники.

Вот она, моя бабушка, на выцветшей фотографии.

Это она вышла за калитку проводить меня и моего школьного друга Генку.

Видно, что уже осень, солнца нет, ветер и трава пожухла. Как обычно, мы провели в деревне все лето, а тут приезжали на выходные.

Мы уже распрощались и со своими рюкзачками отправились пешком до Угодского Завода.

Мы пошли, а я обернулся и своим простеньким фотоаппаратом «Смена» щелкнул последний кадр.

И получился лучший мой фотоснимок, сколько я в жизни ни фотографировал.

Современная техника позволяет не только сохранить, но и улучшить наше документальное наследие. Этот снимок я отсканировал, размножил, и «бабушка, глядящая вслед уходящим», разошлась по родственникам.

Снимок простенький: бабушка стоит на дороге, теплый платок, какая-то фуфайка, ветер откинул в сторону юбку и что-то вроде передника. Обувь тоже сборная, такая конструкция из галош и шерстяных чулок.

Руки сложены на груди. Бабушка стоит и смотрит вслед.

В этом постоянном ожидании вся судьба наших женщин — провожать и смотреть с надеждой.

Потом я оканчивал институт, и деревня как-то отодвинулась. Но один приезд к бабушке просто врезался в память.

В тот год бабушка и ее подруга бабка Поля решили остаться на зиму в деревне. У бабки Поли был на селе свой небольшой дом со старой русской печкой. Дом быстро нагревался и хорошо держал тепло. Вот подруги и решили объединиться и спокойно перезимовать без постоянных упреков своих ворчливых и всем недовольных детей. У бабки Поли был запас дров, а за лето и я к ним добавил большую поленницу.

Перед Новым годом мать собрала мне сумку с продуктами, и я отправился проведать «зимовщиков».

Когда я добрался до Угодского Завода, уже стемнело. На улице ни души. У последнего дома на столбе болталась лампочка и уличный динамик-колокольчик что было сил хрипел первый концерт Чайковского для фортепьяно с оркестром.

Совсем недавно американец Ван Клиберн триумфально победил на конкурсе Чайковского и в России его полюбили, как родного. На прощальном концерте он играл «Подмосковные вечера» и зрители, и сам он обливались слезами. Ну и, конечно, Америка его встретила примерно, как мы в свое время Гагарина. На волне такой любви он еще несколько раз приезжал к нам с концертами, один из которых и гремел теперь для меня в ночном безлюдье.

А ночь между тем стояла чудесная, со светом от звезд и белизной снега. Музыка осталась позади и я, согреваясь пробежками, испытывал чувство какой-то отрешенности в абсолютной тишине бесконечного простора. Только когда я переходил реку, слева у Кулиги раздался вой. Скорее всего, выли величковские собаки, но я в своем романтическом настрое решил, что это волки, и припустил к уже показавшимся силуэтам домов.

Бабушки встретили меня, как долгожданный подарок. И самовар тут же зашумел, и в печке затрещали дрова, и еда на столе была бесподобна в своей простоте.

Я, конечно, привез четвертиночку и, когда бабушки «пригубили», то и запели, и потопали с прибаутками. Ехидная бабка Поля, по натуре своей озорница и матершинница, за словом никогда в карман не лезла, и от ее шуточек все мы покатывались со смеху.

Над миром опустилась глубокая ночь. Мышь скреблась, ветер посвистывал в трубе, мороз сжимал стены, и дом тихонько скрипел. На бескрайнем просторе стояла маленькая изба, и в ее теплой сказке я спал, как убитый.

И это была моя родина, самая дорогая в жизни.

Наталья Коноплёва

Как тетя Шура поругалась со Сталиным. Из-за вагона коньяка

Рассказывает Александра Серафимовна Кузнецова, давний друг нашей семьи.

Александра Серафимовна Кузнецова, 1901 года рождения, умерла в 1980-е годы. Член партии большевиков с 1917 года. Была комиссаром на царицынском фронте в 1918—1919 г.

Шурочка. Александра Тарасова по мужу, крупному военачальнику в Сибири. Ее муж Анатолий Тарасов был репрессирован в 1937-м и погиб в сталинских лагерях в 1940 году. Она тоже была репрессирована, выжила и освобождена после смерти Сталина.

Вот магнитофонная запись, сделанная у нас на даче в 1974 году. Речь идет о конфликте Александры Серафимовны со Сталиным на Царицынском фронте. Это расшифровка магнитофонной записи. Пленка старая, некоторые слова звучат неразборчиво, и вместо них — вопросительные знаки. Но вы все поймете. Это подлинный документ.

— Я тогда была в 14-й армии (Южный фронт). И вот он ко мне подошел, чтоб я ему из нашего санитарного поезда два вагона дала — вагон шампанского и вагон коньяка. А я была начальником медицинского снабжения Южфронта. Стояли мы тогда в р-не С. (?) А он был членом Реввоенсовета Южфронта.

Я ему сказала: «Вы мне никто, вы не входите в номенклатуру тех, кто может мне давать указания».

И отказалась дать. Поехала в Реввоенсовет к Сергею Орджоникидзе. А я вот что знала: что Сталин, еще когда на Запфронте был, мне рассказывали наши «агенты», мол, что этот грузин (он же для нас тогда еще был Джугашвили, как Сталина его мало знали) … (Мысль не закончена.)

Словом, я ему сказала: «Мне ваша подпись не нужна», когда он мне подписал «Сталин». Мне нужна подпись начальника сануправления Южфронта Барсукова (который и сейчас жив-здоров и работает в Министерстве здравоохранения. Его не репрессировали — Сталин тех, кто с ним был, не трогал). Или подпись Разумовского нужна — нач. сан. упр. 14-й армии.

Мне подсказывают: пусть дает документ, он уже часть взял, нам отвечать ведь надо. А мне зачем же фальшивый документ с его подписью? А они испугались — беспартийное было начальство.

А потом меня сделали нач. С… (?). Я и начальник, и комиссар была одновременно. Это уже после того скандала. Это был 1919-й год. Егоров у нас командовал Южным фронтом.

А Сталин тогда за коньяком приходил еще с одним грузином, который был у него порученцем. «Тип» — так мы про него говорили, «Сталин» для него было очень громкое имя.

Там тогда Троцкий был, председатель Реввоенсовета и нарком путей сообщения. И он издал такой приказ: за разбазаривание вагонов (у нас очень мало составов было тогда) — расстрел комиссаров. Все знали, что у него была политика против комиссаров. Он считал, что без комиссаров можно обойтись. И его боялись.

Мое личное впечатление от Троцкого — краснобай. Говорил он неплохо, но были у него, например, такие фразы: «Если мы запретим солнцу, чтобы оно не светило буржуазии — оно не будет светить буржуазии!» Фраза жесткая, но никому ничего не дающая. В таком духе и были все его выступления, которые я много раз слышала. Вообще-то эрудированный человек был. Но по содержанию партийного в его краснобайстве было мало. Я и потом часто с ним пересекалась, и его сын Лёва женился на Майкиной[1] родной тетке.

У Майки мать — Женя, а Анька, ее родная сестра, вышла замуж за младшего Троцкого. Лёвка никогда с отцом не расставался, и когда того выслали, он уехал вместе с ним. А Аня не хотела ехать. У нее было много братьев и сестер, и она понимала, что за это их будут преследовать. Но все равно все они отсидели.

Аню, как жену сына Троцкого, не только расстреляли, но прежде приносили буквально на руках в камеру, за волосы волокли и выбрасывали в камеру. А в камере с ней жила Комиссаржевская Анна Михайловна. Она и сейчас жива. Она имеет отношение к артистке Вере Комиссаржевской. Ее муж — родной брат Николай Федорович Комиссаржевский. Работал он в МИДе вместе с Чичериным. Его расстреляли, а жена сидела в Лефортовской тюрьме.

Старинная тюрьма, еще при Петре построенная. И я там сидела. Комиссаржевская видела, как Аньку эту бросали. Я потом у Комиссаржевской была, она живет на Кутузовском проспекте, и она мне рассказывала об Аньке.

А я Аньку не только хорошо знала, но даже когда мы были в Крыму, и она подружилась там с этим Лёвкой Троцким, я говорю: «Знаешь что, Анька, ты брось эту историю».

Как раз тогда Троцкий выступал на литературной дискуссии. Это был 1924 год. Уже Троцкого сняли с должности председателя Реввоенсовета. А Лёвка младше Аньки был. Я говорю: что ты парню голову заморочила? У Аньки тогда был муж — председатель райисполкомарма, который ведал интересными делами, инженер. Она не развелась, просто путалась с Лёвкой. Тогда на это так не смотрели. Но с Лёвкой она потом зарегистрировалась. Потом ей предъявили обвинения в троцкизме. Правда, очень красивая женщина. А они ее — за волосы. У нее длинные косы были… Она всегда работала, очень толковая была. Например, в Кремлевском кооперативе — был такой, для ЦРК и т. д. по продовольствию — она была там экономистом…

А Сталин, раз опять вы спрашиваете, невысокого роста, среднего, конопатый, оспа у него была. Усы тогда все носили, мой муж тоже. Я очень хорошо знала, и еще одна моя подружка, его сына Яшу, которого он потом не захотел менять на Паулюса. Он сказал тогда:

— Я генералов на солдат не меняю.

А соль в том, что Яша — от первой жены Сванидзе (она тоже была член партии, умерла в 1907 г., Яше было только 2 года). Потом, когда Сталин занял такое место в Кремле, семья Сванидзе отправила его к отцу. И он жил в Кремле. Яшу знали наши девчонки: и Майка, и Ира. Учился Яша там, где кремлевские дети учились. Там и Мирошникова Ирина училась, и другие. Вообще о Якове все очень хорошо отзывались. Сейчас жива его жена, получает пенсию за погибшего. А ведь Яша от отца ушел еще до совершеннолетия. Где-то разгружал баржи, лишь бы не быть в Кремле.

И Софья Дзержинская, вы же знаете эту историю, она тоже в Кремле жила. Это родная племянница, дочь брата Феликса. Она есть сейчас. Недавно 86-летие, если не путаю, отмечали. Она мне звонила, но я не могла прийти.

Да, так со Сталиным и вагонами. Все отвлекаюсь. Я тогда первая затеяла вопрос: вот так и так было. А он, такой нахал, такая сволочь, ко мне подходит, кладет руку мне на плечо и говорит:

— Ладно, сперва ты нам, потом мы тебе.

Я так стряхнула его руку:

— Я тебе сейчас в морду дам, такому гаду!

А он говорит, что я Махно. Он же дал телеграмму в 14-ю армию, чтоб меня арестовали. А начальник особого отдела знал меня хорошо. Это провокация была, ужасно. И когда я приехала, Серго и Горбунов сказали: «Ты сейчас не поедешь. Кончатся праздники, тогда поезжай».

Я приехала в Москву, пришла к Семашко, рассказала ему всю эту историю. Он ближайший друг был Ленина. Там была такая история, что пока я уезжала, эти вагоны со спиртным Сталин украл просто, пользуясь тем, что он член Реввоенсовета. А ребята не хотели за это отвечать, подготовили документы с вычетом того, что он забрал. И всё ввалили в один вагон.

Я прихожу, смотрю — вагона одного нет. Говорят, он подцепил себе паровоз, подъехал и забрал вагон.

Ну, тут я подняла шум, я же за вагоны отвечаю, потому что Троцкий издал такой приказ. Он против комиссаров был, а по существу — почитайте Ленина — комиссары сыграли в гражданскую войну очень большую роль.

Когда я Семашко все это рассказала, он позвонил туда и сказал, чтобы обязательно меня выслушали на Реввоенсовете. Семашко все-таки нарком. Меня слушали, и все поражались.

А Сталин так вышел и мне кладет руку на плечо, я прямо вздрогнула, и говорит:

— Да брось, ерунда.

А мои беспартийные помощники не могли с ним бороться. Я говорю:

— То, что он нам должен, надо все вычесть.

Я это при всех рассказывала. Барсуков был, Егоров. На него так смотрели все, как на идиота: дескать, какое он имеет право обзывать меня.

А Егоров еще рассказывал, что Сталин, когда приехал, ночью, в 3 часа, стал ему говорить о том, что необходимо ее снять, арестовать, там какая-то… Личные счеты просто стал со мной сводить. Кончилось это, конечно, провалом его, но он на это умел не обращать внимания. Так что я все-таки верх одержала над Сталиным.

Тогда советской власти было только 2 года. Я уже тогда его возненавидела: что это за тип такой, прицепился.

Спрашиваете, как же он пробился наверх? Везде висели листки, как Сталин бегал из ссылки. Для дураков это понятно. А для людей, которые имели представление о ссылке — только плечами пожимали. И ведь ни о ком больше так не рассказывали. Видно, он сам придумал и заставил распространять эти стенды.

А потом Берия написал работу «О некоторых вопросах большевизма в Закавказье» (я тогда в институте Красной профессуры училась, у нас старше меня на курс учился Мамулия из Грузии. Так он взял из архива нашего института грузинские газеты «Брдзола» и показал, сравнил: что написал Берия, писали Кецховели, Саукели (?) (или Церетели?) в 1905 году. Но они погибли, и тоже, наверное, от Сталина. Он воспользовался их документами, передал их Берии, и тот писал о нем).

А по существу это все вранье. Это не их заслуги. То были 1934—1935-е годы. И Мамулия поднял этот вопрос, что это не Берия написал, а Кецховели и Цулукидзе. И они его уничтожили. Пришили его к делу Кирова. Ведь дело Кирова сделал Сталин. Это же ясно сейчас.

Я знала всех этих людей, которые тогда были задействованы. И все знали. И ОН уже тогда оказался наверху. Прошел, потому что Ленин считал, что управление у нас должно быть интернациональное.

Это не то, что Егоров, который нашими войсками за границей еще в Первой мировой войне командовал, человек, вышедший из низов. Его поэтому и уничтожил Сталин. И всех подобных ему людей. Возьмите Блюхера, Егорова, Тухачевского.

Ну, а этих двух идиотов он оставил — это ничего не дало. Какое отношение имеет этот наш Семён Михалыч — он же тоже маршала получил один из первых. И потом Ворошилов. Он же тоже маршала получил. А был ничтожество с военной точки зрения.

Я помню, когда мы по распоряжению Ворошилова, который командовал войсками Украины партизанскими, все время отступали. А потом мне пришлось с Егоровым встретиться, и Егоров вместо Ворошилова был назначен, а армия переименовалась в 14-ю Советскую.

На стене ее комнатки в коммуналке висела фотография известной актрисы Аллы Тарасовой, знаменитой исполнительницы роли Анны Карениной. Проследив мой взгляд, она сказала:

— А кто тут старший?

Тогда мы паровоз нагружали дровами, чтобы с фронта вывезти всех раненых и больных. Ребята кричат:

— Иди, ты старшая!

Подхожу, а он говорит:

— Тебе, что, 16 лет?

Я говорю:

— Нет, 17.

А он:

— Вот сейчас возьму и отдам расстрелять по приказу Троцкого.

Иронически так говорит. А я на него посмотрела и говорю:

— Если каждый белогвардейский офицер будет нас расстреливать, конечно, мы проиграем революцию.

А у него вид был правда уж очень офицерский. Он говорит:

— Ты меня считаешь? (старше меня был лет на 20, наверное).

А я говорю:

— За кого ты меня считаешь, не разобрав дела? Я комиссар части, даже начальник, мне надо раненых отправить.

Он меня на «ты», я и думаю: почему я буду тебя на «вы» называть? Я говорю:

— Пойдем, я тебя постреляю.

А мы никакого пайка не имели, негде было получить. И мои размахивали винтовками, заряжают вроде. А я подняла руку, говорю:

— Никаких, без моего указания не стрелять. Пусть идет стреляет, но он расспрашивать меня не будет. Не такой же он дурак, чтобы меня расстрелять.

Мы потом с Егоровым очень дружили.

И вот он вынимает коробку из-под сладостей, и на ней записан номер нашего паровоза. Вынимает из кармана и говорит:

— Вот у меня номер паровоза, который вы захватили.

Я начала с ним спорить, пошли к нач. политотдела железной дороги. Политком назывался. И пока мы с ним туда шли, мы подружились. Я говорю:

— Что это командующий наш, Ворошилов, сбежал, что ли? Вот и приходится нам все самим.

Он говорит:

— Командующий не 2-й Украинской, как ты говоришь. А я командующий 14-й Советской армией, в состав ее вошла и 2-я Украинская-партизанская. Ворошилова нет.

Ворошилову, как сейчас помню, дали приказ перейти в 60-ю дивизию. Но он этой дивизией не командовал, не приступил. Он членом партии был с 1906 года, это понятно, но он никакого опыта военного не имел и не руководил. Так, с партизанами делал что-то.

Так же, как Щорс. Щорс — герой Украины. Он был ротный фельдшер. А он не дурак был, Николай Николаевич. Он народ организовал и попросил помощи. И вот мой муж с этим самым Щорсом и еще с Филипповским[2] — целая группа офицеров, которые еще до 1917 года вступили в партию, и мой муж, член партии с 1915 года, и Филипповский, их еще Гулявко втянул в партию, член с 1908 года, когда они еще были студентами в Петрограде. Все это на ходу делалось, организовывалось.

А что этот самый Ворошилов? Ничего.

И уж этот Семэн… Мой муж был в 30-е годы начальник особого факультета в Академии Фрунзе. Так при мне пришла преподаватель к мужу домой пожаловаться: Буденный ничего не делает, ничего не понимает. Я не могу с ним заниматься иностранным языком. Ему это ни к чему. И он оскорбительно говорит: на черта это мне нужно! Маршал! Он же хам.

Вот даже такой факт бытовой, ужасно некрасивый. Это я так же точно знаю, как то, что я с вами сижу. Ему жена говорила, когда он неправильно, нетактично себя вел. А он сделал так, чтобы очень быстро ее взяли и арестовали. И посадили.

А на ее место пришла сейчас же ее родная сестра, которая до последнего дня жила с ним, до его смерти. Она и сейчас жива. А когда ту после смерти Сталина выпустили, он не хотел даже с ней видеться. Родная сестра не пустила даже ее в дом. Это личность совершенно аморальная. Вот он был маршал. А что толку? Он конник, был унтер-офицером царской армии…

ОБРЫВ ЗАПИСИ. Тогдашние магнитофонные компакт-кассеты были не больше, чем на 60 минут. Дефицитная кассета закончилась, другой не было. А тётя Шура еще рассказывала. О том, как ее арестовали и долго держали в камере без предъявления обвинений. И как в камере в Лефортово с ней сидела красивая молодая женщина, мать двоих детей. Она говорила Шуре, что это Берия посадил ее, потому что она отвергла его домогательства. И она знает, что отсюда не выйдет. Кто приютит ее детей?

А тётя Шура в то время как раз приютила упомянутых выше Майю и Иру, когда забрали ночью их родителей. После ареста тети Шуры девочки попали в детдом…

Рассказывала тетя Шура про лагерь в Казахстане, про женские бараки и про двухэтажные нары. И про то, как после ХХ съезда КПСС она, которую никто дома не ждал (муж погиб до войны, детей не было), больше года работала в комиссии по освобождению незаконно репрессированных. Колесила на «Газике» по лесам и болотам от одного объекта Гулага к другому…

Мои папа и мама подружились с Александрой Серафимовной еще до моего рождения, а потом она куда-то переехала и исчезла из виду. Оказывается, была арестована.

После 1956 года мама случайно встретила тетю Шуру на улице, привела к нам домой, и мы тесно общались долгие годы.

Тетя Шура вернулась в обычную жизнь, потеряв все. Ни дома, ни семьи, ни фотографий родных, ни старых писем. Получила комнату в коммуналке, персональную пенсию. Моя школа была поблизости, и я после уроков навещала ее. Много интересного я от нее узнала. Она иногда брала меня с собой в гости к своим друзьям — старым большевикам. Все это были удивительные, прекрасные люди.

А еще тетя Шура много рассказывала про свою гимназию, про гимназических учителей, подруг. Учила меня старинным рукоделиям из гимназических уроков. У одной из ее подруг юности Варвары Боренштейн мы с тетей Шурой гостили в Феодосии в старом, старом доме…

На стене ее комнатки в коммуналке висела фотография известной актрисы Аллы Тарасовой, знаменитой исполнительницы роли Анны Карениной. Проследив мой взгляд, она сказала:

— Эту открытку я всегда возила с собой. После ареста мужа (его фамилия была Тарасов) это единственное, что напоминает мне о нем.

Олег Ларин

Хляби земные, хляби небесные

Сколько раз убеждался: тропе надо верить и не оглядываться в страхе назад. Она ничьей воле не подчиняется и лучше всех знает, куда идти. Тропа правдива, мудра и загадочна, как евангельская строка. И это я знал из личного опыта, без подсказок.

Вот и сейчас я шел, привыкая к сквозящей таежной глубине, к ее тревожному молчанию, которая заключает каждого в некий заколдованный круг. В сущности говоря, это была уже дикая тропа, проложенная зверями и охотниками старого закала, но в которой угадывалась своя логика. Она иногда терялась в путанице прошлогодней листвы и пожухлых злаков, бессмысленно пролезала между двумя близко стоящими деревьями, зачем-то скатывалась в ложбину с ржавой застойной водой, а то упиралась в поверженную сосну с вывороченными корневищами, где ее следы почти обрывались. Но меня это нисколько не смущало. Я ощущал себя опытным лесовиком, и вело меня вперед седьмое чувство, свойственное таежникам. Как будто этот лес был знаком мне с детства.

Вообще, если поразмыслить, никакого особого дара здесь и не требовалось. К нынешней тайге совершенно неприменимы эпитеты «девственная», «непроходимая», «сонная»; нынешняя тайга — это строительная или производственная площадка, опутанная трассами автодорог, со складами горюче-смазочных материалов, штабелями разделанной древесины и скопищем движущейся техники… Перед глазами потянулись зеленые версты с пузырчато-ядовитыми пятнами болот, на которых когда-то стояли строевые леса. Стали попадаться старые вырубки в кольце заброшенных волоков, со стволами трухлявых деревьев и отвалами бурой земли. И не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы определить: это следы недавнего хозяйствования человека.

Тропа уводила в осиновую чащу, и я почти побежал по ней, выжимая подошвами сапог болотистую слизь. Мои глаза озирали лесную округу и не находили того, что было обозначено на карте Переборского лесничества. На всякий случай, чтобы свериться, я достал ее из рюкзака и ахнул: здесь же сосновый бор стоял… второй бонитет… почти сто гектаров! Директор лесхоза Коврижин, когда давал мне эту карту, особо отметил, что здесь хорошо бы развести костер и попить чайку.

Но какой тут, к черту, чаёк! С голых веток свешивалась грязная паутина, не слышно было ни шорохов, ни свиста птиц, будто вымерло все или затаилось. И когда я продрался сквозь частокол осинника и увидел вырубленное пространство, заполненное сухим хворостом, пнями-выворотнями и окнами черной воды, все стало ясно: соснового бора больше не существует, как не существует никаких примет второго бонитета. Из проржавевших внутренностей трактора, брошенного на лесосеке, выпорхнула спугнутая стайка синиц. Кругом топорщились бесформенные завалы торфа; хаос изломанных суков, вершин и корней устилал обильно политую мазутом землю. Свежие сосновые пни истекали смолой — той самой смолой, которая, пройдя обработку, могла бы стать канифолью, скипидаром, техническими маслами. Чахлое заболоченное редколесье пыталось как-то заслонить следы мамаева побоища. И как памятник лесным мародерам высился на краю болота штабель гниющей древесины: кто-то забыл про него, оставил на погибель.

Пройдя вырубку насквозь, я наткнулся на прибитый к случайно уцелевшей сосне и почти выцветший щит с изображением лося и зайца. Надпись внизу гласила: «Господа! Добро пожаловать на отдых в лес! Не ломайте кусты и деревья, не разоряйте гнездовья и муравейники!..» Вот такие пироги!

Я постоял минуту-другую, вслушиваясь в звенящую тишину, и пошел через болото. Тропа осталась позади.

Веселые березки, выросшие на месте вырубки, уводили меня все дальше и дальше, обманывали сквозящей близостью просвета, обещая то ли полянку, то ли русло какой-нибудь речушки. На самом деле лес густел, раздавался, матерел и наконец принял меня под свой душный и сумрачный полог. Мохнатые ели сплетали над головой сплошной кров. Я чувствовал себя в абсолютной изоляции, как за семью замками. Словно сомкнулись непроницаемые кулисы, ушли привычные звуки, запахи, краски. Черт меня дернул забраться в эту глухомань!

Я раздвинул ветки толстой корявой березы, опутанной паутиной, и увидел… То, что я увидел, не вписывалось ни в какие рамки. Уверен, что этой картине подивились бы даже самые отъявленные фантазеры из породы таежных охотников…

Большой катер с названием «Тополь» стоял вертикально, прислонившись к стволу дерева… Откуда она, эта наполовину разломанная посудина, как сюда попала? Кругом валялись заросшие молодой травой осколки стекла, консервные банки, склянки, целлофановые пакеты из-под круп, связки старых газет. И никаких следов пребывания человека!

Я легонько пнул эту поставленную на попá железяку, и оттуда, сверху, посыпались… макароны, гречка, горох. Я стоял, слегка oпeшив. Даже оглянулся на всякий случай: вдруг кто-то прячется за моей спиной?..

Шальная догадка зашевелилась во мне: а что если это «подарок» свыше? Действительно, почему бы не быть этому «подарку», когда тайгу нынче бороздят не только трактора и вездеходы, но и винтокрылые машины типа «Ми-6» и «Ми-8»? Я сам был свидетелем — это было на тюменском Севере, — когда к брюху мощного «Ми-6» подвешивали хорошо упакованный груз, состоящий из запчастей, буровых труб и прочего оборудования. Все это предназначалось для экспедиций газовиков и нефтяников, работающих далеко в тайге или тундре.

Но этот «груз» не имел никакого отношения к производству. Скорее всего, им владело лицо частное, высоко начальственное и далеко не бедное. Но, замечу, безответственное, привыкшее жить и работать по принципу «авось», «тяп-ляп», пребывающее в рабстве посредственности и бытовой жуликоватости. Иначе «Тополь» никогда бы не сорвался с металлических тросов и не угодил в болотистый подлесок. Так ему и надо, этому чинодралу!

В подлеске было темно и сыро, как в подвале. Под ногами хлюпала подпочвенная вода, выжимала пузырящиеся сгустки торфа, и я вооружился длинным шестом. Балансируя, как опытный канатоходец, чтобы не ухнуть в какую-нибудь трясину, я приближался к груде изломанных фанерных ящиков, что выглядывали среди моховых кочек. Тощие, угнетенные елки и березы, растопырив ветки, преграждали путь, угрожая сбросить в зыбкую коричневую, качающуюся под ногами мглу, удушенную водой.

В ящиках было полно битой посуды, и в основном алкогольного содержания. Помимо толстого кошелька, владелец «Тополя» обладал несомненным вкусом: мелькали почти выцветшие этикетки — «Бакарди»… «Мягков»… «Бенедиктин»… «Белая лошадь»… «Шериданс». Интересно, на какие шиши они куплены? (Почему-то вспомнилась смехотворная история с Сарой Нетаньяху, женой израильского премьера, которая сдала пустые бутылки из-под напитков, купленных на бюджетные — подчеркиваю: бюджетные! — средства, а деньги прикарманила. Печать, ТВ и вся прогрессивная израильская общественность предъявили ей страшное обвинение — присвоение народных средств! Ибо за пустую стеклотару, сданную в пункт приема, по тамошним законам, тоже полагается платить налоги.)

Каждая бутылка стоила когда-то не менее двух тысяч, а то и больше, и я порадовался благосостоянию северного начальника, своего благодетеля. Почему «благодетеля»? А потому, что кое-что досталось и на мою долю. Покопавшись среди стеклянных обломков, я обнаружил целехоньную «Беленькую» 0,75 и литровый темно-красный ликер с заковыристым названием, производства тропических островов Зеленого Мыса. Я немедленно засунул их в рюкзак и обмотал толстым свитером, чтобы не разбились по дороге.

И снова тропа, снова тайга раскручивает свои веселые километры. Все вокруг меняется до неузнаваемости. Как будто не простые охотники, не лесники и сборщики ягод, а высокоученые ландшафтные архитекторы поработали тут сто или двести лет назад, сотворив эту стёжку-дорожку по законам паркового искусства. Плавные обтекаемые повороты, плюшевый сиреневый мох под ногами, манящие просветы между деревьями с окнами жемчужной неведомой мне речушки и краснощекими щельями-берегами, опутанными разноцветными лишайниками.

Дыши — радуйся, смотри — думай!.. Но ни чем высоком думать было некогда, потому что я боялся пропустить поворот, который, судя по карте, должен был привести к цели моего путешествия.

Случалось ли вам встречать в тайге серебристого цвета железки странной формы, словно покрытые патиной или облицованные алюминиевой фольгой? Мне встречались, и не раз, и это не какие-то там бросовые железяки, а самый, что ни есть благородный и дорогостоящий титановый сплав. Гостинец из космоса! А попросту говоря — обломок от первой ступени ракеты, запускаемой с космодрома Плесецк Архангельской области. И такими драгоценными «гостинцами» усеян весь Север — от Пинеги, Мезени и до Ямала. Сколько раз приходилось слышать об этом, сколько раз читать, а они все растут, эти головешки из поднебесья, усеивая ягель острыми осколками, о которые ранят копыта олени и лоси.

Многие сотни гектаров таежных и тундровых пастбищ фактически выведены из хозяйственного оборота, оленеводческие кооперативы терпят убытки. Роскосмос все обещает и клянется, что очистит северные территории, ничего практически не делая. Добрый хозяин уже после первого запуска наладил бы сбор в переработку космического «урожая» — как-никак титан, тугоплавкий крылатый металл. Можно ли его представить в виде свалки металлолома?

Раньше, на заре космической эры, отработанные ступени военные из соображений секретности взрывали на месте, и осколки разлетались куда Бог пошлет. Одна из таких «головешек», начиненная электроникой, весом более тонны, с ужасающим воем и свистом, охваченная пламенем, врезалась в горловину таежной реки, образовав огромную засасывающую воронку. Нет чтобы оставить в покое утонувшую ступень — решили взорвать и ее. И от горловины той ничего не осталось, всю взрывом разнесло. Получилось на реке тихое «корыто» с вязкими песками-зыбунами. «Засасывает, к берегу прижимает, когда на катере плывешь, — объяснял мне местный речник. — Весной в этом корыте иной раз по нескольку малых судов сидит: вроде бы и не на мели, и в то же время ни вперед, ни назад». Он добавил еще, что со временем здесь выросли вязкие, песчаные косы по берегам, нарушился зообентос реки и ее ихтиофауна. Да и рыбьи нерестилища сильно пострадали. Не простые нерестилища — семужьи!

Позднее, в 80-х годах, космическое начальство отменило разорительные поиски и взрывы ракет на месте и призвало население, точнее исполнительные органы, самому находить титановые головешки и использовать их в хозяйственных надобностях. Сейчас положение чуть выправляется, но нет уверенности в том, что Север будет очищен от космического мусора. В конце 2015 года в печати и по ТВ промелькнуло сообщение о том, что российские экологи провели проверку частей ракет, упавших при запуске спутников с космодрома Плесецк. Ученые при этом бодро заверили: с экологией в северной тайге все в порядке…

…Нет, я не буду рядиться в тогу наивного путешественника, который, придя к намеченной цели, открывает в изумлении рот: «О-о-о!»

Все оказалось так, как и говорил директор Коврижин: памятник головотяпству!.. Посреди высохшего болота, у кромки леса, в окружении мха и розовых свечек иван-чая, в горделивой позе лежала первая ступенька ракеты, длиной метров шесть, не меньше. И что самое поразительное: абсолютно целая, невредимая, отсвечивающая тусклым серебром, будто только что сошла с заводского конвейера. По идее она должна была отдать свою энергию следующей ступени и сгореть в высоких слоях атмосферы, рассыпавшись на сотни оплавленных частей. А оказалась здесь, на территории Переборского лесничества, по соседству с узкоколейкой (о ней речь впереди) и проржавевшим катером «Тополь». Вот тебе и гостинец из космоса!

Я обошел ракету кругом и заметил что-то вроде дорожки: мох был смят, кое-где утоптан с отпечатками резиновых сапог. Значит, догадался я, люди приходили сюда — приходили, как на экскурсию. Один из посетителей даже стихом отметился на титановой махине: «Дядя Вася из Рязани оказался в Мичигане. Вот какой рассеянный муж Сары Моисеевны!» И еще бросилось в глаза отсутствие некоторых узлов и деталей: их либо сбивали топором, либо отвинчивали разводным ключом.

Я вспомнил охотничью избушку Володи Кырнышева на речке Вашка. Если бы у меня была возможность махнуть туда на вертолете, я бы достиг этого места за каких-нибудь полчаса. Всего полчаса лёта — и на берегу таежной речушки увидел бы сказочный терем-теремок, будто сошедший с гравюр художника Билибина. Такие жилища строили на Руси еще задолго до Рюрика.

Но самое главное: перед входом в избушку лежала ребристая, похожая на стиральную доску металлическая пластина, о которую вытирали ноги. Из этого же металла был сотворен (именно «сотворен», другого слова не сыщешь) изящный столик с заклепками по окружности, на котором стояли три фигурные пепельницы того же серебристо-тусклого цвета. Ну а когда Володя Кырнышев, штатный охотник Комикооппромхоза, увлек меня по деревянной лестнице на крышу, и я увидел вместо дранок или ветхой бересты сплошное металлическое покрытие с аккуратными загибами под водосток, я понял: нет пределов изобретательности таежного человека, к какой бы национальности он ни принадлежал. «Конверсию по-зырянски» завершало реактивное сопло, которое охотник приспособил под помойное ведро и одновременно под ночной горшок. «У меня еще самогонный аппарат есть из титанового сплава, — с гордостью сообщил Володя. — Но это дома, в деревне. На работе я не пью»…

Погода словно раздумывала, чем бы ей заняться, — то ли нахмуриться, то ли улыбнуться, то ли дохнуть холодом или брызнуть мелким ситничком. Именно такие дни, одетые в призрачную молочную мглу, без теней и звуков, с намеком на тайну, остаются в памяти, и хочется продлить их и прожить заново. Я оглянулся: первая ступенька отодвинулась в невнятной, колдовской дымке, увязла в парном сумраке. Загадочный покой разлился в природе… Прощай, гостинец из космоса!

Я снова полез в рюкзак: тропа есть тропа, но надо определиться в пространстве, а для этого требуется карта. Вообще-то известный афоризм «Все карты врут» имеет под собой кой-какие основания.

Был в советские времена такой всемогущий комитет по охране государственных тайн, который из соображений секретности чуть-чуть изменял масштабы рек, дорог, городов и гор. Ни одна карта, выпущенная в свет при его непосредственном участии, не вполне соответствовала реальной местности и, видимо, издавалась не для простых смертных, вроде нас, а ради дезинформации шпионов и прочих агентов, работающих в пользу империалистических разведок. При Совете Министров СССР усердно трудились целые организации над тем, как бы половчее и не вызывая подозрений изменить угол речного поворота, расположение села, конфигурацию горы или болота… Но эта карта, коврижинская, которую директор лесхоза вручил мне с некоторой опаской, была выполнена еще царским Генеральным штабом, в году эдак 1907-м, и содержала безупречно правдивую информацию. И если в нее вносились какие-нибудь изменения, то исключительно волею тех лиц, которые сами побывали на этой местности, «отпахали» ее пешим ходом с комариным звоном.

Я шел по расхлябанной колее, обходя лужи, куда уже успели переселиться крикливые лягушки. Ноги скользили по размякшей земле, неприятно вздрагивали, попадая в ловушки с застоявшейся водой. В глубине леса копошились какие-то существа — то ли скрип, щебет, перебранка птиц, то ли завывание бензопилы, вгрызающейся в мякоть дерева, — и вскоре эти звуки перекрыл сначала еле слышимый, а потом все нарастающий перестук колес на стрелках. Поднатужившись, захрипел протяжный гудок. Вот она, узкоколейка! Я ринулся вперед, пренебрегая тропинкой.

У воспетой многими поколениями поэтов северной земли масса самобытных символов. Один из них — прадедовская узкоколейка. Однако большинство из них сейчас на пенсии. Я не принадлежу к числу безответственных романтиков, но это такое удовольствие — прокатиться по 750-миллиметровой колее со скоростью 15—20 километров в час! Хорошо поработали мужики-таежники сто с гаком лет назад, прорубая просеки в чащах и увязая лаптями в болотах! Уютный, почти игрушечный поезд с такими же игрушечными вагончиками качался на поворотах, повязгивая буферами, спотыкался на стыках, как крестьянская подвода на кочках, и никаких тебе аварий и поломок. Ветки деревьев хлестали по открытым окнам, глухари с рябчиками перелетали через крыши вагонов, дорогу перед идущим паровозиком перебегали зайцы, кабаны и даже волки… Узкоколейки продержались вплоть до 1980 года, и если бы не Олимпиада с ее фанфаронской показухой, существовали бы и сейчас… А вот эта, «назло врагам», сохранилась.

Появившийся из-за поворота мотовоз с тремя миниатюрными вагончиками сбавил скорость — начался затяжной подъем. Это было мне на руку. Я примерился к поручням третьего вагончика и запрыгнул на подножку. От резкого толчка две бутылки в моем кармане устроили маленький скандал, но без битья посуды. И этот звук, видимо, привлек внимание единственного пассажира.

Был он крепок, жилист, медвежеват и, судя по выражению его лица, соскучился по общению. Редко, но бывает: посмотришь на русского человека острым глазком; посмотрит и он на тебя острым глазком — и все понятно, не надо никаких вопросов и объяснений. Ha его обветренном, иссеченном морщинами лице выделялся длинный, как банан, нос, редкое зрелище среди северян. Вероятно, этот нос был задуман на трех человек, а достался почему-то одному.

— Давайте знакомиться, — предложил я и назвал себя.

Его взгляд долго блуждал между мною и моим рюкзаком.

— У меня, вишь, китайская фамилия, — словно стесняясь, сообщил Длинноносый.

— Интересно — какая? — удивился я.

— На-Ли-Вай! — по слогам отчеканил он и посмотрел на меня с надеждой. Я видел в его глазах то, что он видит в моих глазах, и мы друг другу нравились. Был он того неопределенного возраста, когда человеку можно дать и пятьдесят, и все семьдесят с горкой.

— Вот это интуиция! — почти прокричал я и полез в рюкзак за «Беленькой». Но от волнения вытащил не водку, о чем до сих пор сожалею, а темно-красную фигуристую бутыль зеленомысского происхождения, цена которой… эх, лучше промолчать! Для тех, кто не знает, сообщаю: сей сосуд был разделен на две равных половинки с перегородкой внутри. Одна половинка содержала жидкость молочного цвета, другая — ярко-красного, почти кровавого. В предвкушении выпивки, с распахнутой да ушей улыбкой, старик обнажил щербатый рот, в котором светился один-единственный зуб из нержавейки. Он пробулькнул ликер прямо из горлышка, поморщился, громко крякнул и заявил с обидой:

— Шмурдяк![3]

…Вообще, как он затесался в мое повествование, этот длинноносый дед Наливай-Шмурдяк? Мало того, что он обидел высочайшего класса экзотический продукт, он еще и отвлек меня от заданной темы. Как дальше писать и о чем? Может быть, прав Лев Николаевич, когда говорил в запальчивости, что писать надо «вне всякой формы: не как статью, рассуждения и не как нечто художественное, а высказывать, выливать, как можешь, то, что сильно чувствуешь», обо всем, что встретилось тебе на пути. Возможно, Толстой был предтечей нынешнего модернизма. Писать надо не совершенно, а незавершенно, как сказал другой классик, «законченность опасна для писателя»…

Поезд шел ни шатко ни валко, с кочки на кочку, через вымершие полустанки, колючие леса и топкие болота. Мимо ягельных опушек, чистых говорливых рек и речушек, угрюмых лешачьих озер и, наконец, остановился у здания под названием «Продукты». Станция была безымянная и почти безлюдная. У вагона меня встречал директор лесхоза Коврижин, и вид у него был немного встревоженный. Видимо, переживал, не потерял ли я его карту в своих скитаниях по тайге…

«Из Египта евреев вывел Пророк Моисей, а нас, восемнадцать жителей белорусского местечка Долгиново, вывел лейтенант Коля Киселев»

…Он принадлежал к невезучей когорте младших офицеров 1941 года. Окончившие в ускоренном темпе командирские курсы, мало чему научившиеся, с ходу брошенные под вражеские танки, артобстрелы, авиабомбежки. Испытавшие ужас и панику первых дней войны. И каждый день, каждый час стоящие перед реальной угрозой угодить в фашистский плен. Слава Богу, что были беспартийные, а то бы, попав в лапы гитлеровцев, загремели бы под расстрел…

Николай Киселев сполна прошел все эти испытания. Что известно о его довоенном прошлом? Родился в Башкирии, в небольшом городке, где недавно ему поставили памятник, окончил Институт внешней торговли в Москве, на фронт ушел добровольцем. Никогда не нюхавший пороха, характером — мягкий и интеллигентный, он, за отсутствием выбывших из строя кадровых офицеров, сразу был назначен командиром стрелковой роты. Воевал недолго, что вполне закономерно. Попал в окружение у деревни Долгиново, в Белоруссии. С осени 41-го находился в лагере военнопленных, но успешно бежал. Партизанил в полесских лесах и болотах.

И вот тут начинается главная — 40-дневная — одиссея его жизни.

270 долгиновских евреев чудом уцелели после массовых расстрелов. В основном это были старики, женщины и дети. Каким-то образом они сумели спрятаться в лесах, окружавших белорусские деревни, и укрыться под защитой партизанских отрядов. Во главе их стояли властолюбивые «батьки» — бывшие командиры Красной Армии и местные партработники. Они привыкли ни от кого не зависеть и никому не подчиняться. Отряды, привыкшие к легким победам над полицаями, все глубже обнаруживали свою несостоятельность — у них не было ни оперативной разведки, ни связей, ни способности к сложному маневру в тылу врага. А тут еще нескончаемый обоз беженцев, которых требовалось хотя бы элементарно прокормить. Многие из евреев, понимая это, уходили на «вольный выпас»: у местного населения пытались обменять свою одежду на хлеб и молоко. Однако в селах их встречали с недоверием, а порой и враждебно. Почти на каждой хате висели грозные приказы немецкой администрации о расстреле на месте, если кто-то из крестьян станет укрывать евреев. Редко кто отваживался нарушить эти приказы и оказать помощь несчастным старикам и детям.

Тем временем из белорусского штаба партизанского движения поступило обращение: вывести жителей Долгинова с оккупированной территории на «большую землю». Приказать легко, а как это сделать? Два командира партизанских отрядов долго ломали головы. Да, еврейские беженцы — это стихийное бедствие, обуза для бойцов сопротивления. Потому что вместо боевых действий приходится подчас проводить действия сугубо хозяйственные, продовольственные. А именно — отозвать у немцев склады с зерном и обмундированием.

Появившийся как нельзя кстати лейтенант Киселев подходил, по мнению начальства, для выполнения этой задачи. Хотя до конца не представлял себе — как это можно пройти более тысячи километров по территории, занятой врагом, и при этом уцелеть?!

270 жителей Долгинова смотрели на него хмуро и недоверчиво. Некоторые даже пытались злословить: «На кой, мол, черт нам такой вожак, еще удерет с дороги, вон какой у него жалкий и потрепанный вид!» — кипел чей-то разум возмущенный. Но Николай стойко выдержал все насмешки и представил «почтенной публике» свой отряд, состоящий из пяти партизан и одной медсестры.

Выступив в поход, беженцы шли только по ночам, преодолевая в лучшем случае километров тридцать. Днем отсыпались, прячась в густых зарослях и болотах, а бойцы охранения вели разведку, искали более-менее безопасную дорогу, добывали хлеб и картошку. Но разве напасешься еды на 270 вечно голодных ртов? Грибы и ягоды были весьма ощутимым добавком в скудной походной жизни.

Сколько детей и стариков удалось спасти, сколько телег и добра удалось протащить по обманным мхам и болотинам, сколько товарищей потерять?.. История уже не помнит этих безымянных подвигов. Наверное, не одного путника засосала в себя эта вязкая подземная сила и прикрыла сверху, как гробовой доской, сырой, темной хлябью. Наверное, не один беженец нашел вечный покой среди гибельных полесских болот, канул навечно в тягучее илистое дно под жидким осенний небом, которое кляли и звали одновременно заломленные в судороге руки…

Киселев обратил внимание на резкие перепады настроения у своих подопечных — то, что впоследствии психологи наших дней назовут «еврейской меланхолией». Эта меланхолия была окрашена необъяснимым чувством вины, чувством тревоги и страха за будущее. Тревожность и повышенная рефлексия накладывала негативный отпечаток на бытовую неустроенность: люди ссорились из-за мелочей, иногда кидались в драки. Психические реакции были неадекватны: от молчаливой покорности, подавленности до внезапного взрыва страстей… «Были бы простые солдаты — никаких хлопот. Приказано — выполнено! — думал про себя лейтенант Киселев. — А тут надо быть тонким дипломатом, убежденным переговорщиком, участливым, даже ласковым проповедником». Недаром гласит русская пословица: «Мягкое слово кость ломит».

Перед угрозой смертельной опасности все объединялись и действовали, как пальцы одной руки. Еще до выхода в путь командир строго-настрого предупредил: при появлении немцев или полицаев разбегаться в разные стороны, надежно прятаться, а собираться на прежнем месте только через три дня. Но не всегда приказ выполнялся. Однажды на исходе третьих суток их собралось только 220 человек. Одни попали в плен, других, взяв в свои семьи, убеpeгли местные крестьяне, третьи решили продолжить бегство самостоятельно, четвертых похоронили ненасытные болота.

Дети хуже всех переносили тяготы похода. Ночами самые маленькие неутешно плакали и кричали, требуя хлеба. А ведь встречались такие места, где нужно было идти абсолютной тишине, в абсолютном молчании. Один неверный шаг, одна еле слышимая реплика, зажженная самокрутка могли погубить всю колонну. Много-много лет спустя участница этого похода вспоминала девочку, которая все время плакала, и мать никак не могла ее успокоить. «В полном молчании, под давлением всех остальных, упрямо заявляющих о неготовности умереть из-за непрекращающегося плача, родители ребенка приняли страшное решение: понесли дочку к реке. Но никто из них не мог сделать это. Передавая девочку друг другу, каждый из супругов умолял: «Ты сделай это». Находившиеся рядом отвернулись и просто ожидали, не желая смотреть на то, к чему сами косвенно подталкивали. Девочка, почувствовав, что ей угрожает, крикнула на идише: «Я не хочу умирать!»… Киселев, услышав крик и поняв ее слова без перевода, подбежал к берегу и взял ребенка на руки. С ней на руках он прошагал не одну сотню километров, и девочка, до этого постоянно плакавшая, остаток пути молчала».

Киселев опешил. И хотя волей-неволей приходилось вступать в бой с немецкими патрулями и изменять курс движения, он упрямо шел вперед, сокращая остановки на привалах. Его подстегивали осенние дожди, приближающиеся холода и убывающие на глаза силы беженцев. На сороковой день колонна, наконец, добралась до расположения передовых частей Красной Армии. А буквально накануне наткнулась на переодетых в форму НКВД немецких диверсантов, которые отобрали у командира документы. Пока разобрались что к чему, пришлось принимать бой. Шесть солдат охранения отступали, отстреливаясь и прикрывая собой разбегающихся женщин и стариков.

Как это нередко случалось в те годы, Киселев был арестован по подозрению в дизертирстве. Документов нет — какой может быть разговор! СМЕРШ грозил ему немедленным расстрелом. Но тут заговорили те, кто прошел с ним по оккупированным территориям, каждый подписался под обращением об освобождении и награждении молодого лейтенанта. Его освободилди. И даже наградили, чему он был немало удивлен. Киселев получил… 800 рублей: по тогдашнему курсу цена одного килограмма сливочного масла. Но выше всяких наград были для него любовь и благодарность спасенных им людей…

Мало что известно о его послевоенной судьбе. Известно только, что Николай Яковлевич умер в Москве в 1974 году. Его подвиг навсегда остался бы безызвестным, если бы не случайная находка в архиве. Директор Белорусского музея Холокоста Инна Герасимова, разыскивая документы военного времени, наткнулась на пожелтевшие листки отчета Киселева, который тот отправил в штаб партизанского движения сразу после выхода из окружения. Он провалялся в архиве более пятидесяти лет. На Белорусском ТВ был снят документальный фильм «Список Киселева. Спасенные из ада». На экране звучали голоса бывших беженцев, бывших детей из 1942 года, они называли лейтенанта своим спасителем, ангелом, отцом — и не стеснялись слез. Фильм прошел по нашему телевидению, говорят, по какому-то спутниковому каналу, ночью, видели его считанные единицы, но и этого было достаточно, чтобы увековечить память о Николае Яковлевиче Киселеве. Одна из улиц села Долгиново стала носить его имя. В конце 2015 года в городке, где родился Киселев, Благовещенске, ему установили памятник. Задолго до этого два слова KISELEV NIKOLAI были выбиты на мраморной Стене Почета в Саду праведников мемориала Яд-Ва-Шем. А в Иерусалиме на ежегодных встречах 5 июня, почитая память погибших, среди других мучеников всегда называют и его имя. Преклонных лет женщина, бывшая беженка, сказала однажды:

— Из Египта евреев вывел пророк Моисей, а нас, 218 жителей местечка Долгиново в Белоруссии, вывел русский лейтенант Коля Киселев…

Некоторые подробности о судьбе Н. Я. Киселева и его отряда мною получены из публикации в малотиражной газете «Еврейское слово» — 25 января — 8 февраля 2016 года.

И еще одно существенное добавление. Как ни темнило телевизионное начальство относительно демонстрации «Списка Киселева», латентный заговор молчания был все-таки преодолен. 26 января 2017 года, спустя почти девять лет, как был снят фильм, его показали по каналу «Культура». Автор сценария — Оксана Шапарова, режиссер — Юрий Малюгин. К сожалению, я узнал об этом, когда настоящий очерк был уже написан и принят редколлегией нашего альманаха. В фильме нет никакой парадной шелухи, никакой псевдогероики — все настоящее, подлинное. Человеку там невозможно притворяться тем, кем он не является на самом деле. Бывшие дети-беженцы, а ныне бабушки и дедушки, счастливо дожившие до наших дней, своими рассказами создают коллективный портрет Николая Яковлевича Киселева. Мириам Гольц, Арье Рубин, Сима Шлихтман, Шимон Хевлин, Иосиф Каплан, Захар Шульман… Список можно продолжать.

Не могу умолчать и о «плачущей девочке». Той самой, которая чуть не погубила отряд и была спасена Колей Киселевым. Гражданка Израиля Берта Кремер в окружении своих детей, внуков и правнуков была на редкость словоохотлива, много улыбалась, а когда речь зашла о ее спасителе-лейтенанте, неутешно расплакалась…

Лилит Козлова

«Я и мир» Константина Паустовского и Марины Цветаевой

К 125-летию Паустовского и Цветаевой в 2017 году

Чтобы в мире было двое: Я и мир!

Марина Цветаева

Наверное, эта формула юной Цветаевой типична для каждого человека в самом начале жизни. Здесь мир выступает как некая универсальная сущность, с которой сталкиваешься постоянно в разных ее лицах и проявлениях. Мир — поначалу некая нерасчлененность, иероглиф, пока отдельные его стороны и качества не станут самостоятельной реальностью и даже равновеликостью того главного, внутреннего, что мы ощущаем как свое «Я».

Константин Паустовский и Марина Цветаева. Одногодки, два светлых русских громких имени в литературе, два гуманиста ХХ века. Как они соотносились с тем, что было их окружающим миром, по сути — с родиной, с людьми, с родной землей, на которой родились и росли? Как отстаивали и защищали свой внутренний мир, то главное и любимое, чем смотрели в мир окружающий, свое глубинное «Я»?

Самое начало типично для ребенка — столкновение, инстинктивное желание победить, быть сильнее всех препятствий. У отдаленного потомка гетмана Сагайдачного, Константина Паустовского, читаем: «Казаки неохотно сели на землю. Буйное их прошлое еще долго докипало в крови. Даже я, родившийся в конце девятнадцатого века, слышал от стариков рассказы о кровавых сечах с поляками, походами «на Туретчину», об Уманской резне и чигиринских гетманах.

Наслушавшись этих рассказов, я играл с братьями в запорожские битвы. Играли мы в овраге за усадьбой, где густо рос около плетня чертополох — будяк. …И такова сила детских впечатлений, что с тех пор все битвы с поляками и турками были связаны в моем воображении с диким полем, заросшим чертополохом, с пыльным его дурманом. А самые цветы чертополоха были похожи на сгустки казацкой крови».

Даже в этом коротком описании детских боев, прямых столкновений детей друг с другом, хоть и в игре, уже явно проглядывает вторая сторона личности маленького Кости: поэтическая романтичность, та отрешенная лиричность в мире фантазий, которая долго так пугала его мать. Это она предсказывала ему нищету и смерть под забором, приговаривая, что у него «вывихнутые мозги и всё не как у людей».

Марина Цветаева для своей непохожести на других очень рано сама нашла точное себе определение: «Вот отчего я меж вами молчу: Вся я — иная», и не раз поэтически связывала это со своим «морским» именем: «Но душу Бог мне иную дал: Морская она, морская!». А за семь лет до ухода из жизни назвала себя «Одинокий дух. Которому нечем дышать».

А все у нее начиналось, как и Паустовского, с игры. В стихотворении «Дикая воля» так и сказано: «Я люблю такие игры, где надменны все и злы». Самоутверждение в будущей победе — как много об этом в ранних цветаевских стихах! Вот она барабанщик «всех впереди», вот в ее руках аркан, а «все враги — герои!», и она, конечно же, сильнее и быстрее их. Прямая борьба — кто кого! «Я — мятежница с вихрем в крови» — это тоже ее юношеское самоопределение.

Но жизнь всегда вносит свои коррективы и заменяет приоритеты и житейские установки на новые. И очень скоро Цветаева скажет: «Но знаю, что только в плену колыбели / Обычное женское счастье мое». Пришла любовь и стала главной в ее жизни. Но именно тогда она почувствует еще острее свою «инакость», свои «люблю» и «ненавижу».

В юности любовь у Цветаевой, казалось, била через край: «Я не делаю никакой разницы между книгой и человеком, закатом, картиной — всё, что люблю, люблю одной любовью», писала она в свои 22 года.

«Я одна с моей большой любовью / К собственной моей душе», — напишет она в 1913-м. И это утверждение пронесет сквозь всю жизнь.

А у Паустовского тоже ключевое слово в его жизни и во всем творчестве — «Любовь». Один из его героев выразил это так: «Нужна большая сила. Она есть у каждого. Я узнал ее недавно. Она все решит… Простое слово… Любовь».

Любовь все решит, — чувствует Паустовский, — во всех проявлениях жизни — и личной, и общественной.

У Цветаевой же любовь относится только к тому, что есть ее внутренний мир, к содержанию собственной души. «Мне ничего не нужно, кроме своей души», — можно сказать, что это ее формула, самое краткое и точное самоощущение.

Отсюда ненависть ко всему, что не есть гармония ее необъятного высокого внутреннего мира: «Ненавижу свой век, потому что он век организованных масс, которые уже не есть стихия, <…> лишенных органичности». Это уже голос Цветаевой зрелого возраста, после 40 лет. «И основное — над всеми и под всеми — чувство КОНТР — чисто физическое: наступательное — на пространство и человека, когда он в количестве».

Движение навстречу, наступательное — отогнать, создать себе жизненное пространство для комфортного самоощущения и успешного творчества.

А у Паустовского иначе: стремление раствориться в окружающем, пропустить его через себя, чтобы любовно донести до читателя.

Зрелая Цветаева в работе «Поэт и время», размышляя о современности, определила так: «Быть современником — творить свое время, а не отражать его. Да, отражать, но не как зеркало, а как щит. Быть современником — творить свое время, т. е. с девятью десятыми в нем сражаться».

Потому что «Мировая вещь… Всё дав своему веку и краю, еще раз все дает всем краям и векам. Предельно явив свой край и век — беспредельно являет все, что не-край и не-век: навек».

И Цветаева, и Паустовский свое время «творили» и создавали «мировые вещи», вечные ценности.

До самого конца жизни эта двойственная позиция внутреннего мира — и окружающего, внешнего — у Цветаевой сохранилась. Главная её забота — донести все, что прочувствовала и написала, до людей, отдать свое душевное богатство — «У меня еще много улыбок другим…».

Но где оно, созвучие и понимание читателя духовных высот и необычностей ее души? Его и сейчас, в наше время, практически нет, так она забежала вперед в своем духовном развитии и мироощущении. Тогда, в конце парижского изгнания, она, может быть, все упорнее чувствует себя «со всем — в борьбе». И вот — подытоживание: категоричная горькая строка: «одному не простила — всем». Тому, кто не сумел внять ее бескрайней душе…

Но у цветаевской фронды, мятежности и неприятия существовал естественный для нее психологический предел: она всегда в повседневности становилась на сторону побежденного и страдающего.

Еще в начале первой Мировой войны она выдохнула: «Не надо людям с людьми на земле бороться!».

На земле. Не в пространстве духовной и поэтической жизни души, а на земле. Это пацифистское осознание пришло на смену всем ее собственным воинственным юношеским играм. Сама жизнь подвела к этому с голодом разрухи гражданской войны, смертью юных, ранами уцелевших. Сразу для Цветаевой исчезли враждующие, остались одинаково страдающие: «И красный, и белый — мама!».

И вообще ее «инакость» всегда диктовала ей «реакции обратные. Преступника — выпустить, судью — осудить, палача — казнить…».

И сама она «Двух станов не боец» — ни той, ни другой стороны. «Словом, точное чувство, — пишет она в 30-х годах, — мне в современности места нет».

А что же у маленького Кости сменило первичную игровую воинственность?

В этом мальчике изначально жила удивительная гармоничность, и она так же естественно в нем постепенно развертывалась в отрешенную созерцательность поэта и будущего лирического писателя. Как всегда, пример для восхищения, помогающий найти себя, — рядом, в своей семье. Это родной брат матери, дядя Юзя с его рассказами «интереснее похождений барона Мюнхгаузена». Это он пробудил в Косте романтическую непоседливость и жаркую тягу к новизне. «Земля после его рассказов стала казаться мне смертельно интересной, и это ощущение я сохранил на всю жизнь», — признается Паустовский. «Я только и мечтал быть „вторым дядей Юзей“».

Параллельно развивалось жаркое и действенное сочувствие к обездоленным из киевского яра, особенно к шарманщику с дочерью-гимнасткой. Отец очень в этом понимал сына и поддерживал, хотя мать поначалу возражала. Именно поддержка родителей закрепила у Паустовского первый опыт помощи и дружбы с теми, кого мы сейчас бы назвали бомжами, и опыт этот позже перешел у него в глобальный подход к жизни: неимущие требуют защиты и изменения своего положения, подход, который позднее стал основой его отношения к советскому строю.

И в это же время родилось и все крепло жаркое чувство природы. Последнее предгимназическое лето в Рёвнах на всю жизнь определило тот поток любви к родной природе, который позже всегда изливался у Паустовского на бумагу. «С этого лета я навсегда и всем сердцем привязался к Средней России. Я не знаю страны, обладающей такой огромной лирической силой и такой трогательно живописной — со всей своей грустью, спокойствием и простором… Величину этой любви трудно измерить. <…> Любишь каждую травинку, поникшую от росы или согретую солнцем, каждую кружку воды из лесного колодца, каждое деревцо над озером, трепещущее в безветрии листьями, каждый крик петуха и каждое облако, плывущее по бледному и высокому небу».

И он — органичная часть всего этого, приобщенный и слившийся с природой и жизнью людей. Ее естественная часть.

Очередной всплеск — в Мещёрском крае, Солотче, «второй родине», где ему захотелось стать еще чувствительнее, еще утонченнее. И вот — желаемое свершилось: «…медленно отделился от ветки красный лист, вздрогнул, на одно мгновение остановился в воздухе и косо начал падать к моим ногам, чуть шелестя и качаясь. Впервые я услышал шелест падающего листа — неясный звук, похожий на детский шепот, и почему-то у меня забилось сердце».

Такое впечатление, что добрый чародей рассказывает читателю волшебную сказку о зачарованном мире. Сказывает сказку жизни, в которой живет сам. И так хочется, чтобы ее услышало как можно больше людей!

И Паустовский уже в другом месте и в другое время пишет: «Это должны бы видеть все любимые тобой и милые люди. Когда человек счастлив, он щедр, он стремится быть проводником по прекрасному. Сейчас мы были счастливы, но молчали, потому что настоящий восторг не терпит никаких возгласов и внешнего выражения».

А Марина Цветаева свой восторг всегда выплескивала — фейерверком, восклицательными знаками. И негодование — тоже, часто едко, иногда — иронически.

Она вообще была междометийной, когда говорила о любви и счастье. Это ей принадлежит фраза: «Бог создал мир в восхищении».

«Вся моя жизнь — роман с собственной душою, с городом, где живу, с деревом на краю дороги, — с воздухом. И я бесконечно счастлива». Это написано незадолго до революции…

Революцию Паустовский и Цветаева встретили по-разному, с виду — встали по разные стороны баррикад.

«Чернь черная навстречу чванится» — это впечатление Цветаевой в начале революции. И вскоре продолжение: «Кого я ненавижу (и вижу), когда говорю: чернь. <…> Ненавижу — поняла — вот кого: толстую руку с обручальным кольцом и (в мирное время) кошелку в ней, шелковую („клеш“) юбку на жирном животе, манеру что-то высасывать в зубах, шпильки, презрение к моим серебряным кольцам (золотых-то, видимо, нет!) — уничтожение всей меня — все человеческое мясо — мещанство!».

У Паустовского встречаем аналогичное непринятие потребителей и хищников: «Только люди, не помнящие своего духовного родства, люди, тупо равнодушные к культуре своей страны, могут так безжалостно уничтожать ту высокую культурную ценность, что несут в себе природа, пейзаж и его красота. <…> браконьер пронырлив и деятелен и проникает в самые глухие и заповедные углы. <…> глушением рыбы <…> занимались представители местной власти».

И еще: «За бессмысленное убийство деревьев надо карать. <…> Из нашей жизни навсегда должен быть изгнан один из опаснейших врагов социалистического общества — обыватель и хищник с пустыми глазами, плюющий на природу и калечащий ее для удобства своей копеечной и бессмысленной жизни».

Однако, даже явные злоупотребления власть имущих и их попустительство не могут сбить общего оптимистического отношения Паустовского к жизни при советском строе. Он видит и описывает только то, что хочет: освобожденных от платков аджарских девушек, ныне работниц ткацкой фабрики, прорытые каналы, построенные плотины, стройку заводов…

Его герои верят в крепость колхозов и построение рая на земле, только бы освобожденные люди захотели трудиться и дружно взялись за дело. Но снова и снова в его же очерках и рассказах сквозит — нет, пока еще люди далеки от этого желания…

Однако, оптимизм в его произведениях не иссякает. Он ощутимо остается верен тем, кто принес на его родину новые принципы жизни — может быть, здесь тоже сказалась любовь к новизне?

Такое впечатление, что вера Паустовского в светлое завтра на земле поистине неиссякаема, она помогает ему жить и надеяться, писать светло и убедительно.

В момент окончательного прорыва большевиков в Одессу в 1920 году он думал: «…моему раздерганному противоречиями прошлому может дать смысл и силу, значение и оправдание только будущее».

Это будущее очень быстро приняло вид разрушения. По ощущению Паустовского, «реальность так густо переплелась здесь с фантастикой. <…> Несмотря на голод, ледяную сырость в домах, на разруху и одиночество, <…> я чувствовал временами приливы необъяснимого подъема. <…> мои годы уже подходили к 30, но я ощущал себя восемнадцатилетним» (СС, 3, 789). Возможно, революция и разруха воспринимались юным Костей как приключение, когда в нем явно оживал дядя Юзя?..

Марина Цветаева восприняла послереволюционную Россию как «дом, который — срыт». «Той России — нету, /Как и той меня» — скажет она в зарубежной отдаленности 30-х годов.

Оставшись на родине после октябрьского переворота, она внутренне примыкает к тем, кто изгнан, к защитникам старого строя. К побежденным.

Ее отношение к СССР перед возвращением из-за границы выражено четко: она там невозможна. «Ехать в Россию? <…> Там мне не только заткнут рот непечатанием моих вещей — там мне их и писать не дадут».

Она выбрала раз и навсегда для себя — духовные ценности, современность определила как «совокупность лучшего».

Паустовский влюблен в жизнь как она есть. «Отчаянное пристрастие к жизни», — говорит один из его героев.

Цветаева как будто вторит ему: «Безумная любовь к жизни, судорожная, лихорадочная жадность жить».

Паустовский принимает и поэтизирует обычную повседневность всей своей романтической натурой. Он сам — неотъемлемая часть этой жизни. И делит он в своих произведениях людей на своих, советских, и чужих, врагов, главным образом по склонности их к созидательному труду. Нетрудовой элемент всегда враг. А с врагом надо сурово расправляться. Как, скажем, пьяный матрос с голландской королевой Вильгельминой.

А Цветаева даже преступнику, только что ее ограбившему, не желает смерти.

Она живет особняком — и всегда с сочувствием к побежденным. «Пощадите Стеньку Разина!» — звучит в 1918-м году цветаевский мотив прощения. Два сына поссорились, не поладили, передрались. А для матери они оба — ее дети. Марина Цветаева просит пощады красным, в момент кажущегося поражения революции, бунтарям, тем, кто больше всего нарушил ее внутренний душевный мир. Просит голосом — и сердцем — Матери Родины. Той Руси, которая после разгрома добровольцев оказалась для нее «за морем за синим». Той родиной, которая для нее после революции перестала быть…

Паустовскому же ни люди, ни события не мешают быть самим собой и писать о них эпически-описательно, не выпадая из очарованной созерцательности.

Вот, скажем, такая зарисовка: «Яша <…> проклинал себя, „буржуйку“, Одессу, Антанту и все на свете, стонал и клялся, что больше ни за что не пойдет воровать дрова. У меня тоже было невесело на душе. <…> Но <…> после чая Яша тотчас засыпал, а я лежал на жесткой профессорской тахте и долго прислушивался к звукам ночи». Для Паустовского все в жизни свершается рукотворно, людьми, без участия Бога.

А у Марины Цветаевой постоянный диалог с Богом. Ей больше всего нужно, чтобы ее поняли, весь ее высокий, сложный и необъятный внутренний мир, где есть и Бог, а Христос — «тот конец дороги»! Ей необходимо соответствие в окружающих ее духовным ценностям, а где найти таких людей! И она всей собой реальную жизнь отталкивает, принимает только поэтически преображенную словом.

Цветаевское высокодуховное «Я» — и не сливающийся с ним, противостоящий ей мир земной с его непониманием…

Романтический мир Паустовского, «земной рай», в котором его «Я» растворяется, как неотъемлемая часть. И только тунеядец, хищник и потребитель способен его разрушить. Никакой пощады ему!

«Отец накажет, мать простит», — читаем мы у Дмитрия Мережковского в «Тайне трех». Такое разное поведение в семье и неодинаковое отношение к детям обоих родителей!

Попробуем подойти к нашим героям с этой психологической позиции.

Паустовский на земном плане строг и взыскателен, готов наказать разрушителей природной благодати. Полюбит их только, если они изменятся к лучшему. В этом варианте он — типичный Отец. Но на духовном плане, по состоянию души, он любит всех людей и все проявления жизни изначально. И здесь в этом своем отношении он — Мать.

Цветаева — сторонница мира («не надо людям с людьми на земле бороться!»), всех страдающих людей она без разбора любит и прощает, любых погибших оплакивает («И красный, и белый — мама!») — и это типичное поведение Матери. А на духовном плане она выступает как Отец — непримиримый и требовательный к людям, духовно неразвитым: «Одному не простила — всем!». Никому не простила непонимания своей «морской» души. Как будто хотела сказать: «Когда поймете — полюблю».

Так и встали рядом два гиганта культуры ХХ века:

Константин Паустовский — Отец на земле, в земном, — Мать в душе —

и Марина Цветаева — Мать на земле — Отец в душе.

Оба с ярким выражением мужского начала Ян и женского начала Инь, но скомбинированных по-разному.

Андрогины.

Татьяна Браткова

Стихи

* * *

Дождь кончился на склоне дня.

Закат неистов.

О вере спросите меня?

Я пантеистка.

В зеленый лес войду, как в храм.

Стволов колонны.

К медвяно пахнущим цветам

Склонюсь в поклоне.

И неумолчный птичий хор,

И лепет леса…

Что даст возвышенней восторг,

Чем эта месса?

Пройду сквозь чащу вдоль реки

Тропинкой топкой.

Лосенок хлеб возьмет с руки

Губою теплой.

Сверкает омут серебром,

Сулит прохладу.

Среди кувшинок бьет хвостом,

Плывет наяда.

Встают над росами полей

Дымы тумана.

В овраге свищет соловей

Свирелью Пана…

А ночью, звездами маня,

Так небо близко…

Единый Бог, прости меня.

Я — пантеистка.

* * *

Не пишу я стихов, не пишу.

Лишь отчаянье ими глушу.

Чтоб от боли утрат не стонать,

Можно строчки на ветер бросать.

Ненадолго притихнет душа,

Облетевшей листовою шурша.

Притвориться смогу, что дышу.

Не пишу я стихов. Не пишу.

* * *

Шторм отсиял, могуч и громок,

И на мели

Остались жалкие обломки —

Твои. Мои.

Краюха высохшего хлеба.

Вода, чтоб пить…

Восход. Закат. Овчинка неба.

И надо жить.

* * *

Когда тоска торжествовала

В осеннем сумрачном саду,

Мне тихо вишня прошептала:

«Ты потерпи. Я зацвету…»

Жанна Гречуха

Лукоморье

(одноактная пьеса)

Посвящается Татьяне Величко

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Ардашников

Надежда Сергеевна

Зиночка

Алина

Изобретатель

Действие происходит в наши дни.

Декорация — комната патентного бюро. Занавески. Цветы на окнах и на шкафу. Столы с компьютерами. Зиночка говорит по телефону. Ардашников встает на стул. Из лейки поливает цветы. Вбегает Алина.

Алина (задыхаясь). О, какого клиента я только что подцепила! (Замечает Ардашникова, меняя интонацию.)

Алина. Ардашников! Осторожнее!

Ардашников. Если я не полью цветы, никто за меня ничего делать не будет.

Зиночка. О тебе заботятся, а ты недоволен.

Алина (восхищенно). Ардашников! Клиент прибудет в полдень. Вся надежда на тебя.

Ардашников (продолжая поливать цветок — лиану). Сначала матушка заболела, и я в Пушной институт не стал поступать, потом жена к геологам не пустила, вот теперь я с вами мучаюсь.

Зиночка. Где же тебя так будут любить.

Алина. И уважать, и понимать!

Зиночка. И о детях твоих заботиться.

Ардашников. Еще про галстук напомни.

Зиночка. Твоей жене понравился.

Ардашников. Что за клиент?

Алина. Роковой! Часы, кейс, упакован по высшему разряду. (Вздыхает.) Но вот кольца меня насторожили.

Зиночка. Что-то Надежда Сергеевна опаздывает. Опять проблемы со здоровьем?

Ардашников. Вот будете в ее возрасте…

Зиночка и Алина (хором). Ни в жисть! Не будем!

(Распахивается окно и дверь. Все замирают. Появляется Изобретатель.)

Изобретатель (с рюкзаком и портфелем). Доброго здоровьица, барышни! И вам — тоже.

Ардашников спрыгивает со стула, ставит лейку на подоконник.

Изобретатель (весело). Это у вас выдают патенты на изобретения?

Зиночка. Да, вы садитесь. Представьтесь, пожалуйста.

Изобретатель. Пафнутий Савельев Загряжский. Из саратовских степей к вам пожаловал. По интернету познакомился. Очень мне ваш сайт понравился. Теплый, добродушный. Племянник мой, Гаврила, мне посоветовал: «А ты, говорит, поезжай к ним, на месте обо всем и договоритесь». Ну, я и приехал. (Обращаясь к Ардашникову.)

Изобретатель. Вы, небось, сайт придумали?

Ардашников надевает очки и кивает.

Я сразу понял: «Мои коллеги. Выгода на втором месте. А на первом — польза для человечества». (Достает из портфеля чертежи.) Я тут вечный двигатель изобрел. Да, вы не бойтесь! Он иногда — отдыхает. (Цветы на подоконнике начинают расти.) Сплю я как-то после обеда и вижу чертеж. Просыпаться не стал, так, думаю, запомню. Но забыл. А идея была хорошая! Вы, барышня, будете меня консультировать? У вас, простите, какое образование?

Ардашников включает тихую музыку.

Зиночка. МГУ. Мехмат.

Изобретатель. Уважаю. Значит, могу собеседовать. Начну с биографии. Жил у нас в деревне дедко Ефим. Загадочный человек. Художник. Сказочник. И между нами — Колдун. Добрый, разумеется. Учил нас детей летать и с травами разговаривать.

Зиночка (в сторону). Мне повезло.

Ардашников. Можно Вам чаю предложить?

Изобретатель (весело). А у меня с собой. Особый. Из нескольких трав. Только кипяточку дайте. Так вот с травами я и сейчас разговариваю. Зачем под потолок засунули? Ему же там скучно.

Алина переглядывается с Ардашниковым.

Ардашников. Так вы биолог?

Изобретатель. Я — много чего. Вы садитесь, вместе чаек попьем, про жизнь поговорим. Я вот думаю: «А нужен ли мне патент?» Или я это делаю для человечества? Просто так. Как Томас Алва Эдисон.

Алина (осторожно). А почему вы решили обратиться в наше патентное бюро?

Изобретатель. Ах, умница! Зрит в корень! Название ваше уж больно понравилось. Немудреное, но ласковое. «Лукоморье». Вот я и пришел. Ну, а сейчас почаевничаем. У меня с собой и угощение припасено. Это детишкам вашим. У вас ведь трое? Два мальчика и малышка. Вот им — пряники узорные. А барышням — мед гречишный. В баночках. С моей пасеки. Что так смотрите? Басню Крылова «Стрекоза и Муравей» в школе читали? Вот я — муравей и есть. Все крестьянское могу и умею. И пасечник. И печник, и столяр, и плотник. И гончар. И (вздыхает) стихи своей Стрекозе писал. Где-то она теперь? Озорница. Егоза. Задорная была. Ну, вы угощайтесь.

Входит Надежда Сергеевна.

Надежда Сергеевна (строго). Обед сами себе устанавливаете, начальства нет, можно не работать.

Зиночка делает знак: «Помолчите».

Ардашников (быстро). У нас посетитель. Клиент.

Изобретатель. Я многое с собой привез. (Достает из рюкзака странные, но очень ладные деревянные устройства. То ли мельницы. То ли летающие самолетики. То ли музыкальные шкатулки.)

Изобретатель (с гордостью). И все — под женскими именами. Это — Любушка-голубушка. Это — Феня — Фенечка, а это — Стрекоза. Вот — и бумага, там все написано.

Надежда Сергеевна. Так вам нужен патент?

Изобретатель. Защита от зла мне нужна, деточка. Не обижайтесь! Это для всех ты — начальница, а для меня — «деточка». Ранимая, простодушная, доверчивая. Зря ты в бизнес пошла! Нет в тебе жажды выгоды. А куда без этого? Да вы угощайтесь! Я время-то остановил.

Зиночка. Вы шутите?

Ардашников. У меня часы стоят.

Алина. А у меня мобильник не работает.

Изобретатель (смеется). Это я его отключил. Чтоб помех не было. Это я вам еще не все свои фокусы показал.

Рюкзак, стоявший в углу, шевелится.

Изобретатель. Живность моя проснулась. Сейчас выпущу.

Что-то делает с рюкзаком. Четыре деревянных птицы вылетают и приземляются на подоконник.

Щепные птицы. Заводные. Птицы счастья. Счастья вам не хватает. Потому и фирма не процветает. К хмурому кто пойдет? А к веселому все прислоняются. Ну, к делу!

Зиночка. А как ваши изделия работают? По каким схемам?

Птицы начинают мелодично свистеть. Изобретатель дирижирует. Все в замешательстве.

Надежда Сергеевна. Давайте все-таки вернемся к нашим баранам. Как советуют французы. Зарегистрируемся. Подпишем договор.

Изобретатель (тихо, в сторону). И что потом?

Зиночка. Станете, быть может, знаменитым. В интернете друзья появятся. Начнут ваши изобретения внедрять в производство.

Изобретатель. Что-то мне вдруг расхотелось.

Появляется экран.

Ардашников. Ну, это несерьезно!

Зиночка (укоризненно). Вы же взрослый человек!

Изобретатель (вздыхая). А в этом, душа моя, я не уверен. Вспомнился мне рассказ Лескова «Левша». Может, оно лучше умереть в безвестности?

Надежда Сергеевна. Это когда было!

На экране — хроника З0-х годов ХХ века, и потом картина Ефима Честнякова «Город всеобщего Благоденствия».

Ардашников (тихо). И всегда есть.

На экране меняется изображение. Лес. Сумрак.

Изобретатель. Я тут Данте прочел. Он говорит Вергилию: «Расскажи мне, что ждет меня в будущем». Тот ему: «А зачем тебе это знать?» Ах, как Данте ему хорошо ответил! «Стрела, которой ждешь, ленивей ранит». Вот смотрю я на вас и понимаю: «Неинтересен я вам. Скучен. Непонятен». Это потому, что заботы одолевают. Проблемы. А счастливый медлит жить. Я-то хотел вас удивить, обрадовать, может, счастьем своим поделиться, а вы меня не слышите. Зря я к вам пришел.

Зиночка (горячо). Неправда! Я вам очень даже рада. Вы человек необыкновенный. И обижаетесь напрасно. Правда, Ардашников?

Ардашников. Абсолютная правда. Я, между прочим, бауманский закончил. И очень внимательно вас слушал. Кроме технических приемов, есть еще и паранормальные.

Изобретатель. Значит, признаешь?

Ардашников. «Не понимаю, но предчувствую».

Изобретатель. Заумь!

Ардашников (смеется). Пусть так.

На экране появляются детские рисунки. Воздушные замки.

Алина. Боже! Как красиво!

Надежда Сергеевна. Это еще что за фокусы? Где проектор? Как это все происходит?

Изобретатель. Все-то вам объясни, растолкуй, ничего на веру не принимаете. Это — мои фантазии. А помогает мне вот этот прибор. Работает как кнопочный биолокатор. Мне во сне Эдисон подсказал.

Все (хором). Кто-о?!

Изобретатель. Эдисон. Томас Алва Эдисон. Американский изобретатель. Неушто не слыхали?

Надежда Сергеевна. Товарищ, вы меня извините, но давайте решим: будем мы оформлять патент или не будем.

Ардашников. Вам у нас нравится? Наш интерьер? Это мой одноклассник придумал. Я его спросил: «Сколько я тебе должен?» А он так надменно: «Я с друзей денег не беру». И Державина процитировал: «Дружба не услуга. За нее не благодарят». Я его попросил: «Сделай мне ателье, в парижском стиле». Кому какое дело, где у меня Париж?

Изобретатель (вздыхая). Моя Стрекоза тоже все о Париже мечтала. Прабабка, говорит, была из Франции. Она и не видела-то ее никогда, а кровь бурлила. Да, многого мы о себе не знаем. Древние почти заклинали: «Познай самого себя». Я вот, например, первый парень на деревне, гармонист. А поди ж ты, однолюб. Очаровала меня, Стрекоза. Ни на одну девицу так и не взглянул. Куда им всем до моей Суженой. Вот слушаете вы меня и про себя небось думаете: «Совсем старичок с катушек сошел», и не приходит вам в голову, что Главный билет я выиграл. Познал, что такое Любовь. И верность.

Ардашников. «Любовь не гневается, не гордится, не знает страха».

Изобретатель. Золотые слова! Я — не горжусь. Я — факт констатирую. Недавно ночью с Джордано Бруно разговаривал. «Зачем монахом стал?» Он говорит: «Тебе не понять!»

Зиночка. Вы с ним на «ты»?

Изобретатель. Какие между нами, мистиками, церемонии? А вы не переглядывайтесь!

Ардашников. Вообще-то я верю в телепатию, но общение с Джордано Бруно!

Изобретатель (вздыхая). Мне бы еще и телепортацию открыть. То-то бы все удивились.

Надежда Сергеевна. Так мы будем составлять договор?

Алина. Извините. Но у меня встреча. Чао!

Изобретатель. Прощай, милая! Главного, как всегда, не услышала.

Алина, пританцовывая, уходит.

Зиночка (осторожно). А главное, это что?

Изобретатель (вздыхая). Любовь. Ее ведь ни купить. Ни заслужить нельзя. В одной мудреной книге прочел: «Любовь это не милость. Это еще и волшебство».

Зиночка. А я вот в любовь не верю. Иногда даже про монастырь подумываю.

Ардашников (строго). По-моему, мы все надолго отвлеклись.

Надежда Сергеевна (мягко). Может, вернемся к патенту?

Изобретатель достает из рюкзака дудочку. Начинает играть. На экране появляется силуэт Девушки в венке из одуванчиков.

Изобретатель. Я тебе, Стрекоза, терем сотворил. Узорчатый, с башенками, с белыми наличниками. Вдруг пожалуешь, да не одна, а с детишками. Всем места хватит. Ах, милая! В любви добра не ищут, и любовь травами не лечится. Да и зачем Любви Добро? Если радость такая, что глазам больно. Ну, что, получать мне патент? Отвечай, лебедушка?

Экран гаснет.

Ардашников. Можно поинтересоваться, как вы это делаете?

Надежда Сергеевна (деловито). Так сколько у вас изобретений?

Зиночка (задумчиво). А говорят, что любовь поэты выдумали.

Надежда Сергеевна. Ну, и что такого необыкновенного было в этой вашей Стрекозе, что вы забыть ее не можете?

Изобретатель (ласково). Это тайна. Ну, хоть в тайны-то вы верите?

Надежда Сергеевна (улыбаясь). Нам за вредность не платят.

Появляется Алина, в руках «шикарный букет».

Алина (радостно). О, ребята, я такая счастливая! Он, правда, очень даже классный! В общем, так, я замуж выхожу.

Ардашников (вздыхая). «И от вас — ухожу». Как бы это не было цитатой из «Колобка». «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел».

Алина. Не боись, Ардашников! Мы с ним все продумали, венчаемся в Даниловом монастыре, там же и отделение ЗАГСа, и шоу «Русская свадьба», и потом зал для свадебного стола.

Надежда Сергеевна (вытирая слезы). Ты хоть с родителями его познакомилась?

Зиночка. Зачем? Она же с ним в Канаду уедет.

Алина. Да хоть на край света.

Замечает Изобретателя.

Алина. А вы мне счастье принесли. Я, правда, слукавила, что «бегу на встречу с клиентом». Извините!

Изобретатель (мягко). Счастье меру любит.

Алина. А вот и нет! Счастье, наоборот: кружится, поет и в хоровод зовет. (Начинает кружиться и вдруг застывает. Обращаясь к Изобретателю.)

Знаю, что невеста и жених на свадьбе должны быть печальными и хмурыми, дабы не сглазили. И хмельного они в рот не берут. А я вот в приметы не верю! Уеду я с мужем-иноземцем в его озерную страну и буду вам всем оттуда нарядные открытки посылать. А счастью моему пределов не будет! (Посылает воздушный поцелуй, исчезает в кулисах.)

Изобретатель. Ну, чисто моя Стрекоза!

Ардашников. Ей никогда не нравилось работать, нравилось только развлекаться. Богатые девочки никогда не бывают взрослыми.

Зиночка. Ей двадцать два года, Ардашников! Зачем ей работать? Один дедушка маршал, другой — замминистра. Это нам повезло, что она к нам попала.

Ардашников. На три месяца.

Надежда Сергеевна. А скольких клиентов завлекла, благодетелей. У нас ведь не только патентное бюро, но еще что-то вроде общества меценатов. На общественных началах.

Изобретатель. Как же она напомнила мне Стрекозу! Растревожила меня. Вспомнилось, как приезжала к нам в деревню, из города. К бабушке своей. Учительнице. Наряды сама себе придумывала. И венки плела. Из ромашек, васильков, одуванчиков.

Ардашников. Так это же — ваша молодость. Она теперь бабушка.

Изобретатель. Нет! «Красавицы бывшими не бывают». Наши деревенские сначала невзлюбили ее, завидовали, а как узнали, что она сама себе все шьет, зауважали. А как она пела, танцевала. И всем всегда улыбалась.

Зиночка. Может, она теперь в Москве живет, а, может, и в Париже.

Надежда Сергеевна. Так будем мы патент оформлять или откроем «Клуб по интересам»?

Ардашников. Все-таки объясните, насчет экрана. И как вам все заранее известно про Алину?

Изобретатель. Ну, вот тоже телепатией обладаешь. А ведь я ничего про нее не сказал. Очень ей фасад нравится. Все заранее напридумывала, потому как за деньги весь обряд купить можно. А с родителями мужа не познакомилась, и свекровь будущая не благословила. Значит, истинного счастья не ожидается. Так-то, друзья мои.

Надежда Сергеевна (плачет). Это какая же она была, Стрекоза эта, такую любовь к себе подарила!

Изобретатель. А патенты, что ж, оформляйте! Пусть народ пользуется. Может, счастья будет больше. Только на патентах не забудьте написать: «В честь Стрекозы». Договорились?

(Немая сцена.)

З А Н А В Е С

23 июля 2015 г.

Улыбнись своему отражению

Известная пословица: «Воспитывая мальчика, мы воспитываем мужчину. А воспитывая девочку — воспитываем нацию».

Ведь это девочка потом, когда станет матерью, покажет своему ребенку ОБРАЗ МИРА. От женщины зависит — и стиль жизни, и манера общения, и праздничный стол, и привычка «благодарить за внимание».

На деревенских посиделках отроковица готовила себе приданое, вышивала Суженому рубашку, слушала песни и училась житейской мудрости — обычаям, обрядам. И называется все это теперь ученым словом: «этнопсихология». Как встретить гостя, как принять, проводить и как самой в гости собираться — наряжаться. Раньше знали, какие ткани и цвета подходят отроковице, какие — девице и что замужней молодице носить не положено. Нынешние горожане многое забыли.

А ведь так хочется быть элегантной, выглядеть молодой — всегда (!) — счастливой и соблюдать «дорогую простоту» и чувство меры, то самое таинственное чуть-чуть, что в народе обозначали выражением: «В ней есть изюминка». А французы придумали определение «шарм». Обаяние, очарование. Как этого достичь?

Лидия Соселия, художник-модельер

— Когда бываешь за границей, наших женщин почему-то сразу узнаешь — по недовольному выражению лица. Они могут быть очень хорошо, со вкусом одеты, но они, увы, не любят себя. И поэтому у них нет гармонии с собой и с миром.

— Поможет ли в таком случае художник, дизайнер?

— Я очень быстро могу расположить к себе человека. Наверное, я умею слушать. Мне нетрудно входить в контакт с деловыми партнерами. Мой детский опыт, опыт пионерлагеря, научил меня: «Нельзя конфликтовать». Это облегчает мне общение с покупателем. Мы вместе выбираем ему «новый имидж». Конечно, я осторожно подсказываю, но стараюсь не говорить: «Вам будет в этом туалете комфортней, чем в том, который советует вам ваша подруга». Я предлагаю «подыграть» тому новому образу, который она увидела в зеркале. Многие предпочитают темные тона, не догадываясь, что ЦВЕТ тоже рассказывает, информирует о вашем образе жизни и характере. Характер делает судьбу.

— Если нет радости в душе, никакая внешняя форма не спасет.

— Что такое одежда? Это — стиль. А стиль — это человек. Вот почему так о многом говорят мелочи. Детали. Аксессуары. Косынка. Шарф, туфли. Сумка. Украшения.

О чем рассказывает одежда? О вашем мироощущении, о вашем социальном статусе. Она имеет разное назначение. Как театр. Одежда «играет» этикет. На какой случай ЧТО надеть. Если вы оделись «не по случаю», то общество вас не принимает. Возникает неловкость. Зажим, и вас уже «комплекс».

Вот почему во многих солидных фирмах существует дресс-код. Все знают, в чем именно сегодня нужно прийти.

Сейчас очень престижна профессия дизайнера и модельера. В модельный бизнес нужно приходить в четырнадцать лет и до двадцати пяти — учиться. Очень важны манеры. Внутреннее состояние. «Ты победитель». Уверенность в себе. Не нужно сомневаться, как вы выглядите, должен присутствовать элемент небрежности.

Полюбите себя всей душой. И помните: всем приятен уверенный в себе человек. Прислушайтесь к себе. Какой ЦВЕТ ваша душа не принимает? Все, что вам нравится, носится с любовью. Каждая женщина сама придумывает свои маленькие хитрости. И в личной жизни всегда выигрывает та, которая сама себя радует.

— Помните песенку на стихи Юрия Левитанского:

— Что же из этого следует? — Следует жить,

Шить сарафаны и легкие платья из ситца.

— Вы полагаете, все это будет носиться?

— Я полагаю, что все это следует шить.

— Каждый раз, когда я готовлю коллекцию «Осень — зима» или «Весна — лето» и посвящаю ее Нико Пиросмани или Марку Шагалу, то почему-то вспоминаю, что Анна Ахматова называла Любовь — «ПЯТЫМ ВРЕМЕНЕМ ГОДА». Во все времена Любовь оставалась таинственной и непостижимой тайной сердца. Все знаменитые модельеры мира служат Любви. И те, которые причисляют себя к «Художникам Мастерства» и те, которые принадлежат к категории «Художников Творчества».

Я себя не отношу ни к каким определенным «жанрам и стилям». Меня восхищает Армани (Италия), его крой, его дизайн всегда безупречны. Готье (Франция) удивляет фантазией, иногда даже несколько бурной. И мастерством. И конечно же, Сен-Лоран (Франция). Он в своей классике достиг совершенства. И многие другие радуют своими коллекциями и поисками. И деталями.

— Неужели вам так важны детали? Пуговицы, тесьма. Не все ли равно: точное попадание в цвет или не совсем? Вы же шьете в основном одежду для улицы, для офиса…

Сверкнула своими зелеными глазами:

— Вы всё записываете? Так вот! Я ЛЮБЛЮ ХОРОШУЮ ИГРУ». (И засмеялась.) Конечно, по одежке встречают. Но… когда девушка или женщина влюблена, она излучает свет, и все вокруг обращают на нее внимание, потому что и сумка, и шарф, и шляпка — всё ей к лицу.

Иногда мои покупательницы сомневаются, а так ли им необходимо иметь в гардеробе вечернее платье или нарядную блузу? Одна очень счастливая женщина, знаменитая актриса, поделилась со мной «секретом своей счастливой личной жизни». Она пришла в мой салон выбирать себе нарядный праздничный костюм. Внимательно посмотрела на деловые и уличные костюмы и доверительно спросила:

— Что бы вы посоветовали мне надеть в день рождения моего мужа? Видите ли, моя свекровь дала мне очень мудрый житейский совет: «Хочешь, чтобы твой муж всю жизнь любил только тебя? Тогда каждый год в день его рождения покупай себе нарядное платье. И тогда, ты для него будешь неповторима и загадочна в любом возрасте. И процитировала замечание Александра Грина, автора «Алых парусов»: «Без необходимого я могу. А вот без лишнего — никогда!»

И я подумала, почему мы так легко выбрали для себя, «деловых женщин», только спортивный стиль? Свитера, жакеты. Брюки. Джинсы. Не попробовать ли нечто воздушно-легкомысленное с воланами и рюшами, как для любовного свидания?

9 марта 2011 г.

Стихи

Посвящается Басё

* * *

Бумага тоже имеет память.

На алом письме любовном

Не высыхают слезы.

* * *

В каком-то позапрошлом веке,

На неизвестной Голубой Планете,

Цвели те желтые мимозы,

Вдруг в эту ночь

Приснившиеся мне.

* * *

Акробаты

Сорвались вниз.

Я дотронулась до кулис.

* * *

Неужели я все же

Сбежала?

И Свобода меня

Закружила

В хороводе

Юных весталок.

* * *

О, мой Возлюбленный,

Стоявший на коленях,

Где ты теперь?

В какой забытый порт

Прибудет утром

Твой корабль?

Дежа вю

Ольге Крестовской

Конечно же,

Все это было,

Когда-то и где-то,

Я помню!

Коварство,

Интриги, погони.

Пираты,

Дворцовые залы,

Отшельники,

Дамы, турниры.

Бродячие

комедианты,

Поэты и шулера.

Но верный

Весёлый Алхимик,

Накормит,

Поможет и спрячет.

Подарит кинжал

И коня.

И на рассвете

Разбудит,

Укажет тропу

Потайную,

И в шёлковом,

С кружевами,

Платке,

Таинственный

Амулет.

* * *

И нас

Приютили

Монахи,

В пещере

У синего

Моря,

Когда

Мы с тобой

Умчались

От погони

В четырнадцатом

Веке.

Вилла «Голубой кот»

На этой вилле

Мне легко дышалось,

Мечталось,

пелось

и смеялось.

Меня признали

Кошки и коты,

Со мной мяукали

на «ты»!

И даже игуана не боялась,

Не говоря о попугаях.

Те сразу перестали

напевать

Свои тропические песни,

А просто куролесили

на месте,

Признав мою

«Блуждающую суть».

* * *

Вике

Сколько жизни в тебе!

Круженья,

По опасной тропе

скольженья,

Сколько музыки,

звона, света!

Расцветает внезапно Лето.

И никто объяснить мне

Не сможет:

«На кого же ты, Вика,

похожа?!»

* * *

Там летали самолеты,

И звенели телефоны.

Расцветали орхидеи,

Созревали апельсины,

И вальяжные коты,

Мне шептали робко:

«Ты —

Наша радостная гостья,

Никого ты здесь

не бойся!

Кто ты?

Что ты?

Почему?

Вдруг приехала

нежданно,

С иностранным взглядом,

Жанна…

С нашею Хозяйкой схожа,

На нее ты так похожа».

И, мяукнув на прощанье,

Исчезали в темноте.

Венок четверостиший

* * *

«До завтра!» —

Сказало Солнце,

Присев,

На соседнюю крышу.

* * *

Чужую рукопись шлифую.

С чужой овчаркою гуляю.

Чужую дачу навещаю.

И проживаю жизнь чужую.

* * *

Возьми себе

Машину и витрину.

А мне оставь

Гусиное перо.

* * *

Выгораю дотла.

И в любви, и вообще,

И всегда,

Выгораю дотла.

* * *

Была б я счастлива

И в Вене, и в Париже,

Но снятся сны

На русском языке.

* * *

А впрочем, тайна

Мерцала всегда,

Что я птенец

Не этого гнезда!

Меня хватит

На тысячу жизней,

При моей любви

К облакам.

* * *

Ладно, Бог с тобой, отсутствуй.

Ладно, можешь не звонить.

Без тебя прожить бы сутки,

Ну, а жизнь? Как не прожить!

Ирина Меркурова

Сатурн, пожирающий своих детей

Повесть о друге

Мне захотелось вспомнить о друге моей юности, в судьбе которого отразились черты непростого поколения шестидесятых…

Многим из нас, тогда юным и беззаботным, жизнь представлялась не полем битвы, которое не просто перейти, а скорее увлекательной и азартной игрой в неизвестное… Мы сбивались в компании по интересам, где часто среди шума и веселья вдруг кто-нибудь из присутствующих задавал тон и настроение с поворотом на 180 градусов: как будем жить, какие ценности и приоритеты для нас важнее всего, и так далее. Жарко спорили обо всем, критикуя и ниспровергая современное искусство, главное — кино, считая его железобетонным, слишком и откровенно идеологизированным, как впрочем и советскую литературу, по мнению юных критиков, обслуживающую общество… Знать бы, что через много лет некоторые из этих фильмов окажутся киношедеврами и очень значимыми по своей чистоте и искренности.

В этих молодежных компаниях публика была неоднородная, в основном, «технари» из различных технических вузов и так называемые «лирики», как окрестили в то время студентов-гуманитариев. Приходили туда и ребята из театральных вузов. Все они были одинаково интересны, разносторонни и очень общительны. Кроме, пожалуй, одного. Мне он сразу показался загадочным и неординарным. Он редко вступал в разговор, по большей части слушал, не перебивая, не стараясь обратить на себя внимание. Зато многие девушки были к нему явно неравнодушны, пытаясь всевозможными женскими уловками заинтересовать Антона — так звали юношу. Он не был красавцем, но в нем было мужское обаяние и значительность, то самое мужское начало, которое порой заменяет в мужчинах красоту. Вот отчего, подумалось мне тогда, его закрытость, отсутствие той естественной легкости поведения, так характерной для большинства моих московских друзей. Но мне это нравилось, я точно помню. Для меня тогда это был своего рода знак отличия от большинства, когда все заранее известно. Мне он тоже понравился, и вскоре между нами возникла взаимная дружеская симпатия. У нас всегда находились общие темы для разговоров, и даже наши интересы во многом совпадали, хотя, по сути, мы были очень разными. При всей своей сдержанности и ровном отношении к девушкам, ко мне в том числе, его поведение было безупречным. На фоне моих сначала школьных, а позднее институтских друзей, порой с их безбашенностью и неуемной жаждой жизни во всех ее проявлениях, Антон, конечно, очень выделялся. Он был старше меня года на три-четыре, и мне льстило его серьезное ко мне отношение, умение слушать и слышать, хотя сам не был склонен к многословию с кем-либо…

Несмотря на свой юный и романтический возраст, я подспудно догадывалась о его особом ко мне отношении…

Наши отношения оставались целомудренными и только дружескими, мы любили ходить в кино, на джазовые концерты, литературные вечера. Нам было вместе интересно.

Наступило лето. Я уехала в Крым на два месяца с родителями. Антон сказал, что его ждет отец в Германии, приедет через месяц. Договорились встретиться в сентябре, в начале занятий.

Но встреча не состоялась. Антон исчез… Он не появлялся долгих три месяца, я не знала, что и думать. У меня не было его адреса, телефон квартиры, где он жил, не отвечал… Мне было тревожно и досадно: «Неужели нельзя подать весточку, как обстоят дела и все ли в порядке?»

Я с головой ушла в учебу и работу в газете. В общем, грустить было некогда, и я старалась о плохом не думать… И вот, в разгар сессии, в начале декабря, раздался звонок: «Я в Москве, скоро буду, поговорим при встрече». Наша встреча обернулась для меня полной неожиданностью: оказалось, что Антон в Москве уже больше месяца. Рассказывал неохотно и как-то вяло. Были обстоятельства, о которых ему бы не хотелось рассказывать подробно. Как-нибудь потом, есть проблемы, и вообще, ему не хотелось бы меня грузить, и все такое…

Я была ошеломлена и сбита с толку, что происходит? Я не узнавала своего друга. Он казался каким-то потерянным, неузнаваемым, с закрытым забралом. Я решила ни о чем не расспрашивать, когда сочтет нужным — сам расскажет. Расстались спокойно, без обещаний встретиться в ближайшее время. Я чувствовала, что произошло нечто необычное и серьезное в жизни Антона, но не представляла, что могло случиться с таким уравновешенным и спокойным человеком, как он, не то что мои друзья-архаровцы, вечно в поисках приключений и смысла жизни…

Теперь я старалась видеться с Антоном в знакомых компаниях, где царил по-прежнему дух свободы, веселья и молодого нигилизма и где не было принято выяснять отношения, «лезть» в душу. Меня это устраивало, я не любила что-либо драматизировать, если на то не было веских оснований…

Антон по-прежнему продолжал меня удивлять: он мог прийти ко мне домой под вечер, побыть немного, поговорить о том о сем и, неожиданно заторопившись, уйти, сославшись на неотложные дела. Я, конечно, не знала, что это за дела, но, судя по нервозности его поведения, думала, что они не из приятных.

Так продолжалось довольно долго, месяца три-четыре. Вскоре и наши общие друзья стали замечать странности его поведения: то вдруг начинает с жаром о чем-то говорить и спорить, а потом надолго замолкает и уходит в себя. Иногда, ближе к вечеру, внезапно исчезает, не попрощавшись, что на него было совсем не похоже. И только однажды у Антона вырвалось горькое признание: «Если бы ты только знала, как мне плохо! Как на душе тяжело и мерзко, ничего не хочется!» И столько было муки в его голосе и побледневшем, ставшем вдруг незнакомым лице, что я растерялась. Мне не раз потом приходилось замечать это мрачное, чужое выражение, меня это начинало пугать. Но однажды от наших общих друзей, завсегдатаев ресторанов в центре Москвы, я узнала нечто, поразившее меня. Оказывается, они не раз встречали по вечерам в одном и том же ресторане, довольно дорогом, в основном посещавшемся иностранцами, нашего Антона, сидевшего, как правило, в одиночестве, отстраненно, ничем особенным не привлекая к себе внимания…

Ну вот, наконец, нашлось объяснение загадочным вечерним отлучкам моего друга. Ну что из этого — не понимала тогда я. Имеет право, как и любой взрослый человек, что тут особенного. Но были вопросы. Почему скрывает и что за настроение, почти на грани срыва… И откуда, гадала я, столько денег у студента на рестораны? Хотя, конечно, ведь папа — высокий военный чин, как потом выяснилось — генерал КГБ. Сопоставив все это, у меня вопросов было больше, чем ответов. Одно было неоспоримо — Антон заметно изменился после поездки летом к отцу в Германию. Отчего человек может так, в корне измениться? В то время я не находила ответа. Много позже, когда он решил уехать из Москвы, оставив институт и ту жизнь, которая его связывала с Москвой, он сам рассказал мне все, что с ним случилось за последний год, и отчего он бежит…

Если вкратце, он был «под колпаком». В то время это значило, что человек попал в поле зрения органов, тогда это был вездесущий, всевидящий и грозный Комитет Госбезопасности (КГБ), наводящий на многих законопослушных граждан страх, порой ужас. Антон рассказал, что случилось с ним во время поездки к отцу в Германию. У отца в это время назревали какие-то сложности с руководством, в общем, он уже собирался уйти в запас, его не отпускали, назревал конфликт. И вот, отрабатывая какой-то иезуитский план и давя на верноподданнические чувства отца-генерала, взялись за сына.

— А что, подросла молодежь, так сказать… Пора заступать, смена поколений нужна…

В общем, вызвали на разговор, который велся в мягкой доверительной форме (чтобы не спугнуть и расположить в сторону осознания миссии патриотизма и т. д.), это было четко и давно отработано в этих стенах. А уж сколько было обещано! И карьера ученого в недалеком будущем, и улучшение жизненных обстоятельств, а главное: «Ты, сынок, поддержи отца, не отступись, ведь ему пора скоро на пенсию…» В общем, обложили со всех сторон, не вырвешься…

Я мог, наверное, придумать какой-нибудь сюжет, но в тот момент, словно что-то парализовало волю — я смолчал. Потом я долго думал, размышлял, что я должен был делать, что мог придумать убедительное для отказа, но так ничего и не решил. В общем, я сломался, испугался, одним словом — слабак. Как же я потом казнился, как презирал себя, искал оправдания…

С тех пор не живу, а существую, на мир смотрю по-другому, сквозь темные очки, а про себя думаю: трус и ничтожество. Не могу смотреть в глаза людям, тебе особенно. Прости! Недавно отцу сказал: «Все, иду в армию». Он молчит, глаза отводит, все понимает. Хорошо, что не отговаривает, вину косвенно чувствует, ведь в этой организации проработал ни один год — все знает…

И все же «сексота» им не удалось из меня сделать. Я, конечно, ходил в рестораны, которые посещали в основном иностранцы, сидел, потягивал коньяк, виски, делая вид, что читаю прессу, а краем уха слушал, о чем речь. Иначе мое пребывание было бы ни чем не оправдано, ведь я уверен, что за мной тоже следили, поэтому в отчетах писал о всякой ерунде, чтобы изображать «деятельность». Но скоро понял, долго так продолжаться не может. Но как освободиться?!

Вот так пришло решение уйти в армию — это был единственный выход для меня, там меня не достать…

Кончив свой монолог, Антон снял с головы спортивную шапку и, небрежно проведя по непривычно стриженой голове ладонью, рассмеялся: «Правда, здорово? Шито-брито!» Было заметно, что он не драматизировал ситуацию и вел себя, как человек, принявший, наконец, твердое решение — исчезнуть.

Сказать, что я была ошарашена — значит ничего не сказать. К такому откровению я не была готова — во мне словно что-то сломалось, наверное, мои идеалистические представления о добре и зле.

Я почувствовала себя впервые обманутой и очень-очень растерянной… Но я сумела взять себя в руки, не выдавая смятения и горечи от узнанного.

Расстались дружески, как ни в чем не бывало. Он пожелал мне счастливой семейной жизни (я была к тому времени невестой), хотя со свадьбой не торопилась…

И только позднее, много позднее мне стал ясен смысл поведения моего друга: он так спешил покаяться, прощаясь со мной, да и с собой, стараясь быть предельно искренним и открытым, чтобы не потерять окончательного уважения к себе — думаю, для него это был мужественный шаг. Я долго не могла забыть его горькие слова, сказанные им когда-то в минуты откровения: «Если бы ты знала, как мне плохо и мерзко на душе…»

Да, Антон оказался слабым человеком, но скорее он стал жертвой, попавшей в силу обстоятельств, в паутину, изощренно сплетенную органами, призванными охранять граждан от грозящей им извне всякой опасности и т. д. Это ли не Голгофа, унижение и уничтожение личности? Попавшие в эту паутину люди не всегда могли противостоять такому молоху, справиться с таким непомерным грузом, что зачастую кончалось для них трагически — психическим расстройством и даже суицидом. Редко кому удавалось вырваться.

Антону удалось избежать печальной участи, остаться «бойцом невидимого фронта» — он постарался исчезнуть из московской жизни, избежать армии (скорее всего, не без помощи папы-генерала) и главное, избежать неминуемого позора разоблачения перед товарищами…

Больше мы с Антоном не виделись. Конечно, я вспоминала о нем, наши встречи, беседы, его признание. Но все это дальше и дальше отодвигалось от меня, и вот как-то уже по прошествии ряда лет мне снится Антон, очень грустный и печальный. Помню, меня поразили и взволновали его слова: «Прости! Мы уже никогда не увидимся. Наши пути давно разошлись. Прощай!» Такой вот странный сон, почти мистический. Я случайно узнала, что он ушел из жизни как раз в этот период, может быть, даже в этот день… Это было его последнее прощание.

Уже давно нет в живых моего друга Антона, одного из многих молодых людей, не сумевших противостоять безжалостной машине, и ставшего ее очередной жертвой… Да, человек жил, учился, мечтал о другой достойной жизни, но, попав в ее жернова, постарался избежать печального итога — быть раздавленным ею как личность… Он сумел вовремя уехать к себе в родные пенаты, свой Киев, где продолжил обучение в одном из его институтов. (Так, по крайней мере, я узнала о нем от наших общих друзей, так же, как и он, улизнувших от армии.)

Вот мне неведомо, зарубцевались ли его душевные раны, смог ли он справиться с тяжким грузом воспоминаний? И хотя со временем он достиг внешнего благополучия, обретя семью и получив степень кандидата наук и прочее, стал ли он счастливым человеком? Мне трудно обвинять или судить кого-либо, тем более близких мне людей. Есть более сильные чувства — сострадание и человечность. Известно выражение «Сатурн, пожирающий своих детей». Во все времена такой машиной называли, когда революцию, а когда систему, способную перемалывать неугодных или опасных сограждан…

И как знать, не стал ли ранний уход из жизни в сорок лет моего друга расплатой за прошлое… И кому предъявлять счет…

Татьяна Поликарпова

«Есть город, который мне снится во сне…»

(Главы из неопубликованной повести «Сны о жизни»)

Да, так получается: чем ты ближе к концу своей жизни, тем чаще возвращаешься к ее началу. В 2005 году в моих блокнотах есть запись двух казанских снов.

«Где эта улица…»

Утренний сон с 5-го на 6-е июля.

Училась я в Казани сначала в школе, а потом в университете целых девять лет. И все это время жила у своей бабушки — папиной мамы. Тот же путь проделала и моя сестра Наташа: она тоже жила у нашей бабушки, пока училась в Казани.

С тех пор прошло немало лет. После работы и жизни в других городах я оказалась в Москве, а сестра вернулась в наш родной город. Однако живет теперь в совсем другой — новой части города, на улице Гагарина. А у бабушки дом стоял в старейшей его части — на улице Тукаевской, недалеко от вокзала.

Разумеется, я это распрекрасно знала и помнила, ведь приезжаю в Казань каждый год: здесь наши родные могилы. И всякий раз живу у Наташи, так что знакомы мне окрестности улицы Гагарина теперь уже и лучше, чем Тукаевской. Но это наяву…

А во сне…

Вижу, что словно бы выхожу из Наташиного дома. Но, не успев миновать двор, понимаю, что заблудилась, потерялась. Все кругом чужое: это совсем не Тукаевская! Не бабушкин дом и двор! Мне сразу же захотелось вернуться…

И вот во сне своем я слышу, как задаю вопросы прохожим: «Не знаете ли, как отсюда пройти к улице Нариманова? А, может, скажете, как выйти к Галиаскара Камала?»

И только по этим вопросам, какие сама же задаю, как-то очень-очень смутно догадываюсь: нужна-то мне Тукаевская… Так почему бы не спросить прямо о ней? Но не спрашиваю! Словно ее название секретное: это слово нельзя произносить!

Улицы, окружающие ее: имени Нариманова, имени Галиаскара Камала, — произношу спокойно, а родная улица как в запрете… Старая Казань на уме… Улица Гагарина — она даже и смутно не вспомнилась. Вот так вышло: оказавшись за дверью дома Наташи, сразу очутилась в незнакомом месте, и куда б ни свернула — всюду чужие улицы.

Мало того что чужие: все они разрушенные, перекопанные, перепаханные…

Среди развалин возятся, что-то ищут какие-то люди, очевидно, жили тут, в снесенных домах, теперь подбирают что-то из оставленных или забытых вещей.

Люди озабочены, но совсем не печальны. Наверное, они уже переселились в новые дома и квартиры. О чем им горевать? Это я тут хожу неприкаянной: как мне мою улицу найти?

…И никто из этих людей не мог ответить на мои вопросы…

Оглядываюсь внимательнее: очень все-таки странная эта разваленная улица: похоже, тут были сакли, а не обычные дома. Или дома располагались, как сакли: вниз по склону бывшей улицы уступами идут сохранившиеся фундаменты. Наверное, крыша каждого нижестоящего дома была на уровне фундамента вышестоящего… Но такого архитектурного явления никогда я не видывала в старой Казани. Да и в новой нет…

Во сне вижу лишь бетонные полы бывших строений уже без какого-либо покрытия и остатки стен — не выше, чем в один-два кирпича. Такие огромные ступени идут вниз по горе.

И я мимо них бегу вниз и оказываюсь на обширной огороженной перилами площадке, вроде смотровой. Люди стоят, опершись на перила, созерцают даль. Даль была морская. Обширное водное пространство до горизонта, туманно-серое, неприветливое…

Вокруг моей Казани много воды, но моря все-таки нет и не было…

Оттого, что по-прежнему все пожимали плечами в ответ на мои вопросы об улицах, нужных мне, я принялась, наконец, сама соображать: как это получилось, что я не знаю, куда и как вернуться?

…Да, выйдя из дома сестры, я свернула направо, то есть, с улицы Тукаевской на улицу Галиаскара Камала, и пошла к центру города, пересекая улицу Кирова[4], потом канал Булак… Но почему-то оказалась в совсем незнакомом месте… где и улиц-то нет. Просто гора с остатками фундаментов.

Ага… Гора. Я при ее подножии. «Значит, — соображаю, — мне надо вернуться вверх и пойти потом налево, чтоб достичь того места, где я свернула направо…» Просто и логично.

И я пошла. И скоро оказалась на улице, еще не потерявшей свой привычный облик. Дома пустые, но еще стоят, образуя и правую и левую стороны. Я иду по левой стороне: вдоль нее — молодые липы, обломанные, покалеченные, но живые…

Захожу в дом, где нижний этаж — некое бывшее учреждение или магазин, а может, аптека: такие тут окна — витринного типа. Все уже вывезено — пустое помещение, бумажный хлам повсюду. Но еще бегают крайне озабоченные люди. Обращаюсь к какой-то женщине, она отмахивается: «Ой, простите. Некогда! Сейчас машина придет. А мы еще не завтракали…»

Я ухожу и, свернув за угол, оказываюсь в месте, мне знакомом… по Москве. Вижу, что переулок, на котором очутилась, выходит на обширную площадь с огромным монастырским комплексом, и в центре композиции могучий приземистый храм. Да, приземистый, но в то же время и очень высокий. Напоминает храм Симонова монастыря. Да и весь этот вид… Только вот… здесь почти вплотную ко храму стоит чисто промышленная башня. Доменная печь? Нет, эта — гладкая, без всяких обвивающих ее тело труб, как полагалось бы домне. И потом эта высоченная гладкая башня вздымает над храмом, надо всей округой огромный резервуар в виде корпуса танкера, но тоже без каких-либо корабельных надстроек. И я понимаю, что все вместе — башня и «танкер» на ней — нефтеперерабатывающий завод.

Внизу у подножия башни и храма громоздятся какие-то промышленные строения, а вокруг этого симбиоза нефти и духа — монастырская стена…

…Иду дальше, соображая, что, если обойти монастырь, слева окажется улица, где совсем рядом метро… (Видимо, отзвук станции метро «Шаболовка» и соседнего Данилова монастыря; или станции метро «Китай-город» со стороны Солянки… Эдакий в мозгу урбанистический винегрет… По-московски… В Казани в то время метро еще только строилось.)

Но там, где есть метро, есть и выход! А мне лишь бы найти выход. Мне нужен был ВЫХОД, я надеялась, что он есть.

Между тем, у самого устья переулка, по которому я вышла на эту обширную площадь, на угловом доме заметила табличку: «Проспект имени Шаймиева»…

Больше ничего не видела. Сон оборвался.

Подоплека

…Живет во мне та Казань, что вошла в мою жизнь за девять самых «запечатлевающих» юных лет.

В те мои времена районы города за рекой Казанкой только-только начинали застраиваться, может, и улица, названная потом именем Гагарина, еще не так называлась. Потому-то в своем сне, выйдя из дома сестры, я, возвращаясь, принялась искать не улицу Гагарина, а Тукаевскую. Причем окольным путем, спрашивая о соседних с ней улицах и не называя ее саму.

Видимо, так откомментировал мой сон то, что происходило и происходит в последние четверть века в моем городе. Как говорится, он с одного конца разрушается, а с другого — сносится. Чтобы строить новое.

В советское время новые районы строили, а старые разрушались сами. Вот улица Кирова — параллельная Тукаевской, когда идешь к Булаку — она как-то разом вся обветшала. Скорее всего, это для меня — разом: лет пятнадцать не навещала я Казань. И так поразилась, снова попав на улицу Кирова. Там стояли крепкие, оштукатуренные кирпичные дома — бывшая собственность зажиточных казанских купцов. А тут вижу не улицу, — а словно призрак улицы, не прячущийся от глаз ныне живущих. По ней ходят люди и идет городской транспорт: автобусы, троллейбусы, разные машины и машинки, а дома — с неживыми, серыми от пыли окнами, и видны за их фасадами груды кирпича… Все дома пустые…

…Постепенно, конечно, застроили. Теперь улица новая и называется по-новому: Московская. Современная, красивая даже улица.

А мне жаль было старой: отчетливый ансамбль представляла она собой, закрепив в своем складе — в особой плотности застройки, казалось мне, национальный характер казанского купечества.

Всякий раз, приезжая на родные могилы, а теперь приезжаю дважды в год, весной и осенью, — вижу всё новые приметы наступления Нового на Старое…

Большие деньги в Казани — нефтяная республика. Сквозь пласты старой почвы «прорастает» Новая Казань. Делается чище, удобнее для своих жителей… Я даже в своем сне видела: горожане не печалятся, собирая последние вещички на старых пепелищах…

Но вот «Проспект имени Шаймиева» — он откуда взялся?

Так из будущего! Он, безусловно, будет в Казани. Первый президент Татарстана более всех президентов достоин увековечивания в своей столице.

Я помню, что когда в 1995 году работала в большой газете СНГ «Деловой мир», с гордостью читала материалы нашего корреспондента по Татарстану: как щедро там финансируют сельское хозяйство. И как умно: не общим на всех оптом валят четверть годового бюджета, а согласно потребностям и заявкам самих хозяйств.

И добились устойчивых урожаев, невзирая на прихоти погоды и сроки прихода весны. А ведь земли Татарстана — то же нечерноземье, что и вся Центральная Россия.

Шаймиев добился, что нефть республики работает и на нее. Потому так бурно перестраивается ее столица, и становится все краше.

Меня удивила какая-то подспудная, не явная, логика всех сюжетов этого сна. Всех его, на трезвый взгляд, нелепых связей.

Я, вроде бы, уже привыкла, излагая в этой работе свои сновидения, к разным превращениям и совпадениям весьма далеких друг от друга времен и событий. Но обычно все происходило в моей частной жизни.

Здесь же какая-то «экономическая география», казалось бы, никак не затрагивающая личную мою историю. Разве я думала когда-либо о нефти в сочетании с православием? Как это могло привидеться: православный храм, монастырь, под сенью нефтеперерабатывающего завода в столице Татарстана? Ведь сегодня здесь преобладают мечети. Почему ж не в обнимку с мечетью, уж коли на то пошло, вырос нефтеперерабатывающий завод?

И почему… Почему сновидице, блуждающей по незнакомым кварталам родного города, при созерцании комплекса «церковь-нефть», приходят на память московские монастыри, возле которых должен быть ВЫХОД? И выход в виде московского метро?

Московский мотив… Символ старой православной Москвы — это ее храмы, монастыри.

Основа благополучия современного Татарстана — его нефть. Первый президент республики Минтимер Шарипович Шаймиев умной, осторожной своей политикой сумел «обручить» то и другое. Вспомним Лермонтова: «…Не Москва ль за нами…» Да, у Михаила Юрьевича — о другом. Но и здесь этот факт — «Москва за нами» — главный козырь политики… Москва всегда поддерживала и поддерживает Татарстан.

Воистину, как говаривал мой папа, «ничто не может возникнуть из ничего». Даже в сновидении.

Казанские мотивы продолжаются

8 сентября того же, 2005, года.

«Мировой оркестр»… а ноги босы…

Здесь придется изменить последовательность изложения: сначала сказать о том, откуда что взялось. Хотя сам по себе сюжет незамысловатый, камерный. Итак…

Это было в деревне, где я обычно провожу лето. Вечером писала письмо младшей сестренке Иринке. По радио шла музыкальная программа. Я слушала вполуха. Рассказывали что-то о Мировом оркестре, упоминался Валерий Гергиев. Потом мелькнуло имя Рустема Шагимарданова. Кажется, говорили об инструментальном квартете, в котором он играл, его инструмент — контрабас.

Я обрадовалась: ведь Рустем, выпускник Московской консерватории, сын Нурфии Насыбуллиной, моей одноклассницы по казанской средней школе. И я с ней бывала на концертах с участием ее сына.

Приятно было в глуши деревенской услышать по «Радио России» знакомое имя. Вот из этого впечатления и вырос, как из малого зернышка, еще один сон, связанный с Казанью. Вот он.

…Рассматриваю издалека и как бы с возвышения большой город. Город отдален от меня обширным полем, низменностью, а ведет к нему широкая и высокая дамба, пересекающая низменность.

И все это значит, что я снова вижу свой родной город — Казань. Низменность с дамбой — это долина реки Казанки. С появлением Большой Волги и саму речку Казанку, и ее долину затопила волжская вода, а дамба так и стоит, привязывая к старому городу новые кварталы.

Там, куда я смотрю, старый город: вижу белые стены и башни Казанского кремля, купола церквей и минареты новой мечети, недавно возведенной там.

А я пришла (или приехала) на эту сторону в некий Дворец культуры, чтобы купить билет на концерт Мирового оркестра, который здесь и состоится.

Меня удручает, что со мной совсем мало денег: всего 150 рублей. Боюсь, даже уверена, что билеты на концерт Мирового оркестра гораздо дороже. Чего же я сюда приехала…

Однако подхожу к кассирше, сидящей почему-то не в кассе, а за столиком прямо в вестибюле. Как и ожидала, она говорит, что моих денег на билет не хватит. Неожиданно для себя предлагаю ей выручить меня: «Дайте мне билет пока за эти деньги, а сколько не хватит, я привезу завтра. Мне очень нужно попасть на этот концерт». Говоря, ожидаю, что она возмутится моим нахальством. Но нет. Кассирша не возмущается, а спокойно предлагает привезти завтра 60 долларов, а билет она мне даст сейчас.

Разумеется, таких денег у меня нет и быть не может. Разница между тем, что есть, и тем, чего не хватает, мягко говоря, удручает. Надо ехать домой…

Соображаю, как я сюда попала… На чем приехала… Пришла ли… Не помню! Не знаю даже, где здесь остановки автобусов или троллейбусов. «Ох, — думаю, — как давно не была здесь: все забыла… Неужели пешком пришла».

Вдруг обнаруживаю, что я босиком: выглядывают из-под брючин голые стопы. А на дворе — зима.

Выйдя на высокое крыльцо Дворца, панораму далекого города вижу сквозь морозную мглу, а по дамбе идет хорошо укатанная снежная дорога. Но почему-то первые сотни метров дороги от крыльца до дамбы покрыты жидкой черной слякотью.

«Ну, — думаю, — пойду быстро — не замёрзну». И пошла.

Холода не чувствовала. Не обжигала ни жидкая грязь, ни твердо утоптанный заледенелый снег на дороге.

Все-таки, как хорошо все получается иной раз в сновидениях… Ведь наяву могла бы простудиться — босиком по снегу.

Подоплека

Смысл этого сна, его символы очевидны: постоянное напряжение от нехватки денег. Книгу о папе и моем старшем сыне Серёже, их дружбе — «Скажи мне, кто твой дед…» — пришлось издать за свой счет, хоть и по щадящей цене издательства: всего 55 тысяч рублей за увесистый томик более трехсот страниц, в твердом переплете и со вкладкой фотографий — это не дорого. Но для неработающего пенсионера дело неподъемное. Вышла из затруднения, сдав на шесть месяцев квартиру.

Обычно я провожу в деревне четыре-пять месяцев. С концом сентября я уже в Москве. Но на сей раз пришлось жить в деревне и октябрь: по договору сдать квартиру можно не меньше, чем на полгода.

И хотя деньги на издание я выручила, октябрь в деревне обернулся для меня какой-то болезнью, типа лихорадки: озноб, температура под 39. Потом жар спадает до 35, слабость — рук не поднять. Постепенно развился неостановимый сухой кашель.

Ничего не оставалось делать: понадобилась сумма на обследование.

Потом тяжело заболел младший сын. Снова немалые деньги.

Так что мне на издание книги не хватало десяти тысяч рублей. Спасибо сестре Иринке и Аркаше, ее мужу: они помогли…

…Что тут говорить: на концерт Мирового оркестра мне бы ни за что не хватило долларов…

Но все-таки опыт доставания денег получился! Надо ж врастать в буржуазную действительность новой своей страны.

Но не вышло у меня «врасти» поглубже. Не получилось еще хоть раз сдать на лето квартиру. Нет, не потому, что боялась снова заболеть: в другой раз позаботься, чтоб без болезни. Так ведь?

Но вмешались некие, наверное, тайные силы: поселилось во мне суеверное чувство — боязнь новых квартирантов. И как раз потому, что те, первые, были замечательными людьми. Как родные.

«Больше такого быть уже не может», к такому странному итогу подвел меня сверхположительный опыт прошлого года.

* * *

«А не сама ли себе напророчила?» — думаю иногда, вспоминая свои «доперестроечные» размышления. Размышления благодарные и невольно смущающие меня: когда получишь в издательстве свою новую книгу, это же счастье, так здорово… В типографии ее напечатали, а тебе еще и денег дадут за работу, и так приносящую тебе радость. Назывались эти деньги гонорар.

Что ж, видимо, НЕКТО принял к сведению мое тайное благодарное чувство и решил, что и в самом деле: автору достаточно радости. Вот и работай за радость.

А хочешь издать наработанное, чтобы книжка была, — сама и плати.

Марина Колева

Рассказы

«Дедушка»

До войны, да и лет десять после, Москва была другая. Не снесли еще старинные господские особняки, дворы были зеленые, можно было на трамвае доехать до села Фили и весной собирать в лощинах ландыши. Даже иностранцы были не такие, как сегодня, — не туристы, не деловые люди. Делились они на несколько групп. Самые заметные были политэмигранты, у всех были русские имена и фамилии. Все тогда понимали, что это псевдонимы, но настоящие их имена и страны, откуда они приехали, считались вроде секретом, однако в быту особой таинственности в этих людях не было. Многие тогда, вовсе не эмигранты, меняли имена и фамилии. Кто-то хотел скрыть свое прошлое, а кто-то с неблагозвучной наследственной записью в паспорте, к примеру, Живодёров, становился Любимовым или Цветковым. Следующая группа иностранцев, самая многочисленная — беженцы: греки, ассирийцы, испанцы, китайцы. Спасаясь от войны и гонений, они расселялись по всей стране, особенно в южных и восточных ее районах. В Москве прописаться оказывалось сложно, все же, тем не менее, некоторым удавалось. Остальные иностранцы приезжали по вызову. «Вызовы» были разнообразные, но строго регламентировались. Самый распространенный — близкий родственник, но при условии, что тот, кто его приглашал, имел заслуги перед нашей страной.

Таким иностранцем, приехавшим по вызову дочери, и был Дедушка. У него тоже было несколько имен. Одно русское другое иностранное, какое из них настоящее, никто так и не узнал, потому что Дедушка плохо говорил по-русски, был молчаливым. Его никто и не расспрашивал. Наверное, поэтому его стали называть просто Дедушкой. Дочь пристроила его в большую коммунальную квартиру. Комнатка, где он жил, может, была когда-то чуланом. В ней умещались узкая железная кровать, тумбочка и табуретка. Одежду Дедушка вешал на гвоздь. Небольшое окно выходило на крышу то ли невысокого дома, то ли сарая. В теплые летние дни на ней спал кот Барсик — тоже жилец квартиры, где жил Дедушка.

В те годы в московских коммуналках повелось держать котов. Не во всех, конечно. Собак, особенно бродячих, не было. Редко кто мог позволить себе держать дома собаку. Кот Барсик ходил к Дедушке бескорыстно, у старика еды было мало. Зато дверь в свою каморку Дедушка не запирал, и кот научился поддевать ее лапой и входил, даже когда Дедушки не бывало дома.

Зимой в морозы кот садился на подоконник и высматривал что-то сквозь плотный иней. В наше время никакого инея на окнах не видно. А в том доме стены были толстенные, рамы из хорошего дерева, ловко пригнанные, сквозняков не пропускали. Поэтому сидел себе кот, а перед ним на стекле красовались и пальмы, и птицы райские, и просветы с пятачок, сквозь которые видно, как дымок поднимается из пристройки. Потом в другие годы дымка из трубы не стало, потому что газ провели.

Дедушка занимался необычным ремеслом, о котором сейчас никто и не помнит, — «холодный» сапожник. Тогда таких было много. На улицах или на рынках они чинили обувь. Эти мастера сидели на табуретках, рядом, в деревянном ящике с ручкой — все сапожные инструменты. Простые люди, случайные прохожие часто что-то подбивали, зашивали у «холодных» сапожников. Кто был при деньгах, пусть и не больших, те шли к ассирийцам. Те держали маленькие павильончики, где был стул. На него клиент садился, и мастер чистил его обувь до блеска. Тут же продавались шнурки, вакса двух цветов — черная и бесцветная.

После войны с обувью у людей было совсем плохо, поэтому сапожникам хватало работы. Но в большой квартире, где Дедушка жил, он всем жильцам обувь чинил бесплатно. Его старались как-то отблагодарить. На кухне у него своего стола не было, но всегда находился кто-то, кто уступал ему часть стола, наливал тарелку супа, чай, даже сахаром делились. Потом в 1947 году отменили продовольственные карточки и Дедушка, хоть и считался иждивенцем, но дочери, а их в Москве жило две, ему помогали редко. Ни свет ни заря зимой и летом он уходил со своим сапожным ящиком на рынок. Приходил вечером. Иногда садился за чей-нибудь стол на кухне, пил чай и грел над газовой горелкой руки. У Дедушки была какая-то тайна, тяжелая и безысходная. Одевался он очень бедно. Глаза у Дедушки были серые, как и его одежда. Он был вроде бы не одинокий, но поговорить или о чем-то попросить ему было некого. Говорили, что была у него третья дочь, но она осталась там, в его стране, а во время войны ее и двух ее детей фашисты сожгли заживо. Такие истории о страшной участи людей в послевоенные годы многие рассказывали.

Как-то зимой жильцы заметили, что дверь в Дедушкину комнату приоткрыта. Вошли, а ни Дедушки, ни одежды его нет, только ящик стоит сапожный. Позвонили дочери, написали заявление в милицию, участковый приходил. Спустя дней десять участковый явился снова и сообщил, что шел Дедушка по улице, ему, наверное, стало плохо, он упал и пролежал в снегу долго и замерз. А оттого, что одет старик был как бродяга, документов у него не нашли и потому свезли его куда-то и похоронили в общей могиле. Куда свезли — неизвестно. В те годы без документов ходить по городу было нельзя. Жильцы удивились, как же так, Дедушка, хоть и молчал, но человек был умный, закон соблюдал. Говорили, что мог он потерять свой паспорт, мог тот выпасть и остаться в снегу. Дедушкину каморку опечатали. Одна женщина взяла себе Дедушкин сапожный молоток и фотографию, где он со своим ящиком сидит. На ней он намного моложе.

Потом очень красивый, похожий на музей дом, в котором Дедушка жил, снесли. Жильцы разъехались. Барсика так никто и не взял, он доживал в подвале соседнего дома. Странно сложилась у Дедушки судьба. Всю жизнь трудился, дети его в люди выбились, а никому он оказался не нужен. Может быть стыдились его. И ушел он, никого не потревожив, даже на похороны не потратились.

Однако у вещей случаются интересные истории. Как-то лет через пятьдесят после смерти Дедушки вдруг всплыла у одного московского антиквара Дедушкина фотография, очень колоритная. Антиквар даже перевел надпись на обороте и опубликовал снимок в дорогом глянцевом журнале. Этот журнал лежал в шикарном магазине, в том же самом переулке, где когда-то Дедушка жил, но ни дома его, ни скамейки у подъезда, ни людей, заполнявших магазин «Российские вина», ни запаха эклеров с заварным кремом, которые пеклись в доме напротив, ни дорогого ювелирного магазина, куда стремились, как на выставку драгоценностей, ничего этого не стало. В новой холодной пустоте своего переулка Дедушка и дня не смог бы прожить, да его туда бы и не пустили.

Всему свое время и место. Поменять жизнь, дописать то, чего не было, невозможно.

Прованские розы

Открыть летним утром окно и услышать чуть сладковатый, нежно дымный запах роз — мечта и забытые подробности чьей-то жизни, явь, надежда, любовь, сумерки далекой эпохи. Окно и розы были только на хрупких листах писем и дневников. Дом сгорел очень давно. Но люди, которые в нем жили, остались на все времена. Спустя столетие из поэтических строк великого поэта, из чего-то невероятно мощного и страстного, что теперь считается пустым, ненужным, непрактичным, на месте пожарища усилиями всего нескольких человек возродился тот дом. Он постепенно стал наполняться вещами. Тени тех, кто в нем когда-то жили, вошли в него, меняя цвет и освещение, расставляя чашки на столе. Иллюзия превращалась в реальность. Дом был окружен лугами, свободными от построек и столбов, среди тишины паслись лошади. Все это предопределило ход событий, в которых прованские розы под окном стали участниками необыкновенного пересечения судеб, где стихи о Прекрасной Даме были посвящены ей: «… дыша духами и туманами она садится у окна». Она была дочерью Дмитрия Ивановича Менделеева, ее мужем был Александр Александрович Блок. Ее звали Любовь. Удивительное совпадение. Она любила красивые вещи и дорогие духи. Тогда московский француз Эрнест Бо, парфюмер, создал аромат «Фея роз», ему вторила парижская фирма «Д’Орсей» с «Розой Д’Орсей». Фирма, как бы это ни казалось странным, была вплетена в историю дома, потому что само ее существование было и мифом, и реальностью одновременно.

Утонченный аристократ граф Габриель Альфред Жюльен Д’Орсей и Прекрасная Дама встретились. От траурных перьев ее шляпы и упругих шелков платья веяло прованской розой. Встреча была придумана изначально, потому что граф не был парфюмером. Значение имело его имя, которое вспомнили лишь для того, чтобы создавать духи. Он умер раньше, чем родилась Прекрасная Дама. Дом в Шахматово ведь тоже появился намного позже, чем тот, сгоревший. Его невозможно назвать копией, потому что он возникал и оживал так таинственно, как-будто из воздуха, из какой-то невиданной материи, о которой еще ничего не известно науке. Его деревянные стены то исчезали, то появлялись, играя воображением тех, кто видел, как он уместен среди природы, как его очертания становятся настоящим образом того времени, которое он олицетворил.

Даже люди, которые приложили столько сил, чтобы звуки шагов в доме, силуэт в окне, даже приблудшие коты стали его частью. Наконец, в один из дней где-то был получен черенок прованской розы. Все начали ждать, укутывать его на зиму, открывать весной. Роза прижилась. Директор музея устроила свой кабинет в Шахматово. Она была не в силах противостоять целительному одиночеству утренних часов.

Все, кто бывал в доме, растворяются в нем. Голос экскурсовода и подробности жизни тех, кто в нем жил, звучат, как нечто совершенно новое, хотя все эти события описаны в десятках книг.

В доме, где после женитьбы жили Александр Блок и Люба Менделеева, есть то, чего почти не осталось в других домах — ощущение удобства и уюта русской дачи. Поэтому самая известная фотография шахматовской жизни — это сцена чаепития. На ней все молоды. Запах пожарища они почувствуют уже в Петербурге, спустя несколько лет.

Но все вернулось: так же жужжат шмели, веет клевером. Розовый куст под окном ждет вечерней прохлады.

Время так несоразмерно с человеческой жизнью. Что бы с людьми ни происходило — это одно, то, что будет когда-нибудь с их вещами, с их именами называется памятью. И это уже что-то совершенно другое, не только бестелесное, лишенное объема, но и предназначенное другим поколениям, понимающим прошлое скорее всего познавательно, не замечая, например, такую мелочь, как прованская роза. Не чувствуя ее символическую роль, пренебрегая той связью, которая всегда есть у природы и человека. Но в случае с розой это не просто речь о гармонии или разрушении, это еще и очень личные пристрастия Прекрасной Дамы — Любови Дмитриевны. Те маленькие вещицы, которые ее радовали — духи, напоминающие ей ее любимый розовый куст под окном и ее дачу в Шахматово.

Плющихинские коты

Коты на улице Плющиха хоть и не породистые, но особенные. Не сами по себе, а стайкой ходят и лежат на крышах гаражей тоже вместе, греясь на солнце. Собак боятся только очень злых, а так — как будто их и нет. Идут себе или высматривают главных кормильцев: бабушку Лидиюсейну, понятно, что она по отчеству Алексеевна, но так в одно слово привычнее. Сразу же замечают одну даму, которая ходит с большим пакетом всякой еды для кошек. Дама пахнет духами, коты это еще издалека чуют, но терпят из вежливости, не такие уж голодные. Дама зимой ходит реже, потому что к подвалу, где коты прячутся, надо по ступенькам идти, а она на каблуках. В общем, с ней не так всё просто. Иностранцы тоже котов не забывают, но они то приедут, то уедут, то квартиру на другой улице снимут. Ненадежные какие-то, хотя еду носят очень вкусную в баночках и на блюдечки раскладывают. Конечно, у всех свои любимцы есть. Коты же разные, кто-то, хоть и добрый, но дурачок, а кто-то очень умный. Все продавцы из плющихинских магазинов и все водители, которые клиентов ждут, даже женщина из газетного киоска — кота Рыжика выделяют, как самого выдающегося. Он и улицу переходит с людьми на зеленый свет, и когда его одна семья на лето вывезла на дачу, там себя вел, как будто каждый год на дачах живет. Хозяева его полюбили, но осенью им надо было надолго куда-то уезжать. Рыжик опять на Плющихе оказался. Долго он у их подъезда сидел, думал, что вспомнят и позовут.

Как-то кот без имени, просто Черный с беленьким, вместе с котом, которого все звали Зайчик, потому что он серенький, залезли на старый тополь, невысоко, там широкая удобная площадка — можно сверху смотреть, ничего не бояться. Время было теплое, мурлыки друг к другу прижались и задремали. Они на тополе спали, и никто не знает, видят ли коты сны. Наверное, видят. А вот что им снится, неизвестно. Может быть, дом и теплое место в холода.

Когда на Плющихе пошли разговоры, что дверку у входа в подвал надо забить, кое-кто возмутился, а тысячи других жителей своими заботами были заняты. Не поняли люди, что деревья, птицы, коты — это среди бетонных зданий единственное, что им осталось от природы. И когда этого не станет, не станет и их.

Как-то придумала дама-кошатница расклеить по всей улице объявление «Жители Плющихи! Будьте людьми, помогите пристроить трех котов. Коты бывшие домашние и т. д.» Все кошачьи достоинства перечислила. Откликнулись две пенсионерки и даже мужчина из парикмахерской. Но взять котов насовсем они отказались. Кошатница настойчивой была и уговорила этих людей хотя бы подержать котов, пока она их пристроит. Денег пришлось потратить ей немало: и таблетки от глистов, и прививки, и шампунь, чтобы их помыть. Полотенца пенсионерки дали. Конечно, всех беспокоило, приучены ли коты к лотку. Но они же дома раньше жили, это самым простым оказалось. На переноски для котов хозяйка одного маленького магазинчика дала. «Я бы взяла, — сказала она, — но муж не хочет».

Коты, после всех волнений и мытья, так стали хорошо выглядеть, что фотограф из полукруглого дома, где архитекторы жили, а теперь кто-то доживает, а большинство богатых людей поселились, котов сфотографировал. Эти фотографии в газете поместили и на обложках календарей. Подпись сделали настоящую, непридуманную, «Плющихинские коты». И вдруг пошла на котов с Плющихи мода. Стали той кошатнице звонить, ценой интересоваться. Лидиясейна расплакалась, как же она без котов родных жить будет. Даже в Управе, куда какие-то сердобольные жители написали жалобу, обещали дверку в двери подвала не забивать. А коты у пенсионерок освоились, пенсионерки даже вроде бы оставить их у себя согласились, но сложилось так, что к мужчине из парикмахерской пришел посетитель, тоже местный. Он стал расспрашивать про котов, потому что вся улица про них знала и сказал, что на Плющихе у него квартира, но живет он на даче, где и котам будет хорошо, и ему веселее.

Кошатники ездили потом к нему на дачу проведать Рыжика, Зайчика и Черного с беленьким. Вместе с хозяином чай пили. Котам привезли гостинцы, но кроме Рыжика, который на стуле спал, так никого и не дождались. То ли по делам ушли, то ли спали где-то, кто знает.

Ада Дихтярь

Созвездие летающих псов

Мы обделили их своей благодарностью и благодарной памятью. И лишь потому, что они не требуют от нас этого. Как, впрочем, не требуют и ничего другого. Они только отдают все, чем богаты. Бескорыстную любовь. Ни с чем не сравнимую преданность. Случается, и жизнь. По своей воле спасают человека от дикого зверя или бандита. Или по воле человека, увитые связкой гранат, бегут под вражеский танк. Они первыми объяснили людям, как тяжела, как смертельно опасна дорога в космос. Вот об этом, последнем, я и хочу рассказать.

Беспородная маркиза и другие

Важно напомнить, что первый отряд четвероногих воздухоплавателей начал формироваться на десять лет раньше, чем первый отряд космонавтов. Мы знаем, с какой строгостью ученые и врачи отбирали будущих космонавтов, объезжая гарнизоны истребительной авиации от заполярья до южных границ. Из тысяч летчиков только двадцать составили легендарный первый отряд.

Что касается отряда хвостатых испытателей, то он подбирался… в подворотнях. Известное дело, нет более сметливых, неприхотливых и выносливых существ, чем дворняги. Выбор был большой, хотя научно-исследовательский институт авиационной медицины поставил условие: вес пса не более шести килограммов, рост не выше 35 сантиметров. Кабины ракет были рассчитаны на малые габариты.

Подготовка шла в темпах невероятных. Американцы уже провели девять запусков высотных ракет с мышами и обезьянами. И хотя только один из них оказался удачным, работа за океаном двигалась, и нам надо было спешить.

И вот оно — 22 июля 1951 года — первый старт четвероногих на геофизической ракете с вертикальным запуском. На главном в ту пору ракетодроме Капустин Яр в Астраханской области.

На высоте 87 километров 700 метров от ракеты, которая не имела ничего общего с будущим «Востоком», отделяется головной отсек и, спокойно покачиваясь на парашюте, опускается на землю. Нервы людей на пределе. Живы ли? Никогда и нигде в мире живое существо еще не поднимали на такую высоту.

Когда отвинтили крышку отсека, собаки — Дезик и Цыган — пулей вылетели из своего временного убежища и как угорелые стали носиться по траве. Счастливые экспериментаторы — врачи, ученые, Сергей Павлович Королёв — сфотографировались на память вместе со своими отважными первопроходцами. Академик Благонравов, взяв Цыгана на поводок, поторопился заявить: «Пусть этот герой теперь живет у меня». Говорят, его соседи по дому перешептывались, видя, как академик, к тому же еще по званию генерал, прогуливается с какой-то неказистой шавкой.

Интересно, что сообщение об этом эксперименте впервые открыто прозвучало на конференции в Калуге — вы не поверите — в… 1991 году.

Над космической подготовкой летающей братии, как и надо всем, что было связано с космосом, страшно довлел гриф секретности. Были засекречены фамилии физиологов, докторов, лаборантов, которые работали с животными. Думаю, что имена уборщиц тоже. Закономерно, когда от посторонних глаз и ушей закрыто все, что связано с космической и ракетной техникой — это наши военные, стратегические тайны. Можно понять, почему Королёв свои редкие статьи в газете «Правда» подписывает псевдонимом Сергеев.

Но если представить, что в какой-нибудь газете вдруг захотела выступить подопытная Жулька, ей пришлось бы выбирать один из двух своих псевдонимов — Жемчужина или Снежинка. Вымышленные имена у собак. Такая же нелепость, как и то, что Жулька пишет статью: «Как мой опыт помог человеку». Неоправданная, доведенная до абсурда секретность. Только из-за нее мы так мало знаем о братьях наших меньших, которые принимали на себя смертельную опасность высоких полетов. Еще меньше знаем об ученых, врачах, лаборантах, работавших с животными…

Ровно через неделю там же, на Капустином Яру, состоялся следующий запуск. Аэронавты — уже опытный Дезик и новичок Лиса. При спуске случилась беда. Не раскрылся парашют. Кабина с животными упала на землю со стокилометровой высоты. На следующий день Королёв написал жене: «Мы вчера потеряли двух собачек. Так ужасно жалко, ты даже и представить себе не можешь. Как будто мы потеряли живого человека. Вот от этого и настроение приниженное и невеселое».

К сожалению, это была не последняя потеря. Более совершенные ракеты поднимали четвероногих на высоту двухсот и более километров. Вот уже и все 450. Собачки Пёстрая и Белая возвратились со своей по тому времени немыслимой высоты, но были смертельно травмированы.

Любопытно, что настоящая кличка Белой была Маркиза. Но перед полетом один из очень важных людей предупредил, что из-за имени может выйти скандал с французскими дипломатами. «Скажут, мол, умышленно француженку выбрасываем в космос». Тогда даже умному человеку приходилось быть до глупости осторожным.

Разбился Чижик. Исследователь, одинокий человек, страшно любивший своего питомца вот уж и вправду, как брата меньшего, плакал и не скрывал слез. Упокоил друга вопреки запрету в земле на территории института. Потом сделал недопустимое. Тайно пронес через военизированный пост фотоаппарат и сфотографировал на память невысокий холмик, прикрытый зелеными ветками. Это грозило едва ли не пожизненной тюрьмой, но каким-то чудом все обошлось. Чудом этим было непоказная способность друзей-коллег разделить беду, усиленная переживаниями за своих подопечных…

Первоначально в вивариях института авиационной медицины были в основном кобельки. Ухоженные, сытые, завидного здоровья — женихи первый сорт. Как они преодолевали перегородки, решетки, заборы институтских заграждений, знали только их хвостатые невесты. Секретность! Везло некоторым прохожим: они видели, как мчались смешные псы, расцвеченные зелёнкой, иногда в настоящих маленьких жилетах, а то и с болтающимися на шее непонятными предметами, явно свалившимися с головы. Никто и представить себе не мог, что это детали собачьего скафандра, точнее то, что от него осталось, пока кавалер штурмовал преграды на пути к прекрасной даме.

Лайка

Шли дни и недели октября 1957 года. Неугомонные земляне продолжали всматриваться в ночное небо, пытаясь увидеть Спутник — первый за все время существование планеты рукотворный спутник Земли.

Прошел месяц — и снова мир потрясен. З ноября на орбиту выходит новый искусственный спутник. Первый в мире биологический спутник Земли.

Аппарат летит выше. Весит полтонны. Внутри него — научная и измерительная аппаратура. А в отдельной герметичной кабине — собака Лайка. Наша первая космическая путешественница. В кабине — воздух, обогащенный кислородом, периодически открывающаяся кормушка с желеобразной пищей, поильники и даже ассенизаторское устройство.

Но вернемся немного назад — ко времени подготовки к полету.

Лайка должна была лететь уже на настоящей космической ракете и с полигона Тюратам, который еще не назывался Байконуром. У нее тоже были дублеры — Альбина и Муха. Их готовили, тренировали. Каждый день усаживали в контейнер и учили есть из движущихся кормушек. На специальной ленте крепилась череда маленьких емкостей в виде корытцев, где находилась еда.

Подошло время. Идут последние приготовления. Лайку одевают, в нужных местах смазывают йодом, протирают спиртом кожицу на холке, где сейчас закрепят электроды. Проверяют надежность креплений на брюшке и боках.

Вошел Королёв в белом халате. Остановился около Лайки. Осторожно почесал ее за ухом. Медики с укором взглянули на Главного, но ничего не сказали. Собака спокойно лежала на столе перед контейнером, вытянув вперед светлые лапы. Следила за всем большими черными внимательными глазами. Она всегда доверяла людям, их рукам, их голосу. И сейчас тоже.

Каким-то особым собачьим чувствованием она угадывала неясную и нескорую беду, но сейчас ей было хорошо с людьми. Она ловила их взгляды. А люди не могли смотреть ей в глаза. Они чувствовали себя виноватыми перед ней. Они снаряжали четвероногого друга в ее высокую дорогу… навсегда.

Лайку усадили в кабину. Ее доктору показалось, что она хочет пить. Не показалось, он это понял. Собаки, когда чувствуют беспокойство людей, сами начинают волноваться. От волнения им хочется пить.

В кабине были поильники. Они автоматически подавали воду, но не простую, а обогащенную специальными составами. Лаечка же любила чистую.

Доктор попросил разрешения у Королёва на секунды приоткрыть крышку люка и дать Лайке попить — через узкую трубочку накапать несколько капель на язык. Не из автомата, из своих рук. Она любила эти руки. И человек тоже был очень привязан к этому доброму и понятливому существу с большими торчащими ушами, которые у самых кончиков забавно складывались и опускались вниз.

Королёв не допускал нарушения регламента. Тем более в момент приготовления к старту. В таких случаях был резок и строг. Все притихли.

— Дайте ей попить. Только быстрей, — понимающе, кивнул он.

Королёв не позволял себе никакой слабости. Но и в нем занозой сидело чувство вины перед этим ни в чем не повинным существом.

3 ноября 1957 года Лайка ушла в свой безвозвратный полет.

Вновь сенсационное сообщение. Внимание мира вновь обращено к России. Кто с добрым волнением, а кто с пристрастием следит за нашим новым искусственным спутником Земли с пассажиркой на борту.

Люди только и говорят, что о космической путешественнице. Все знают, что собаке полтора года. Что под космическим костюмом у нее белая шерстка с черными и палевыми пятнами. Внимательно разглядывают ее на фотографиях в газетах. Дети играют в летающую Лайку. Матери учат малышей проговаривать ее имя.

Виток за витком — по орбите вокруг Земли. Технари ведут наблюдения за работой аппаратуры и систем корабля. Физиологи — за состоянием животного. Медико-биологический эксперимент начался успешно. Все виды информационных устройств передают необходимые данные. По этим данным судят о поведении Лайки. Датчики сообщают о состоянии организма, работе сердца, легких.

И так час за часом. Лайка ест, пьет, дышит. И вдруг… Телеметрические ленты перестали показывать биение сердца. Оно остановилось.

Лайка прожила в космосе лишь несколько часов. Ее убила непредвиденно высокая температура в кабине.

Как быть? Весь мир уже знает, что жизнь четвероногого «запланирована» на неделю. Дальнейшее решают не Главный конструктор, не ученые, а власти. Дается указание не прекращать сообщений о «благополучном» состоянии Лайки. И сегодня еще многие помнят, с каким волнением ловили они каждую новость о летающей собачке и как переживали за нее. Теперь нет необходимости скрывать правду, пусть и такую нерадостную…

Но есть правда и в том, что за время своей короткой жизни на орбите Лайка успела многое «рассказать». О том, как высокоорганизованное существо чувствует себя, когда ракета с кабиной пробивает силу земного тяготения. То есть, как оно переносит перегрузки, а потом и невесомость, что ни в каких лабораторных условиях на земле нельзя было проверить. И еще очень важное. Полет Лайки показал, что с помощью радиометрической системы можно получать подробную информацию о состоянии организма и самочувствии живого существа.

Вдруг подумалось мне: может быть, именно это и есть жертвоприношение. Во имя того, чтобы отвести смертельную угрозу от человека, когда он полетит во враждебную ему среду с таинственным названием «космос».

Космические принцессы

Вскоре после полета Лайки в лабораторию профессора Владимира Ивановича Яздовского, которому суждено было стать основоположником космической биологии и медицины, приехал Сергей Павлович Королёв. Главный конструктор говорил о неотложной необходимости готовить собак для суточного полета в космос. И обязательно с возвращением на Землю.

Были отобраны двенадцать крепеньких и сообразительных барышень. В течение нескольких месяцев их приучали к жизни в изолированной от шумов герметической кабине. Учили брать пищу из автоматических кормушек, носить одежду и не рычать на лаборантов, которые крепили к их телу датчики.

Лучшими единодушно признали Лисичку и Чайку. Каждой выдали (хочется сказать — вручили) собачий паспорт, который, по общему мнению, был подробней и содержательней человеческого. К середине 1960 года, точнее, к двадцать восьмому июля, все было готово к старту.

Сергею Павловичу особенно нравилась ласковая рыжая Лисичка. Человек, которого за суровость и требовательность нередко называли железным королем, взял собачонку на руки и, прежде чем передать ее медикам, негромко сказал: «Я хочу, чтобы ты вернулась».

Не случилось.

Ракета, едва поднявшись от стартового стола, рухнула и развалилась от удара о землю. Спускаемый аппарат сплющился и превратился в бесформенный сгусток металла. А там… Королёв в сердцах бросил кому-то из друзей: «Пусть ракета летит, куда хочет, а собаки пусть возвращаются».

Не прошло и месяца, а в заатмосферное пространство выходит новый экспериментальный космический корабль. Наблюдатели на пунктах слежения с помощью своих радиоустройств слышат с орбиты… собачий лай. Четвероногие немного пособачились в космосе. То были Белка и Стрелка — пара терпеливых, хорошо подготовленных к полету созданий. Они показали себя молодцами на тренировочных занятиях. Потом успешно прошли отборочные испытания, оставив позади всех своих подруг. И вот они в своих нарядных, тщательно подогнанных по «фигуре» жилетках и… трусиках, — одежда придерживает датчики, введенные под кожу, — заняли место в кабине корабля.

Белка и Стрелка чувствовали себя принцессами среди прочей «мелочи», объединенной общим названием «биологические объекты». А это 40 мышей, две крысы, морские свинки и несколько сот мух. Биологи, для которых чрезвычайно важно было все без исключения, приготовили к полету еще и растущий цветок с кусочком почвы, сухие семена лука и проросшие семена гороха, кукурузы, пшеницы. А еще водоросли и микроорганизмы. Не случайно этот космический корабль назвали «Ноев ковчег».

Все, что происходило с хвостатой парой, записывалось на видеопленку. Эту пленку потом показывали будущим космонавтам. В первые секунды полета, — поделится впечатлениями от просмотра Юрий Алексеевич Гагарин, — собаки заметались, но по мере ускорения движения корабля их прижимала все возрастающая сила тяжести. Стрелка, упираясь лапами, пыталась сопротивляться навалившейся на нее силе. После больших перегрузок наступило состояние невесомости, и животные как бы повисли в кабине. Головы и лапы были опущены. Собаки казались мертвыми. Но затем постепенно они оживились. Белка рассердилась и стала лаять.

Этот лай к всеобщей радости и услышали наблюдатели. Только животные сердились не друг на друга, а на крепежные ремни, от которых хотелось освободиться, и на страшно плохое самочувствие.

«Ноев ковчег» плыл целые сутки. Сделал 17 с половиной оборотов вокруг Земли, а на восемнадцатом по команде из центра управления полетом стал переходить на траекторию спуска. Кабина отделилась от приборного отсека, и на высоте семи-восьми километров все обитатели корабля катапультировались.

Радиосигналы подсказали, в каком месте приземляется парашют. Члены поисково-спасательной службы в это время находились на борту вертолета, в воздухе, всего лишь в десяти километрах от расчетной точки. В короткие минуты вертолет был на месте. Нетрудно представить волнение встречающих и прежде всего исследователей, которые работали с космическим зверьем. Они еще не пережили трагедию, случившуюся месяц назад. В нетерпении открыли люк… И отлегло от сердца. Собаки были живы и невредимы.

Доктор Всеволод Сергеевич Георгиевский успел отметить, что языки у собак розовые, а носы влажные и холодные. Радостное повизгивание, хоть и слабоватое, свидетельствовало, что и голосовые связки в порядке. Красивый наряд не потерял новизну, тогда как после лабораторных экспериментов их костюмы, случалось, были изрядно разодраны зубами и когтями.

Стояла темная степная ночь. Но исследования нельзя было откладывать. Георгиевский проводил их под светом фонариков и вертолетных огней.

— Сердце в порядке. Легкие — в норме. Животы мягкие и безболезненные. Лучше, чем ожидали, — пояснял доктор той части встречающей публики, которая не разбиралась в собачьей медицине, но очень беспокоилась о здоровье путешественниц.

Пока Георгиевский извлекал из контейнера крыс, мышей и прочие «биологические объекты», принцессы немного побегали по степной траве. Им не дано было понять, какую великую услугу оказали они космонавтике и будущим ее героям. На них отрабатывалась система жизнеобеспечения корабля. А медико-биологические эксперименты, которые они испытали, не сочтите за грубость, на своей шкуре, дали богатый материал для подготовки к полету людей. Например, подсказали, что продолжительность первого полета человека не должна быть более одного витка.

Наконец, вертолет со всем населением «Ноева ковчега» прибыл на аэродром. Еще не спустили трап, а машину уже осадила бесцеремонная толпа с фотоаппаратами и кинокамерами.

— Они опрокинут вертолет, — не на шутку испугался механик.

Георгиевский на всякий случай поместил Белку и Стрелку в заранее приготовленную клетку. Увидев в толпе незнакомых людей Олега Георгиевича Газенко, одного из руководителей всей программы подготовки «летающих собак», он передал клетку ему в руки. Клетку с мышами также отдал по назначению — ученому-биологу.

Олег Георгиевич был счастлив. Его бесконечно обрадовала вернувшаяся живность. И в первую очередь собаки. Он до сих пор мучился воспоминаниями о Лайке.

— Сам по себе запуск и получение информации — все очень здорово, — говорил он. — Но, когда ты понимаешь, что нельзя вернуть эту Лайку, что она там погибает, потому что нет системы для возвращения, это очень тягостное ощущение.

А вот сейчас у него в руках тяжелая клетка с четвероногими космонавтами. Живехонькими! Фотовспышки вырывают из ночной темноты страдальческую мордочку Белки и Стрелку с её сверкающими глазами и оптимистично поднятым носом.

Стрелка была просто молодцом. А через некоторое время у нее родилась шестерка на редкость симпатичных щенят. Одного из них, по имени Пушок, отправили в Вашингтон, в подарок Жаклин Кеннеди — жене американского президента. Над искусно стриженой травой на газонах у Белого Дома очень приятно было задирать лапу нашему Пушку.

Чернушка и Звёздочка

Готовился к запуску новый пилотируемый корабль. В нем было два пассажира. Собака Чернушка — живое, очень симпатичное существо темной масти — и манекен Иван Иванович, изготовленный из специальной резины. С запуском четвероногого космонавта все было отработано. А вот с Иваном Ивановичем возникли проблемы. И уж коли он был в тесной связке с нашим хвостатым испытателем, посвятим ему несколько абзацев в порядке веселого отступления.

Вот он в цехе, стоит, чуть прислонившись к стене. Невысокого роста, хорошо сложен. Смотрит стеклянными глазами. На голове шлемофон. А на туловище — ничего. «Как некрасиво!» — пристыдили испытатели и набросили на его стройную фигуру халат. У Ивана Ивановича ответственная работа — посылать с борта корабля на Землю контрольные сигналы. Радисты требовали, чтобы это был человеческий голос, предварительно записанный на пленку.

— Нет! — возражает ведущий конструктор Олег Ивановский. — Какие-то радиостанции примут из космоса живой голос и заявят на весь мир, что русские секретно вывели на орбиту человека.

— Тогда дадим песню.

— Напишут: русский космонавт запел на орбите.

Мужчины соревновались в остроумии, но надо было что-то решать.

— Давайте запишем хор имени Пятницкого.

Все дружно захохотали, но конструктор горячо поддержал эту идею:

— Давайте! И голос будет. И вряд ли кто-то рискнет заявить, что русские вывели в космос целую хоровую капеллу. Представьте картину.

Легко представили. Иван Иванович, пристегнутый к креслу, лежит в халате и шлемофоне, устремив в одну точку стеклянный взор, и по команде с Земли начинает петь хором…

Динамик бедному манекену вмонтировали между щеками. Потом, перед самым стартом, его от души станут «начинять» биологи. В груди, в животе, в бедрах поместят белых и серых крыс, морских свинок, несколько десятков мышей, мух, водоросли, грибы и тому подобное. Еще один «Ноев ковчег».

По плану «ковчег» должен был один раз проплыть по орбите Земли. Чернушку, а также Ивана Ивановича, внутри которого, все скреблось и пищало, решено было приземлить на парашюте прямо в «шарике» — в спускаемом аппарате корабля. Важно было понять, как сработает катапультное устройство.

Итак, 9 марта 1961 года на космическую орбиту выведен четвертый корабль-спутник. Он благополучно приземлился в заданном районе. Замечаний по полету не было никаких. Но, как рассказал Олег Ивановский, на задней ноге Чернушки были обнаружены… мужские наручные часы на браслете. Кто-то поставил свой индивидуальный эксперимент. Ивановский быстро вычислил, кто. Это был видный ученый, уважаемый всеми человек и большой юморист. Конструктор молчал. Молчал и экспериментатор, который не спешил обнаружить свое авторство. Мог быть большой шум. Но не на этот раз. Запуск, полет и весь эксперимент прошли блестяще.

— Таких подарков, Юра, никто в мире не получал, — шутили друзья Гагарина, собравшись у него в гостях.

По счастливому совпадению 9 марта у Юрия Алексеевича был день рождения. Ему исполнилось 27.

Ровно через полмесяца Гагарин и все шестеро подготовленных к полетам космонавтов впервые вылетели на Байконур. «Хотелось ходить с обнаженной головой, — скажет Гагарин, пораженный увиденным. Готовился последний экспериментальный запуск. Павел Попович долго смотрел на ракету, а потом заключил:

— Наверное, надоело ей возить собачонок на орбиту. Пожалуй, она сама понимает, что подходит очередь человека.

Космонавтов пригласили в лабораторию, чтобы познакомиться с пассажирами корабля.

— Наша новая путешественница, — с уважением представили им дворняжечку рыжеватой масти. Она напомнила Юрию Алексеевичу домашнюю собачку, с которой он играл в детстве. Взял на руки, погладил. Спросил, как зовут. Оказывается, этому славному существу придумали уже несколько имен, но ни одно не прижилось. Значилась собака под каким-то испытательным номером.

— Посылать в космос пассажира без имени и без паспорта? Где это видано, — улыбнулся Юрий Алексеевич и опустил собачку на пол. — Счастливого пути, Звёздочка! — от души пожелал он.

Это случайно выпорхнувшее имя понравилось. Так оно и прозвучало в эфире, когда рассказывали сначала об успешном старте, а потом и успешном приземлении пятого космического корабля-спутника с четвероногим космонавтом по имени Звёздочка.

Корабль приземлился в Воткинском районе Удмуртии на границе с Пермской областью. Первым на место приземления прилетел летчик из Ижевска, столицы Удмуртии. Привез Звёздочку на аэродром. Здесь под наблюдением врачей она жила несколько дней, пока ее спешно не отправили в Москву.

Там она стала участницей невероятного события — первой пресс-конференции по результатам исследований на кораблях-спутниках, совершивших полет в космос. В зале Академии наук — невероятный ажиотаж. Среди присутствующих иностранные корреспонденты. На фоне царившей тогда атмосферы закрытости, секретности — явление из ряда вон выходящее. Фотоаппараты и кинокамеры в фас и в профиль, в хвост и в гриву снимают повизгивающих в клетках Белку и Стрелку, Чернушку и Звёздочку, а неподалеку сидят Гагарин и Титов, Николаев и Быковский, Попович и Нелюбов, но никто даже не повернул голову в их сторону…

Сейчас район старого Ижевского аэродрома застроен большими домами. В центре его, в сквере на Молодежной улице, стоит памятник… Звёздочке. Его создал местный скульптор Павел Медведев. Невысоко приподнят над землей круглый спусковой аппарат космического корабля. В полуоткрытом люке в характерной «собачьей» позе сидит Звёздочка. Как на зов, повернула голову, навострила уши.

Вся большая чугунная поверхность шара снизу доверху испещрена надписями. Так сделана отливка. В длинных строчках фамилии тех, кто участвовал в создании космического аппарата и в его запуске. Имена выдающихся конструкторов, первых космонавтов. Названы и члены поискового отряда, нашедшие спускаемый аппарат. Перечислены клички десяти «летающих собачек», в том числе тех, что не вернулись из полета.

А теперь, читатель, внимание! Надписи эти отлиты и обычными буквами, и шрифтом Брайля. Для того, чтобы незрячие или плохо видящие дети и взрослые могли не только дотронуться до лап или ушей Звёздочки, провести ладонью по рифленым ремням, которые тянутся от нее к люку корабля, но и кончиками пальцев прочесть все, что там написано. Сколько любви и доброты вложено во все это!

Мы, люди, в большом долгу перед четвероногими исследователями околоземного и заатмосферного пространства. Хотя бы потому, что очень мало знаем или совсем забыли о них. А ведь наша Лайка, наши Дезики и Жульки, Белки и Стрелки, Чернушки и Звёздочки немало настрадались, пробивая человеку путь на орбиту.

Пройдет несколько лет. Многие космонавты узнают, что такое внеземное пространство. Один из них — Владислав Волков — по возвращении из первого своего полета напишет: «Внизу летела земная ночь. И вдруг из этой ночи сквозь толщу воздушного пространства… донесся лай собаки. Обыкновенной собаки, может, даже простой дворняжки. Показалось? Напряг весь свой слух, вызвал в памяти земные голоса — точно: лаяла собака. Звук еле слышим, но такое неповторимое ощущение вечности времени и жизни… Не знаю, где проходят пути ассоциаций, но мне почудилось, что это голос нашей Лайки. Попал он в эфир и навечно остался спутником Земли…»

Вадим Тютюнник

«…кто и как вернет нам нашу память,

наше прошлое, наш язык, обычаи, обряды, традиции?..»

Из писем шорцев

Зона тайги

Миллион во спасение душ

Можно бесконечно долго давать оценки, в том числе взаимоисключающие, событиям, происходившим в СССР на рубеже 80—90-х годов. Но то, что они сильнейшим образом всколыхнули общество и не прошли для него бесследно — общеизвестно. Их волны докатились и до удаленных от столицы на сотни, а то и тысячи километров мест, где испокон веков жили малые народы. О них в те годы никто из неспециалистов слыхом не слыхивал: не принято было средствам массовой информации углубляться в «весьма специфические вопросы», на которые дать однозначные и исчерпывающие ответы и сегодня непросто. Но времена менялись. Малые народы, такие как вепсы, гагаузы, ногайцы, шорцы, караимы, крымские татары, месхетинские турки и другие, стали подавать голос, жаловаться на неустроенность жизни, чаще используя почтовое сообщение, а иногда направляя в Москву своих посланников. Письма в большом количестве приходили в Советский фонд культуры, где я в то время работал. В основном в них заключалась просьба обратить внимание на бедственное положение культуры народа, невозможность преподавания родного языка, отсутствие поддержки развития художественных промыслов и так далее. С абсолютной очевидностью в письмах вскрывалась сложившаяся ситуация. С одной стороны — естественное стремление людей, нашедших в себе силу бороться за сохранение своей национальной культуры, помнить о своих корнях, не превратиться в манкуртов. С другой — долгий и изнурительный путь, преодолеть который, к сожалению, многим так и не удалось. В таком положении продолжал оставаться практически каждый малочисленный этнос на протяжении долгих лет.

К счастью, моя работа не ограничивалась только прочтением писем и написанием ответов на них. В мои обязанности входила и организация так называемых «полевых работ» с последующим выездом в места проживания малых народов, представители которых обращались за помощью.

Первая из двух моих командировок к шорцам, проживающим на юге Западной Сибири, в основном в глухой таежной местности, началась с курьеза.

Обычно вся почта, доставляемая в Фонд культуры, прежде вскрывалась для регистрации, а уж затем рассылалась по отделам. Письмо, написанное шорцами, также было вскрыто. Но ознакомиться с ним я смог лишь на следующий день. О существовании письма я узнал от повстречавшейся мне в коридоре сотрудницы бухгалтерии, которая с усмешкой выпалила сходу: «Читал письмо из Таштагола? Миллион захотели!.. Чудаки твои шорцы…»

Надо сказать, что рубль в те годы претерпел очередную деноминацию. И теперь миллион таких рублей был вполне эквивалентен общей стоимости указанных в смете стройматериалов, двух или трех десятков детских железных коек и нескольких печек-буржуек, предназначенных для школы-интерната, которую шорские активисты строили своими руками в таежном селе. По-видимому, звучное слово «миллион» вызвало в бухгалтерии нездоровый ажиотаж, затмив при этом очень важное. Сельская школа-интернат была для шорцев жизненно необходима. Она позволила бы не отвозить местную детвору на долгую зиму в находящийся почти за сто километров от дома интернат и не разлучать детей с их родителями. Речь в том письме шла не столько о деньгах, сколько о спасении людских душ, сохранении семейного очага.

Деньги все же были выделены. Правда, не сразу и… не миллион.

Кто они, шорцы?

В аэропорту Новокузнецка меня встретили двое шорцев, Василий Ачелов, председатель Шорского национального культурного центра, и замглавы районной администрации города Таштагола Георгий Челбогашев — молодые, убежденные в необходимости сохранения самобытности своего народа люди. Это были авторы того самого письма, из-за которого я здесь и оказался. Кареглазые, темноволосые, с характерными восточными чертами лица, они говорили вполне разумные вещи на чистом русском языке. И я понял: волноваться о какой-либо чудаковатости шорцев не стоит. Не теряя времени, по заснеженной дороге мы отправились в райцентр, который неофициально считался шорской столицей.

Знакомство с Таштаголом я начал с краеведческого музея. Для меня это была хорошая возможность пополнить знания об исторической этнографии шорцев, основной территорией расселения которых является юг Западной Сибири, а точнее — бассейн среднего течения реки Томь и ее притоков Мра-Су и Кондома. На востоке Шория граничит с Хакасией, а на юге — с Горным Алтаем. Важно не забывать, что по переписи населения 1989 года шорцев насчитывалось всего лишь около пятнадцати с половиной тысяч. Это потомки местных самодийских и угорских народов, смешавшихся с другими племенами, мигрировавшими на территорию современной Кемеровской области в период тюркского господства в Центральной Азии. Их язык относится к тюркской группе алтайской языковой семьи. Начиная со второй половины IХХ и заканчивая ХХ веком, шорцы были крещены православными миссионерами. Вот почему, они носят русские имена. Тем не менее, у них сохранились традиционные верования: культы духов гор и рек, других верховных божеств и покровителей родов. По сей день не потеряли своего значения в жизни шорцев шаманы.

Основными продуктами питания шорцев остается мясо зверей и птиц, рыба, а также мука и крупы из зерна, особенно, из ячменя, дикорастущие растения и мед. Раньше их жилища представляли собой срубные дома с берестяной крышей, отапливавшиеся глинобитным очагом. Прошли столетия, однако мало что изменилось. Во многих деревнях и селах я видел почерневшие бревенчатые дома, крытые строганной доской, сложенной особым образом, позволяющей отводить дождевую и талую воду. И мужская и женская одежда шорцев украшалась вышивкой. Основной обувью были сапоги с высокими голенищами. На головах — шапки и платки. На концерте шорского этнографического ансамбля шапки участниц были оторочены собольим мехом. Еще в древние времена шорцы знали секреты выплавки и ковки железа, почему русские и называли шорцев кузнецкими татарами.

В 1925—1939 годах даже существовал Шорский национальный район. Но после его ликвидации усилился процесс ассимиляции шорцев с русскими. И все же, с конца ХХ века стал возрождаться интерес людей к своей традиционной культуре. С осени 1988 года советский Фонд культуры начал сотрудничать с Шорским национальным центром.

Во время двух экспедиций, зимней и летней, я снимал фильм о шорцах. Судя по отзывам зрителей, получился он интересным. Главное, в нем были отражены многие стороны жизни этого народа. Удалось отснять сбереженный народом раритет — чудом сохранившуюся каменную мельницу, все еще применявшуюся по прямому назначению. Ее большие каменные жернова испокон веков использовались в процессе приготовления толкана, особого шорского хлеба, совсем не похожего на хлеб в привычном для нас представлении. Известно, что значение хлеба для человека переоценить трудно, недаром говорят, его называют «хлеб-батюшка». Правда, сегодня хлеб утрачивает свое сакральное значение. А вот в труднодоступных краях, где человек выживает в экстремальных условиях, таких как, например, тайга, где нечасто встретишь деревню с продуктовой лавкой, толкан приобретает особое значение. Здесь, чтобы добраться до магазина, нужно проехать или пройти по бегущей вниз, к подножью сопки, и снова взбирающейся вверх лесной дороге километров двадцать. Даже если зимой отправиться за хлебом на санях, как минимум полпути нужно будет пройти пешком. То и дело придется спрыгивать с саней, идущих в горку, чтобы окончательно не замучить тяжело дышащую лошадь на бесконечных подъемах. Возможно, кто-то скажет, что таежники с детства смирились со своей судьбой, привыкли. И он будет прав, но только наполовину. Потому что уставать физически или выдыхаться эмоционально — далеко не одно и то же. И нередко случается так: доберется все же шорец до магазина, а хлеба-то в продаже и нет: разобрали или вовремя не подвезли. Климатические ли условия региона или же несостоятельность системы управления жизнеобеспечением глубинки сыграли над ним злую шутку, ему, уставшему, уже не важно. Ясно одно — домой он вернется без хлеба. И вот тогда на выручку придет тот самый толкан, шорский хлеб. Он не круглый, не кирпичиком, не похож и на длинный французский багет или турецкий с хрустящей корочкой и пушистой серединкой батон. На вкус он тоже другой. И готовят его не так, как обычный хлеб. Здесь пекарь не нужен. Толкан — это крупа мелкого помола, полученную из предварительно толченных, веянных и обжаренных ячменных зерен. От скорости вращения верхней части жерновов каменной мельницы зависит величина размалываемых крупинок: чем быстрее вращается тяжелый круглый камень, тем грубее будет помол. Толкан можно не только есть, но и пить в жаркий день на покосе, предварительно разведя его водой и бросив в кружку щепотку соли. А можно добавить в него молока, размешать с медом или же… просто со снегом, как часто зимой, в тайге, поступают шорские охотники. Из толкана получается густая вкусная каша, сверху покрывающаяся плотной корочкой. С медом он мне очень понравился. Но и сам по себе насыщенный душистым зерновым ароматом толкан аппетитен.

Снимать фильм — дело непростое. Нужно быть не только наблюдательным, но и иметь хорошую реакцию, всегда быть наготове. Помню, однажды зимой под рукой у меня не оказалось камеры именно в тот момент, когда водитель нашего грузовика затормозил, увидев рысь, неспешно переходившую дорогу. Ее раскосые глаза ослеплял белый снег, казалось, мы зверя не интересовали… Снимай на здоровье! А камера далеко. В глухих местах не знаешь, где окажешься завтра, что будет объектом съемки. Не остановится ли в неподходящий момент из-за мороза видеокамера, работавшая от единственной батареи? А подзарядить аккумулятор можно не везде — электричества в большинстве таежных деревень не было вовсе. Редко попадалась деревушка, где имелся купленный кем-нибудь из ее жителей дизель-генератор, вырабатывающий электричество для своего удачливого хозяина. Из-за дефицита солярки, как правило, генератор заводили часа на два, чтобы посмотреть по телевизору новости, узнать о чем-нибудь важном. А по проводам высоковольтной линии электропередач, когда-то проложенной от Саяно-Шушенской ГЭС до металлургического комбината в Новокузнецке, в обход шорским деревням продолжала течь электрическая река. Почему-то ни во время прокладки мощной энергетической артерии, ни позже не было предусмотрено ни одной понижающей подстанции для нужд местных жителей. Помнили о необходимой для страны руде, которую здесь добывают, об угле, извлекаемом из таежных недр, и попросту забыли об интересах коренного истинных хозяев здешних земель. Прокладывая ЛЭП, прорубали просеки, а поваленный вековой кедрач даже не вывозили для переработки. Эти деревья так и сгнили.

Во время моей первой командировки в те края я узнал о серьезных проблемах, с которыми сталкиваются местные жители. Попытки шорцев добиться для немолодых таежников снижения пенсионного возраста оказались безуспешными. Охотник не имел льготного стажа и, находясь в очень тяжелых условиях, до шестидесяти лет должен был работать. Кроме того, каждого местного охотника государство в лице промысловых предприятий обязывало сдавать по тонне кедрового ореха в год. Шорцу, еще крепкому мужчине, с которым я однажды вел разговор в его доме, за сезон удалось набить, только подумайте, три тонны! Я в собственных руках держал квитанцию, которую он мне показывал. А «набить» — это значит разыскать в тайге подходящий высокий кедр, забраться на него, затем специальной колотушкой обстучать ствол, спуститься и собрать упавшие кедровые шишки в мешки, доставить их домой, часто по воде, и уже потом извлекать из шишек орешки. «Охотникам дают план на орех огромный. А старики уже не справляются. Однако все же работают», — говорили мне шорцы. Кроме того, охотник был обязан сдавать в количестве, строго определенном заготовительными конторами, беличьи и собольи шкурки, другие меха. О расценках 1990 года на пушнину лучше не упоминать. При этом размер его пенсии определялся по последним годам, когда и силы на исходе, и глаз и рука не те. А, между прочим, продразверстка в нашей стране, как мера вынужденная, официально закончилась еще 21 марта 1921 года.

О чем мурлыкала кошка

У вертолета, в котором я летел над вышеупомянутой линией электропередач, были мутные иллюминаторы. Поэтому я не мог через них снимать на видеокамеру, гарантируя качество отснятого материала. А хотелось запечатлеть саму ЛЭП и разбросанные вдоль нее занесенные снегом таежные деревушки. Времени для раздумий не было: вертолет летел быстро. Но тут второй пилот, заметив, что у меня проблема, решил помочь. Нарушая мыслимые и немыслимые инструкции, он подвел меня к двери металлической птицы и одним махом откатил ее в сторону. Лицо и руки обдало морозным ветром. Став на колени и придерживаясь свободной рукой за дверной косяк, я посмотрел в видоискатель камеры. Опять ничего не получалось: в кадр попадал не только порог двери, но и мои колени. Я объяснил вертолетчику ситуацию. Тогда он посоветовал мне, чтобы я расстегнул свое длинное пальто и, подобрав его полы, скрутил их у меня за спиной в виде каната. Натягивая его на себя, пилот дал мне возможность наклониться вперед и чуть-чуть «выйти» из вертолета наружу. Удивительно, но страха я тогда не испытывал. Только об одном думал: получить отличные кадры. Все это было похоже на съемку фильма с ковра-самолета. Не было никакой качки, только легкая вибрация от двигателя передавалась на камеру. В тот момент вспомнилась всем известная песня, наполненная оптимизмом и романтикой — о зеленой, поющей под крылом самолета тайге. Какую же песню она напевала под аккомпанемент зимних ветров, на полгода укрывшись от трескучих морозов под толстым снежным одеялом?

Это наверняка знал молодой человек, с которым я познакомился во время поездки в Эльбезу, самое отдаленное шорское село, куда решено было добраться на санях. Парень считался недееспособным инвалидом. Но мне показался вполне нормальным человеком. Я слышал, где-то в Англии словосочетанием god’s fool («глупец Божий»), являющимся синонимом слова «юродивый», называли обделенных природой людей, считая их пророками. Возможно, потому, что они обладали неким даром видеть мир по-иному, не как остальные люди. Молодой шорец жил со своей теткой в одной из умирающих деревень. Еще с ними жила кошка. Незадолго до нашей встречи случилась беда — они стали погорельцами, и им пришлось ютиться в чудом уцелевшем от пожара сарае.

Преодолев в направлении Эльбезы пару десятков километров и спустившись с очередной сопки на равнину, наш обоз, состоящий из двух саней, остановился в той самой деревне, где жил парень, в ней я насчитал всего шесть домов. Пока лошади отдыхали, мы успели пообщаться с местными жителями. Они рассказали о недавнем пожаре и отвели на пепелище. Я и мои провожатые вошли в наспех оборудованное, совершенно не пригодное для проживания «жилище». Внутри было почти также морозно, как и снаружи. Свет пробивался через полиэтиленовую пленку, заменявшую теперь часть обвалившейся когда-то крыши. Парень, сосредоточив свой взгляд на темной бревенчатой стене, молча сидел на самодельном топчане, поглаживая кошку у себя на коленях. «Как же здесь можно ночевать»? — спросил я у него, шокированный тем, что увидел. «А мы с кошкой вот так обнимемся…» — сказал он, прижав к себе свою подружку. Проведя рукой под носом, парень прилег боком на топчан и натянул на себя какую-то тряпку. «Так и спим», — добавил, закрыв глаза.

Не хотелось их тревожить. «Пусть они продолжают согревать друг друга и не станут терять драгоценного тепла», — подумал я. Мы вышли, осторожно прикрыв за собой дверь. Один из провожавших нас жителей деревни сказал, что погорельцам обещали помощь. На эти слова никто не отреагировал. Мы молча направились к успевшим немного передохнуть лошадям, подбиравшим со снега остатки сена. О чем думал тот парень, слушая по ночам бесконечно долгое пение вьюги? Какую судьбу он себе пророчил под убаюкивающее мурлыканье близкого ему существа? Этого я не мог знать.

Старик Алексий

Когда я решил написать этот очерк, мне захотелось посвятить его шорскому старику Алексию. Забытый страной и собственными детьми, он доживал свою непростую жизнь в маленькой, закопченной дочерна избе.

Со временем перестаешь помнить не самих людей, с которыми доводилось когда-то встречаться, но их имена, голоса, лица. Однако, так бывает не всегда. И сегодня, несмотря на прошедшие два с половиной десятка лет, я хорошо помню изрезанное глубокими морщинами худое лицо старика, его воспаленные, слегка опущенные нижние веки, особенный взгляд, выражающий то ли усталость, то ли смирение, тихий, немного дрожащий голос. Слышу даже, как этот одинокий человек, привыкший к молчанию, произносит некоторые слова. Например, последнюю согласную в слове «нет» он чуть-чуть смягчает. Но фамилии жителя небольшого села Средний Пызас, по паспорту Алексея Гавриловича, которому тогда пошел восемьдесят второй год, припомнить не могу. Хотя самого старика, возможно, благодаря бесконечным прокруткам отснятых мною сюжетов для видеофильма, я хорошо запомнил. А может, из-за какой-то особенной тоски в его выцветших голубых глазах.

Алексей — одно из множества русских православных имен, распространенных среди шорцев. Не знаю, почему в памяти сохранилось не Алексей, а именно Алексий. Он сидел за столом в своей бревенчатой избушке, почти беззубый и ослабевший от прожитых лет, преждевременно состарившийся из-за всего того, что свалилось на его плечи, включая войну. О том, что он воевал и дошел до Германии, свидетельствовали награды на пиджаке, который, скорее всего, кто-то попросил его надеть уже после того, как мы вошли в дом.

Алексий больше рассказывал не о прошлом, о чем обычно говорят старики, а о сегодняшнем дне, о катастрофически трудном для пожилого человека положении, в котором он оказался. Пенсия, рассчитанная без учета стажа работы в расформированных еще в 1958 году колхозах, крошечная; недавно приезжал сын, почти год не навещавший отца.

«Сын, говорите, приезжал. Чтобы помочь вам?» — спросили мы у Алексия. — «Не-е-ть» — без обиды в голосе ответил он и, все так же сглаживая и смягчая слова, продолжил: «За мьясом приходил…»

Оказывается, не только для себя, но и для сына, живущего в городе, этот немощный старик все еще держал скотину, заготавливал сено, пилил и колол дрова.

Мы продолжали разговаривать с Алексием, стараясь охватить все стороны совсем уж непростой жизни здешних старожилов. Не буду вдаваться в подробности. Слишком уж схожи проблемы многих поживших на этом свете людей, не важно, какой они национальности, откуда родом.

Пришло время покидать Средний Пызас. Мы вышли на крыльцо. Нас ждала привязанная к длинным почерневшим жердям, огораживающим хозяйский двор, запряженная в сани лошадка Майка — единственный наш транспорт. От белого снега и выглянувшего из-за туч солнца лицо старика Алексия посветлело. Он впервые улыбнулся и на прощание помахал нам рукой.

Огненная вода

Серьезная проблема: шорские дети, вырастая, покидают родителей и, как правило, больше к ним не возвращаются. Частично это можно объяснить отсутствием инфраструктуры, нехваткой учебных заведений, рабочих мест в малонаселенной и труднодоступной местности. Конечно, родителям с детьми нелегко выживать в тайге. Но сохраниться семье вдвойне труднее, еще и потому, что есть еще одна беда — алкоголизм. Из-за этого многие дети попадают в школу-интернат, находящуюся далеко от родных деревень. Оторванные от природной среды, взрослея, они, так и не переняв опыт своих предков, позволяющий человеку жить в экстремальных условиях, как правило, не возвращаются в родительский дом. «Выпускники даже замок в дверь врезать не могут, как же им выживать в тайге?» — жаловалась мне директор восьмилетней школы-интерната. Не остаются они и в Таштаголе, едут «за длинным рублем» дальше, чаще всего на Север добывать нефть или газ.

«Вы думаете, я не люблю своих деток, я все ночи напролет плачу», — на мгновение, как бы, протрезвев, говорила мне жительница Эльбезы, молодая, спивающаяся мать двоих детей, с которыми ей пришлось расстаться. Разговор этот происходил в доме дяди Василия Ивановича, накануне предложившего мне отправиться в это шорское село. А дело было так.

Преодолев сотню километров на вертолете, совершив санный путь длиною в короткий зимний день по таежным сопкам, мы приближались к Эльбезе — небольшому селу на востоке Горной Шории. Помню, как на ходу задняя нога лошади, впряженной в наши сани, провалилась в замерзший ручей, лед которого был подмыт течением. Сани остановились, и мы оцепенели в ожидании худшего. Сначала лошадь, вероятно, от боли, хрипло фыркнула и, как бы оценивая обстановку, замерла, но тут же изо всех сил рванулась вперед, освободив себя из ледяного капкана. Осмотрев оцарапанную льдом лодыжку бедняги, мы с облегчением вздохнули: кость была цела. До деревни оставались считанные десятки метров.

И вот мы въезжаем во двор дяди моего шорского друга. Уверенности, что дверь будет не заперта, не было. Ведь нас никто не ждал. Однако наши сомнения не оправдались. В избе оказалось полно народу. В основном это были мужчины, они отдыхали, сидя на лавках, расставленных вдоль стен, или просто на полу. Все были нетрезвы, хотя рабочая неделя только начиналась. Моя мечта запечатлеть жизнь шорских охотников, как я полагал, полную романтики, сразу же куда-то подевалась. Съемку решено было перенести на следующий день.

…Дядя сразу узнал своего племянника. Мужчина средних лет и крепкого телосложения неплохо держался на ногах и принял нас достаточно гостеприимно, чего нельзя было сказать о других. Некоторые, особенно после того, как мы отказались от предложенной нам выпивки, поглядывали на нас косо. По дому кругами бегала суетливая пожилая женщина со старым чайником в руке, была и помощница помоложе. В чайнике, разумеется, был не чай. Из него женщины то и дело подливали мужикам в кружки какое-то зелье. Что именно, осталось для меня тайной до сих пор. Кто-то сказал мне, что это был перегнанный ацетон, но я не поверил. Привыкший докапываться до истины и полагая, что это какой-то национальный напиток, я все же решил пригубить из поднесенной мне алюминиевой кружки розоватую жидкость. По крепости огненной она не казалась, хотя кое-кого уже свалила с ног. На вкус же была отвратительна.

Веселье началось незадолго до нашего приезда, однако все уже были крепко пьяны. Вскоре стало известно, откуда бралась эта выпивка. Более того, я даже увидел человека, который продавал охотникам это пойло, причем не за деньги, а в обмен на шкурки зверьков. Сразу вспомнился фильм «Начальник Чукотки». Только торговца из Америки здесь не было. Натуральный обмен совершался между охотниками и каким-то заезжим «предпринимателем». Им был неразговорчивый молодой парень с бидоном в руке, внешне не похожий на шорца. Я стал невольным свидетелем очередной доставки зелья по разветвленному таежному «алкотрафику». Хозяин дома уединился с курьером в другой комнате, чтобы с ним рассчитаться. Через открытую дверь я мог видеть, как он ударил ногой по дверцам кухонного стола, которые тут же распахнулись. На пол высыпалась гора пушных шкурок. Сколько и каких именно хозяин подвинул ногой в сторону поставщика спиртного, точно не могу сказать. Но каким трудом достаются охотникам эти «пушистые деньги», мне было известно из бесед с местными жителями.

Пока остальные отдыхали, дядя Володя, так звали хозяина, поведал нам недавнюю охотничью историю, начав ее такими словами: «Волки шибко марала режут. Топаков сказал, раньше по-другому было. Ему восемьдесят. А он лучшим был. Отец его в тайге пропал. Дед к себе забрал. Так он, малец совсем, с дедом бить зверя ходил». Немного помолчав, хозяин рассказал, что после прокладки неподалеку от этих мест линии электропередач, в оставшихся в тайге просеках чрезмерно разросся кустарник. И следом быстро стала увеличиваться популяция волков, облюбовавших эти невысокие густые заросли. Поголовье же марала резко уменьшилось. А значит, меньше стало еды на шорском столе.

Поэтому накануне нашего визита в Эльбезу озлобленные на хищников охотники во главе с нашим рассказчиком целую неделю шли по волчьим следам, но так и не догнали стаю. Как рассказал нам дядя Володя, волк, будучи умным и в прежние времена, стал еще хитрее. Например, уходя от преследования, эти звери оставляют одного из своих собратьев позади, а сами спешат вперед. Замыкающий серый, напротив, не торопится и нарочно старается быть замеченным охотниками, чтобы те приняли его за «хвост» преследуемой стаи. По мере приближения людей, плутая, он уводит людей их в сторону и затем пытается убежать. Вот и наши охотники, в конце концов, прекратили преследование и повернули домой, решив запить горечь своей неудачи.

Для ночлега нам предоставили соседский дом. Пытаясь уснуть в темной, похожей на кладовку комнате, где едва помещалась единственная койка, на подоконнике я заметил, какой-то предмет, освещенный, слабым светом луны. Любопытство перебороло усталость, и я подошел к окну. Там лежал обезглавленный заяц-беляк, который, как я узнал позже, был принесен сюда дядей Володей, чтобы поутру было чем нас накормить. Из-под подоконной доски, по беленому простенку текла черная струйка заячьей крови.

Утром отдохнувшие за ночь люди уплетали за обе щеки бульон, сильно отдающий дегтем, которым пахнет обычная еда этого зверя — таежный лишайник. Завтракать зайцем, с которым я разделил ночлег, я отказался. Под предлогом отсутствия аппетита.

После завтрака на крутой сопке, занесенной снегом, шорцы учили меня спускаться и подниматься вверх на «шанях» — шорских широких лыжах, обитых щетинистой кожей, снятой с голени жеребца. При подъеме в гору щетинки, направленные назад, впивалась в снег и не позволяли лыжам скользить вниз. В руках у меня была палка, похожая на длинное весло. Ею лыжник опирался на снежный наст, тем самым сохраняя равновесие. Этим же «веслом» выкапывалась белка из сугроба, в котором она пыталась спрятаться от охотника. Но палка-копалка не помогала мне при спусках даже на самой маленькой скорости: почему-то лыжи подо мной почти не скользили, и мне приходилось просто сбегать в них к подножию сопки, хлопая ими по снегу и иногда проваливаясь в него по пояс. Вид мой вызывал всеобщий смех.

На следующий день мы решили отснять несколько кадров в семье молодого и энергичного шорца Никиты, сумевшего своими силами электрифицировать деревню, установив дизель-генератор и электрические столбы. Он жил с молодой женой и двумя маленькими детками, сыном и дочерью. Покидать родную деревню ни при каких условиях Никита не собирался, хотя супруги недавно отучились в Новокузнецком университете, получили дипломы и могли бы поискать иной жизни.

Заканчивались мои зимние «полевые работы». Я прощался с Эльбезой, тихой и малолюдной. Обратный мой путь в несколько тысяч километров начинался здесь, на окраине красивой горной страны. Он пролегал через редкие деревушки, где живут своей нелегкой жизнью шорцы, телеуты, русские, простые люди с непростой судьбой.

На мгновение таежную тишину нарушила команда: «Майка, но-о-о!». Так звали лошадку, увозящую меня из Эльбезы по заснеженной дороге, на которой оставались едва заметные следы от саней и Майкиных копытец.

Таежная электричка

«В краю, где чистые снега, где неоглядная тайга, где спрятана душа моя…». К сожалению, я не знаю, кто написал эти строки. Но, побывав в Горной Шории трижды, за правдивость этих слов могу ручаться. Там тайга, действительно, неоглядная. А чтобы в этом убедиться, нужно попытаться как можно выше забраться, например, на гору или даже на потухший вулкан. Однажды то и случилось. Но об этом чуть позже.

Обычно мы называем тайгой большой, девственный и бескрайний лес с присущими ему видами хвойных деревьев и животных, в том числе и не встречающихся в обычном лесу. Слово «тайга», такое привычное для нас, на языках тюрок Южной Сибири означает «гора, покрытая лесом». Красота этих мест необычайна. Вот почему в августе 1991 года я, дополнительно купив три билета на самолет до Новокузнецка, отправился в запланированную на лето экспедицию, взяв с собой семью. У жены был отпуск, у дочек (старшей тогда было одиннадцать лет, а младшей — девять) еще не закончились каникулы. Ну а я летел в Горную Шорию, как говорится, по делам службы.

Рейс был поздним. За полночь, так и не уснув, я смотрел в иллюминатор турбовинтового лайнера Ил-18, летящего на восток, и думал о своем. Казалось, совсем недавно наступила эта темная августовская ночь. Но не успел еще самолет набрать нужной высоты, как я заметил, что черное звездное небо там, на востоке, уже начало приобретать бледно оливковый цвет. Не прошло и нескольких часов, как спящие в креслах жена и дочки начали ворочаться, разбуженные проникшими через иллюминаторы первыми солнечными лучами. Через какое-то время самолет пошел на посадку в аэропорту, расположенном более чем за три тысячи километров от Москвы.

В автобусе пассажиров было немного, и мы обрадовались, что успели занять места у окна, чтобы рассматривать сибирские пейзажи. Ехали мы около часа. В Новокузнецке надо было успеть на электричку и доехать на ней до Таштагола, где нас ждали шорцы.

Итак, автобус подъезжал к месту назначения. В Новокузнецке я бывал дважды, но в этот раз города не узнавал. А когда водитель остановился и объявил конечную остановку, до меня дошло, что это было совершенно другое место. «Куда мы прибыли?», — спросил я у одного из спешащих к выходу пассажиров. «Как куда? В Прокопьевск», ответил он мне с нескрываемым удивлением. Мы очутились совсем не там, куда рассчитывали попасть. По ошибке сели не на тот автобус. Пришлось возвращаться в аэропорт и более внимательно приглядываться к табличкам на автобусах.

На вокзале в Новокузнецке к кассам электропоездов было не подступиться. Все же мне удалось пробраться к окошку и упросить стоявших в длинной очереди людей пропустить меня. Ура! Четыре билета на электричку у меня в руках. Она отправилась буквально через минуту после того, как мы в нее впрыгнули. Но, разумеется, это была уже не та электричка, которую встречали мои шорцы.

К вечеру мы были в Таштаголе. Удивительно, но на платформе нас все еще ждали. Друзья с радостью подхватили наши вещи, и мы пошли к ним домой. Ужинали в большой компании. Посреди стола стояла чаша с дымящимися и сочными мантами.

Художник из Аската

Тем летом удалось слетать по работе на «кукурузнике» на юг, в Горно-Алтайск. Шорцы намеривались установить с родственным народом — телеутами — более тесные связи, в том числе торговые. Гостеприимные алтайцы пригласили нас прокатиться по Чемальскому тракту и увидеть местную природу, о красотах которой я был наслышан.

День выдался пасмурным, но светлым. За стеклами пикапа птицами пролетали придорожные указатели населенных пунктов, на которых я заметил лишь одно знакомое название — Манжерок. Проехав около восьмидесяти километров, водитель, он же наш проводник, остановил машину на правом берегу Катуни, берущей свое начало в ледниках Белухи, самой высокой горы Алтая, где-то недалеко от древних кордонов западного участка Великой Китайской стены.

Мы пошли к тому месту, где находился длинный подвесной мост. Подойдя к нему, на какое-то время все замерли. С крутого берега взору открылся завораживающий горный пейзаж. Широкая река стремительно несла свои серо-бирюзовые воды, неустанно перемешивая их, словно желая подчеркнуть свой строптивый характер горянки. Подчиняясь лишь горам, заключившим ее в скалистые объятия, река изящно изгибалась, обходя любые преграды. В том месте, где вставший на ее пути утес пытался остановить беглянку, она вспенившимся буруном неистово бросалась в сторону переката и белыми барашками убегала дальше по мелкой воде.

На противоположном берегу Катуни, в маленьком домике, на краю села Аскат, расположившегося у подножья горы Межелик, жил скульптор, резчик по дереву. Одаренный человек, вел, как мне показалось, образ жизни отшельника, не желал афишировать свой талант и, как следствие, не любил непрошеных гостей. Наш проводник сказал, что на днях делегации, прибывшей из страны восходящего солнца, он в аудиенции отказал. Но мы все же рискнули навестить художника. Судя по всему, нас постигла бы та же учесть, что и японцев, если бы не счастливое стечение обстоятельств, вернее сказать, внезапная смена погоды.

Когда мы постучались в дверь, на крыльцо вышел худощавый, среднего роста, пожилой, вполне еще статный мужчина с серо-голубыми глазами в накинутом на плечи стареньком пиджаке и такой же не новой шляпе, поля которой приняли несколько волнообразную форму. На глаз определить его возраст было трудно: поседевшие борода и усы не позволяли этого сделать. Мы поздоровались и попытались пояснить, кто мы такие и какова цель нашего визита. Художник ни выражением лица, ни жестом не выказал своего недовольства и оставался молчаливо-спокойным, лишь переступая с ноги на ногу, как бы разминаясь, терпеливо ожидал, когда слова наши иссякнут. А дождавшись, внутрь своего дома нас все же не пригласил.

Молча постояв еще немного, он посмотрел на моих маленьких дочерей, а потом вверх, высоко задрав подбородок. Поправив соскользнувший было с плеч пиджак, сказал: «Дождь сейчас начнется». Через минуту упали первые крупные капли, окончательно нас обескуражившие. И тогда Кузьма Исаакович Басаргин, кем и являлся этот человек, распахнул перед нами дверь и скомандовал: «Ну-ка, быстренько проходите!» Слегка замешкавшись на крыльце, пропуская друг друга вперед, мы за какие-то секунды успели хорошенько промокнуть. В мастерской, усевшись кто на чем, стали осматриваться. Нас окружали произведения искусства. На стеллажах я увидел небольшие статуэтки из дерева и огромные, словно иконы, мистические лики то ли духов, то ли людей со звездой во лбу или на темени, вырезанные на широких досках и, с позволения мастера, глядевшие теперь на нас своими необычными, излучающими свет глазами. У стен стояли и лежали деревянные заготовки. Спинки массивных стульев, на которых устроились мои дочки, изображали ушастых филинов. На полке я увидел черно-белую фотографию Басаргина, молодого темноволосого бородача, слегка нахмурившего брови и смотревшего в момент съемки не в объектив фотоаппарата, а куда-то вдаль. Я осознавал, в чей мир мы бесцеремонно вторглись, и был рад тому, что никто из присутствующих не осмеливался совсем уж нарушить царившую здесь атмосферу сосредоточенности и умиротворения.

Поддерживая снизу согнутую в локте руку и прижав ладонь к щеке, некоторое время художник в молчании прохаживался, не сводя взгляда с дощатого пола мастерской. Меня заинтересовала своей монументальностью одна из его работ, которую я решил рассмотреть поближе. Заметив это, Кузьма Исаакович подошел к стоявшему на полу деревянному бюсту. «Это Рерих, — сказал он и, немного помедлив, добавил: А вы присядьте. С этой точки неудобно рассматривать». Я последовал его совету. Фантазия и мастерство резчика по дереву поразили меня. «Вот еще, Николай Константинович. Не так давно закончил», — продолжал Басаргин. Я посмотрел вверх, куда он указывал. В начале показалось, это были два разных человека, настолько отличались техника и задумка автора. Но присмотревшись к каждой работе по отдельности, я убедился в обратном: взгляд, некоторые черты лица, в особенности скулы, были рериховскими в обоих случаях. Великолепнейшая попытка передать образ художника, мыслителя и путешественника! Рерих, устремленный вперед и вверх, к синим вершинам. Резьба по вековому кедру сочетала в себе соразмерность выбранной заготовки поставленной задаче и идеальное использование рисунка годичных колец, делающих лицо изображенного человека живым.

Я продолжал разглядывать деревянные шедевры. Затем, словно загипнотизированный, безостановочно стал снимать их на видео.

Дождь перестал барабанить по крыше и крыльцу. Хозяин вышел на улицу. В мастерскую, напоенную запахом кедровой стружки, проник прохладный свежий воздух. Из-за не успевшей просохнуть одежды стало зябко. Нам пора было уходить.

В сопровождении своей непородистой собачки, по мокрой дорожке, вдоль которой были расставлены напоминающие лица людей коряги и каменные глыбы, доработанные рукой и фантазией скульптора, он нас проводил.

Описать природу и дом, где жил и творил художник, помогут строки из стихотворения Валентины Тимофеевой «Памяти Кузьмы Исааковича Басаргина»:

Аскат — совсем глухая деревенька,

К ней перекинут мост через Катунь,

Крестьянский домик, крошечные сенки,

Хозяин невысок и светел, точно лунь.

На берегу, вон там, за огородом,

Средь сосен, то ли банька, то ль изба.

А в ней скульптуры — детище и гордость,

А может быть, свобода и судьба.

Резьбы, рисунков в мастерской немало

И редких книг, святых икон в углах…

А дерево то пело, то стонало

В умелых, чутких, бережных руках.

Говорят, кто однажды побывал в этих местах, обязательно должен сюда вернуться. Вот и я, спустя столько лет, возвращаюсь на высокий и скалистый берег полноводной Катуни, открыв свой ноутбук. Меня интересует село Аскат, спрятавшееся за густым лесом от людских взоров. Зайдя на сайт, изучаю фоторепортаж из городка мастеров — туристического «муравейника», где сегодня увлеченно трудится творческий народ, привлекающий сюда сотни влюбленных в Алтай людей. На одном из снимков вижу знакомый, переброшенный через все ту же величественную реку мост. Все здесь по-прежнему. Та же вода, утесы, нахмуренное небо, кроме одного — у моста, в средней его части, нет досок. Одна из них в нерешительности повисла над серо-бирюзовой гладью Катуни. Погибает мост, а помочь ему, видно, некому.

Синий цветок

Надо сказать, что во время летней экспедиции в Горную Шорию было осуществлено несколько необычных рабочих поездок. Сплав на шорских лодках-плоскодонках по удивительно красивой реке Мра-Су, поездка на покоряющем тайгу «Урале» с полным приводом, не просто по бездорожью, а по мелководью, все это не могло не остаться в памяти на всю жизнь. Очень хорошо запомнился мне день, когда огромный грузовик, груженный детскими кроватками и печками-буржуйками, предназначенными для построенной школы-интерната, медленно и долго двигался вдоль извилистого берега Мра-Су. Это была единственная возможность добраться до оторванного от мира таежного села Усть-Анзас. Обычно местным жителям, чтобы попасть в райцентр, приходилось ждать вертолета, совершавшего свой рейс раз в неделю. За рулем грузовика был светловолосый Володя, русский, а шорец Василий Иванович, сидя на корточках на бампере мощного вездехода и держась рукой за большую фару, не переставал инструктировать водителя: «Правее, еще правее. Слева большой валун. Теперь немного левее. Осторожно, еще большой валун! Правее, Володя, правее!». Вода подступала до порогов «Урала», едва не заливая кабину. Позже, сгружая кроватки, мы ощущали себя счастливыми людьми, сделавшими что-то важное в общей цепочке намеченных дел. Помнится, Гоша обронил в воду свои очки, и мы долго, безуспешно ползали по мелководью, надеясь их найти. Я запомнил своих друзей, как парней, старавшихся делать все возможное, чтобы помочь, прежде всего, старикам и детям — жителям шорских сел и деревень.

Но из всех ярких событий, произошедших с нами в то лето, поездка в горы с подъемом на самую высокую из них мне запомнилась особенно.

Тем утром нас разбудили раньше, чем обычно: предстояло отправиться в путешествие на Коль-Тайгу, «поросшую лесом гору с озером». А как вы думаете, чем может оказаться на самом деле гора, имеющая на вершине озеро, к тому же если она почти правильной конической формы? Скорее всего, это будет не что иное, как потухший вулкан.

Детей нам советовали с собой не брать: очень уж неблизким был путь. Да и сам подъем на Коль-Тайгу не обещал быть легким. Но уговорить дочек остаться не удалось.

Взошедшее солнце предвещало погожий день. На грузовике мы доехали до реки Кабырза и расположились на живописном берегу, в месте ее впадения в Мра-Су. Обе реки не глубоки — самостоятельно пасущиеся вдоль берегов табуны лошадей без труда их переходили.

Мне захотелось немного поплавать. Спускающаяся с гор Кабырза была холоднее своей старшей сестры. Поэтому потоки сливающихся рек, подпирая друг друга, смешивались не сразу. Между ними, словно начерченная чьей-то рукой, проходила хорошо видимая межа. Я поплыл по быстрой воде, почти не прилагая усилий. Слева от меня была Мра-Су, на гладкой поверхности, которой, словно в зеркале, отражались двойники разбросанных по небу белых облаков. А справа — покрытая мелкой темно-синей рябью Кабырза. Эта рябь придавала ей нахмуренный и беспокойный вид.

Посмотрев в сторону берега, я увидел за отливающей золотом заката поверхностью воды там, на берегу, младшую дочку, пробирающуюся в мою сторону через колкий каменистый пляж. Наклоняя свое худенькое тело то вправо, то влево и смешно размахивая руками, она словно балансировала на невидимом шаре, напомнив мне девочку с полотна кисти Пикассо. Подойдя к воде, дочка вошла в нее, но тут же повернула обратно. В холодной воде, да еще перед закатом, кроме меня купаться никто не захотел. Старшая дочь играла на зеленой лужайке с взрослыми в волейбол. Пока мяч находился в воздухе, игроки успевали отмахнуться от атакующих их комаров, у которых к вечеру разгорался аппетит.

Несмотря на сгущающиеся сумерки, под брезентовым тентом, натянутым над вместительным кузовом «Урала», мы продолжили наш путь к таинственной горе. В дороге я обнаружил, что батарея у моей видеокамеры «села». Когда мы проезжали мимо ворот одной из исправительных колоний, которых в этих краях немало, кто-то из попутчиков предложил подзарядить в караулке разрядившийся аккумулятор. Видимо, он был знаком с кем-то из охраны. Нам разрешили воспользоваться электрической розеткой. Прежде чем отправиться дальше, пришлось «отсидеть» в зоне полтора часа до полной зарядки батареи.

Пришло время подумать о ночлеге. Мы остановились недалеко от грунтовой дороги, на ровной поляне, окруженной со всех сторон лесом.

Всего нас было человек двенадцать. Мы собрали валяющиеся вдоль дороги старые коряги и даже небольшие бревна и скоро нас согрел огромный костер. Горел он долго и ярко. Мы веселились, пили чай. Ко сну отходили по очереди. Первыми в кузов забрались самые уставшие за день — женщины и дети, затем те, кто уже достаточно навеселился у костра.

Жена с младшей дочкой устроились в кабине, а старшая сначала залезла в кузов, но потом все же решила перебраться к маме и сестре. Переступив высокий борт, она поставила ногу на буксировочный крюк. Но нога ее соскользнула, и моя доченька упала вниз с приличной для одиннадцатилетнего ребенка высоты, ударившись при падении скулой о тот злосчастный крюк. Никто не услышал ни звука. Дочка забралась в кабину и уснула, так и не сказав никому о случившемся. Несколько дней с лица ее не сходил синяк. Ни о чем не подозревавший в тот момент ее папаша сидел у догорающего костра с заядлым рыбаком, который делился секретами сибирской рыбалки.

Укрывшись курточкой и с трудом пытаясь заснуть, я смотрел на звезды, на тянущиеся к ним со всех сторон макушки темных пихт, плотно окружающих поляну. Ближе к утру я стал ворочаться, подставляя уже остывшим углям то один, то другой бок. И все же это было здорово: переночевать в тайге на голой земле под открытым небом! А как же медведь или росомаха? Они не могли рассчитывать на слишком легкую добычу. Ведь меня защищали маслянистый запах угасающего костра и моя счастливая звезда, затерявшаяся где-то там, в черном небе, в мириадах небесных светил.

Утром, не выспавшийся и потирающий глаза, я мог рассмотреть то, к чему мы стремились последние сутки. «Вон она, лесистая гора с озером, большая и высокая. Непросто на нее забраться», — первое, что понял я. Нам предстояло совершить пеший переход по наклонной плоскости через лес к ее подошве. Лишь потом начать восхождение, преодолев лесной массив, зону альпийских лугов и курумник — опоясывающую верхнюю часть конуса гряду каменных глыб, в большинстве своем плоских и скользких даже в сухую погоду. Они образовались в результате воздействия на камень солнца, воды и мороза. Вершина находится на 1856-метровой отметке. Снег остается на ее вершине вплоть до июня.

В какой-то момент небо и гору заволокло дымкой. С грузовика уже начали спрыгивать везунчики, которым не пришлось спать под открытым небом. Затем женщины готовили еду, а мужчины решали, кто и какую ношу понесет.

Справедливости ради надо сказать, что название «Горная Шория» полностью оправдано. Часто этот, в общем-то, небольшой по площади край за красоту называют Сибирской Швейцарией. Сама Шория протянулась с севера на юг менее чем на двести, а с запада на восток примерно на сто километров. При этом она как бы охвачена гигантским амфитеатром среднегорных хребтов и массивов. Здесь смыкаются юго-западные отроги Кузнецкого Алатау, Южного Салаира и Северо-Восточного Алтая. Эти горные системы граничат друг с другом и переходят в самую длинную цепочку гор — Западный и Восточный Саян, имеющую протяженность более чем в две тысячи километров. На юге Байкала этот объединенный из двух горных цепей хребет носит название Хамар-Дабан. Горная Шория и Западный Саян соединяются с Горным Алтаем, а также Монгольским Алтаем, соединяющимся с Джунгарскими хребтами. Они являют собою передовые хребты Северного Тянь-Шаня, на юге образующего горную систему Юго-Западный Тянь-Шань, граничащий уже с Памиром. Вот такая в этом регионе непростая складчатость земной коры.

Поднявшись вверх на нашем «Урале», мы оставили грузовик на широкой зеленой поляне под присмотром того самого рыболова. Красотой высокогорного озера Коль-Тайга он уже раньше любовался. Наверняка, ему не терпелось забросить в какую-нибудь горную речушку свою удочку и, если уж не поймать тайменя, так хоть наудить с полведра серебристого хариуса.

Вначале мы пробирались вверх через девственный лес. Шли друг за другом по травяному покрову. Я пытался не наступать на сочные круглые листья лекарственного бадана, которого в лесу было полным полно. Август еще не закончился, и при переходе полян солнце пекло через одежду. Часто поляны сплошь были покрыты густой высокой травой, местами полегшей от сочившейся из земли воды. Идти по размоченной лесной почве было нелегко. Разогреваемый солнцем воздух наполнялся ароматом незнакомых трав. Этот запах был особенно ощутим для тех, кто шел по следу впередиидущих: примятые ногами растения выделяли в воздух эфирные масла, благодаря чему он казался вязким и душноватым. Хотелось купаться. Я даже поспорил с Володей, нашим водителем, что выкупаюсь в озере, там наверху, какой бы температуры ни оказалась его вода. Он уверял меня, что сделать это невозможно даже летом.

Не выспавшийся, обвешанный сумками с аппаратурой, я шел последним. Жена, идущая налегке, то и дело останавливалась и, жалея меня, просила, чтобы я дал ей что-нибудь понести. Но и ей подниматься тоже было нелегко.

Мы пробирались все выше и выше. Лесной пояс остался позади. Тропа становилась круче. Вот и альпийские луга. Под ногами ручьев уже нет, воздух прозрачен и свеж. Где-то местами еще попадаются небольшие хвойные деревья, кусты сибирской кислицы — дикой красной смородины, горьковатой на вкус.

Начался штурм курумника. Это был, пожалуй, самый непростой момент при восхождении. И тут я заметил, что мои дочки наравне с взрослыми перепрыгивают с камня на камень через глубокие расщелины, как горные козочки. «А нам еще советовали не брать их с собой», — подумал я и, радуясь за своих девочек, прибавил шугу.

Мы с женой находились еще метров за двести-триста до горловины вулкана, когда вся группа исчезла из виду, приступив к спуску в кратер по единственному пологому склону. Мы остались одни. Я подготовил камеру к работе и оглянулся. Там, внизу, на поляне, окруженной густым лесом, можно было разглядеть наш «Урал», а рядом с ним — рогатого лося. Видимо, любитель рыбалки крепко уснул и не заметил любопытного зверя. Лось, решивший обследовать наш грузовик, с высоты казался муравьем. Подальше изумрудный лес становился сине-зеленым, а потом переходил в бесконечный темно-синий таежный ковер. Он, этот вытканный из стройных пихт и пушистых кедров ковер, где-то был гладкий, местами — весь в буграх и складках, словно по нему в пляске прошелся какой-то великан, ростом выше самих гор. Отсюда, если правильно сориентироваться, можно было видеть юг Красноярского края, северную окраину Горного Алтая, Хакасию, а за ней, возможно, Туву.

Кромка жерла вулкана была уже в нескольких метрах от нас. Глядя в видоискатель камеры и контролируя свое движение боковым зрением, я стал снимать поросшие мхом и лишайником камни, ожидая того момента, когда моя нога станет на последний из них, за которым окажется обрыв. И вот я стою на этом самом камне. Камера продолжает снимать. Передо мной открывается необычайно красивая картина. Высокая противоположная стена кратера обрывается вертикально вниз в синее-пресинее озеро, находящееся на сотни метров ниже меня. Вода этого озера, очевидно, насыщена минералами: она морского цвета! Отражающаяся в ней синева неба усиливает ее цвет. Сверху замечаю разбросанные по круто уходящему в глубину дну озера подводные валуны, по мере удаления от берега становящиеся почти невидимыми. Правее, в восточной его части, жерло имеет пролом: с двух сторон не смыкающиеся стены опускаются до уровня воды. По-видимому, в те времена, когда вулкан еще был действующим, потоки извергающейся лавы далеко растекались именно в этом направлении, поджигая растущие ниже деревья. На этом давно застывшем, окрашенном лишайником в рыжий цвет каменистом языке, уходящем на километры вдаль, растительности нет и сегодня. Прижилась здесь лишь карликовая березка, ростом не более двадцати сантиметров. Такое маленькое деревце, но сколько в нем силы, чтобы выживать.

Озеро овальной формы напоминало упавший с высоты кусок синего неба. Меня предупреждали, что оно чрезвычайно холодное. И теперь я мог в этом убедиться: на берегу, у воды, виднелась не растаявшая даже к концу лета огромная глыба льда, похожая на айсберг. Такое могло присниться только во сне! Снизу доносились голоса: «Вадим, Женя!». Все уже были на половине спуска. Я выключил камеру, и мы последовали за остальными, окликая дочек: «Юля! Света!». Эхо разносило наши голоса. Спускаться было легче. Но на это все же ушло не меньше часа.

Наконец мы все вместе. Привал у воды. Пора перекусить и отдохнуть. Девочки, несмотря на свой малый возраст, ведут себя замечательно, как настоящие путешественницы. У них хороший аппетит. После перекуса я раздеваюсь до плавок. Становлюсь на выступающий в воду камень, и выполняю свое обещание — прыгаю в озеро. Тело входит в воду, словно в снежный сугроб. Я выныриваю метрах в пяти от берега, издаю звук, напоминающий рычание с добавлением отдельных «ух! ух! б-р-р!». Потом что есть сил плыву к тому же камню, и запрыгиваю на него, словно дрессированный морской котик. Согреваюсь быстро, сидя в теплой компании. Моему примеру следует Гоша. Воспроизводя приблизительно те же звуки, он не пытается скрывать, что вода ледяная.

Возвращались уже более легким маршрутом, через разлом кратера. Обогнув Коль-Тайгу против часовой стрелки, мы должны были оказаться у отправной точки, где недавно прогуливался лось.

Говорят, здесь можно найти целительный золотой корень. Но особого обилия растительности на каменистой почве не обнаруживается. И вдруг кто-то находит удивительно красивый цветок. Его раскидистые лепестки подобны темно синему шелку. Название этого вида лютиковых — Борец Паско, и оно соответствует суровым условиям, в которых произрастает цветок. Этот саяно-алтае-тувинский эндемик сегодня имеет статус 3 (R) и относится к редкому виду. Для него борьба за собственную жизнь — проблема номер один. Растет он обычно на субальпийских и альпийских лугах, на высоте более 1260 метров над уровнем моря. Какое везение! Второго такого цветка нигде на своем пути мы больше не встретили. Хотелось, чтобы каждый путешественник заглянул в Красную книгу, прежде чем отправиться в путь.

Зацветет ли в следующем августе на Коль-Тайге Борец Паско? Не знаю. Но мне стало известно, что сегодня туда организовали платные вертолетные туры с шашлыками…

Побывав в разных уголках нашей огромной страны и став свидетелем скрытых от обывателя человеческих бед, а порой и настоящих трагедий, я задумываюсь вот над чем. Конституция дает право каждому гражданину, где бы он ни жил, такие же права, как и другим его соотечественникам. Казалось бы, все ясно и понятно. Но для многих остается нерешенным главный вопрос: как суметь воспользоваться этими правами? Должны ли мы смириться с отсутствием у множества людей, живущих, например, в тайге не только теплых батарей в доме, но и возможности просто купить еды, добраться до школы, учить родной язык. Хочется спросить, как можно на практике оставлять этим людям в качестве единственного их права — выживание в невероятно трудных условиях? Все лучшее, накопленное предыдущими поколениями, что позволяет народу сохранить себя, любая этническая культура является общечеловеческой ценностью. Она обогащает знаниями и развивает духовно человека любой национальности, который рано или поздно проявит к ней интерес. Не осознав этого, надеяться на успех наших попыток с трибун задекларировать понимание того, какой общностью людей мы являемся, насколько способны сплотиться и стать нацией в полном смысле этого слова, вряд ли стоит. Мы не можем это сделать, не ответив на вопрос, честны ли мы перед собой, не отворачиваемся ли от необходимости решать самые трудные проблемы, связанные с жизнью общества, в том числе и «специфические». На успех можно рассчитывать лишь в том случае, если мы, наконец, присмотримся к себе внимательнее и поймем, что в нас на самом деле является лучшим, чем можно по-настоящему гордиться. Ведь не одними природными ископаемыми богата наша страна. Есть еще что-то очень важное, без чего мы не сможем считать себя единым народом, стать крепче, жить счастливее. Это благополучие абсолютно каждого из нас, без всяких исключений.

Вместо послесловия

Как живут шорцы сегодня? Ответить на этот вопрос я не смогу. Меня всегда тянуло в те края, но туда я уже не возвращался. Где-то года через два после незабываемых поездок в Шорию, когда начальник вызвал меня и сказал, что впредь в своей работе мне придется ограничиться написанием ответов на письма, так как подорожали билеты на самолет… я уволился. Потом дошла до меня весть, что Гоша трагически погиб в автокатастрофе, кажется, по дороге в родной Шерегеш. Василий Иванович по какой-то неясной причине навсегда уехал в Новокузнецк. Когда я заканчивал монтаж фильма, который потом частично показали по областному и еще «крутили» в Таштаголе по кабельному телевидению, мне сообщили, что старика Алексия не стало.

Сабит Алиев

Последний день

Время приближалось к утру. Виктор Петрович, отставной военный офицер лежал у себя дома в постели и крепко спал. Его левая рука была нелепо скрючена, правая покорно лежала на подушке. Из полуоткрытого рта текла слюна. Подбородок был мокрым. Он закашлялся и от этого проснулся.

Первым делом Виктор Петрович проверил крест, который больше семидесяти лет весел у него на шее.

— Слава Богу, жив, подумал он. Три раза перекрестился, вытер пот со лба. Сильный кашель не давал ему спать. Долгое время болезнь не только не отступала, но изо дня в день ему становилось всё хуже и хуже. Силы иссякали и были на пределе.

— Вот чёрт, когда я уже перестану кашлять? Или уже никогда… — буркнул старик с недовольством.

На часах было ровно шесть утра. Виктор Петрович решил не вставать, так как торопиться ему было некуда. Он один доживал свои последние годы.

— Детям я не нужен! — обиженно вздохнул он.

За окном все ещё было темно… Задумываясь о предстоящем дне, он задавался вопросом… Что его ожидает? Чем сегодняшний день его обрадует?

— А может, стоит подышать свежим морским воздухом, пока жив? — подумал он, подсознательно понимая, что конец его жизни неминуемо приближается.

Напротив кровати висел портрет покойной жены — дорогого ему человека, милой Машеньки. Уже как три года она умерла, но не от старости, а от рака легких. Великая тайна: человек за всю свою жизнь ни разу не курил, вёл здоровый образ жизни, и умер от рака лёгких. А люди, которые пьют, курят, живут порой дольше всех? Не справедливо. Должна же быть разница между ними?

Виктор Петрович всё время разговаривал то с портретом покойной жены, то с морем. Он нежно любил их обоих, молча разговаривал с ними…

Они оба были ему близки, только портрет слышал его, а море тихо плескалось и Виктору Петровичу становилось чуть легче на душе.

Он окончательно проснулся и по старой привычке дотянулся, до газеты, которую вчера оставил на кровати, чтобы почитать с утра.

— На первой странице ничего интересного! Какой-то депутат себя рекламирует, обещая гражданам счастливую и беззаботную жизнь, если, конечно, его выберут!

— Знаю я вас, вечно обещаете, а взамен ничего! — пробормотал он, перелистывая страницу. — Все время обманываете, мерзавцы!

— На второй странице большими буквами напечатано: « у каждого из нас есть два крыла: ОТЕЦ и МАТЬ. Пока они живы мы летаем. Очень трудно летать с одним крылом. Берегите родителей…»

Крылья, родители, мама, папа…

— Ему не дано было судьбой и сердцем понимать значение этих слов. Едва родившись, он остался круглой сиротой.

Повальный тиф выкосил полдеревни. Младенец уцелел чудом, но никого из родни не осталось. И пришлось мальчонке скитаться по казенным домам. Да, была крыша над головой, одежонка, с голоду не помирал, но и досыта никогда не ел. А самое тяжкое — ни от кого не видел ласки, не слышал доброго слова. Так и укоренились в нем твёрдое убеждение: все только для себя.

— Он резко отбросил газету. Она упала на пол, прямо на порог входной двери. Прочитанное рассердило его. Виктор Петрович стал будто кому-то доказывать:

— Папа… мама… родители… Я без них прожил всю свою жизнь. Главное для человека — это Родина. Без родителей жить можно, а вот без Родины — нельзя.

Его мысли ушли в молодость. Вспомнил, как распрощавшись с детдомом, со школой, был призван в армию, как надел военную форму. Там он впервые ощутил родной дом, боевое братство. Ему нравилась дисциплина, отеческая строгость командиров. Там и пришло к нему счастье.

Время, отведённое для увольнения, он любил проводить в парке. В городе, где он служил, их было несколько. И будто кто-то ему шепнул пойти именно в центральный парк. Будто сама судьба управляла его мыслями. Проходя мимо озера, он вдруг увидел девушку, сидящую на скамейке. Она, обняв колени, смотрела на плавающих лебедей, на желтые кувшинки, летающих стрекоз. В выражении её лица, в её позе было что-то необыкновенно загадочное и Виктор Петрович, тогда совсем молодой симпатичный паренёк набрался смелости и подошёл к девушке, попросив разрешения сесть рядом. Так началась их жизнь вдвоём, а потом один за другим появлялись дети.

Виктор Петрович обожал свою жену, не мог ею налюбоваться, наглядеться в её ясные глаза. Однако борьба круглого сироты за своё выживание оставила глубокие раны в его сердце, в чертах его характера. Он бывал суров со своей милой женой, неласков с детьми, хотя любил их всем сердцем.

Как бы он хотел вернуть всё назад. Оставшись один, он осознал, как много всего было упущено, но самое обидное, что ничего уже не вернуть назад.

— Ах, Мария, где же ты? Как быстро ты ушла от меня и снова оставила меня сиротой в этом огромном мире. Со вздохом произнёс он.

— Ну что, ты молчишь? … Подняв голову, он посмотрел на портрет жены… — ну ответь же мне… скажи хоть что — нибудь. Его одолело бессилие, печаль, тишина и одиночество…

Он снова погрузился в зыбкий сон.

Проснулся Виктор Петрович ближе к обеду, собрав все свои силы, опираясь двумя руками на кровать, он встал. И ему тут же захотелось вымыть руки, лицо, но дома не оказалось воды.

— Надо выйти во двор, может там найдётся. Он пошёл к двери и почувствовал, как отяжелели его ноги. Неужели конец? — подумал он.

— Выйдя на улицу, он увидел тазик, которой лежал на земле. На дне было немного воды после вчерашнего дождя. С трудом поднял его и поставил, на рядом стоящий стол.

— Ох, спина… — заныл он. Но он уже привык к постоянной боли. Готовясь освежиться холодной водой, одинокий старик всё продолжал думать о своей судьбе.

— Я мечтал, что когда постарею, буду жить на берегу моря, воспитывать внуков. А в действительности получилось всё совсем не так, ну кроме того, что я все-таки живу на берегу Черного моря.

Там где родился Виктор Петрович, где жил в детдоме и где служил в армии, нигде даже близко не было моря. Но сколько он себя помнил, он любил рассматривать на картинах, открытках морские пейзажи. Нет, не плавать на кораблях, а просто сидеть на берегу, видеть эту безбрежность, следить, как огромный оранжевый шар солнца опускается за горизонт, как он рано утром всплывает над морем и можно радоваться всем неописуемым краскам, какими тогда бывает расцвечен этот мир.

Когда он вышел в отставку, дети уже разъехались кто куда. Они с женой продали свою городскую квартиру и купили маленький домик на берегу Чёрного моря. Домик был так мал и неказист, что дети предпочитали ездить на экзотические курорты.

…Готовясь умыться, перебороть слабость, он взял полотенце, подошёл к столу.

Вода в тазике со вчерашнего дня отстоялась и была прозрачной, словно хрусталь. Прежде чем опустить в неё руки, он увидел своё отражение. И не узнал сам себя. Исхудал, лицо в морщинах. Все изменилось в его теле. Даже глаза… Когда — то в них отражался весь окружающий мир, а теперь пустота… Дрожащими руками он принялся умываться. Вода была холодной, освежающей. Сегодня его тело реагировало на всё с особой чувствительностью. Путаясь в своих мыслях, он подошёл к морю. Большие волны со вчерашнего дня успокоились. Прозрачное и спокойное, оно теперь лежало, точно громадное зеркало в песочной раме. Изредка лёгкие волны бороздили его гладкую поверхность, ему в лицо дул тёплый влажный ветер, пахло свежестью.

У самого берега играл мальчик с папой. На вид ребёнку было лет семь. Они весело гонялись за мячиком. Недалеко от них, девочка лет трёх, пыталась кормить чаек крошками хлеба. Каждый раз, бросая им хлеб, она подпрыгивала, как будто хотела до них дотронуться. А чайки пугались и разлетались в разные стороны. Мама учила её, как надо кормить птиц, чтобы не распугать их.

Сегодня здесь все свои: соседи близкие и дальние…

Виктор Петрович, конечно же, всех знал, и его все знали, но он ни с кем из них, не был близко знаком. Кроме бомжа, который собирает пустые бутылки от пива. Ему нравилось, как он радовался при виде пустой бутылки, прямо как человек, который нашёл ценный клад. Это его работа, и его мир. Мир, не столь прекрасный, но каждому своё. Бомж нашёл ещё одну бутылку. Подняв её из песка, он сразу же достал тряпку из старой сумки. На удивление тряпка была чистой. Протерев до блеска бутылку, пропустил через неё луч солнца, убедился, что она сверкает как хрусталь, быстрым движением положил бутылку в грязный и потрёпанный мешок. Интересно, зачем чистить, а затем класть её в грязный мешок? Наблюдая за бомжом, он не заметил рыбака, сидевшего на раскладном стуле. Удильщик внимательно смотрел на поплавок. Всё в рыбаке было наполнено любопытством и тихой радостью.

До чего же странный и прекрасный этот мир, подумал Виктор Петрович, идя по набережной.

Вдруг одна из чаек, отлетев от стаи, которой девочка бросала крошки хлеба, стала плавно кружиться над медленно идущим прохожим. Красивая птица подлетала совсем близко, будто пытаясь обнять его размахом своих крыльев, и что-то воркуя.

— Это Мария зовёт меня — с замиранием сердца подумал Виктор Петрович.

Дойдя до конца набережной, он не торопясь направился к своему домишке. На душе было светло и спокойно. Он разделся, лёг в постель, облегченно вздохнул и, закрыв глаза, спокойно умер.

Алексей Казаков

Три рассказа из сборника «Эрос и Танатос»

История холодного помешательства

— Можно, я все изложу письменно? Мне так привычнее.

— Ну, раз привычнее… Ладно, валяйте. Вот вам авторучка и бумага.

В разговоре с ней я старался избегать слов «лед», «поход», «Байкал». Едва услышав их, она начинала ёжиться, становилась испуганной и некрасивой. Психологическая травма была глубокой, она усугубилась и травмой физической — проваливаясь под лед, Таня сильно ударилась затылком о край полыньи и повредила основание черепа. Двое участников ледового перехода через Байкал с бурятского берега на иркутский, ее коллеги, погибли. Мне казалось тогда, что у Тани все обошлось сравнительно легко. Но я ошибался.

Через месяц после сложной операции мы с ней уже медленно и осторожно гуляли по больничному желтому осеннему двору, она негромко и медленно что-то рассказывала о соседках по палате, пыталась шутить, пересказывала анекдоты из газет, болтала всякую чепуху, боясь коснуться болезненной темы.

В машине, когда мы ехали домой после больницы, она сидела хмурая, морщилась при поворотах и при малейшей тряске. Дома немного повеселела, села в свое любимое фамильное кресло, отметила его новую обивку расцветки под зеленый мрамор: это был мой ей сюрприз.

— Кресло сбросило свою старую кожу, как змея, и обновилось внешне и внутренне, — сдержанно улыбнулась она и погладила валики-подлокотники. — Как и у людей это иногда случается… — добавила она то ли с грустью, то ли с иронией, то ли, наоборот, поощрительно.

Месяц она глотала таблетки, делала гимнастику, медитировала, «бурханила» (проводила некий обряд байкальского колдовства, подсмотрела во время экспедиции), слушала психоделическую музыку. По вечерам, когда я приходил с работы, мы смотрели старые комедии — Чарли Чаплина, Макса Линдера, Данелии, Гайдая. Она смеялась немного истерично, я терпел, понимал, что это последствия того, что случилось в тот момент, когда под ее ногой неслышно, в метели, провалился в зимнюю байкальскую воду подточенный подводным течением кусок льда. Смеялась Татьяна теперь хрипловато, низким голосом, как бы навсегда простуженным.

Перед тем, как поехать с Таней в отпуск, я решил посоветоваться с ее лечащим врачом. Меня встретил классический профессор позапрошлого столетия, с бородкой, в белом халате, с рафинированным русским языком и несколько старомодными манерами. Он учтиво и с достоинством склонил голову, подавая руку. В углу его стола взметнулся на подставке пластиковый человеческий мозг в натуральную величину, похожий на комок застывшей розовой каши.

— Сейчас главное — положительные эмоции, — врач наклонил голову вправо, отразив муляж мозга в правом окуляре очков. — Ну и движения, спорт, но осторожно…

Мой собеседник наклонил голову влево, отразив муляж в другом окуляре очков.

— И будьте снисходительны к вашей молодой и красивой жене, — подытожил доктор. Его ладонь была тверда и суха, глаза — внимательны и добры.

Наш с Таней любимый большой теннис мы на этот раз поменяли на настольный. Зеленый стол с вялой сеточкой стоял в холле санатория, и мы каждый вечер перед сном играли. Легкий пинг-понговый шарик не мог принести травму Татьяне, даже если бы попал ей в покрывавшуюся ежиком после операции голову, в отличие от увесистого и плотного мяча для большого тенниса. Раньше Татьяна неважно играла, больше дурачилась, иногда нарочито путая теннис с бадминтоном, а то и с футболом — когда мяч или шарик уже нельзя было достать ракеткой, она лихо отбивала его стройной ножкой. Но в этот раз я с удивлением стал замечать, что в пинг-понг она играет серьезно, сосредоточенно, а порой подрезает шарик с некоей спортивной свирепостью. Очень скоро она стала меня обыгрывать. Удары ее были сильными и резкими. Мне оставалось и удивляться этому, и радоваться — значит, здоровье после травмы идет на поправку.

После сражения в настольный теннис мы обычно гуляли по почти пустому парку санатория, радовались наступившей весне, болтали на приятные темы, вспоминали смешные истории, приключившиеся некогда с нами и нашими друзьями.

Но как-то раз я удивился неожиданному воспоминанию Тани, вернее, тому, как она его преподнесла. Она весело щебетала:

— А помнишь, как ты чуть не утонул в мелкой речке? Когда нырнул и угодил головой в глину на дне. Тебя засасывает, ты ножками сучишь — ха-ха! — а мы с Галькой покатываемся со смеху — думаем — шутишь, дурака валяешь! А ты ножками всё сучишь да сучишь! Ха-ха-ха!

Меня немного покоробило выражение «ножками сучишь» — по сути женское, материнское, в данном случае оно звучало унизительно, обидно. Действительно, было дело, когда я чуть не захлебнулся, но друзья выдернули меня из ловушки глинистого дна, как морковку из грядки.

Не меньше удивило меня и то, что Таня, едва не утонувшая минувшей зимой в ледяной воде, так запросто пошутила на тяжелую, как мне казалось, для нее тему. И никакие ассоциации с тем байкальским случаем то ли не смутили ее, то ли не «включились».

Мы посидели на скамейке в окружении оседавших сугробов, потом стало холодать, и отправились в номер. Вечер закончился, как и все предыдущие после ее выхода из больницы: нахохотавшись у экрана со старой комедией, Татьяна блаженно уснула, едва увидев The End. Я подумал, что взятую с собой в санаторий подборку дисков скоро придется смотреть по второму разу.

Я лег рядом с Таней. Не спалось. Пришло в голову неприятное: ледяная байкальская вода охладила ее чувства ко мне… Да нет, странности в ее поведении, неадекватность в каких-то ситуациях объясняются травмой и стрессом, утешал я себя.

Познакомились мы с ней при примечательных обстоятельствах. Два года назад в моей жизни случился сложный пируэт, приведший меня в кресло (точнее, на расхлябанный офисный стул) пресс-секретаря главы небольшого среднерусского города. Близились перевыборы, и передо мной была поставлена задача: мэр должен выиграть. Нужно было убедить жителей города в том, что живут они богато и счастливо, и если снова не ошибутся с выбором, то ждет их еще большее счастье, а их городок превратится в город-сад и будет неудержимо, как сказал бы Маяковский, цвесть.

Войдя в кабинет к мэру Денису Леонидовичу, я услышал:

— Садись. Понимаешь, тут вот какая петрушка выросла. Районная газета — не наша, а оппозиционная, будь она неладна, печатает рейтинги перед выборами. По результатам опросов. Столбики еще рисуют… Ну эту… порнографику… или как ее там? Как эта хрень называется?

— Инфографика, — почтительно уточнил я.

— Ну да, да… Ты понимаешь, эти столбики-то… они какие-то… с дефектом, — поставил диагноз мэр. — Ну не могу я отставать от Воронкова. Ты это… помоги им столбики починить. И еще. Гадость, понимаешь, всякую пишут, фотографии помоек размещают, засранцы, бродячих собак и тому подобную скверну. Но и этого мало! Смонтировали фотографию, якобы старую милицейскую, дескать, нынешний мэр был в молодые годы в розыске за угон машины… Ну не мерзавцы?

— Мерзавцы и подонки, — развил я мысль шефа, голосом и выражением лица демонстрируя усталость и недовольство непрекращающимися подлянками в адрес Дениса Леонидовича со стороны недобросовестных конкурентов.

— Какой там адрес этой редакции? — в голосе мэра слышалась брезгливость.

Я доложил:

— Бывшая «двушка» на первом этаже переделана под офис… — и назвал точный адрес.

— Ну вот, сегодня вечером в их кабинетах отопление отключается! — весомо поставил задачу мэр. — А потом и все остальное поотключаем! А ты сходи, поговори для начала по-хорошему с этими клеветниками и злопыхателями…

В полдень следующего дня я нажал кнопку звонка на косяке коричневой старомодной двери, обитой дерматином и обсыпанной бронзовыми шляпками гвоздей. Через минуту дверь открыла невысокая молодая женщина с наброшенным на плечи оренбургским платком.

— Вы Татьяна Евгеньевна? — осведомился я.

— Да, я. А вы из домоуправления? По поводу отопления?

— Нет, из администрации, — я развернул и показал удостоверение. — Можно войти?

— Пресс-секретарь… О, так мы с вами коллеги. Я главный редактор газеты. Входите. Я сейчас согрею чай, иначе мы околеем от холода…

Женщина, кутаясь в теплый платок, ушла в соседнюю комнату.

На ее столе светился компьютер с текстом. Верстальный «макинтош» за соседним столом был выключен.

— Я отпустила верстальщицу домой: холодно, одна работаю, — пояснила Татьяна.

Она наполнила чаем из электрического самовара два стакана в подстаканниках. Из ящика письменного стола достала печенье на тарелочке.

— Слушаю вас, — светски улыбнулась. Появились две ямочки на щеках. Женщина была не столь красивой, сколь обаятельной, красиво, пластично двигалась; лицо ее было узким, губы — чуть тоньше, чем следовало бы, глаза — серые.

Я был напряжен, смущен, раздражен. В очередной раз пожалел, что подался в чиновники. Так… Ну а с чего начать? Мне ведь еще ни разу в жизни не приходилось заниматься шантажом.

В это время на столе зазвонил телефон.

— Извините, это, может, по поводу отопления, — с извиняющимися нотками в голосе предположила главредша. — Одну минуту… Да. Да, вызывала… Почему? И что? А почему меня должны волновать ваши?.. Хамло, — устало произнесла Татьяна. — Вот хамло: бросили трубку. Авария на трассе, починить пока не могут. А мне что — замерзать тут? — обратилась она ко мне. — Я ведь живу в соседней комнате, у меня нет другого жилья… Так уж получилось…

В эту секунду я с омерзением осознал всю подлость ситуации и свою гадкую роль в ней — я пришел к женщине, замерзающей, чтобы заставить ее отказаться от критических публикаций против моего шефа, кормильца моего. Меня стало познабливать на нервной почве.

— Вы пейте чай, вас уже колотит…

— Спасибо, — я, лихорадочно размышляя и желая оттянуть время, стал прихлебывать быстро остывающий чай.

Татьяна немного приосанилась, посерьезнела:

— Ну так, чем обязана?

Я прожевал печенюшку, запил ее чаем, а потом вдруг, неожиданно для себя, выпалил:

— Я пришел вас шантажировать.

Наверное, в этот момент прорвало в моей душе все то, что накопилось за время работы в мэрии: необходимость быть рядом с людьми, которые мне глубоко чужды, которые все время пытались вплести меня в свои мышиные липкие и грязные интрижки; мне претила пресловутая вертикаль власти и вьюнами оплетающие ее угодливо изогнутые спины; наконец, я был удручен своим вынужденным, наверное, трусливым молчанием в тот момент, когда шеф ставил передо мной задачу подавить инакомыслие районного масштаба и свободу предвыборного слова путем обыкновенного физического холода середины ноября. Обо всем этом я честно рассказал женщине с детскими ямочками на щеках. Она слушала спокойно, сдержанно кивала. Потом подытожила:

— Как хорошо, что не все люди профпригодны для подлых должностей. Я про вас.

Утром я приехал к ней в холодную редакцию и привез два больших масляных обогревателя, купленных за свои деньги. Ей сказал, что взял со склада администрации.

Мэр эти выборы проиграл. А мы с Татьяной вскоре уволились с районных должностей, переехали в Подмосковье и поступили на работу в большое издание, связанное с туризмом и путешествиями. Вскоре мы вояжировали уже в ранге мужа и жены. Отношения наши были полны страсти, нежности и радужных планов на будущее.

В то путешествие по байкальскому льду она, вооружившись цифровой камерой (теперь лежащей где-то глубоко на дне холодного сибирского озера), отправилась без меня, подрядившись подготовить большую серию фотографий для рекламного альбома. С ней поехали еще ребята-телевизионщики… Для двоих из них, как я уже писал, эта командировка стала последней в жизни.

Татьяна менялась. Стала резковатой, говорила начальственным тоном с персоналом санатория. Это было ей совсем не свойственно. Со мной была сдержанна. Суховато предложила спать на разных кроватях, — объяснила: во сне у нее начинаются головокружения и она начинает метаться.

Однажды ночью я проснулся на своем диване и увидел, что Татьяна не спит, а сидит в кресле на заснеженном балконе, в дубленке, прикрывшись пледом. С удивлением обнаружил, что она курит. При мне она ни разу не притрагивалась к табаку.

Я осторожно, чтобы не напугать ее, накинул пальто, вышел на балкон, присел рядом, хотел поправить плед на ее коленях, но она вдруг дернулась, отшатнулась от меня:

— Не надо, пожалуйста.

— Что случилось, Таня?

Ее тонкие губы скривились в досадливой гримаске.

— Да какая я тебе Таня?

— А кто же ты такая?

— Послушай, — она затянулась докрасна накалившейся в темноте сигаретой. — Я не знаю, что стряслось со мной. Ты хороший человек, который… который заботился о той, кем я была раньше… Я не Таня. И я не женщина. Возможно, и не человек. Я, считай, утонула в той проруби. А оттуда выскочил кто-то другой.

Она продолжала говорить, резко и отрывисто, а я слушал ее с внешним спокойствием и с набухавшими в душе тревогой и даже отчасти — отчаянием.

— Помню, как только я очнулась в больнице, сразу почувствовала, что произошла подмена. То есть — ты слушай, нет, ты слушай! — сознание мое переместилось во что-то иное…

— Во что переместилось, Таня? — негромко спросил я, по возможности мягко, как тот добрый доктор с сухой ладонью.

— Помолчи! — оборвала она меня. — Иначе ничего не расскажу.

Она долго сидела на балконе, рассеянным и тоскливым взглядом уткнувшись в выключенный, с талой водой в чаше, фонтан во дворе. Курила, куталась в плед, но так больше и не вымолвила ни слова. На мои вопросы не отвечала.

В ней, я это чувствовал, шла внутренняя борьба. Она то вдруг становилась грубоватой, угловатой, мне неприятной, то внезапно возвращалась к своему прежнему, подлинному облику и содержанию. Однажды она — в фазе «сама нежность и женственность» — поведала мне такое наблюдение.

…Было уже лето в самом разгаре, мы с ней выехали на природу и гуляли по лесной тропинке среди берез, вдыхали запахи земли, деревьев, слушали умиротворяющий шелест листвы.

— Мне сегодня ночью приснился мой маленький родной городок, — Татьяна говорила негромко и доверительно. — Раньше он снился мне чудным, волшебным. Собаки снились большими, как лошади — тогда, в моем детстве, все собаки были большими… А вот вчера… Снится: приехала я в родной город, а ничегошеньки особого там и нет. Грязные улицы, бухающая музыка из машин, неприятные лица горожан, провинциально и безвкусно одетых, громкие и пошлые шуточки на улице. Ну ладно в реальности — но зачем же во сне разрушать сказку-наркотик? Зачем же отбирать последнее?.. Получается, что и сон не дает передышку, тоже мучает, как и явь…

Я промолчал, покивал в знак согласия.

Мы продолжили прогулку по лесу в напряженном молчании. Таня увидела солнечную, словно из детства, полянку.

— Айда позагораем, — легко, игриво, почти по-детски, весело предложила она. — Я взяла коврик, чтобы лежать.

Мы устроились в траве среди кузнечиков и жуков, было тепло и спокойно на душе. Но я уже предчувствовал, что это ненадолго. Моя душевная гармония стала разрушаться, когда Таня осталась в одном купальнике. Она, что-то негромко напевая, начала собирать ромашки, и я с неприятным удивлением заметил, что моя жена стала мускулистой и жилистой, но не как женщина-спортсменка, а скорее как подросток, занимающийся физической работой. Была в ее новом облике чрезмерность. Движения ее тоже стали мужскими, грубыми. На секунду она повернулась ко мне, улыбнулась, — но это была скорее мужская ухмылка. Я через силу улыбнулся в ответ, чувствуя холодный озноб внутри. Таня пугала меня происходившей с ней метаморфозой.

— Вы, что там, роман, что ли, пишете? — спросил следователь.

— Нет. Романс.

— А вот дерзить не надо.

— Извините, вырвалось невольно.

— Веселый вы какой, однако. Ну, давайте быстрее, у меня через час рабочий день кончается.

— Успею. Поменьше лирики буду вставлять.

— Вот это будет правильно, — одобрил следователь и усмехнулся.

Я не хочу и не могу описывать все, что происходило с Таней в последующие два месяца, после той прогулки на полянке. Ограничусь короткой констатацией: она практически полностью превратилась в другого человека. С работы уволилась, сидела дома. Я тяготился тем, что утром в кухню из своей комнаты выходил в цветочной пижаме некто, в облике которого смутно угадывалась Таня, или, точнее, бывшая Таня. Неужели так сильны изменения в психике после стресса и операции?

Как-то раз она вошла в кухню, громко расхохоталась и сказала:

— Нет, ты прикинь. Вот недаром говорят о синхроничности всего и вся. Сегодня открываю нашу морозилку, а там — забытая бутылка газировки «Байкал» с заледеневшей водой. Какого черта? Или это ты решил таким образом напомнить мне о моем трагическом приключении?

Она зло посмотрела на меня.

— Да нет же, ну что ты, Таня… — мягко начал было уговаривать я ее.

— Хватить «танькать», — резко перебила она.

— И как же звать тебя?

— А никак не зови.

В тот вечер я пришел домой позже обычного, задержался на работе. Уже в прихожей я увидел странные изменения в интерьере нашей квартиры — исчезло стоявшее в углу наше любимое фамильное кресло в новой обивке, пропало овальное зеркало в бронзовой раме-окантовке. Я вошел в комнату и поразился — со стен были сняты картины, книжные полки были пусты, на месте большого плазменного телевизора остался лишь кронштейн, похожий на железный протез руки со стиснутым кулачком. Компьютер тоже словно испарился. С дивана была снята красивая плетеная бело-красная накидка, которую мы с Таней купили в Панаме во время пресс-тура.

Вторая комната нашей квартиры вообще была опустошена, в ней остались лишь старая кровать и грозивший каждый день рухнуть шкаф, который через отрытые дверцы предъявил в тот вечер свою жалкую никчемность: в нем остался лишь сломанный зонтик.

— Я все свое отдала нищим, бомжам, что возле помойки крутятся. Твою одежду оставила, она в чулане. А шкаф тоже заберут, я уже договорилась…

Она сидела на стуле в углу комнаты в старых, ставших ей большими, джинсах и линялой кофточке. Лицо без косметики. Глаза отрешенные. Волосы несвежие, желтыми сосульками.

Я сел на второй стул. Заметил, что и ковер на полу исчез. Поцарапанный и рассохшийся паркет нагонял на меня тоску и раздражение.

— Как это понимать, Таня?

Она посмотрела на меня неожиданно строго, как учительница на нерадивого школяра. Такого ее взгляда я еще не видел. Ожидал услышать что-то резкое, но она вдруг смягчилась и сказала грустно и как бы с сожалением о том, что приходится объяснять недоумку очевидное:

— Зачем нам все это? Зачем эти признаки стяжательства? Разве нам не хватит двух стульев? А телевизор и компьютер я разбила, вынесла на помойку и выбросила. Это — глаза дьявола. А все эти кабели, я их тоже сорвала и выбросила — это хвост дьявола. Мобильник свой растоптала и тоже — на помойку. И тебе советую.

Мне окончательно стало ясно, что она глубоко больна. Все мои попытки поместить ее на лечение ничем не кончились. Она и слышать об этом не хотела.

— У меня только-только глаза прозрели! — восклицала она. — Как у Иоланты! Только-только я начала понимать истинное положение вещей в этом мире, а ты меня хочешь сдернуть с этой колеи. Не выйдет. Дудки, господин! Шалишь! — из ее уст исторглись выражения из далекого советского пропагандистcкого лексикона, услышанного ею, скорее всего, в старых отечественных фильмах. Но с какой стати она это брякнула?.. Ведь ни к селу ни к городу были эти слова.

И вот однажды…

— Можно попросить еще бумаги?

— Экий вы писучий. А вы не графоман ли часом? Или вы — просто граф?.. Держите, граф. Продолжайте творить. Но время, однако, на исходе…

…Она сжигала все в наших отношениях, чем я дорожил. Устраивала истерики и скандалы по малейшему поводу, едва ей начинало казаться, что я делаю что-то не так (не хочу вдаваться в подробности). Иногда на нее находили приступы странного мазохизма, она расцарапывала свое тело (кроме лица) до крови и слизывала красные подтеки на руках и коленях — там, куда могла дотянуться губами и языком.

Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, послужил эпизод с кувшинчиками. Это был подарок моей матери, почти совсем ослепшей к концу жизни; в последний год она коротала вечера лепкой из пластилина и размягченного в воде мела, который потом, высыхая, застывал. На мой день рождения, который в последний раз мы встречали с ней вместе, она слепила шесть разноцветных кувшинчиков из мела. Они были не совсем пропорциональны, немного аляповаты, но я ими дорожил, дорожил особенно — на них остались отпечатки пальцев моей мамы, отпечатки в буквальном смысле слова. Когда я брал один из этих кувшинчиков в свои ладони, то через них словно касался пальцев своей матушки.

…Татьяна бесновалась в очередном приступе, с подернутыми безумием глазами металась из угла в угол по даче, где мы наметили встретить Новый год. Около одиннадцати часов вечера, мы вдвоем, шампанское и закуска в холодильнике.

— Мы все обречены! — кричала Татьяна. — Давай прекратим эту нашу жизнь, ведь мы не более, чем марионетки с программными чипами в головах! Хочешь не хочешь, а — ешь, пей, грейся, размножайся! А я не хочу зависеть от этих программ, заложенных в меня! Не хочу! Одна осталась надежда — на смерть! — истерила и бесновалась она в пароксизме своей болезни. — И не хочу, чтобы ты бесконечно любовался этими кувшинами, — вдруг заявила она, схватила поделки, быстро побежала с ними в кухню и бросила их под струю воды. Через минуту от кувшинов остались лишь разноцветные кляксы.

И тут… я не знаю, что на меня нашло.

Я набросился на Татьяну с криком:

— Остынь! Остынь! Ты больна!

— Да я бы уже совсем остыла!

— Ах так!

Я в состоянии помутнения рассудка связал ей ремнями руки и ноги, вставил в рот тряпочный кляп и вытащил во двор дачи.

В воздухе громыхнул и расцветился фейерверк — кто-то в дачном поселке уже отмечал Новый год.

— Ты остыть хочешь? — как в бреду шептал я. — Так остынь же!

…Утром она уже не дышала, замерзла до смерти. Потом я набрал телефон полиции. Приехали офицер и двое сержантов. Я объяснил им, что окоченевшее тело на снегу — дело моих рук. И я полностью признаю свою вину.

Мною написано собственноручно.

— Вы понимаете всю тяжесть содеянного? Вам инкриминируется убийство. В лучшем случае — в состоянии аффекта, это может смягчить приговор. — Следователь полистал исписанные аккуратным почерком страницы. — Писатель… Ишь понаписали-то сколько.

— Да. Я полностью признаю свою вину, но… я не раскаиваюсь в содеянном.

Следователь поднял глаза на женоубийцу. Взгляд его, тяжелый и твердый, привык утыкаться на другом конце стола или на заискивающие, или же на дерзкие глаза. Но глаза напротив были спокойны.

— Вы не раскаиваетесь? Вы ощущаете свою правоту? — спросил опытный следователь.

Убийца задумался.

— Понимаете, — наконец, заговорил он. — Я не убивал Татьяну. Ее давно уже не было на свете — той, настоящей, Татьяны. Она исчезла вскоре после трагедии на Байкале. Тогда она первый раз замерзла. Дальше — дальше пошел распад личности… Или, если угодно, замерзание, заморозка личности.

— Вы убили человека. Вы это понимаете?

— Не так, гражданин следователь, не так.

— А как же, по-вашему? Только без демагогии.

— Я Пигмалион наоборот.

— Точнее выражайтесь.

— Ну, помните этот миф? Пигмалион, царь Кипра, прославленный скульптор, решил высечь из мрамора статую прекрасной женщины. Она — а назвал он скульптуру Галатеей — оказалась настолько ему по душе, что Пигмалион стал умолять Венеру оживить ее. Однажды Пигмалион обнял свое творение, человеческое тепло проникло в холодный мрамор — и статуя ожила… Я же, наоборот, захотел холода: чтобы Татьяна навсегда осталась такой, какой я ее любил и помнил — тонкой, умной, нежной, заботливой… Пусть даже в виде скульптуры… ледяной скульптуры… Это было помешательство, наверное, но я хочу пояснить свои действия в тот острый момент… Был такой фильм Марко Феррери, там герой держал тело любимой женщины в холодильнике… В том горячечном состоянии я подумал: а не поместить ли ледяную скульптуру по имени Татьяна в холодильник…

— Знаете, — устало перебил следователь. — Скорее всего, у вас будет возможность самому остудиться в приполярной колонии. Но… все-таки я не понимаю, при чем тут Пигмалион? М-да… Что ж, продолжим завтра.

Следователь нажал на кнопку в углу стола, и вошли два сверхсрочника.

— Уведите, — кивнул он на подследственного.

После того, как кабинет опустел, следователь еще раз полистал страницы с показаниями. Потом подошел к заиндевевшему окну, словно поросшему прозрачными водорослями, приложил ладонь к стеклу, отнял руку и долго смотрел в образовавшийся небольшой иллюминатор. Холодные городские улицы впадали в тревожный сумрак, еще не разбавленный разноцветными отблесками окон и реклам. Под ногами прохожих крутила белые спирали поземка.

Вареники к дню рождения

Они сидели у открытого окна и перочинными ножами извлекали косточки из зрелых, сочных вишен. Ладони и запястья Люды и Виталика окрасились, а губы окропились красной, липкой, сладкой влагой.

— Никогда не готовила тесто на ключевой воде. На колодезной — да, бывало, замешивала, когда у бабушки с дедом гостила в деревне. Ну, на водопроводной — это понятно, да… А на ключевой — первый раз в жизни… Ты куда, Виталька?

— Все бывает в первый раз, — улыбнулся он ее отражению в зеркале. — Мне надоела моя борода.

Вскоре мужчина растирал лосьоном свежевыбритое лицо. Там, где еще утром была неряшливая борода, теперь белела кожа, и этот контраст с цветом лба и носа казался Виталию немного нелепым. Он боялся показаться несолидным перед подчиненными. Впрочем, сегодня выходной, да к тому же у него день рождения, не стоит забивать голову пустяками, и кожа на лице до завтра потемнеет, стоит только еще пару раз сходить за водой к горному ключу.

Он взял прозрачный пластиковый бидон, пошёл по тропинке, которую за ночь ветер усыпал мелкими обломками сухих веток, которые теперь похрустывали под кроссовками.

Вода лилась в бидон со звуком древним, утешающим, дающим надежду не только на утоление жажды и вкусное тесто для вареников, но и на тишину, покой, гармонию. Ведь этот звук льющейся воды и есть сама гармония, подумал он, вслушиваясь в древнее журчание вечной влаги.

— Вот и водица, — он поставил бидон на подоконник. В круглой прозрачной пластмассе бидона лес за открытым окном приблизился и исказился. Женщина встрепенулась:

— Виталька, посмотри, не вскипела ли вода в кастрюле.

Он подошел к газовой плите. Вода начинала шуметь, вот-вот вскипит. Он уменьшил напор газа: захотел оттянуть момент, когда жена начнет хлопотать возле плиты. Какое счастье: в свой день рождения посидеть возле синего с красными прожилками огня, как это часто он делал в детстве, вспомнить родителей, одноэтажный домик на окраине провинциального городка, где он жил до окончания школы, вспомнить также долговязого, вечно голодного пса на цепи во дворе, пижонистого разноцветно-пестрого петуха с повадками ловеласа, кошку с пронзительным загадочным взглядом, любившую ночевать у него в ногах, вспомнить почти невесомых цыплят, которых он часто брал на ладони и смотрел сквозь их пух на солнце.

Тесто уже было раскатано и лежало большой сырой лепешкой воскового цвета на единственном в комнате столе, который в зависимости от ситуации был и письменным, и обеденным, и шахматным. Сейчас, скорее всего, он был кухонным.

Люда вошла в кухню с коробкой, перевязанной лентой. Виталий оторвал взгляд от огня.

— Хэппи бэздей ту ю-ю-ю, — запела она.

Он поцеловал ее в щеку, чуть присыпанную мукой. Заметил, что мукой присыпаны и ее длинные ресницы, словно покрыты инеем… Развязал коробку и деланно-серьезно раскрыл ее. Там был большой красивый блокнот в переплете из овечьей кожи. На обложке тиснением — изображение большого винного рога.

— Во-первых, это чтобы ты прожил сто лет, как кавказские дедушки, которые пьют из таких рогов, — взволнованно пожелала Люда. — А еще: я же знаю, что ты любишь на досуге вести дневник, записываешь всякие наблюдения — за природой, за людьми.

Он был тронут.

— Спасибо тебе, — сказал Виталий. — Я оценил, что тетрадь толстая. Хватит надолго.

— Я потом тебе еще куплю. Следующую, — пообещала женщина. Она улыбнулась так, как это она делала при смущении — сложив губы и слегка вытянув их вперед, как будто хотела шутливо чмокнуть ребенка.

— Буду ждать.

— Тебе еще много тетрадей надо заполнить.

Он ласково усмехнулся.

— Нам с тобой, — уточнил.

— Ох ты, вода вскипела, а мы пока еще и не занимались варениками. Это я виновата, — спохватилась Люся.

— Сейчас исправим ситуацию, — весело пообещал он. Виталий вытащил из рюкзака металлическую кружку, сполоснул ее ключевой водой и стал ею выдавливать большие круги в лежавшем на столе плоском податливом коврике из теста.

— А не слишком большие будут наши вареники? — забеспокоилась она.

— А нам такие положены по штату! — объяснил он, хохотнув.

Она стала класть в круги по четыре вишни и заворачивать вареники. Мама учила ее когда-то наносить насечки столовым ножом на места сочленения половинок вареников. Получалось что-то вроде плетеной косички. Маленькая Люся любила делать вареники. А еще они часто готовили манты, ведь жили на самом юге страны, отец был пограничником. До сих пор Люся помнила «трехэтажную» мантышницу, которая била паром из форсунок в верхнюю кастрюлю, где поспевали к обеду или ужину манты с бараниной или козлятиной. Когда отец собирался на охоту, то давал Люсе важное поручение: специальными фигурными ножницами вырезать войлочные пыжи для ружья из старого валенка, который он привез со старого места службы на Севере.

Вареники удались славные, сочные. Они хорошо «рифмовались» с добытой по такому случаю виноградной чачей. Виталий поначалу хотел включить музыку, но передумал — в открытое окно врывались птичьи переливы и шум недалекого водопада.

— Бог ты мой, какое все-таки здесь райское место, — вздохнула женщина. — А ты чего-то осоловел. Поздно пришел вчера… Пойдем, приляжем…

Но осоловелость его прошла, едва он своей ладонью коснулся ее молодого, нежного и крепкого тела, незагоревшего, как его щеки.

— Вишенка моя… — шептал он ей.

— А ты мой горный ключик…

…Потом они пили у открытого окна чай из больших железных походных кружек. Птицы заливисто пели, и все было хорошо. Такими бывают редкие минуты счастья.

В пение птиц внезапно ворвались автоматные и пулеметные очереди. Громко заговорила всегда включённая УКВ-рация:

— Боевая тревога!..

— Налет в ущелье!..

Они быстро накинули разгрузочные жилеты прямо поверх рубашки и блузки, схватили оружие, Люся еще и рацию, выбежали из офицерского вагончика.

Теперь Виталик не думал о Люсе. Он был зол на то, что средь бела дня проворонили боевиков.

— Группа, к бою! — рявкнул он подчиненным. Клацанье затворов и патронных магазинов, громкие команды сержантов, первые ответные очереди «калашниковых» и пулеметов, первый ответный разрыв гранаты; начался бой.

Люся потеряла мужа из виду, занимаясь отладкой связи с соседними подразделениями. В этот момент она была жесткой, собранной, напряженной. На секунду вспомнила про вареники с вишней, но отогнала эту мысль.

Бой был тяжелым, кровавым. C грохотом взметалась комьями земля, стрекотали автоматные и пулеметные очереди, свистели пули, лаяли минометы, ревели мины; в эти звуки вплетались команды, ругань, крики. Наконец, прибыло подкрепление: вертолеты пушками и авиационными пулеметами помогли подавить атаку боевиков, численно превосходивших федералов. Потери были большие с обеих сторон. Бандиты в этот день скрытно подобрались к расположению батальона, вырезав посты и охранение. Внезапность была на их стороне.

…Когда нашли тела Люси и Виталия в набухших от крови разгрузках, их ладони, запястья, губы были окроплены красной липкой влагой — почти такой же, как накануне утром, когда мужчина и женщина готовили вареники ко дню рождения, и вишни, из которых они извлекали косточки, были большими и сочными. Влага на этот раз была не сладкой, а соленой, но погибшим в бою офицерам, мужу и жене, уже не суждено было ощутить ее вкус.

Последний день круиза

Ночью прошел дождь, а теперь мокрая палуба быстро высыхала на утреннем солнце и морском ветру. Полосатые шезлонги на палубе тоже промокли; сложенные, они напоминали уснувших сидя бедолаг, у которых нет ни крова, ни даже худого плаща. Матрос раскрывал кресла, словно раковины, и солнце тоже бралось за них.

С третьей палубы Андрей любовался чайками, которые крылатым эскортом сопровождали круизный теплоход, вслушивался в их надрывные, печальные, порой истерические крики. Ему казалось, что чайки — только женского пола, ведь мужские особи не могут так нервозно голосить.

Аня вышла в легком желтом платье, с желтым же, но более темным, чем платье, поясом. Она подошла к мужу, облокотилась на его плечо, по-кошачьи проурчала, учуяв запах дорогого одеколона.

— Ты такой вкусный, — сказала она и многозначительно посмотрела на него.

Он чмокнул ее в щеку.

— Спасибо. А ты прекрасна. Желтый цыпленок на морском ветру.

— Это такой комплимент? — улыбнулась она. — Или это такое будет блюдо в меню нашего завтрака? — она снова улыбнулась, но теперь натянуто.

После завтрака они загорали в уже высохших шезлонгах, попивали коктейли, дремали, болтали обо всем понемногу, вспоминали университет.

— Помнишь, как проходили педпрактику? В летнем детском лагере? — спросила она. — Утром после бессонной ночи выходили на построение школьников, а ты боялся стоя уснуть и упасть! Ох, сколько же было всего выпито в нашей компании и сколько спето, а сколько гитарных струн порвано!

— Было дело, — он весело подмигнул ей.

На секунду его пронзила острая и тяжелая тоска, но он подавил ее. Он вспомнил старое упражнение: представил себе школьную черную доску, мысленно написал на ней мелом: «Конец отпуска. Последний день круиза. Конец всему», а потом вообразил, что стирает эти слова мокрой тряпкой. Иногда такое упражнение помогает отбросить ненужные мысли. Но слова снова проявлялись на доске, словно пылающие буквы на стене во время пира вавилонского царя Валтасара: «мене, текел, упарсин» — «исчислено, взвешено, разделено».

— Исчислен, взвешен, разделен, — негромко произнес Андрей.

— Что, милый? — встревожилась Аня. — Я не расслышала. Тебе нехорошо?

— Да нет, считалку детскую вспомнил. Не обращай внимания.

И еще раз отчетливо мысленно сформулировал: «Сегодня последний день круиза».

Они прожили вместе пять лет. Родили прекрасную девочку, худенькую Светочку-свечечку (так они ее прозвали). Она сейчас в Подмосковье с бабушкой, помогает на даче. Ждет родителей. Вчера звонила, лепетала что-то про картошку, огурцы и «папе-соны» (патиссоны). Папе — соны… Папе — сны?… Они не могли ее взять с собой. А жаль… Как прекрасен восточный рынок в Сухуми! И зоопарк. А дельфинарий в Ялте! Ну, ничего, девочка еще наверстает, все увидит, все узнает…

Аня задремала, уронив на палубу дамский глянцевый журнал, чьи страницы солнце и морской воздух стали сворачивать в кульки и трубки. Андрей нехотя допил полутеплый коктейль. Ему вспомнился разговор с матерью, когда он объявил ей, что разводится с Ольгой и хочет жениться на однокурснице Анне, ставшей вдовой на третий год после того, как они закончили университет.

… — Я очень рада, что мы, наконец-то, поговорили начистоту и расставили все точки над «i» или над «ё», как твоему сиятельству будет угодно, — мама Андрея, Кира Захаровна, вздохнула, покачала головой, погладила тершуюся у ее ног кошку, озабоченно глянула в окно дачи на цветы, огурцы и патиссоны, ждавшие поливки.

Андрей молчал, рассматривал на полу желтые трапеции, нарисованные пробившимся сквозь шторы солнцем. Между стеклами окна с жужжанием панически металась оса.

— Ну что молчишь, сынок? — озабоченно, но и с вызовом спросила Кира Захаровна. — Скажи хоть что-нибудь матери в свое оправдание.

— Да нечего мне тебе сказать, мама. — Андрей посмотрел на мать с нежностью, лицо его приняло виноватое выражение.

— Эх, наломал ты дров, Андрей-в-попе-репей… — мать опять тяжело и грустно вздохнула, встала, одернула неопределенного цвета дачную, «огородную», футболку, принадлежавшую некогда ее мужу, отцу Андрея. — Пойду, что ли, займусь своим «агропромышленным комплексом».

— Тебе помочь, мама?

Та отрицательно покачала головой:

— Да не надо. Иди под яблоню, поспи часок в гамаке. Ты же не спал всю ночь.

— Я поеду домой, разбираться с дровами, которые наломал…

— Как будет угодно вашему сиятельству… Но! Смотри, как бы эти поленья не оказались свинцовыми, не потащили бы тебя на дно… Ну, езжай, разбирайся…

Он не видел Аню с тех пор, как они всем курсом «обмыли» свои новенькие дипломы в ресторане — а дальше каждый поехал своей дорогой.

А через три года вышло так, что он, будучи за рулем, увидел ее случайно на улице и подвез до дома, когда она осталась без машины, отдав ее в ремонт. (Вскоре после этого ее «шевроле» попадет в трагическую для мужа Ани аварию; ее в этот роковой момент в автомобиле не будет).

Они ехали не спеша, болтали о дачах, огородах, о своих командировках. Он, как оказалось, толком и не знал ее, они в университете были всего лишь добрыми приятелями, учились вместе, обменивались шпаргалками перед экзаменами, ездили в походы, проходили педпрактику. И у Андрея, и у Ани после вуза сложилась своя личная жизнь, и их судьбы до поры до времени не пересекались. В машине, в пробке, он впервые в жизни разглядел ее глаза — рыжие, почти оранжевые. Все остальное ему тоже вдруг стало казаться милым и необычным — короткая пшеничная стрижка, легкая, мягкая полноватость, округлые коленки, закованные в грубую ткань джинсов. На коленях ее лежала дамская сумка, видимо, она была новой, и в машине остро пахло кожей. Этот запах — запах ее сумочки — тоже показался Андрею необычным, он будоражил его и непостижимым образом привязывал к этой женщине.

И вечером он понял, что без Ани ему этот свет не мил.

— Ты прости меня, но… сердцу не прикажешь, — год спустя сказал он жене Ольге. Бессонная ночь терзала его, когда он не мог заснуть после невеселого совместного визита с женой в загс с заявлениями о разводе. Пил коньяк, потом валерьянку, запивал эту жуткую смесь водкой и, наконец, под утро забылся дурным полуобмороком. Его разрывало на части: он не хотел обижать Олю и ее родителей, не желал расстраивать мать, ломать вполне комфортную семейную жизнь… а пришлось. Ольга уехала после загса к родителям, сказала, что вещи заберет позже. Хорошо хоть, что у них не было детей и имущественных споров.

Мать, как могла, отговаривала Андрея от поспешных действий. Разгорячившись, она рассказала сыну то, чего, наверное, не следовало бы. Это был неприятный для него материнский монолог. Почему же ты, сыночек, вырос таким непутевым? Наверное, потому, что в детстве попал в два противоположных силовых поля. С одной стороны — интеллигентная семья с книгами, классической музыкой, альбомами по искусству. Но жили на окраине, в спальном неряшливом районе, и оттого — с другой стороны: улица с ее драками, выпивкой, «дурью», сомнительными подругами, этикой и эстетикой черни, быдла. Мальчик метался — он хотел и там и там быть своим, самоутвердиться. Но эти метания в конце концов привели к нервному срыву в десятом классе, клинике неврозов, а в дальнейшем — к странному комплексу, который Кира Захаровна определила как «капризность больного, который не хочет выздоравливать». Отец, пока был живой, пытался держать сына в тонусе, любил повторять про «морально-волевые качества», «боевой настрой», учил: «нет слова „не хочу“, есть слово „надо!“»… Но теперь кто его будет воспитывать? Новая жена, Аня эта самая?

— Мама, не надо меня воспитывать никому, — сухо попросил Андрей. — Что выросло, то и выросло…

… — Что ты там бормочешь? — озабоченно спросила Аня. Она проснулась, пыталась нащупать на палубе возле шезлонга журнал, страницы которого превратились в оборки и воланы. На море разыгралось небольшое волнение, судно покачивалось, небо было голубым с редкими белыми кляксами облаков.

«А ведь это последний день круиза», — снова подумал Андрей, но вслух сказал:

— Бормочу, как всегда, бормотуху словесную.

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты как? — спросила.

— Нормально.

Внезапно лицо женщины стало взволнованным и испуганным, руки ее задрожали. Она, наклонившись к нему из своего кресла, негромко попросила срывающимся голосом:

— Может… все же, Андрюша… не надо?.. — на ее глазах показались слезы.

— Так… Мы же договорились. Всё! — он заговорил жестковато. — Сколько можно? Не хочу больше объяснять. Все решено. Мы ведь договорились, верно? И никто ничего не должен знать! Слышишь? И ты ничего не знаешь!

Он вдруг осекся. Затем встал с кресла, пробормотал:

— Все исчислено, взвешено, разделено…

— Ты о чём? — сквозь сдавленные рыдания спросила его жена.

— Обо всем сразу…

Она опустила голову. Мимо них по палубе шли люди и с интересом посматривали на странную пару — стоял, расправив плечи, молодой мужчина, худой и стройный, в светло-коричневых шортах и белоснежной рубашке, а рядом сидела в кресле заплаканная молодая женщина в желтом, чуть намокшем платье — то ли от морских брызг, то ли от слез.

Аня посидела немного в неудобной позе, пряча руками лицо, и потом отправилась в каюту. Там рыдала, не стесняясь никого. Истерзанная собственным плачем, уставшая, она немного успокоилась, умылась, после чего легла на застеленную кровать и заснула тревожным сном. Через открытый иллюминатор женщину и ее сон овевал йодистый морской ветер. Как всегда во время стресса, — а она жила в таком состоянии уже несколько месяцев, но сегодня напряжение приближалось к пиковому — сны ее становились не снами, а скорее мучившими ее картинками, списанными с яви, с реальности, но при этом утрированными. Во сне она увидела бывшего, покойного мужа, который почему-то хохотал, сидя за рулем. А потом появился Андрей — но не тот, что был сейчас ее мужем, а оставшийся в прошлом однокурсник, который не хотел или не мог всерьез к ней относиться в университете; а ведь она любила его все пять лет, а потом просто уже от безысходности вышла замуж за нелюбимого. Андрей в ее сновидении был улыбчивым и гладкощеким, без нынешней модной трехдневной щетины, со своей неизменной папкой из поддельной крокодильей кожи, с которой он ходил на лекции. Этой самой папкой, теперь уже изрядно потрепанной, он, раскрывая и закрывая ее, иногда в шутку пугал их дочку: «Сейчас тебя крокодил ка-ак схватит на нос!». И вот Аня уже видит Светочку-свечечку, которая смеется и лепечет: «Папе-соны, папе-соны». «Всё папе, — шутливо укоряет ее Аня, — а маме тогда что останется?..»

Она открыла глаза. Андрей вытер пот над ее верхней губой и на лбу. Он присел на край кровати.

— Жарко, правда? — сказал он негромко, не желая ее быстро будить.

— Жарко, да. — Аня села на кровати. Она все вспомнила, и ее передернуло, глаза ее снова заблестели от набухающих слез.

Андрей накапал ей валерьянки. Она выпила, стала икать. Руки ее дрожали.

— Ну-ну, хватит.

— Андрей, давай не будем этого делать…

— Стоп. Закрыли тему, — Андрей был собран, напряжен, он резко встал с края кровати. — Ну всё уже сто раз переговорили! Ну хватит споров, слез… сцен, в конце концов. Ну пожалуйста, не надо… Ну-ну, перестань же… И хватит нудить. Ты ведь… — он не договорил, а хотел сказать: «Ты ведь и меня мучаешь».

Разгоряченные танцем, они прошли на пустую и неосвещенную корму. Палубная дискотека на носу судна была в разгаре, доносившаяся оттуда музыка мешалась с шумом потревоженной винтами, словно в гигантской утробе гудящей, морской воды. Теплоход резал черную, подсвеченную луной и измятую волнами ткань моря, соленые капли летели в лицо, Андрей их жаждал и приговаривал: «Ох вы, моя прелесть, морская живая водичка», а Аня пряталась от них, берегла макияж.

— Устала? — заботливо спросил он.

— Нет. А ты не устал? — она не смотрела ему в глаза, нервно поводила головой из стороны в сторону.

— Нет. Всё нормально. Спасибо.

Они оделись, словно на вечерний великосветский бал, а не на обычную дискотеку: она была в темно-синем платье с рубиновой брошью, он — в костюме; галстук его был рубинового цвета, перекликался с брошью Ани. Странно смотрелась несколько минут назад эта пара среди танцевавших загорелых людей в шортах, джинсах и футболках.

Андрей посмотрел на часы:

— Без десяти двенадцать… — снял с руки дорогой швейцарский брегет и бросил его за борт.

Аня молчала в оцепенении.

— …Все ближе древнеримский Мор, и гирьки на часах выносят приговор… — чуть нараспев процитировал Андрей строку из чьего-то стихотворения.

Женщина пыталась унять задрожавшие руки. Муж нежно, успокаивающе, обнял ее. Но она вдруг сжалась, высвободилась из его объятий, схватилась за поручни и стала смотреть вниз, на темную, моловшуюся винтами, вспененную воду. Потом резко повернулась к нему.

— Я не смогу! — вскрикнула.

Он тяжело вздохнул.

— Тебе ничего особенного делать не надо.

— «Ничего особенного», — передразнила она. И вдруг голос ее стал жалостливым и надрывным, она заговорила быстро, захлебываясь: — Зачем все это, зачем ты подговорил меня на все это, я не хочу и не смогу, пожалуйста, милый, мне это будет сниться всю жизнь, я никогда себе не прощу…

— А я тебе никогда не прощу, — тихо и спокойно сказал он.

— Так ты ведь… — она осеклась.

— Не про-щу, — продолжил он негромко, разломив слово пополам. — Ни-ко-гда, — стал рубить он слова на слоги. — И еще: ты ни при чем. Ты ничего не знаешь! Да?

— Да, — сдавленно и тихо пробормотала она.

Теплоход набирал скорость. Утром он причалит в Новороссийск. Круиз закончится. Андрей подвинул ногой поближе к себе принесенный из каюты портфель, вытащил из кармана наручники и, нагнувшись, пристегнул металлическое кольцо к ноге. Второе кольцо защелкнулось на ручке портфеля. Опустил брючину, которая скрыла часть кандалов. Аня, низко опустив голову, стояла, отвернувшись от Андрея, нервно вцепившись в металлический реллинг-поручень у края палубы и опять смотрела в беспросветную морскую пучину. Из открытого окна чьей-то далекой каюты послышались сигналы точного времени и звуковая заставка теленовостей.

«Ну вот и полночь. Это хорошо, что она не видит». Андрей достал ампулу и раскусил ее, почувствовав, как закровенила губа, как начало сковывать небо и гортань, давить на горло нечто вязкое, горько-миндальное.

Аня бросилась к нему, схватила за лацканы пиджака:

— Что ты наделал, Андрюшка! Дурак! Дурак ты мой!..

— Аня… еще раз пойми… я не хочу… не хочу быть ненужным грузом для тебя… свинцовым поленом… не хочу… чтобы ты… выносила из-под меня горшки… и меняла мне… пам… памперсы… через месяц я буду ово… овощем… полный паралич… Это врач… врач… сказал… Я ведь тебе объя…

Он стал задыхаться. Набравшись последних сил, шепотом попросил:

— Столкни меня. Прости… я… я люблю тебя…

— И я тебя люблю, — сказала женщина, ринулась поцеловать его в губы, но не решилась, судорожно осмотрелась, — на корме никого, — посмотрела в его уже мутнеющие глаза и — столкнула в ночную взволнованную воду то, что быстро переставало быть Андреем. Тело, перевалившись через боковые перила кормы, ухнуло в черные волны, и пристегнутый к ноге портфель, набитый чугунными гантелями, быстро потащил на дно того, кто по собственному приговору отдался морской пучине, яду и языческому богу смерти Мору.

…Приняв транквилизаторы, она, не раздеваясь, обессиленная, легла на кровать. Штормило. Каюта словно плавала в невесомости. Женщина старалась не думать о том, как море распоряжается телом ее любимого человека… Потом Андрей приснился ей. Он тихо поцеловал ее в щеку и шепнул: «Спасибо…»

Алла Зубова

Женщина на полустаночке

100-летию народной артистки СССР

Нины Сазоновой посвящается

Поезд из Болгарии приближался к нашей границе. Артисты Центрального театра Советской Армии после успешных зарубежных гастролей возвращались домой. На заработанные левы у них была возможность накупить подарков своим близким, обрадовать жен изящными кофточками, мужей — модными рубашками, детей — нарядными костюмчиками. Словом, всем тем заграничным ширпотребом, которого у нас на родине в конце 50-х годов днем с огнем не найдешь, а если и найдешь, то по баснословным ценам.

Казалось бы, ликовать должно сердце каждого от ожидания встречи с домом, однако, настроение у всех пассажиров было тревожное. Великое смятение внесла в их души проводница, которая, пройдясь по вверенной ей вагонной территории и осмотрев солидный багаж своих подопечных, с тяжелым вздохом изрекла: «Ну, родимые, кто слаб сердцем — готовьте валерьянку, у кого не в порядке нервы — сожмите крепче руки. Сейчас будет большой шмон». Все заволновались, зашумели. А проводница резонно внушала: «Ведь каждый пассажир знает, что через границу есть норма провоза товаров: рубашек — две, кофт — две, комплектов нижнего белья — один. Никого не колышет, что у вас семья большая». Пассажиры кинулись к ней с расспросами, как же им быть? Она развела руками и ответила: «Молите Бога, чтоб досмотр не вела Анна Петровна. Свирепая таможенница. Жалости и понимания у нее ни к кому нет».

Поезд останавливается в Унгенах на дальних путях. Пограничники проверяют паспорта. Всё тихо, спокойно. И вдруг громовый женский голос: «Двери вагона закрыть! Двери купе открыть! Чемоданы, сумки приготовить! Всем оставаться на своих местах. Производится таможенный досмотр!»

Пассажиры замерли, побледнели. Высокая, мужеподобная Анна Петровна двинулась к первому купе. Ей навстречу вышла симпатичная женщина с ямочками на щеках, приветливо улыбнулась и сказала: «Здравствуйте. Проходите, пожалуйста». Но свирепая тетка не двинулась с места. Она застыла на пороге купе, пристально вглядываясь в лицо встретившей ее женщины. После продолжительной паузы таможенница громко воскликнула: «Постой, постой, так я ж тебя знаю! Ой, да ты же артистка! Ты товарищ Сазонова! — и, крепко стукнув пассажирку по плечу, ошеломленно подтвердила: — Ну, точно! Сама Нина Сазонова!»

Женщина, все так же приветливо улыбаясь, призналась: «Да, я артистка Сазонова Нина Афанасьевна. Давайте знакомиться. Ну, что ж вы на пороге-то стоите, проходите, садитесь».

Грозная и грузная Анна Петровна, смущаясь, бочком вошла в купе, заставленное чемоданами, отодвинула их и присела напротив Нины Афанасьевны, не сводя с нее восторженных глаз. «Ну, кому сказать, что я живую Сазонову видела, мне никто не поверит». А Нина Афанасьевна уже блестяще играла роль солдата, своим маневром отвлекающего противника. За разговором с Анной Петровной она достала из сумочки буклетик с фотокадрами из кинофильмов, в которых снималась, сделала на нем теплую надпись и подарила его новой знакомой. Та была растрогана до слез. Кто-то с улицы окликнул таможенницу, напомнив о времени, она сердито отмахнулась, внимательно слушая любимую артистку. На прощанье они обнялись, Анна Петровна, грохоча по железным ступеням, сошла на перрон и долго смотрела вслед поезду, бережно прижимая буклетик к мощной груди. Нина Сазонова стояла рядом с проводницей и махала рукой, пока ее поклонница не скрылась из вида.

Все пассажиры ждали свою спасительницу в салоне вагона, и, когда она вошла, ее встретили бурные аплодисменты.

Это лишь один случай из жизни актрисы, говорящий о ее широкой популярности в народе. А из таких случаев складывалась вся ее жизнь.

Стою на полустаночке

В цветастом полушалочке,

А мимо пролетают поезда…

…поет свою любимую песню перед зрителями народная артистка СССР Нина Афанасьевна Сазонова, поет, будто собственную судьбу рассказывает… Судьбу простой русской женщины, великой труженицы, которая «на злобу — не ответная, на доброту приветная, перед людьми и совестью права».

Внешность Нины Сазоновой не поражает красотой классических черт. Женщину с таким открытым лицом, тихой мягкой улыбкой и ямочками на щеках в России встретишь повсюду: у деревенского колодца, в очереди за каким-либо сходным по цене товаром, в цеху ткацкой или швейной фабрики. А если она оказалась соседкой по коммунальной квартире, по больничной койке, по купе в плацкартном вагоне, то именно ей откроешь душу, доверишь самую затаенную боль или тайну. Нина Сазонова такая, каких миллионы, и она одна, потому что сумела воплотить в сыгранных ролях лучшие черты обыкновенной русской женщины и своим ярким щедрым талантом явить нам ее высокую нравственную красоту.

Нина Афанасьевна Сазонова родилась на Верхней Волге, в деревне недалеко от городка Кимры. День ее рожденья — особый: 25 декабря 1916 года по старому стилю и 7 января 1917 года по новому стилю. По этому поводу она шутила: «Когда хотелось перед кавалером казаться повзрослее, счет вела с шестнадцатого года, когда, наоборот, выгоднее было представиться моложе, тут уж шло новое мое летоисчисление».

Познакомилась я с Ниной Сазоновой в конце 60-х в актерской компании, быстро и ладно спелись и дружили до последних ее дней. Встретившись, мы усаживались где-либо поуютнее, и я старалась побольше расспросить ее обо всем. Рассказчица она необыкновенная. Вроде бы говорит просто, не цветисто, а заслушаешься. Очень она любила свою маму, гордилась ею и считала, что способности к актерскому таланту, к пению — от нее. Весь день мама в тяжелой работе — и все что-то напевает. Песен знала великое множество. В любом застолье запевалой была. Грустить, жаловаться не любила, а вот на шутку, на что-нибудь смешное была большая мастерица. Мне она всегда говорила: «Ты, Нинок, у меня дитя особое, не зря появилась на свет на Рождество Господне, потому помни Бога. И Он тебя не забудет».

«Росла я девчонкой боевой, смелой. Где спеть, где сплясать, где стихи рассказать — никогда не заробею, первая выскочу. Однажды в Кимрах после смотра художественной самодеятельности пригласили нас, участников, на концерт московских артистов из театра Красной Армии. Они выступают, я во все глаза смотрю и сама себя в душе спрашиваю: „А ты, Нинок, так смогла бы?!“ И внутренний голос меня убеждает: „Смогла бы!“ Вот и оказалась я в Москве. Разыскала именно этот театр, а там как раз набирали учеников. Со мной долго беседовал главный режиссер Алексей Дмитриевич Попов и зачислил в группу, куда уже были приняты Андрей Попов и Николай Гриценко».

1938 год. Трудности с жильем, с питанием, с одеждой. Но молодость и любовь к театру приподнимали Нину Сазонову над всеми невзгодами. А тут еще и суженый встретился — молодой артист Александр Борисов, высокий красавец, широкая, удалая натура. Однако семейное счастье длилось недолго. Началась война. Театр Красной Армии никуда не эвакуировался. Вся труппа разбилась на бригады и отправилась на фронт. Бомбежки, артобстрелы, отступление…

Однажды фронтовая бригада артистов, в которой была Нина Сазонова, попала в окружение. Вместе с бойцами долго блуждали по лесам, пытаясь выйти к своим. Решили идти на прорыв. Операция прошла неудачно. Немцы открыли ураганный огонь, смешав людей с землей. Нина Афанасьевна, оглушенная взрывами, потеряла сознание, а когда очнулась, то увидела, что она одна. Долго искала своих. Нашла подружку по бригаде Тасю Романову. А больше никого в живых не было. И пошли они прочь от этого страшного места, куда глаза глядят. Набрели на деревушку. Дождавшись темноты, постучались в крайний дом. Люди оказались добрыми, накормили, напоили, рассказали, что местность оккупирована, что были тяжелые бои и фронт отодвинулся далеко на восток. Передохнув немного, Нина с подругой пошли дальше, всем говоря, что ищут своих детей. Попадали в сложные ситуации, но всегда спасали простые лица, русский деревенский говорок и актерское умение вызвать к себе сочувствие. Живы остались чудом, но до Москвы добрались. И снова с бригадой артистов на фронт. Вместе со своими товарищами Нина Сазонова прошла военными дорогами от самого севера до самого юга, до Берлина, до Победы.

Настало, наконец, долгожданное мирное время, которое теперь можно отдать любимому делу, родной семье, маленькому сыну Мише, который появился на свет в 46-м. Но малыша придется ей воспитывать одной. Муж во время гастролей в Германии встретит другую женщину и уйдет к ней.

Крохотная комнатка в коммунальной квартире на улице Огарева. Сынишка часто болеет, а в театре полным ходом идут репетиции спектаклей, в которых Нине Сазоновой дают заметные роли. Зарплата мизерная, продукты — по карточкам. Сколько раз судьба ставила ее перед выбором: либо быть матерью, либо актрисой. Но, загоняя в угол, та же судьба давала и выход. Так в доме Нины Афанасьевны появилась Маня — молодая женщина, ее односельчанка, которая стала и домработницей, и няней, и подругой.

Маня — фигура колоритная. Почти неграмотная, но на язык бойкая. Ненормативная лексика, которой она мастерски владела, словно крупная соль пересыпала ее речь, и тот, кто с ней постоянно общался, уже просто не замечал этой смачной приправы. Нина Афанасьевна постоянно урезонивала Маню: «Ты ж должна понимать, что не в деревне живешь, а в Москве». На что та ей, пожимая крутыми плечами, отвечала: «Вот я и понимаю, ё. т. м., страна у нас одна, ё. т. м., народ один, а в городе и в деревне язык разный, растуды его в дышло. Ну, уж ладно, ты хозяйка, твой закон, больше не буду». Однако Маниной выдержки хватало ненадолго.

Миша для нее был свет в окне. С рук его не спускала. На руках и баюкала, хотя мальчику четвертый год пошел. Уютно устроив его на коленях, нежно обняв, Маня тоненьким голоском напевала свои «колыбельные» песенки:

Баю-баю-баю-бай,

Спи, мой Миша, засыпай.

Я порточки полоскала

И так горько плакала.

Куды ж делась энта штучка,

Что в порточках брякала.

Но шустрый Миша не засыпал. Как всякий маленький почемучка, он начинал допытываться, что же это в порточках брякало?

Застигнутая врасплох Маня, помявшись маленько, отвечала, что в порточках, известное дело, брякал кошелечек с денежками.

«А ты, касатик, не слушай меня, спи!» И снова начинала подвывать:

Шшупай, шшупай сколько хошь,

Только музыку ня трожь.

А то струнку паврядишь.

Обязательно родишь.

Мальчик безмятежно посапывал, не задавая вопросов. По всей вероятности, в этом сюжете ему все было ясно.

Однажды в доме собрались гости. Они пели под гитару, и вдруг: «дзиинь!» — оборвалась струна. Миша тут же кинулся к гитаристу: «Ты теперь, дядя, обязательно родишь!»

Он еще был маленький, когда появился отчим, артист и режиссер ЦТКА Виктор Белявский. Человек добрейшей души, оказался заботливым мужем, а к Мише относился, как к родному сыну. В дом пришло прочное счастье, которое — увы! — длилось совсем недолго. Виктop Белявский тяжело заболел и умер.

Нине Афанасьевне уже за сорок. Сын-подросток во второй раз лишился отца. Мать всеми силами старалась, чтобы Миша не почувствовал своей обездоленности. Да, видно, перестаралась. У нее было много хороших друзей, были и горячие поклонники. Она бы могла еще устроить свою личную жизнь, но сын ревновал ее так сильно и решительно ко всем, что Нина Афанасьевна не смогла еще раз травмировать его. Так они и остались на всю жизнь вместе. Эта жизнь оказалась очень сложной, но мать никого в нее не посвящала.

1958 году Нину Сазонову пригласили сняться в небольшой роли в фильме Александра Довженко «Поэма о море». Ее простая женщина Степанида открыла галерею замечательных образов. Это и героиня прекрасного фильма «Женщины», где она сыграла Екатерину Беднову. Василий Шукшин дает ей всего лишь эпизод в фильме «Живет такой парень», но тетка Анисья, у которой «в огороде все так и прет!», запоминается как большая талантливая работа актрисы.

А тетя Паша в многосерийном телевизионном фильме «Наш дом» — это уже не образ, это живой человек, за внешней простотой которого скрываются проницательный ум, сердечность, готовность прийти на помощь.

Сазонова всегда была востребованной актрисой. Но если в первые годы творчества ее героини были похожими, словно сестры: деревенские женщины, заводские и фабричные работницы, — то со временем она стала играть роли широкого диапазона от острокомедийных до трагических. Разбитная Лушка в «Поднятой целине» Шолохова, гражданка Тузикова в пьесе «Барабанщица» А. Салынского, умная и беспощадная Васса Железнова в пьесе М. Горького, простодушная и лукавая Клавдия в комедии А. Макаенка «Лявониха на орбите», мудрая, добросердечная бабушка донья Эухенья в прекрасном спектакле «Деревья умирают стоя» А. Касона, вседержительница Екатерина Великая в пьесе И. Друцэ «Обретение».

Высокую оценку заслужила у критиков эта ее роль. Когда в одном из интервью газете «Культура» Сазонову спросили, как она сама оценивает свою работу над этой необычной для нее ролью, актриса ответила: «Ой, не говорите! Режиссеру все в один голос твердили: „Какая из нее императрица?“ Мне предлагали сложный грим, подчеркнуть акцент, но я от всего отказалась. Что самое интересное, после выхода спектакля не было ни одной отрицательной рецензии, все признали „мою“ Екатерину».

В январе 1977 года был опубликован Указ о присвоении Нине Афанасьевне Сазоновой звания народной артистки СССР. Таков был подарок страны к ее 60-летнетнему юбилею. Нередко случается, что люди, становясь широко известными, теряют интерес к своим почитателям. Незаметно прорастает и пышным цветом распускается в них высокомерие, гонор, сознание своей исключительности и равнодушие, а порой и презрение ко всему, что не касается их персоны. Оказавшись в дружеской компании, они говорят дольше и больше всех, бесцеремонно перебивают других, в споре не слушают доводов собеседника, считая истинным только свое мнение. Нину Сазонову Бог миловал от такой напасти. Всенародно известная и многими горячо любимая актриса в общении с коллегами, друзьями, знакомыми и незнакомыми людьми проста и скромна. Маленькая деталь: прекрасная певица, она в хоровом застолье не солирует, а бережно ведет мелодию, расцвечивая ее нежными подголосками, от чего у всех на душе становится празднично, как всегда от хорошей песни.

У Нины Афанасьевны был очень большой авторитет в коллективе, хотя она никогда не была даже членом профкома. Общественной работой занималась не по должности, а по душе. Ей удалось сделать очень много добра для своих товарищей по театру. После ее роли в фильме «Наш дом» в театре бытовала такая фраза: если кому о чем-то надо было хлопотать — о прописке, о жилье, об установке телефона, покупке машины, лечении в санатории, — говорили: «Иди к тете Паше, она поможет».

Вспоминает заведующая гримерным цехом Нина Федоровна Вишнякова: «У дочери моей, Татьяны, возникли сложности в совершенно законном оформлении комнаты. Но в ЖЭКе уперлись, всеми правдами-неправдами стали тормозить дело, и жилищная контора отказалась выдать ордер. Запуталось все так, что концов не найти. Я — к Нине Афанасьевне, объясняю ситуацию, чуть не плачу от отчаяния. Она мне: „Не расстраивайся, пойдем со мной на прием к председателю исполкома. Он, думаю, порядок наведет“. Приходим в райисполком. Терпеливо ждем очереди. Заходим. Не успели поздороваться, как председатель встал из-за стола и, улыбаясь, пошел навстречу. „Нина Афанасьевна! С чем сегодня пожаловали?“ Догадалась я, что Сазонова здесь нередкий гость. Нина Афанасьевна все обстоятельно объяснила, показала документы. Председатель исполкома внимательно ее выслушал, поднял телефонную трубку, с кем-то строго поговорил и сказал нам: „Идите за ордером!“». Таких примеров множество.

Коснулась и меня ее доброта.

Мой двоюродный брат Боря долгое время работал инженером на строительстве Асуанской плотины. Там во время отдыха крутили наши фильмы, среди которых было несколько с участием Нины Сазоновой. Боря — технарь, спортсмен, шахматист — стал заядлым киноманом и страстным поклонником Сазоновой.

Случилось так, что на нашей свадьбе с артистом Борисом Зубовым, которую мы справляли в мраморном зале гостиницы «Москва», сошлись три коллектива: родственники, радиостанция «Юность» и друзья из театра Советской Армии. Нина Афанасьевна была посаженной матерью, так как по сюжету пьес Зубов часто играл ее сына.

Брат Боря не сводил глаз со своей любимицы, которая и говорила тосты, и пела, и плясала в плотном кругу гостей. Когда же начались танцы, у свадебной заводилы не было отбоя от кавалеров, а брат стеснялся подойти к ней, хотя был замечательным танцором. Тогда я взяла его за руку, подвела к Сазоновой, познакомила их, и они закружились в вальсе. А потом несколько раз видела их красивую пару, оживленно о чём-то беседующую.

Прошло несколько лет, и грянула над братом страшная, непоправимая беда. Он лежал на Каширке и изо всех сил старался не терять бодрости духа. Я часто навещала его, и каждый раз он расспрашивал, какие роли играет, в каких фильмах снимается Сазонова, всегда просил передать ей привет, а на спектакль приходить с букетом цветов от него.

«Какого бы солнечного зайчика запустить в его больничную палату, чтоб хоть на немного отодвинуть грустные мысли?» — думала я. Позвонила Нине Афанасьевне, рассказала все о брате, которого она хорошо запомнила с того праздничного вечера, и попросила ее выбрать самый красивый свой портрет и написать на нем теплые слова. Приготовилась ждать, зная суматошную жизнь актрисы. Однако буквально на другой день она звонит и зовет меня за подарком. Молодая, улыбающаяся, с ямочками на щеках смотрела на меня Нина Афанасьевна с фотографии, вставленной под стекло в красивой дорогой рамке. На светлом фоне — надпись фломастером такая проникновенная, которую могла бы сделать только мать любимому сыну.

А родной сын Миша, увы, доставлял матери очень много горя. Характером парень пошел в отца — буйного нрава, любитель крепко выпить, без малейшей охоты учиться или заниматься каким-либо полезным делом, непостоянный семьянин, азартный игрок, всегда в долгах, а если появлялись деньги, надолго уходил в загулы. Он потребовал от матери, чтобы та дала ему доверенность на получение зарплаты и пенсии. Нина Афанасьевна осталась вообще без всяких средств к существованию. О ее отчаянном положении знали все в театре, но при малейшем намеке урезонить Михаила, мать Христом Богом молила не трогать его, иначе ей будет совсем плохо. Он уж и так не раз выгонял ее из квартиры, жестоко избивал, и сердобольная соседка, совсем плохо материально обеспеченная, брала ее к себе, кормила, покупала лекарства. Нина Афанасьевна никогда не жаловалась и запрещала говорить кому-либо о своем бедственном положении.

Убеждена, видя ее улыбающуюся, ладную, низко кланяющуюся восторженной публике, никто из зрителей и подумать не мог, какую горькую обиду и боль скрывает ее материнское сердце.

Наступил Новый год. Нина Афанасьевна болела тяжелым гриппом. Пришел сын. Он был сильно пьян. Стал требовать денег. Озверевший от спиртного, от невозможности взять хоть какие-то деньги или дорогие украшения, он набросился на мать и стал избивать ее до потери сознания. Решив, что он убил мать, Михаил раскрыл рамы и выбросился из окна. Всю ночь Нина Афанасьевна пролежала в морозной комнате. Утром, обнаружив все случившееся, Сазонову нашли еле живую. Она долго лежала в больнице, а потом ее поместили в хороший подмосковный пансионат, где ее часто навещали друзья по театру.

Хоронили Сазонову и как народную артистку, и как маршала от искусства. В фойе театра чуть слышно играл оркестр, в почетном карауле стояли ее товарищи по сцене, по фильмам. Бесконечной чередой шли зрители. Когда закончилось прощание, молодые, в торжественной форме офицеры, подняли гроб на плечи и, словно на параде, медленно и четко печатая шаг, двинулись к выходу. И в наступившей скорбной тишине вдруг зазвучала нежная, знакомая всем музыка из кинофильма «Женщины». Все огромное пространство зрительного зала заполнил сердечный голос великой актрисы:

Кружится, кружится

Белый снежок,

Кружится, кружится

Старый вальсок,

Старый, забытый,

Юности нашей вальсок.

Зал грянул всплеском прощальных аплодисментов.

Наргис Шинкаренко

О Камилле Коллетт

23 января 1813 года в норвежском городе Кристиансанн родилась девочка, которую назвали Камилла Якобине. Драматичная судьба Камиллы, вероятно, сделала ее именно той, кем она стала — выдающейся писательницей, первой в Норвегии, кто заговорил о правах женщины.

Ее отец Николай Вергеланн был теологом, писателем, крупным общественным и политическим деятелем, давшим имя норвежскому парламенту (стортингу), а также депутатом национального собрания, принявшего конституцию Норвегии в 1814 году. Хенрик Вергеланн — один из старший братьев Камиллы — прославленный поэт, исповедовавший идеалы свободы, демократии и гуманизма, его творчество оказало огромное влияние на развитие норвежской литературы.

Так случилось, что объектом первого невероятно сильного чувства Камиллы стал Юхан Себастиан Вельхавен — эстетический и идейный противник Вергеланна, приверженец патриархальных устоев, любивший крестьянскую жизнь и природу, увлеченный национальной историей. Многое было против этого союза, и отношения молодых людей не сложились. Через пару лет после окончательного разрыва с Вельхавеном Камилла выходит замуж за литературного критика Петера Юнаса Коллетта. Но счастье Камиллы, увы, продолжается недолго — спустя десять лет супружества ее муж умирает. В возрасте 37 лет она становится вдовой с четырьмя детьми.

Испытав горечь несбывшихся надежд первой любви, пройдя через боль утрат, Камилла Коллетт смогла оставить после себя не очень большое, однако уникальное литературное наследие. Творчество писательницы отличается глубоким психологизмом, тонкой иронией, порой в ее произведениях звучит веселость, а порой — скорбь. Она много писала о «скромной» роли женщин в обществе, о том, что фактически они лишены права голоса и их мнение никак не учитывается. Ее роман «Дочери амтмана», который сегодня называют первым полноценным норвежским романом, посвящен именно этой теме.

Камиллу Коллетт считают признанным мастером автобиографического жанра, большая часть ее книг написана от первого лица.

Ниже приведено предисловие-посвящение к мемуарам «Долгими ночами», изданным Камиллой анонимно в 1863 году (как было принято в то время, женщины не подписывали свои произведения). Этот фрагмент произведения норвежской литературной классики, с одной стороны, отражает изменения, произошедшие в доминирующих взглядах и установках общества за полтора века, с другой стороны, затрагивает темы, актуальность которых не утратится никогда.

Камилла Коллетт

Посвящение

Знаете ли вы, что значит страдать бессонницей? О, счастливы те, кому это неизвестно. Вы не ведаете, каково проводить недели, месяцы и годы, не пользуясь величайшим благом, дарованным природой, лишь изредка урывая жалкие крохи. Я вас заверю, что это прескверно, вы не поверите, насколько это ужасно! Однако день приносит едва ли не худшие испытания, поскольку днем приходится иметь дело с теми, кто хорошо спит по ночам. Так уж повелось (и, видно этого не изменить), что болезни тела с их вполне объяснимыми причинами и симптомами понять проще, чем болезни душевные, а бессонницу дозволяется иметь лишь при наличии здоровых, естественных, несомненных недугах, таких, как, скажем, брюшной тиф или подагра. Такую бессонницу испытывал всякий. Бессонница же здорового человека сродни химере. Некоторые всерьез полагают, что это попросту блажь. Вот так обращаются с этим печальнейшим, скорбным порождением духа, и стоит ли удивляться той враждебности, с коей его встречает остальное человечество при свете бела дня. Зубная боль понятна каждому, все знают, что это такое, и только жестокосердный варвар сможет остаться безучастным к страдальцу и не испробует все безнадежные методы в борьбе с этим невыносимым злом. Даже наблюдать за тем, кто страдает от зубной боли, так мучительно, как будто это у тебя самого болит зуб. Уверена, что многим это знакомо.

Но кто станет сочувствовать изможденности, подавленности или ранимости, появляющимся вследствие продолжительного недосыпания, этого исчадия тьмы, пиявки которая незаметно высасывает жизненные силы, которая изматывает чем дальше, тем сильнее? Кто оценит силу духа, заметит немые, незримые усилия быть в той же мере деятельным, столь же бодрым и приветливым, как все остальные? Кто не кривя душой благословит недоспавшего на дневной сон? А если он, вопреки своей привычной робости, отважится сослаться на скорбную причину усталости, слабости и нерасторопности и изъявит желание прилечь днем, тогда в лучшем случае сможет рассчитывать лишь на учтивую, настороженную улыбку, в лучшем случае, говорю я, ибо (о горькая ирония!) даже описание этого недуга, его унылой, скучной монотонности способно заразить непосвященных, и нужно радоваться тому, что они не зевают и не впадают в сон тут же, не сходя со своего места.

Поэтому столь отрадно встретить товарищей по несчастью, тех, к кому можно обратиться и с чувством воскликнуть: «Вы меня понимаете! Вы знаете, о чем я говорю!» Лишенные сна, как члены тайного общества, — они безошибочно узнают друг друга. Обычно их отличает лихорадочный взгляд, его горячность отражает глубокие, пылающие в ночной тишине раздумья, усталая, смиренная улыбка, часы, которые, как правило, отстают, да и во всем их облике читается какое-то «заторможенное» отсутствие на фоне других, уверенных, полноправных граждан дневного бытия, и, наконец, они выдают себя уже упоминавшимся выше желанием прилечь в разгар дня.

Неудивительно, что эта последняя склонность оборачивается против лишенных ночного сна и влечет за собой новые нападки. Их поучают: «Не ложитесь днем, тогда вы сможете выспаться ночью». Однако этот довод, который многие считают веским, является в корне ошибочным, он годен только для тех, кто не страдает бессонницей. Разумеется, следующий совет может быть вполне обоснованным, если его дать обжоре: «Избегай приема пищи в неурочный час, тогда ты в полной мере насладишься чревоугодием», но прописывать воздержанность тем, кто может умереть от голода, просто нелепо. Это все равно, что принуждать к аскетизму тех, кто и так не вкушает радости жизни даже по крупицам.

К вам, лишенные сна, я отправляюсь в немой ночи, с вами хочу говорить, только вы способны меня понять, (а всем остальным от всей своей изголодавшейся души желаю спокойной ночи и добрых снов!), я тихонько подхожу к вашему ложу и присаживаюсь рядом. Я расскажу вам историю, в ней будет печаль, будет и радость. Это поможет нам скоротать томительные часы. Я знаю, каким неприхотливым становится обреченный на бодрствование человек, помню это по собственному опыту — даже во время моей оправданной, иными словами душевно здоровой бессонницы, когда на моей стороне были родные и друзья, доктора и аптека, целый придворный штат и почетный караул, чуткий к моим причудам и капризам, ночи могли бесконечно тянуться и быть настолько невыносимыми, насколько это вообще возможно. Тогда я заставляла сиделку или няню, несущую вахту в почетном карауле, говорить. Хотя бы о хозяйстве ее матери, о том, сколько у нее братьев и сестер, а может, и о том, что она однажды в своей жизни ночевала на сетере[5]. Если ей нечего было рассказать, я требовала: тогда просто говори, что угодно!

Друзья мои любезные, именно это я и собираюсь сделать. Ах, я уже люблю вас, своих самых лучших, самых благодарных слушателей! Для того, чтобы развлечь дневную разборчивую, хорошо высыпающуюся публику, требуется нечто иное, да, чтобы ей угодить, нужно нечто большее. Я так и не смогла ей угодить, хотя мне было что рассказать. Если я делилась воспоминаниями, они сетовали, что это вымысел, преувеличение, а когда я прямо-таки ломала голову, чтобы выдумать что-нибудь, меня обвиняли в излишней правдивости и буквально каждому персонажу подбирали прототип. Нет, уж лучше держаться правды! Ни одна жизнь не бедна, не скудна на события настолько, чтобы о ней нечего было бы рассказать, во всяком случае таким слушателям, которых я себе избрала, — тем, кто не может заснуть. Но вы должны мне пообещать простить меня за то, что я говорю от первого лица единственного числа, становясь своего рода главным героем собственных воспоминаний. Ведь так часто слышатся упреки, уж не знаю, насколько они резонные, в том, что в своих автобиографиях и исповедях, люди слишком много говорят о самих себе: «Вот уж был бы прекрасный повод проявить скромность и сделать вид, что они здесь вовсе не при чем: но вы поглядите, что они творят! Всякий раз, описывая пережитое, они выставляют себя на передний план». Что правда, то правда, скромность — всеми восхваляемая, прекрасная, такая нужная добродетель, но вот беда — это понятие чертовски трудно определить. То, что один называет скромностью, другой сочтет скорее лицемерием. И наоборот, многих, кто не приложил для этого никаких усилий, а просто появился на свет на пару дюймов выше своих собратьев, клеймят, обвиняя в том, что они смотрят поверх голов окружающих, другими словами, ведут себя нескромно. Вот и меняется это понятие-хамелеон в зависимости от того, смотрим ли мы на других или сами случайно привлекаем к себе их внимание. Когда-то у меня была подруга — скромнейший человек, самый скромный из всех, кого я знала. Собственно, она покинула этот мир из чистой скромности, она буквально стремилась из него прочь, она жаждала, бедная редкостная птица, улететь к чужим далеким берегам, милым ее душе, она жаждала этого так истово, так неотступно, что ее желание в конце концов неожиданно исполнилось. Однажды она мне написала: «В этом письме речь пойдет только обо мне, дело в том, что это самый интересный человек из всех, с кем я в настоящий момент поддерживаю отношения». В эти слова она всего лишь облекла свое одиночество, которое тогда ощущала, но именно в то время я пребывала в еще более дремучем, абсолютно беспросветном одиночестве и ответила, что не имею ничего против; ведь и я тогда могла поведать о человеке, который был в высшей степени интересным, прямо-таки ни с кем не сравнимым и совершенно незаменимым. Любезные друзья, мы не имели ввиду ничего дурного! Такое самомнение возникает, когда живешь на безлюдной заснеженной вершине, оно мгновенно проходит, как только спускаешься в долину! В обществе людей, рядом с другими человек более не заносится, его персона становится уже не столь интересной, и ему просто отрадно слыть, к примеру здравомыслящим одаренным человеком.

Посему, мои дорогие друзья и товарищи по несчастью, не поймите меня превратно. Вспомните, что моя жизнь в долине была уж очень короткой и я провела слишком много времени на этом пустынном бесприютном хребте, называемом одиночество. Ах, моя душа сполна хлебнула из источников, берущих начало в ледниках безмолвия и потерь, и это именно в те годы, когда она так горячо жаждала солнца и света. Вот почему мое повествование пронизано одиночеством, и потому оно так печально.

Однако, пора заканчивать это длинное вступление. Как незаметно пролетело время! Прислушайтесь, вот и запели петухи, я вижу, забрезжил бледный рассвет, который обычно с тихой радостью обещает нам мгновенья забытья, он медленно заполняет пространство, прогоняя таящиеся по углам тени. Сражаясь со смертью, мерцает лампа, и вот она отчаянно вспыхивает в последний раз и гаснет! Спящие видят утреннее сновидение, самое светлое, самое ясное и счастливейшее из всех мечтаний, а мы просто хотим спать, без сновидений — у нас нет времени на сны… Настал день! Итак, спокойнейшей ночи!

© Перевод с норвежского Наргис Шинкаренко

Исаак Глан

Прощание с жизнью

(Встречи с Юрием Олешей)

Это случилось года через два после встречи с Юрием Карловичем. Мы с женой сидели в студенческом театре МГУ, вечер еще не начался, повернув голову, увидел одинокую женщину, стоящую у стены — зал был набит битком. Сразу вспомнил: Ольга Густавовна! Вдова Олеши. Тотчас же встал, жестами позвал: «Свободно!». В антракте подошел и неожиданно получил приглашение: «Заходите».

…А началось все так. «Избранные сочинения» Олеши появились в 1956 году. Тогда же прочитал книгу. Ошеломительный, как будто первозданный взгляд на мир, затмил ее социальную суть и даже отношения героев. Года через два вернулся к ней, увидел то, мимо чего прошел первый раз. Возникло непреодолимое желание написать автору. Ответ с нечетко пропечатанными буквами — старая лента — пришел очень быстро и привел в некоторое смущение: конечно, благодарные слова за отзыв, но вместе с тем, незаслуженно лестная оценка именно моего письма. А еще неожиданное доверие: «Сейчас пишу пьесу на современную тему. Мне бы хотелось получить о ней, когда Вы ее увидите в театре, Ваше мнение».

Прошло еще какое-то время, прежде чем я решился попросить Юрия Карловича о встрече: хотелось показать ему свои короткие заметки — в основном, литературные впечатления, написанные, конечно же, под его влиянием. Юрий Карлович отнесся к ним строго: «Это жанр конца жизни». Но быть у такого писателя и не поговорить с ним о литературе вообще? Я задержался…

И вот теперь — его жена. Вдова. До этого я видел ее очень недолго — она мельком заглянула в комнату, где мы разговаривали. Удивлялся: тоже запомнила меня.

Первый раз пришел к ней один, потом с женой, потом, смею думать, мы надолго стали ее желанными гостями — вплоть до последних дней ее жизни. Если не с кем было оставить маленькую дочку, брали с собой. Ольга Густавовна была рада этому, стала чаще улыбаться и даже шила для ее кукол платья.

Вновь увидел небольшую квартиру в Лаврушинском, напоминавшую вагон: крохотные комнатки-купе и длинный коридор вдоль них. В дальней комнате жила маленькая, сгорбленная седая женщина, сестра О. Г., Лидия Густавовна, вдова Багрицкого, отсидевшая свое в лагере, а потом отпущенная на вольное поселение. В общей сложности — семнадцать хрестоматийных лет. (Ольга Густавовна рассказывала, что в небольшом казахстанском городке, где ей разрешили жить, была улица Багрицкого). Она почти не выходила из своей комнаты, но к ней часто приходили гости, я видел их через открытую дверь. О. Г. называла: «Вот Андрей Синявский». В другой раз, кивая на стремительную женщину с взлохмаченными волосами: «Люся. Они вместе делают книгу о Севе». Сева — сын, Всеволод Багрицкий, тоже поэт, погибший на войне. Люся — его невеста, Елена Боннер, позже ставшая женой Андрея Сахарова. Ольга Густавовна очень нежно говорила о сестре, заботилась о ней, а еще о матери Олеши, Ольге Владиславовне, которую я тоже видел у нее. Большая, грузная молчаливая старуха, похожая на комод… Такой запомнилась. Ольга Густавовна взяла ее к себе уже после смерти мужа.

Я дважды приходил к Юрию Карловичу. Уже во время первого разговора понимал, что на меня обрушилось нечто громадное, небывалое, некий незаслуженный дар, а потому, выйдя на улицу, помчался на Главтелеграф. Самописки (как называли тогда авторучки) с собой не было, а там всегда лежали простые школьные ручки с перьями №86, и я записал, все, что услышал. Ко второй встрече я уже подготовился. Какое счастье, что записал беседу! Понятно, это не был диалог — в основном, мои вопросы и размышления Юрия Карловича. И вот теперь могу поделиться полученным даром с его женой. Это было тоже замечательно: кто мог полнее разделить мое потрясение?

Слушая меня, Ольга Густавовна вдруг сказала: «Напишите об этом». Первая — небольшая заметка — появилась в «Литературе и жизни», а через несколько лет, уже более полная, в сборнике «Воспоминания о Юрии Олеше». Потом несколько раз я встречал ссылки на свою статью, понятно, не из-за ее достоинств, просто выяснилось, что я был последним, кто встречался с Юрием Карловичем и записал его слова. Ни его статей, ни интервью с ним не появлялось. Создавалось впечатление — видимо, оправданное, — что он был не очень интересен ни критикам, ни читателям.

С тех пор прошло много лет, и недавно, разбирая свои архивы, вновь наткнулся на ту записную книжку в обычном для тех лет черном дерматиновом переплете, где, кстати, после всех записей была наклеена фотография Олеши из «Литературки», обведенная черной рамкой. Господи, как мало вошло в книгу «Воспоминаний»! Сам себя ограничивал: это имя нельзя называть, слишком популярно, а такого-то вообще не надо трогать. В общем, оказался хорошим самоцензором. Нет, так нельзя, надо снова вернуться к воспоминаниям.

Но прежде, чем расскажу о беседах, одно незабываемое впечатление. И тогда, и сейчас самым поразительным и необъяснимым для меня остается тот факт, что все, что я записал, было сказано в относительно короткое время. Хотя Юрий Карлович сам пригласил меня, я не мог себе позволить долго находиться у него. Он плохо чувствовал себя, полулежал на тахте. Отнимите от этих недолгих минут время для знакомства, чтение моих подражательных заметок, останется совсем мало. И столько сказать! Позже, из других воспоминаний, узнал, что это мое впечатление не было случайным, таким он был всегда. Вот, что писал Эммануил Казакевич, близкий друг Юрия Карловича. «Обыкновенного житейского разговора Юрий Олеша вовсе не умел вести. Ход его мыслей был всегда оригинален, реплики неожиданны, ассоциации — очень богаты, переходы — остры».

И снова передо мной дешевая дерматиновая книжка, которую я не раскрывал более полувека. Теперь она стала бесценной.

«Я задумал написать такую книгу, просто пересказать десять классических сюжетов, „Фауста“, например, „Ад“. Я хотел бы привлечь к ним читателя. Вот Данте. У нас ведь совсем его не знают. Поэт, спускаясь в ад, стесняется собственной тени, потому что люди, которые его окружают, даже спутник его — Вергилий, сами тени. Ему стыдно, что он человек, а они бесплотны. Какая великолепная, какая мощная фантазия!»

К автору «Божественной комедии» Олеша вернулся еще раз, когда я задал популярный в то время вопрос: «Какую книгу вы бы взяли на необитаемый остров?» и привел остроумный ответ на него Честертона: «Как построить лодку». Последние слова вызвали недовольство: «Шуточки в духе Шоу. Не люблю». Его ответ: «Я взял бы Данте».

Слушая Юрия Карловича, я все время помнил о его «Избранном». Там тоже много о прочитанном. Иногда просто пересказы произведений. Но он так говорит о литературе, столь точно выделяет суть и так искренне восхищается, что боишься взять в руки оригинал — а вдруг там хуже? Олеша-читатель — особая, по-своему исключительная тема. Он говорил о любой, даже классической книге так, как будто она лежала перед ним в рукописи и, если он был не доволен, мог что-то поправить, изменить в тексте.

Вот о Достоевском:

— Очень странный писатель. Непонятно, почему он всем нравится. Он может вызвать протест. Генерал Иволгин что-то выдумывает. Входит Настасья Филипповна, и дочь Иволгина краснеет. Почему? Это же прекрасно, когда так выдумывают. Не понимаю. У Достоевского были превратные понятия о самолюбии.

Как не пожалеть, что Олеше была недоступна Библия! Вполне мог бы написать: «Бог был неправ…» Почему нет? Библия, Книга Книг с ее необъяснимо острыми психологическими наблюдениями, мощными характерами и детально выписанными трагическими подробностями — в конечном счете текст, а любой текст, даже сакральный, состоит из слов. Слова — материал, ремесло, мастерская, в которой Олеша был своим, он знал, как обращаются с материалом. «Пусть даже это будет мнение великих писателей — Льва Толстого, Пушкина и т. д., тут для меня нового нет, я это все знаю и сам, тут я не в школе, а если и в школе, то среди учителей». Многие ли так, как Олеша, могут сказать о себе?

Закончил о Достоевском так:

— Я не самолюбив. Пожалуйста, назовите хоть вором. Но если скажут: у Олеши не тот эпитет, будет обидно. Когда я нахожу его, предмет больше для меня не существует.

Ему хочется знать нынешние вкусы. Я — случайный гость — был представителем молодого, незнакомого ему поколения и этим, видимо, для него любопытен.

— Читают ли сейчас Бальзака, Гюго? Читают ли вообще? Ведь телевизор мешает.

Поразительно — это было сказано в 60-м году. Тиражи были запредельными, и тем не менее у чтения начали появляться соперники. Уже тогда Олеша почувствовал это. Пока же делится наблюдением:

— Я недавно видел, как девушка читала «Войну и мир» на эскалаторе метро.

Плохо это или хорошо? В голосе Юрия Карловича не было осуждения. Девушка с книгой на эскалаторе, безусловно, ему нравилась.

В то время книги значили для нас много, они были общей темой разговоров даже в случайных компаниях. Удивляться ли, что именно о литературе я говорил с Юрием Карловичем? О тех писателях, которые занимали наши умы. Первое имя — Цвейг. В ту пору он был чрезвычайно популярен — как несколько ранее Кронин (ныне забытый), а позднее Ремарк. Незадолго до этого вышедший его двухтомник, небольшим на то время тиражом — семьдесят пять тысяч, на черном рынке стоил сумасшедшие деньги. Я называю имя и, по выражению лица Олеши, вижу, что он прослышал о моде на Цвейга, но не разделяет ее. Говорит ругательное слово, которое, впрочем, тут же смягчает замечанием:

— Вот романизированные биографии у него неплохие.

Добавляет:

— Пусть читают Уэллса. Это гораздо выше. А из современных — Хемингуэя. «Иметь или не иметь» — какая мощная вещь. Лучшая его книга.

Я называю еще имя — О. Генри. Тоже двухтомник, и тоже предмет вожделения книгоманов. Нет, об этом писателе вообще не стоит говорить.

— Рассказы не должны быть сюжетны. Или это не литература.

Поправляет себя:

— Только литература.

А что советская проза? Как Олеша относится к ней? На лице равнодушие: «Я плохо ее знаю, не слежу за ней».

Называю Паустовского, хотя не был его поклонником. Но в то время им увлекались все, он был кумиром читательской публики. Тихий голос Паустовского, свободный от фальши, бравурности был отдохновением, островком независимости, навевал мечты о незнакомой нам свободе.

Юрий Карлович бескомпромиссен.

— Второразрядный писатель. У него необязательные слова. «Золотая роза» — это же тавтология. Все розы золотые. «Хрустальный рояль» — все рояли хрустальные. Все перепутал об Одессе. О многом, из того, что он пишет, можно писать, а можно не писать. Он говорит о том, что всем известно. Багрицкий умер от астмы, Уайльд педераст. Но это же все знают. Есть писатели, но если нет второго, третьего плана — это популяризатор. Таков и Арбузов. Успех огромнейший. Почему? Популяризаторов почему-то вообще любят больше.

Деление на писателей и популяризаторов и посейчас осталось для меня главным критерием в оценке творческого дара. Потом я прочитал у Эйзенштейна еще такую мысль: «Если первые пять метров фильма плохи, то весь фильм будет плохим». Прежде всего, конечно, я отнес эти слова к литературе. Оба суждения стали для меня неоспоримы. Наверно, они слишком строги, возможно даже, что это максималистский подход, рожденный нетерпением, тем не менее я много раз убеждался, что он оправдан.

Но тогда я посчитал все же нужным заступиться за Паустовского. Пересказываю один сюжет из его воспоминаний, которые только вышли. Сам я их не читал, но то, что мне рассказали, произвело впечатление. Гражданская война. В одно село ночью вошли белые (по жизни, возможно, и красные, но в то время должны были быть непременно враги), постучались в первую попавшуюся избу. Там сразу почувствовали неладное и, не открыв, заголосили. Плач подхватили соседи. За ними — другие. И вот ночью, когда улицы пустынны, непроглядная тьма, когда все замерло, одно только и есть — жуткий пронзительный крик, как будто люди спасаются от неминуемой смерти. Кричит все село, плачут все избы.

Олеша внимательно слушает. Соглашается.

— Неплохо.

Пройдет много лет, мне попадется томик Паустовского, и я сам наткнусь на этот эпизод. Какое разочарование! Такой мощный сюжет, и столь вялое исполнение. То, что могло быть рассказано на одной странице, а то и в двух-трех абзацах — если точно найдены слова, это могла быть картина в силу Данте — вместо всего этого сдобренное ненужными подробностями описание, растянутое на целую главу. Трагедия исчезла, осталась просто многословная бытовая зарисовка.

Снова о современной прозе. Юрий Карлович недоумевает:

— Плохо пишут. Почему — сам ни черта не понимаю. Наверно, все стремятся к деньгам. У нас время было другое, мы создавали литературу. Была нужна советская литература. Бабель, Всеволод Иванов, Валентин Катаев… А сейчас не нужна, писатели понимают это. Растерянность какая-то чувствуется. Роман теряется как форма. Не романы, а очерки.

В первой редакции воспоминаний, той, что была опубликована в «Литературе и жизни», эти слова тоже были, но там стояло еще одно имя: Шолохов. Юрий Карлович, действительно, назвал его («Вот Шолохов что-то пытается…»). Но когда готовился сборник, Ольга Густавовна попросила: «Вычеркните». Я выполнил ее просьбу. Это было скоро после процесса над Синявским и Даниэлем.

— Мне непонятно желание заработать литературой, — продолжал Юрий Карлович. — Изолируйте меня от людей, все равно буду писать. Вот недавно сделал жест. Инсценировал ранний рассказ Чехова «Цветы запоздалые». Прочитал в Малом театре. Понравилось. Но, говорят, эту линию надо изменить, эту… Почему они знают? А я вот так вижу. Взял пьесу. Отказался от ста тысяч. Она бы после Малого шла по всему Союзу.

Безразлично добавляет:

— Мейерхольд бы поставил.

Юрий Карлович возвращается к своей главной нынешней работе — книге наблюдений, размышлений, воспоминаний.

— Этим летом закончу. То, что уже вышло, очень маленькая часть. Хотел бы, чтобы у меня в «Литературной газете» был свой уголок — нет, не дали. Для советской литературы это новый жанр, еще неизвестный. Я его изобрел. Пока не знаю, как поднести книгу. Найти какую-то систему? Или просто разбить на главки, без всякой системы, чтобы читатель мог отдохнуть? И названия еще не знаю. Может, по Гамлету: «Слова, слова, слова…»?

Пока же книга — это множество папок, которыми был завален письменный стол, этажерка. Один листок — одна запись. Под некоторыми стоят даты. Уже позже, после смерти автора, возник вопрос — книга ли это? Или в самом деле только «слова», запись отдельных воспоминаний, мыслей, прихотливо пришедших на ум? Книга! «Изобрел» относится не к самим отдельным записям (что же здесь нового?), а к тому, что они составляют единое произведение, скрепленное определенным замыслом. Сам Олеша не раз упоминал об этом. «В прошлом году распространился слух, что я написал автобиографический роман…», — записывает он. А своему другу — Льву Славину — сказал уже более определенно: «Мой роман…» Почему-то его слова остались не услышанными. Позже этот прием повторит Катаев. Его последние — и, безусловно, лучшие — «мовистские» романы написаны, несомненно, под влиянием Олеши, его многолетнего друга и соперника.

Первую посмертную публикацию — но все же как не связанных разрозненных заметок — предпринял Шкловский, душеприказчик Олеши, председатель комиссии по его наследию. Подборка появилась в журнале «Октябрь» и привела Ольгу Густавовну в неописуемый ужас. Она ходила совсем потерянная. Дело в том, что каждой записи было дано название, которого не было в оригинале, их придумал сам Виктор Борисович. Вторгнуться в текст Олеши, пусть даже гениальной рукой, что-то решить за него? Пусть даже человеком с самым высоким авторитетом — для нее это было невозможным, кощунственным. Где-то Ольга Густавовна заметила редактуру, и это стало для нее совсем невыносимым. Она вдруг вспомнила такие слова Юрия Карловича о Шкловском: «Мой злой гений», и не раз повторяла их. Ее переживания можно было понять, но так или иначе начало было положено, была публикация в журнале, теперь открыта дорога для книги. Надо только собрать ее. И вот — неожиданно — Ольга Густавовна предложила эту работу мне. Нужно ли говорить, что выбор был непродуманный, импульсивный, вызванный скорее отчаянием, нежели трезвым размышлением? Из крайности в крайность. Она уже обожглась, согласившись отдать листки Шкловскому, но мощная творческая личность, каким был Шкловский, не могла не вмешаться в рукопись, не внести в нее что-то свое. Второй раз вдова писателя этого бы не пережила. И вот теперь выбрала неопытного молодого человека, начинающего журналиста, у которого если и есть какая-то заслуга — это безграничная, почти священная любовь к текстам ее мужа. Но это и было важно для нее. Уж он-то он не посмеет коснуться бесконечно дорогих для нее строчек.

Ее предложение привело меня в крайнюю растерянность и смущение. Впрочем, сомнения продолжались недолго — я, конечно же, согласился. И дело было не только в самоуверенности, желании как-то отличиться, но и просто в стремлении выполнить просьбу Ольги Густавовны. Ее слово, ее просьбы были для меня непререкаемы. К тому же других кандидатов она просто не знала. Как я мог смалодушничать, сказать «нет»?

Впрочем, тут надо упомянуть еще о том, что, подумав, взвесив ситуацию, я не счел работу такой уж невыполнимой. Хотя идея автобиографического романа тогда еще не родилась, листки воспринимались как отдельные, не связанные друг с другом записи, но какие! Каждая мысль, каждый образ Олеши — жемчужина, так ли существен порядок, в котором они будут разложены? К тому же разрозненные тексты так или иначе тяготели к той или иной теме: детство, встречи с великими современниками (Мейерхольдом, Маяковским, Пастернаком, Ахматовой), размышления о прочитанном. Уже подсказка! Сложность лишь, в каком порядке лягут листки внутри каждой из частей. Попробуем…

Здесь не могу не сказать еще об одном поразившем меня факте — доверии Ольги Густавовны: так легко она отдала мне папки с рукописями и даже позволила их взять домой. В сохранности их, понятно, она могла не сомневаться. И тем не менее… Эти листки никогда не покидали дом, копий не оставалось. У Ольги Густавовны просто не было денег на машинистку.

Были ли у нее волнения насчет сохранности? Не могли не быть. Конечно же, она переживала, отдавая мне рукописи. А я — нет? Был спокоен? Тоже волновался — до дрожи. И потому — никаких метро, никакого общественного транспорта. На свою скромную зарплату — я работал тогда в одном проектном институте — брал такси и так возвращался домой, на Речной вокзал.

Но уж коли судьба решила наказать доверчивость… Несколько — а именно десятка два листков, и на каждом бесценные слова, мысли — безвозвратно пропали, более того: восстановить текст, узнать, чего мы лишились, не было никакой возможности.

Позвонил О. Г. Ираклий Андроников и попросил последние заметки Олеши — с тем, чтобы прочитать их с эстрады. Под клятвенное, понятно, заверение, что после этого немедленно вернет. Я сам по просьбе Ольги Густавовны отвозил ему эти страницы. Приехал по указанному адресу, позвонил, Андроников слегка приоткрыл входную дверь, взяв листки, захлопнул. Тем не менее, я считал свою миссию почетной — Андроников был невероятно популярен, и то, что именно он будет читать тексты Олеши, большая удача. Люди услышат необыкновенную прозу, и, может, тогда будет прорвана завеса молчания, окружавшая имя писателя?

Но кто же знал, что замечательный артист и лермонтовед окажется еще и собирателем рукописей? Андроников после концерта не позвонил, так и не вернул страницы, они остались у него. Можно было бы порыться в его архиве, найти там, но где он? Спустя какое-то время его дом в Переделкино сгорел, ничего не уцелело. Бесценные тексты пропали навсегда.

Не повернется язык винить в чем-то Ольгу Густавовну. Конечно, она понимала, что хранит. Но все отступало перед ощущаемой ею вопиющей несправедливостью: новое время не оценило Олешу, послевоенное поколение читателей прошло мимо него. А если его слава так и останется в прошлом? Что говорить — были основания так думать. Критика молчала, никак не откликнулась «Литературная газета», остались глухи более мелкие литературные издания. Незаметно прошла публикация его заметок в прогремевшей тогда «Литературной Москве». А когда Олеши не стало, его рукописями не заинтересовался даже Центральный литературный архив! Я сам, надо сказать, купил его книгу спустя месяц, после того, что она поступила в магазины. И это при той книжной лихорадке, которой мы все тогда были объяты! Словно подтвердились слова, когда-то услышанные случайно Юрием Карловичем, сказанные совсем по другому поводу. О них как-то вспомнила Ольга Густавовна. «Мы сидели на скамейке на Тверском бульваре, мимо шла молодая пара и ссорилась. Молодой человек, чтобы разрядить обстановку, сказал: «Смотри — Олеша!» Это было время его оглушительной славы. Девушка даже не повернула головы. Продолжая плакать, она сказала сквозь слезы: «Когда мне это совсем неинтересно!» Эти слова стали в семье Юрия Карловича расхожими, домашними, их произносили по поводу и без повода. Рассказав об этом, Ольга Густавовна заключила: «Вот сейчас они и оправдались, стал неинтересен».

В такой атмосфере, да еще учитывая авторитет Андроникова, винить ли ее в том, что она — под его клятвенное заверение! — доверила ему драгоценные листки? Позже я читал у Надежды Яковлевны Мандельштам, что она всю свою жизнь посвятила сохранению творчества поэта, дрожала над каждым не только его автографом, но и копией с него, а что не записывала — запоминала, и тем не менее какие-то его стихи оказались безвозвратно потерянными. Рукописи, к сожалению, горят. Не размноженные типографией, не застрахованные ею от утраты, они остаются беззащитными.

Правда, время работало на писателя. Первыми уникальность его таланта, в послевоенное, понятно, время, оценили на Западе. Ольга Густавовна рассказывала, что незадолго до смерти мужа у них в квартире побывали английские журналисты. Взяв интервью, попросили разрешения сфотографировать Олешу. «А можно я возьму в руки томик Ленина?» — спросил у них Юрий Карлович. Они не поняли. Сказали удивленно: «Почему вы спрашиваете? Возьмите, что хотите». Нужно ли, кстати, объяснять жест писателя? Это было еще до оттепели 60-х, но и та у поживших людей не вызывала больших иллюзий. Потерявший немало друзей в 30-е годы, сам числившийся в списках лиц, на которых дали показания несчастные узники, Юрий Карлович вправе был поступать, как поступал.

И все же былая слава стала к нему возвращаться. Случилось это скорее, чем можно было предполагать. Чем я мог предположить. Зная, как это важно для Ольги Густавовны, и гордый, понятно, сам, каждый раз приносил ей известие: вот в такой газете сказано о Юрии Карловиче, в такой книге… Пройдет не так много времени, и она мягко остановит меня: «Не надо больше об этом». Уже в июне 1962 года в ЦДЛ, через два года после смерти Олеши (не круглая дата!) прошел первый вечер его памяти. То, что Олеша останется в литературе навсегда, что его назовут классиком советской литературы, стало непреложным фактом. Ольга Густавовна могла быть спокойной. Сейчас его имя входит во все литературные энциклопедии мира.

Но вернусь к составлению книги. Итак, сгруппировать записи по темам — это напрашивалось само собой. Три части — казалось: все логично, другого варианта быть не может. Но какой порядок должен быть внутри каждой из частей? Я перекладывал, перемешивал листки десятки раз, пытаясь найти какую-то гармонию, услышать мелодию, которая, возможно, звучала в душе автора, угадать ход его мысли. Но то, что я считал находкой, гармоничным переходом, назавтра казалось мне наивным и беспомощным сближением. Тем не менее, на каком-то варианте остановился и даже попытался обосновать его, написав большую «докладную записку» для Ольги Густавовны. Вряд ли она сохранилась, но сейчас понимаю: какие бы аргументы я ни привел, ценность их была нулевая. Замысел автора так и оставался неразгаданным. «Да и был ли он?» — облегчал я себе собственные мучения. Поменяйте местами размышления Марка Аврелия или дневниковые заметки Жюля Ренара (с которым Олеша чувствовал родство) — потеряют ли они свою ценность, ослабнет ли интерес к их чтению? Примерно об этом я писал, да и говорил Ольге Густавовне. Она безусловно соглашалась со мной. То, что бесценна каждая запись — это у нее сомнений не вызывало. Так ли важно, в каком порядке они предстанут перед читателем? Для нее было существенней другое: скорее бы они появились на свет!

Теперь предстояло заручиться согласием еще одной, самой главной, но и самой трудной инстанции — Шкловского. Напомню: он возглавлял комиссию по литературному наследию писателя.

— Надо пойти к Виктору Борисовичу, — вздохнув, сказала Ольга Густавовна, — он должен познакомиться с вами.

Не скрывала, что встреча будет трудной. То ли в шутку, то ли всерьез предупредила:

— Если Виктору Борисовичу не нравится посетитель, он либо спускает его с лестницы, либо начинает разбирать газовую плиту.

Было так, не было, не знаю, но я во всяком случае воспринял ее слова вполне серьезно. Приглашены мы были на обед, и я так волновался, что не запомнил ни одного слова Шкловского, ни того, что нам подавали. Серафима Густавовна — жена Виктора Борисовича, младшая сестра О. Г. — бесшумно ходила из кухни в комнату, меняла тарелки, но что в них было — убей, не помню.

Впрочем, обед прошел вполне мирно. Моя жена испекла торт по одесскому рецепту, сколько помнится, сырный, и он, кажется, имел успех. Какие-то приятные слова говорила Серафима Густавовна, она была очень любезной и гостеприимной. Ольга Густавовна принесла мой план раскладки, ту самую «докладную записку», оставила у Шкловского, позже он должен был дать заключение. Так или иначе, но по лестнице мы спустились без проблем.

Исход был ожидаем. Мой текст вернулся уже через несколько дней, весь в вопросах и подчеркиваниях. Вместе со словами Шкловского, которые передала Ольга Густавовна: «Всякие мальчишки и девчонки…». «Мальчишка — это вы, — объяснила она. — Девчонка — я».

Сложил книгу литературовед, ученик Шкловского, Михаил Громов, и когда та вышла, жутко мне не понравилась. В том не было никакой обиды или ревности, просто мне показался искусственным, механическим сам принцип, каким руководствовался составитель. Правда, то, что в книге стало больше частей, посчитал удачным. Были разделены Одесса и Москва, получили свои собственные места встречи и размышления. Но что было внутри каждой из частей! Составитель по-своему определил логическую связь между разрозненными записями, взяв за основу чисто внешний признак: если в одной упоминалась лисица, то она появлялась и в последующей, если речь шла о дереве, то с большой вероятностью дальше можно ожидать упоминание березы или дуба. Названа книга «Ни дня без строчки», т. е. использовано название, которое дал своим записям, точнее, малой их части, сам автор в «Избранном» 1956 года. Мысль о том, что это может быть часть большого труда, что они подчинены какому-то единому сюжету, в то время даже не возникала.

Впервые, уже в наше время, к этому заключению пришла литературовед Виолетта Гудкова. Ее составление книги — наиболее полное из всех опубликованных текстов, названо «Книга прощания». Прежде всего — никаких разделов! Записи идут сплошным потоком — эпизоды собственной жизни, встречи с великими, впечатления от прочитанного — все перемешано. Автобиография — вот скрепляющая их нить. Возможно, о своей жизни иначе и нельзя рассказать, только так — дискретно и без видимого сюжета. Это то, что называют «потоком сознания». Отказалась составитель и от временных вех — воспоминания о детстве возникают где-то посередине книги, молодые годы — в конце ее. Типичный романный прием, как бы связывающий воедино разноплановые эпизоды, придающий им большую значительность, объемность, наделяющий их незамеченными ранее смыслами.

Но вот одно замечание, оно относится к названию, впрочем, не столько к самому названию, сколько к его авторству. В конце содержательного предисловия Виолетта Гудкова пишет: «Искренняя благодарность за ценные указания… (далее приводятся имена нескольких литературоведов), а также Л. Д. Гудкову, давшему название этой книге». Лев Гудков — известный социолог, руководитель Левада-центра, муж составителя. Название и в самом деле удачное, но есть один смущающий фактор: оно было известно задолго до выхода книги и принадлежит (здесь можно поставить три точки, как это делается, когда далее следует неожиданная информация), итак, название принадлежит… (все-таки поставим!) самому Юрию Карловичу. Впрочем, оговоримся: так утверждает Катаев. Это очень существенно, чуть ниже поясним.

Вот, что пишет он в книге «Алмазный мой венец», которая, кстати, на треть о друге его юности и последующих лет. Когда Олеши не стало, он назовет его единственным близким другом — несмотря на последующую возникшую размолвку, которая продолжалась вплоть до смерти писателя. Критикуя известный на то время титул («Ни дня без строчки»), Катаев сообщает: «…ключик однажды в разговоре со мной хотел назвать гораздо лучше… „Прощание с жизнью“, но не назвал, потому что просто не успел». Это было написано за четверть века до книги, собранной современным литературоведом!

Лично мне интересно другое: а состоялась ли сама встреча? Не придумал ли ее автор «Алмазного венца»? В письме к матери — в 1955 году — Олеша писал: «Я с ним поссорился лет семь тому назад, и с тех пор мы так и не сошлись. Иногда я грущу по этому поводу, иногда, наоборот, считаю, что Катаев плохой человек и любить его не надо». Среди заметок Юрия Карловича есть и такая: мимо него, нищего, бедствующего, проехал по улице Горького в ЗИМе Катаев, к тому времени влиятельный литературный функционер — будто в своей большой лакированной комнате. Уже одно это настораживает. Стоящие на разных ступеньках социальной лестницы, далекие друг от друга в писательских интересах — неужели помирились? Событие, во всяком случае, для Олеши, было бы столь значительным, что он не мог бы не написать о нем. Но нет, в записях ни слова. А вот наблюдение Зощенко. Однажды они, Зощенко и Олеша, столкнулись на улице с Катаевым, но тот резко свернул в сторону и пошел прочь. Могли ли при этом они встречаться и вести литературные разговоры? Перебирать заголовки? Сомнительно.

Сильно подозреваю, что название — как и саму встречу — придумал сам Катаев, неудовлетворенный затасканной и ничего не говорящей фразой «Ни дня без строчки». Почему «Прощание…»? Понятно, что Олеше она не могла принадлежать. Впереди столько замыслов! (О некоторых, слышанных мной, еще скажу.) Появиться она могла только после смерти писателя. Но не будем слишком строги к вольности Валентина Петровича. Его выдумка — а заголовок он дал хороший — это рука, протянутая для примирения. Хоть и запоздало.

Попытки пересложить книгу Олеши не прекращаются до сих пор. Оставленные Юрием Карловичем папки с записями и не названный ключ к их организации — это своеобразный его вызов литературному миру, своего рода «теорема Ферма» литературы. Наиболее удачной из последних мне представляется композиция, сделанная покойным ленинградским прозаиком Борисом Яковлевичем Ямпольским (не путать с известным однофамильцем — Борисом Самойловичем), автором ряда повестей и рассказов, в том числе лагерных воспоминаний. Его верстка вышла в 2013 году с уже знакомым, но более мягким названием «Прощание с миром» и уважительным, деликатным подзаголовком: «Из груды папок. Монтаж». В ней тоже нет деления на разделы, тоже приближение к «потоку сознания», но интересна книга еще и тем, что автор из имевшихся в его распоряжении отрывков так смонтировал их, что читателя не оставляют мысли о трудно прожитой писательской жизни. А ведь использована только малая часть заметок — те, что вошли в первую вышедшую книгу («Ни дня без строчки»). Но и в них проницательный составитель почувствовал личностные горестные мотивы. Ямпольский и открывает книгу заметкой, в которой автор — Олеша — увидел в зеркале своего «черного человека». Интересный, оригинальный подход, чувствуется талантливый писательский взгляд.

Впрочем, вернемся к беседам с Юрием Карловичем. Из того, что я услышал, наверное, кое-что должно было стать частью задуманного им произведения, войти в его «роман». Так и случилось. Какие-то строчки, напоминавшие слышанное мной, я потом встречал в опубликованном тексте. Но большинства слышанных мной суждений там все же нет. Вот пример. В раскладке Гудковой только два слова о Грине: «Грин и лютый пес». Будто заглавие заметки, но самой заметки нет. Но у меня она записана.

— Это был очень нехороший человек, злой, недоброжелательный, пьяница. Мне кажется, вся его злость была от того, что он верил в чудо, а люди не могли его дать. Но он был убежден, что в нем самом есть что-то необыкновенное. Так, он не боялся собак. Там, где он жил, была дача. Зимой дачу сторожил злой пес. Сами хозяева боялись его, но Грин однажды открыл калитку, и тот спокойно улегся у его ног. Я сам это видел! Ему хотелось, чтобы такими были все. И потому самых обычных людей он наделял чертами, которых ему в них не хватало.

Пересказывает один сюжет Грина.

— Двое поспорили. Один сказал, что он обойдет пешком вокруг света. Поспорили на какую-то большую сумму: миллион фунтов стерлингов. Прошло долгое время, и вот однажды дверь банка — один из них был банкир — открывается, и входит тот, первый. «Я выиграл пари, — закричал он с порога. — Я обошел вокруг света!» Банкир не поверил, стал спорить. Тогда тот повернулся, и банкир закричал: «Вернись, вернись, я тебе верю!» По спине этого человека он понял, что тот опять пойдет.

А заканчивает так:

— Но вот фактура у Грина слабая. Не заметили? Возьмите любой кусочек его рассказа, язык — будто перевод с иностранного. (Ту же мысль о Грине я прочитал позже в «Записках» Лидии Чуковской об Ахматовой. Ахматова о Грине тоже сказала: его проза похожа на перевод).

Еще один пример — он касается «Гранатового браслета». Вахтанговский театр — после успеха поставленного «Идиота» — предложил Олеше переделать рассказ в пьесу. В опубликованных записях есть фраза: «Нашел ключ для инсценировки «Гранатового браслета». Какой? Что увидел Юрий Карлович в известном рассказе Куприна? Неизвестно. Но вот, что я записал:

— Желтков — маньяк, слабый маньяк. А я хочу сделать его атлетом, который только прикинулся маньяком. Мне хочется представить его сильным человеком. Это ангел, которого Бог послал для любви. Но никто об этом знать не будет. Только я, режиссер и актер. На нем, как на кремне, испытывается любовь людей.

После выхода «Воспоминаний об Олеше» в 75-м году мне позвонил известный режиссер:

— Больше ничего не сказал Юрий Карлович? Ну, вспомните…

Он тогда собирался снимать «Гранатовый браслет» (фильм вышел), и, конечно, эта тема его очень интересовала. Нет, знаю только то, что записал. Но, по-моему, и этого достаточно.

О других писателях. О Хлебникове (мой вопрос, почему так мало о нем в «Избранном» — мне казалось, что Хлебников должен быть близок Олеше):

— Мало потому, что места мало дали. Конечно, гений. Он сказал об олене: «испуг, цветущий широким камнем». Его поэмы не всегда понятны. Он складывал свои рукописи в мешок, а потом их не могли собрать. Его издают? Странно.

О Бабеле — вопроса о нем я не мог не задать, их первые книги вышли почти одновременно, и Бабель для многих тоже был откровением. Кстати, именно с того времени одесский жаргон стал популярной острой приправой к любому разговору.

— Все-таки у него не все отжато. Кое-где капает. Лучший его рассказ — «Гюи де Мопассан».

О Герцене:

— Не читали «Былое и думы»? Это лучшая вещь, когда-либо написанная о себе. Она выше «Исповеди» Руссо — та назидательна. Я собирался даже написать о Герцене книгу. Не мыслителе, а именно художнике. Обязательно прочтите.

О Расине:

— Непонятно, как классицизм держал людей в напряжении. Ведь там не допускалось действие. Входит человек и что-то рассказывает. И только у Расина впервые на сцене дают пощечину. Это была настоящая революция в театре.

Записал и такую неожиданную шутку.

— Я придумал загадку Сфинкса. Что такое Тристан и Изольда? Триста Н Изо Льда.

Вызвана, сколько помнится, тем, что я тогда открыл для себя Софокла и, наверное, пытался сказать по этому поводу что-то умное. Скорее всего, то, что поражает до сих пор: античный автор трагедии неправдоподобно современен, мотивы поведения его героев актуальны до сих пор. Олеше, видимо, не очень были интересны мои открытия, и он с помощью шутки перевел разговор на другое.

Отрывочность, обрывистость его характеристик, оценок разных авторов вовсе не значит, что такими же беспорядочными были наши беседы. Несомненно, были какие-то причины, повод называть те или иные имена. Но никаких переходов я не помню, не записал. Ведь тогда, на Телеграфе, лихорадочно спешил оставить в памяти главное: суждения Олеши о литературе. Их и сохранила моя записная книжка. Сейчас она находится в РГАЛИ.

Юрий Карлович, безусловно, знал, что о нем говорят: молчит, исписался, кончился, как писатель, потому и кафе «Националь» («Князь „Националя“» — как он сказал о себе), нищета. В течение разговора он два-три раза ронял фразу: «Я много работаю». Я сам видел его письменный стол: он весь был завален папками, бумагами. Он что-то хотел прочитать — не нашел. Сердится: «Вещи не любят меня. По-моему, я где-то писал об этом. Когда ищу что-то, нахожу в последнем кармане. Когда подхожу к кассе, кассирша уходит». «Вещи не любят меня», — это фраза Кавалерова из «Зависти», но примеры автор приводит другие. Здесь не могу не сказать о самом Кавалерове. К сожалению, о главном мы не говорили: произведениях самого Юрия Карловича, не решился спрашивать о них. Хотя, наверно, это был бы самый интересный разговор. Главный герой «Зависти» — какая это сложная, противоречивая фигура! Его взгляд на мир, наблюдательность, богатство языка, понятно, автобиографичны и, конечно, привлекательны, они вызывают симпатию и сочувствие к бездомному герою. Но пишет о нем Олеша сатирически. Видимо, столь же непростым, противоречивым было отношение самого автора к новому строю, о чем, кстати, говорит его честное выступление на обсуждении партийной статьи «Сумбур вместо музыки», которое ему сейчас ставят в вину. В целом, Олеша принимал новый уклад жизни, во всяком случае, в его произведениях это только фон, на котором разворачивается действие. У него другая задача в литературе, им же поставленная и блестяще решенная.

Вот один его замысел:

— Я должен написать книгу, которая бы удовлетворила меня и была нужна стране. Я видел, например, броненосец «Потемкин». Не фильм — сам броненосец. Я слышал два залпа, которые он дал. Я помню, как он стоял в порту. Один на все море. Будто не приплыл сюда, а… — волнуется, поднимает руку, для чего чуть привстает с подушек, — …его поставили на воду. Мне хочется написать такую гуманную, нужную книгу. Это дало бы мне большое удовлетворение как писателю.

И тогда и сейчас меня не перестает удивлять необыкновенная художническая память Юрия Карловича. До этого я сам какое-то время жил в Одессе и видел корабли, стоящие на рейде. Они были обращены носами в разные стороны и при ярком солнце и спокойном море в самом деле казались неподвижными, будто кем-то принесенные сюда и вольно расставленные.

Но почему же «нужную»? История вольного броненосца известна во всех подробностях. Но как знать? Может, это был бы рассказ об Одессе тех лет, которую потрясли потемкинские события, город долго не мог вернуться к прежней жизни. Олеша рассказал бы об Одессе! Хочется так думать. Ведь мы, по сути, так и не узнали олешинскую Одессу. А здесь — такой повод.

Но город всегда жил в его душе. Я повторил ему фразу из его же рассказа: платаны — антилопы растительного мира.

— Конечно, — мгновенно реагирует Юрий Карлович. — Видели у них светлые подпалины?

Как точно! Тонкая, ободранная местами кора, открывающая желтые и серые пятна, в самом деле напоминает ляжки животного. В городе юности он не был уже много лет, но картину передает фотографически точно. Правда, в рассказе метафора находит иное оправдание: нагие, мощные, сильные ветви. Я напоминаю ему об этом, но это никак не трогает его, равнодушно замечает.

— Можно и так. Можно убедить в ошибке. В моей книге много ошибок, но их никто не видит.

Если вернуться к неосуществленному «потемкинскому» замыслу — рассказ о городе детства был бы точен, что же касается деталей — можно дать волю воображению. Это не была бы выдумка — просто другое виденье реальности. Но реальности! Воображение Олеши — это просто театр реальных людей и предметов, которых мы не видим в своей повседневной жизни.

Ольга Густавовна рассказала о том, что Юрий Карлович мог поехать в Англию в составе писательской делегации. Для тех лет это была совершенно невероятная поездка, все равно, как слетать на Луну, но он отказался. «Зачем? Я могу ее представить». Мог! Его описания предметного мира так убедительны и осязаемы, словно мы смотрим в стереоскоп. Сам он употреблял другое выражение: переводные картинки. Сейчас их нет, но какая это была радость, когда из блеклых, размытых оттисков вдруг появлялось невероятно яркое и живое изображение. Вот так Олеша и писал — стереоскопично. Так он видел те предметы, вблизи которых никогда не был, только знал о них.

Кстати, отказ от Англии — и об этом тоже говорила Ольга Густавовна — был обусловлен другой, более прозаической причиной: не было приличной одежды. Единственные брюки, которые имелись у него, так обтрепались, что в них неудобно было ходить даже по улице.

В моей записной книжке сохранилась такая лаконичная запись: дама-уродка. Теперь я вспоминаю, что так Юрий Карлович назвал персонаж из новой инсценировки «Трех толстяков» (первая была сделана для МХАТа еще в 1930 году). Об этой даме Олеша говорил что-то более подробно, но что — не помню, не записал, в самой сказке такого персонажа не было. Не появилась дама и в новой инсценировке. В письме, которое я получил, Олеша упоминает и о другой пьесе, которую пишет — из современной жизни. Какой? О чем? Видимо, еще не все архивы разобраны…

Я всего лишь начинающий журналист, но Юрий Карлович настойчиво толкает меня к литературе. Во вторую встречу задает вопрос:

— Ну, написали рассказ?

Я не собирался, но делаю вид, что пытался, но вот не нашел сюжета. Добавляю: «Вот в ваше время…»

— А что — наше время? Гражданская война, тиф, мор.

Неожиданно:

— Будет война, пойдете на войну, появятся сюжеты.

Теряюсь от такого поворота.

— Будет, Юрий Карлович?

— Конечно. Сколько себя помню, всегда были. Я без войны жил всего несколько лет.

Тему рассказа не оставляет. Упоминает еще и сценарий: «Напишите сценарий».

— Не думайте о сюжете. Это не так важно. Начните с того, как пошел дождь, и вы оказались с девушкой в подворотне. Напишите о вчерашнем дне. Или: пришли на стадион… Или вот — в зоопарк! Я берусь из любой начальной фразы сделать сценарий или рассказ. Нет времени. Часто болею, надо вот закончить книгу заметок. На это трачу все силы. Но вот один мотив меня занимает, возможно, возьмусь.

— Жизнь подходит к концу…

Здесь я хочу на минуту задержать внимание читателя. У Олеши много размышлений о смерти. Они даже есть в прижизненном его сборнике. И всегда это образ, метафора, краска. Смерть не воспринималась им трагически, это для него литературный факт, хоть и не эффектно, но гармонически, органично завершающий действие. Вошел в комнату, надо выйти. И с какой ослепительной красотой, с каким мудрым спокойствием он говорит об этом!

— Жизнь подходит к концу. Я сделал немного. Просто назвал несколько вещей иначе. И вот пришла Смерть с косой, садится напротив и говорит: «Назови меня как-нибудь иначе». И я мучаюсь, но не могу этого сделать.

В оставленных и опубликованных заметках я такой записи не нашел. А ведь, казалось, выскребли все, им написанное, все варианты, черновики, даже случайные обрывки фраз. Однако этой мысли, этой краски там нет. Но она не должна потеряться!

Я пришел к нему еще раз — в конце апреля. Был вечер. Волнуясь, открыл дверь подъезда. Вместе со мной в лифт вошла женщина, которая несла две кислородные подушки. Этаж у нас был один, а потом выяснилось, что мы идем к одному человеку. Женщина — она оказалась медсестрой — почему-то сказала: «А вы заходите, заходите…» Лифт остановился на девятом этаже, и я в нем же спустился вниз.

Через десять дней Олеши не стало. Он, как и предсказывал себе, «не вынес старости». Гроб был установлен в Центральном доме литераторов. Он лежал — голубоватый, как все мертвецы. Вдова сидела на стуле. Она не плакала. Я видел только одну скатившуюся слезинку. Только когда выступали, она закрывала глаза и качалась. Осталось в памяти выступление Веры Инбер. Она говорила об Олеше и коммунизме, говорила, что она старше его и помнит его таким, как описал его Багрицкий в «Последней ночи» — в гимназической фуражке с гербом. Потом говорила, что «Зависть» вошла в «золотой фонд» советской литературы, это ему не сказали живому, пусть будет сейчас — мертвому. Здесь она заплакала. Потом выступил Лев Славин. Он говорил о чувстве Олеши видеть мир таким, каким увидел его первый человек на Земле, о его счастливом умении удивляться вещам, ставшим для всех нас неинтересными, привычными. А он делает их фактом нашей жизни. Вслед за ним взял слово Семен Кирсанов. Я второй раз услышал его надгробную речь. Дело в том, что за несколько минут до этого он вполголоса и со скорбным выражением читал ее рядом стоящему мужчине, тот одобрил: «Да, да, неплохо». Кирсанов удовлетворенно кивнул и скоро знакомым скорбным голосом прочитал ее второй раз.

Зал был полупустой. В основном — старые писатели. Узнал только Безыменского. И еще Утесова. А молодых совсем мало, и никого из ставших к тому времени известными. Больше, наверно, было официанток. Они стояли в дверях и всхлипывали. Но, в общем-то, ни печаль, ни торжественность не витали в зале. Случайно зашедший человек пожал бы плечами. Рядовые похороны. Через три недели хоронили Пастернака. Несмотря на официальное молчание, это трагическое событие привлекло массу народа, стало важной, значительной вехой в жизни страны. А какие глубокие, «недозволенные» речи прозвучали над его могилой. Почему об этом пишу? Просто вспомнил, что тогда, когда слышал рассказы о похоронах поэта, испытал ревнивое чувство…

В то время, конечно, не предполагал, что через два года встречусь с бесслезной его вдовой и услышу о том, что было после Дома литераторов, когда она ушла с панихиды. Никто ее не провожал, никто не позаботился о машине. Ольга Густавовна взяла такси и назвала шоферу не Лаврушинский, а дом в Камергерском переулке, где они жили до войны. И только когда вышла из машины, поняла ошибку. Этот адрес, писательский дом — время славы Юрия Карловича — нес свою беду. Она помнила, как в нем освобождались квартиры — забирали жильцов. Сама ждала несчастья, и оно пришло. Из окна дома в 1937 году, не выдержав ночных шагов по лестнице, выбросился ее сын Игорь. Ему было 17 лет. Кстати, узнал я об этом не от нее самой, а из маленькой книги Севы Багрицкого, подаренной мне Лидией Густавовной: «Дневники. Письма. Стихи». Там есть его стихотворение о смерти друга:

И прямо в рай полетела душа.

С пятого этажа.

Бывая с женой у Ольги Густавовны, мы слушали ее рассказы, воспоминания, и я узнавал женщину во всех смыслах замечательную. Так она рассказала, как они стали с Юрием Карловичем мужем и женой. История в самом деле необыкновенная, фантастическая, больше я об этом нигде не читал. Но это тема для специального рассказа. Здесь сразу скажу, что мало задавал вопросов, может, стеснялся, но скорее хватало тех слов, которые она сама хотела сказать. Слушать ее было необыкновенно интересно. Она говорила о простых житейских вещах, но по-своему. О чем бы ни был рассказ, он вдруг представлялся значительным, не случайным. Я про себя определил Ольгу Густавовну одним словом: истина. Однажды написал ей письмо, которое передал из рук в руки. О том, как много значит для меня встреча с ней, сколько она дала мне, как это обогатило мою жизнь. Сказать так, на словах, не смог бы. Хотя ей было уже много лет, она казалась мне необыкновенно, даже ослепительно красивой. Редкий дар, когда старая женщина сохраняет молодую красоту и привлекательность. Награда за всю прошедшую жизнь. За верность. За стойкость. Когда они вернулись из эвакуации, жить им было негде, их квартира была занята. Спали на скамейках — бульварных, вокзальных…

Надо бы отдельно рассказать об Ольге Густавовне, но смогу ли? Недавно вышел диск с записями голоса Олеши, его друзей, известных писателей, есть там и запись рассказа его жены. Грудной голос, такой близкий, родной, такой добрый и доверительный, в нем так много бездонной глубины. Что нового скажу?

Герман Арутюнов

Мысли о вечном

Слово «Мысль» — не обычное, не обыденное, не затертое. Мы почти не используем его в быту. Впрочем, как и сама мысль, явление вроде бы не материальное. Хотя, если признать, что мысль это электромагнитный импульс и всплеск энергии, то любой физик скажет, что вполне материальное. Но все относительно.

До сих пор принято считать, что мысли возникают или создаются в нашем мозгу. Так мы привыкли думать. Однако уже есть теории, предполагающие, что мысли возникают не в мозгу, а в нервных узлах и окончаниях, которые разбросаны по всему телу. А раз так, то получается, что мы можем мыслить не только головой, но и телом. А если учесть, что мы сами наводим вокруг себя разные поля, то значит и мыслим уже этими полями, то есть пространством, выходящим за границы тела. Мало того, человек способен переносить свои мысли на предметы и тогда уже как бы мыслить этими предметами. Некоторые психоаналитики даже предлагают такие тренинги для разгрузки психики. Во всяком случае, сколько бы мы ни говорили о мысли, она все равно будет для нас тайной за семью печатями…

Древние так вообще считали, что мысли существовали всегда, а человек только наталкивается на них, как на воздушных медуз, и обволакивается ими. Начинает думать о том, на что только что наткнулся. Но если это так, то кто-то ведь разбросал этих «медуз», так что они то и дело попадаются нам на пути, так что невозможно с той или иной не столкнуться…

Каждый, кто начинает думать о мысли как понятии, лишь двигается вокруг нее, как вокруг шара, не приближаясь к центру. Об этом говорят самые разные записи в Интернете на тему «мысль» в виде целых теорий или отдельных высказываний (мыслей). Например, таких:

«Существует одна формула мысли — это Единство…»

«Мысль не говорит все… Она держит паузу, чтоб осознать Путь…»

«Человек не рождается готовым для мысли: он готовится к ней, и чтоб создать внутренний баланс, ему надо найти свое дыхание во Времени…»

Да, конечно, бывают мысли примитивные: поесть, выспаться, прийти, уйти, подвинуть диван. Бывают тоже бытовые, но более высокого порядка: прогуляться, познакомиться, спеть, подумать, перевесить полки для книг. Бывают мысли еще более тонкого плана: образы, мелодии, события.

Но есть и мысли высшего порядка, которые посещают нас не часто, например те, которые приходят во время богослужения. Это мысли о вечном, о высоком, о духовном, о божественном. Они могут быть неконкретными, без формы и границ, они могут быть чем-то едва ощутимым, почти неуловимым, но именно они могут заставить нас волноваться намного сильнее, чем мысли ощутимые, уловимые и тем более четко осознаваемые.

Об этом картина русского художника Юрия Сергеева «Мысли о вечном», которая может украсить кабинет любого мыслящего человека. На ней пожилой человек наедине со своими мыслями. Картина как бы говорит: «Оставь все сиюминутное там, откуда ты пришел». Картина настраивает на высокие мысли…

Ведь в юности, пока мы не озабочены жизнеустройством, мы всегда думаем о чем-то важном, о самом важном для себя, ищем точку приложения. Кто-то даже мечтает осчастливить человечество. Но потом нарастающий ком жизненных проблем отодвигает эту мечту. Человек забывает о том, что считал когда-то для себя самым важным, и тем самым уходит от себя самого, не реализуется как личность. Бывает так, что, только прожив всю жизнь и уйдя на покой, он вспоминает, каким был в молодости, о чем мечтал, какие ставил перед собой задачи. Но уже поздно, жизнь-то прожита.

«Позировал мне для этой картины, — вспоминает художник, — натурщик Иван Иванович, человек очень простой, но ищущий интересных людей, книголюб. Он и в натурщики-то пошел, чтобы окунуться в мир искусства. Его очень угнетала проза жизни, мысли о том, что все суетимся, а для вечности ничего не делаем. „Вы меня рисуете, — восклицал он, — и вместе с картиной я вхожу в историю…“»

У многих тихо происходит главная трагедия жизни — нереализация себя, нераскрытие своих способностей, своей индивидуальности. Ведь школа не способствует этому раскрытию, потому что с талантливым ребенком надо заниматься, ему надо уделять намного больше внимания, чем другим. В конце концов, и самому педагогу нужно иметь талант, чтобы заметить талант в другом. Значит, нереализация большинства обрекает на нереализацию и следующие поколения. Даже среди представителей творческих профессий (архитекторов, ученых, инженеров, журналистов, художников, писателей) много ли ярких индивидуальностей? Что же тогда говорить обо всех остальных?

Большинство добившихся чего-то в жизни (чинов, должностей, положения в обществе) в какой-то момент с горечью осознает, что по большому счету похвастаться-то нечем — тот огонечек, та догадка о собственном предназначении, теплился одно время в душе, казалось, что со временем он разгорится, а он погас. И тогда, в момент такого горького прозрения, не утешает и достигнутое благополучие, и здоровье, и даже любовь близких. Сколько людей ушло в бизнес из профессии, но как бы успешно ни складывалась их жизнь, нет-нет да и кольнет воспоминание о том, кем мог бы стать, если бы не конвейер жизни, не привычка зарабатывать…

Если бы было у нас все время перед глазами напоминание о высших ценностях, которыми мы грезили в юности, в пору юношеского максимализма… Оно поднимало бы нас над суетой жизни на тот уровень, на который всегда взлетает юность и с которого нас стаскивают бытовые заботы и мелкие страсти.

Большинство людей о вечном не думает, потому что эти мысли, как говорят, «на хлеб не намажешь». Жизнь заставляет все больше решать сиюминутные вопросы. С точки зрения практической пользы вечное для нашего тела не нужно. Например, такое абстрактное понятие, как «правда» — думает ли о ней кто-нибудь? Да единицы. Такому человеку говорят: «Какая тебе правда нужна, идиот? У тебя корова не доенная, вот тебе правда, а ты про правду какую-то толкуешь.»

Вот Егор из повести Бориса Васильева «Не стреляйте в белых лебедей». Типичный чудик, думающий о вечном: о природе, о муравьях, о траве, о деревьях, о ветре, о солнце. Ездил за шкафом в город, а купил там двух лебедей. Жена ему говорит: «Ты что же сделал, пропащий?» А он отвечает: «Так это ж лебеди». И больше сказать ничего не может. Потому что для него вечное очевидно, он видит его в тех же лебедях. Окружающие не видят, для них красота не аргумент, она не приносит практической пользы. Чего же им тогда объяснять, раз они не видят…

Людей, думающих о вечном, не так много, это — философы. Платон, деля людей на три основных группы (рабочих, солдат и философов), считал, что философов потому очень мало, что природе трудно творить нечто отличное от всего остального. Штучные экземпляры. Каждый шаг — новый опыт.

Люди, которым приходят мысли о вечном, очень трудно живут. Они зачастую чувствуют себя среди других белой вороной. Им трудно с противоположным полом. Они говорят о звездах, о небе, о загадочных явлениях, но у партнера это вызывает лишь тревогу… Зато собственная непохожесть на других, вечное витание в облаках и негативная реакция окружающих дают больше поводов для мышления, для осмысливания. Когда нам хорошо, мы не мыслим, лишь блаженствуем. Но когда все не так и даже сами мы не такие, это уже трагедия. Сказка Г. Х. Андерсена «Гадкий утенок» — об этом.

Мысли о вечном — это поиски корней. Человек, настроенный на поиски корней, везде докапывается до сути. Детям мы говорим: «Надо учиться», а на их вопрос «зачем?» отвечаем: «Чтобы жить на свете было интересно». Но говоря так, мы редко задумываемся, что под этим подразумевается. Дело в том, что понятие «жить интересно» пока еще не признано у нас общественной ценностью. Хотя сами дети считают именно интерес главной ценностью. И они правы. Не случайно говорят: «Устами младенца глаголет истина». Детское сознание еще не искажено ложными умопостроениями, поэтому истинные ценности жизни выявляет безошибочно. Но общество еще к этому не готово, оно все еще решает проблемы выживания.

О том, как научить (а если не захотят, то и заставить) людей жить интересно, думал еще 2000 лет назад Александр Македонский, учителем которого был Аристотель. Видя, что добровольно никто не хочет избавляться от собственного невежества, Александр решил добиться этого силой, то есть завоевать мир. Вслед за своим учителем Аристотелем он во всем искал первопричины. Сам поднимался под небеса в корзине, привязанной к воздушному шару, наполненному теплым воздухом. Сам опускался на дно морское в стеклянном колоколе. В каждой завоеванной стране посылал людей собирать образцы флоры и фауны, тканей и минералов, обряды и обычаи, чтобы сравнивать, квалифицировать и делать выводы. Чтобы в конечном счете понять — какую роль среди других народов призван сыграть каждый народ, в том числе и его собственный народ — македоняне… Мысли о вечном…

Вечное — это то, что не лежит на поверхности, что не видно, как мы видим стол, стулья или картину на стене. Вечное — это понятия, которые двигают жизнь, хотя их руками не потрогаешь, да и не определишь одним словом, уже хотя бы потому, что каждый вкладывает в понятие свой смысл. Например, доверие, взаимопонимание, любовь, долг, честь, совесть, истина, правда, доброта… Все это понятия, с которыми мы знакомимся с детства, а осмысливаем всю жизнь, на каждом ее этапе открывая какую-то новую грань. Правда для 6-летнего мальчика это совсем не то, что считает правдой 16-летний юноша, и не та правда, о которой знает опытный 46-летний мужчина, и не та правда, которую постиг 76-летний старик…

Вечное позволяет всю жизнь думать об одном и том же и видеть, насколько удивительна жизнь, если в простом и привычном каждый раз можно открывать бездну нового и непознанного. Но если бы не было людей, думающих о вечном, кто бы напоминал нам о нем? Когда эти люди удаляются от мира (их называют отшельниками), в душе их воцаряется гармония. Сами-то они прекрасно знают, насколько важно все, о чем они думают. Зато со стороны теперь уже никто не говорит им, что все их мысли ложны и наивны, что жить надо реальностями и не морочить другим голову.

Но, изменяясь в своих проявлениях, вечное остается неизменным, как идеал, как символ всего лучшего, что мы вкладываем в понятие. Наивысшее из всех понятий — Бог, то есть все прекрасное, сосредоточенное в одном, только свет, и ничего темного. Человеку, верящему в Бога, жить намного легче — в его мыслях, даже если вокруг грязь, много света, настолько много, что его хватает не только ему самому, но и другим. Вот почему во всех умных книгах говорится одно и то же: «Возлюбите Бога, и вам приложится». То есть возлюбите свет, и сами будете источником света.

Вот и писать хочется не о сиюминутном, а о вечном, чтобы сколько бы ни прошло времени, а это было бы интересно читать людям и в 3000-м, и в 5000-м, и в 10000-м году. Ведь в этом случае как бы охватываешь собой не 100, 300 или 1000 лет, а вечность. То есть пронизываешь собой вечность. Разве это не заманчиво?

Александр Пешеньков

Последнее письмо

Вот и все. Настало время прощаться. Я сел писать это письмо, а сердце бьется, как пойманная в сетку птичка. Очень тяжело высказать все, что я чувствую, но сейчас пора.

20 июля. Наша встреча на Белорусском вокзале. Ты предложила остаться друзьями, потому что ты мне что-то не можешь дать, я тебе что-то не могу дать, да и Паша вдруг объявился. Аргументы железные. Паша. Я не придавал этому никакого значения, потому что верил тебе и знал, что ты мой родной человек, который всегда будет со мной, никогда не уйдет, а потом мы поженимся, и у нас будут маленькие смешные детишки. Ты же всегда говорила, что будешь только со мной. Для меня это клятвенные слова, но для тебя… Я не хотел оставаться друзьями. Но если человек хочет уйти, то зачем его держать? Он принял решение, все обдумал и выбрал свой путь. Это был первый нож. Передать тебе мое состояние, которое тогда у меня было, невозможно. Я просто не мог в это поверить, что все может сложиться именно так. Но потом я подумал, что ты, наверное, устала от меня и тебе нужно отдохнуть. Все это время я пытался во всем разобраться. В итоге пришел к выводу: ты осознала, что люди должны отдыхать друг от друга, пусть даже через такое понятие «нам нужно остаться друзьями». Может, оно так лучше отдыхается?

Далее были мои проводы на вокзал. Я обнимал тебя и понимал, что хочу остаться с тобой, а не ехать в дурацкую поездку. Обнимал не как друг, а как родной любимый человек, которым, как мне казалось, я был. Но взаимности уже не было. Я видел, что ты отдаляешься и я становлюсь ненужным. Я хотел тебе сказать, как сильно люблю тебя, но это было неуместно. Тебе это было уже совсем неважно. Сейчас вспоминаю, как ты бежала за поездом, и в моей душе все разрывалось, а сердце бешено колотилось и отдавало в кончики пальцев.

После отъезда я написал тебе одну СМС: «Спишь?», на что ты среди ночи ответила «Неа». Я подумал, что, может быть, ты еще не остыла после нашей разлуки, дал тебе успокоиться и не стал писать. Но сейчас я понимаю, что через несколько минут после этого «Неа» ты засыпала с другим человеком.

Все время моего отъезда я очень много думал о нас с тобой и поскорее хотел приехать и «разрушить» нашу дружбу. Мне было очень плохо без тебя.

3 августа. Никто не встречает на вокзале. Может, у тебя важные дела? Ну хоть бы написала что-нибудь. У меня же завтра день рождения. Ты, наверное, приготовила какой-нибудь приятный сюрприз. А может, он будет заключаться в том, что ты скажешь, как сильно скучала, и мы опять будем вместе? Посмотрим. В любом случае ты обязательно приедешь меня поздравить.

4 августа. 00:00. Happy birthday to you. Happy birthday to you. Happe birthday dear Син. Happy birthday to you. Дальше шло поздравление, которое ничем особым не запомнилось. Они все такие. Однотипные, шаблонные поздравления с днем рождения. Кто их только придумал?

Ты спросила, где я буду праздновать. Я сказал, что на даче в кругу семьи, но поеду туда вечером. Ведь днем приедешь ты.

Дело ближе к вечеру. Уже пора ехать на дачу, но от тебя ни СМС, ни звонка. «Наверное, она сильно занята», — подумал я. И в общем-то был прав. Действительно занята. Другим.

Сейчас я уже понимаю, что тебе было не до поздравлений. Ты была с ДРУГИМ, и тебе было хорошо. И даже мой день рождения — не повод увидеться. Да и зачем?! У тебя теперь ревнивый парень, который тебя любит. Неделю с тобой рядом, а любит — ух-х-х, душу захватывает. Вот она, настоящая любовь.

5 августа. 9:30 утра. Я стал готовиться к отъезду в Крым к родителям.

— Доброе утро, во сколько ты сегодня выходишь из дома вечером?

— Привет, в 11 где-то.

— Хорошо, я заеду вечерком, ОК?

— ОК.

Ты хотела забрать игровую приставку, пока я буду в отъезде. Ну и, конечно же, как оказалось потом, сказать слова, которые изменят мою жизнь.

И вот тот роковой разговор. Ты долго готовилась, Это было видно. Хорошо заточила нож.

— Мы с Пашей вместе, — сказала ты, опустив глаза.

Было больно. Опять та самая перманентная боль.

— Между вами все очень серьезно?

— Более чем.

Нож вошел глубоко и начал перекрывать жизненно важные каналы. Самые важные для жизни, которые потом не срастаются, даже через миллионы слов.

Что со мной творилось в тот вечер, не могу сказать. Нет у меня таких слов. Я взял сигареты и выкурил половину пачки за пару часов, хотя давно бросил курить. Я не знал, куда себя деть. Сжимал в руке бархатную коробочку с кольцом, которое было предназначено для предложения руки и сердца. Меня била дрожь. Я собирался на вокзал в такой спешке, что половину вещей забыл.

Та ночь и все последующие в Крыму были адскими муками, ровно как и дни. Я переписывался с тобой и пытался понять: ЗА ЧТО? КАК ТЫ МОГЛА ТАКОЕ СДЕЛАТЬ СО МНОЙ? Могла и сделала, и дальше сможешь с любым так поступить. На все эти вопросы я не знал ответа. Только разрывал свое сердце еще сильнее.

А ты была счастлива. Все. Конец. Счастлива с другим. Еще один нож в спину. Когда тебе хорошо с другим человеком без меня, тогда умирает взаимная любовь. Тогда происходит предательство. Это мы выяснили. Ты предательница и изменница. Каково это осознавать, что ты предала родного человека?

Но самое интересное из переписки было то, что ты говоришь, будто ушла к другому не сразу, другой появился после. Но потом ты созналась, что, действительно, не раздумывая ушла к другому. И это правда? У тебя бы воли не хватило уйти и остаться одной. Тем более, когда ты говорила, что нам нужно остаться друзьями, ты упомянула Пашу, значит, он и сыграл здесь ключевую роль. А не «ушла от одного, потом появился другой».

И вот наша последняя встреча. Я волновался так, как будто мне нужно было сдавать все экзамены за 4 курса в 1 день. Встретились. Опять у тебя семь пятниц на неделе. То ты жалеешь о своем поступке, то не жалеешь. Ничего не понимаю. Но потом. Что потом? Ножик-то не забыла принести. Взяла с собой.

— Я его не брошу.

Ну вот и все. Опять. Опять в сердце. Какое тебе дело до меня теперь? Все правильно. Так и надо. Добей! В могилу сведи. Не бойся. Кому есть дело до моей боли? Точно не тебе, поэтому не о чем беспокоиться.

А сколько ты всего говорила! От этого сердце может остановиться. «Мы всегда будем вместе», «я тебя люблю», «ты мое все», «мой родной…». Но ты не хочешь осознать, что все самые важные слова на свете были пустыми. Для тебя слова не имеют никакого значения. Там ляпнула, здесь ляпнула. Нормально. И не бери это в голову. Ты такой человек. Жаль, что я только теперь это понял.

Очень хотелось этот день провести с тобой в любом случае, даже после всех ножей. И я его провел. Не мог же я тебя в таком состоянии бросить. Приехали домой.

Мне пришлось остаться с тобой на ночь. У тебя все же было тяжело на душе от твоего приговора остаться друзьями. Но особого рвения к себе я не увидел. У тебя теперь новые отношения. Тебе было плохо, ты сидела в телефоне, и на вопрос, что я могу сделать, ждал ответа: «Обнять меня». Но это оказалось ненужным. Утром я проснулся. Ты сидела в телефоне. Ты постоянно в нем сидишь, и меня это всегда бесило. Ладно бы что-то важное, но пустые переписки… Ведь главное, в телефоне ты никого не видишь, хотя я кричал про себя: «Я рядом с тобой, обрати на меня внимание». Все напрасно.

Я поскорее хотел уйти, потому что чувствовал себя посторонним. У тебя новые близкие с кем-то отношения. А я чужой. Пусть ты и говорила, что это он нам мешает. Все это чушь. И ты это знаешь. А потом твои «я вернусь, ты подожди». Решила поиграть со мной. Каково это, играть с раненой собакой? Расскажи. Каково это, играть переживаниями другого человека? Тебе же неважно, больно мне или нет. Для тебя это просто забава.

Я задал тебе три вопроса, которые меня волновали больше всего.

Ты жалеешь о том, что произошло?

Ты хочешь все вернуть?

Ты меня любишь?

На все вопросы ты ответила ДА. А знаешь, в чем суть? Для тебя слова не имеют никакой силы. Если бы и правда ты жалела, хотела бы все вернуть и ты меня бы любила, то я сейчас не писал бы это прощальное письмо. Ты была бы рядом. Но ты не сделала НИЧЕГО… НИЧЕГО. Вообще. И ты после этого будешь со мной спорить? Ты будешь утверждать, что для тебя слова имеют значение? Не обманывай себя. Просто прими себя такой, какая ты есть. Меня ты не приняла, так хотя бы себя прими.

Знаешь, когда можно было все вернуть? Если бы ты сразу все закончила с ним. Сразу после нашей крымской переписки. Если бы ты сразу осознала, что совершила чудовищную ошибку и что я для тебя действительно самый родной человек на свете. И что нельзя предавать родных. И ты бы прибежала тогда на вокзал в 4:30 утра, обняла бы меня и сказала: «Родной мой мальчик, прости меня за мою глупость. Я поняла, что кроме тебя мне никто не нужен. Я знаю, что боль, которую я причинила тебе, не пройдет так скоро, но я буду с тобой и попробую залечить эти раны. Если ты готов простить меня и дать еще один шанс, я клянусь тебе в верности до конца своих дней». И я был готов, я бы попробовал простить, начать все с чистого листа и поверить тебе снова. Но ты этого так и не поняла. В твоей голове метались мысли: «Кто меня больше любит?», ведь тебе главное — быть любимой, а не любить. Но вопрос «А кого люблю я?» ты себе либо не задавала, либо ответила себе, что не меня. Еще в переписке ты мне сказала, что я должен подождать тебя пару лет, когда ты нагуляешься и определишься, но ты не брала мои чувства в расчет, они для тебя не имели никакого значения. Ты думала только о себе. Ты, когда уходила, не думала о боли, которую можешь мне причинить. Ты думала только о себе! Вот он, истинный эгоизм.

Мне время было не нужно, потому что это ожидание, неопределенность и обида разрывали меня на кусочки, особенно ночью, когда я оставался наедине с собой. Ты с каждым днем только отдалялась. До твоей роковой фразы «Я его не брошу» еще была надежда, еще был шанс.

И даже после он был. После моих трех вопросов я ждал, что ты хоть что-нибудь сделаешь. Я поверил тебе. Снова и снова. Я поверил, что все, что ты сказала, это правда. Но, как выяснилось, зря поверил. Только нервы потратил.

Будь я на твоем месте, хотя мне сложно представить себя на твоем месте, я бы сразу приполз к тебе, когда понял, что ошибся. Но ты так и не поняла, потому что больше меня не любишь, если вообще любила. Если бы все, что ты говорила мне, я сказал тебе, то все было бы по-другому, потому что я свое слово держу. Для меня это очень важно.

После всего этого, до разговора с родителями, я все равно не терял надежду. Я думал, что приду к тебе и спрошу: «Ты готова сейчас вернуться ко мне? Прямо сейчас. В эту секунду». Если бы ты ответила «нет», я бы ушел навсегда. Если бы ты ответила «да», то тебе нужно было бы в тот же момент оборвать все концы и остаться со мной. И после этого я бы сразу сделал тебе предложение, чтобы уж точно связать нас. И жили бы мы отдельно от всех, снимали бы квартиру, зарабатывали бы какие-то деньги и были бы счастливы.

Но мои родители меня переубедили. Они сказали, что ты меня предала, что я тебе не смогу никогда снова поверить, что боль будет жить всегда и часто напоминать о себе.

Очень печально, что наша семья приняла тебя как родную, а тебе это оказалось не нужно. Ты отвернулась и ушла. К другому. Надеюсь, там ты найдешь то, что не нашла у нас. Духовные ценности, которыми мы пытались наполнить твою жизнь, оказались для тебя мусором. Природа взяла свое.

Я простил тебя. Я простил, что ты предала меня. Я простил, что ты заставляешь меня страдать. Но я никогда не прощу тебе ту боль, которую испытывают мои родители, глядя, как я мучаюсь.

Я боюсь открывать свою душу кому-то. Боюсь опять ошибиться. Боюсь, что опять буду предан. Если когда-нибудь я найду свою настоящую взаимную любовь, то я вспомню о тебе, улыбнусь этим воспоминаниям, уроню скупую слезу и поблагодарю Бога за то, что все так сложилось.

Ты меня не отпускаешь. Держишь меня, мучаешь. Приносишь только боль и страдания. Ты лживый, лицемерный, ужасный человек. Той, которую я знал, больше не существует. Я пытаюсь внушить себе, что мне все равно, с кем ты, как ты и что с тобой. Пытаюсь, но пока не получается. Каждое утро начинается с мыслей о твоем предательстве. День тоже пропитан этими мыслями. А ночью начинается хаос. Я целыми днями хожу по дому и ничего не могу делать.

Порой думаю, может, плюнуть на все и вернуть тебя, но понимаю, что того человека уже не вернуть. Его больше нет. Он умер внутри тебя.

Хоть ты и говорила, что любишь меня, но я уже в это не верю. Иначе где ты? Возможно, ты просто не умеешь любить? А если твоя любовь — это милостыня нищему, то она мне не нужна. Такая любовь никому не нужна.

Ты меня не любишь, ни о чем не жалеешь, ничего не хочешь вернуть. Иначе ты сейчас была бы со мной. Сделала все, чтобы быть со мной. Приползла бы на коленях и умоляла бы тебя простить, но… Или я неправ? Тебе просто неприятно, что ты причиняешь мне боль. Это уже хорошо. Значит, ты способна хоть что-то испытывать. Я тебя отпускаю, и ты меня отпусти, но это скорее я своим мыслям говорю. Уже не важно, что со мной. Это моя жизнь, которую я проживу для тех, кто меня любит, а не для тех, кто меня предает и приносит боль. Поэтому моя жизнь тебя не касается, так же как и твоя жизнь не касается меня.

Это же так легко. А главное, что тебе хорошо. И какая разница, будет ли больно кому-то? Даже если ты приносишь боль человеку, который тебя любит. Без разницы. Тебе же хорошо. И как вообще можно при появлении проблем в отношениях между людьми просто взять и уйти? И не пытаться ничего решить? Испугалась? Не любила? Что? Неужели были такие проблемы, которые невозможно было решить?

Свой ход ты пропустила. Теперь мое время ходить. Я ставлю точку. Эта история закончилась. И я вышел из нее человеком. Я остался чист и предан тебе и себе. Я — Человек!

Не отвечай на это письмо, не пытайся что-то доказать мне. Все самое важное, что я хотел от тебя узнать, я узнал. Ты можешь написать тысячу слов, но ты ушла к другому. Тебя больше нет. Я не хочу тебя видеть и слышать, но запретить тебе ничего не могу.

Прощай.

Это письмо для той, которую я всегда буду любить.

Я знаю, что тебя уже нет. Ты умерла в том человеке, который меня предал. Ты меня не услышишь, потому что тебя больше нет. В этом нет ничего странного. Это письмо, по всем законам почты, должно вернуться назад, потому что адресата уже не существует.

Каждую ночь я обнимаю одеяло и представляю, что это ты. Мне больше некого обнять.

Каждый день я вспоминаю наши самые лучшие моменты, когда мы были счастливы, и радуюсь. Нет ничего хуже, чем вспоминать счастье в горестные дни, но такова жизнь. Таковы мои мысли. Я пытаюсь тянуться к счастью, но не достаю его. Слишком оно далеко. Тяжело хоронить мысли о тебе, ведь с ними я хороню и наше счастье. Пусть оно было недолгим. Пусть оно было не вечным, как ты говорила. Но оно было. И это важно. Важно для меня, как для человека, котороый нуждается в нем, как в воздухе. Наверное, каждый в нем нуждается, ведь это самое главное в жизни — быть счастливым.

Спасибо, что дарила эти минуты. Спасибо, что была рядом, когда я в этом нуждался. И прости меня, что не дал тебе столько любви, сколько ты хотела. Она тебе нужна была вся и сразу, потому что ты сама отдавала мне все и сразу. И закончилась она у тебя за 3 года. А я хотел растянуть ее на всю жизнь.

Я скучаю по тебе и буду скучать еще очень долго. Ты забрала с собой часть моей души. И теперь это место болит. С этой болью я буду жить до конца своих дней. Даже когда встречу свою судьбу. Такие раны не заживают.

Ты осталась в моем сердце. Навсегда.

Прощай.

Вера Криппа

Наши соотечественники

Династия Боткиных

Предместье Парижа. Школа-пансион Ордена иезуитов. Сюда приехали потомки русских эмигрантов, те, кто в 30-е годы прошлого столетия мальчишками и девчонками здесь учились. Эти очень пожилые люди пришли на встречу выпускников не одни, а со своими детьми, внуками, правнуками… Их отцы и деды в дни революции вынуждены были покинуть Россию. Среди собравшихся очень много Боткиных, потомков известных всему миру русских врачей. Династия Боткиных огромна… Боткины-Чеховы, Боткины-Щукины, Боткины-Феты, Боткины-Третьяковы… Сегодня они живут во Франции. Россия в 20—30-х годах прошлого века лишилась большого, значимого пласта отечественной культуры и науки. Основателем же рода Боткиных, рода врачей, литераторов, живописцев был Петр Кононович Боткин. Купеческий сын из города Тороповца, в конце XVIII века переселился в Златоглавую и открыл ставший крупнейшим в России чайный торговый дом. Почетный гражданин древней столицы стал одним из самых богатых людей Москвы. Было у него девять сыновей и пятеро дочерей. И хотя отец университетов не заканчивал, все его дети были блестяще образованными людьми. Началась эта знаменитая династия в центре Москвы, рядом со старинной улицей Маросейка, в тихом Петроверигском переулке. Кажется, что этот уютный особняк до сих пор бережно хранит тепло своих именитых владельцев. К сожалению, не часто в столице у новых хозяев можно встретить такое уважительное отношение к старине, к истории…

Рассказ же о династии Боткиных я хочу начать со старшего сына Петра Кононовича — с Василия Петровича Боткина. Обладая энциклопедическими знаниями, Василий Петрович стал для передовых русских мыслителей и литераторов почти непререкаемым авторитетом. Например, Тургенев переделал свой роман «Рудин» под влиянием его критических замечаний, а Лев Толстой писал Боткину: «Вы мой любимый воображаемый читатель». Меня водили по залам этого особняка и рассказывали, что здесь бывали Иван Сергеевич Тургенев, Николай Васильевич Гоголь, Михаил Сергеевич Щепкин, а там сиживали частенько Афанасий Афанасьевич Фет, Белинский, да и кто только ни бывал в этом особняке… Чем для нас интересен именно Василий Петрович? Именно он был воспитателем и той путеводной звездой, которая сделала его братьев и сестер замечательными, талантливыми людьми. Но особенно мы должны быть благодарны Боткину-старшему за то, что он помог Сергею Петровичу Боткину, нашему гениальному русскому врачу, стать именно Сергеем Петровичем Боткиным…

Я в Париже, в квартире Константина Мельника-Боткина — правнука великого врача. Боткин он со стороны матери, а по линии отца — Мельник. Знакомство его родителей состоялось при трагических обстоятельствах. Офицер императорской армии убежал с фронта и поехал в Сибирь, чтобы спасти царскую семью. Но он опоздал. Всех уже перевезли в Екатеринбург. Уехал с ними и дед Константина Константиновича — лейб-медик Императорского двора — Евгений Сергеевич Боткин. Измученная неизвестностью и одиночеством, в Сибири осталась его дочь — Татьяна. Молодые люди знали друг друга с детства. В Сибири они полюбили друг друга. Им удалось уехать за границу. Константин Мельник-Боткин родился уже в эмиграции и сделал во Франции головокружительную, неповторимую карьеру. Хотя начиналось все, как и во многих эмигрантских семьях, очень трудно…

Когда Костя получил французский аттестат зрелости, он хотел идти учиться дальше. «Но денег у меня абсолютно не было. Получал какую-то маленькую пенсию от французского правительства, но жить на эту пенсию было невозможно. Я пришел тогда к иезуитам и сказал им об этом. Ну, приходи к нам, сказали они. Будешь у нас жить и тебя будут кормить. Ватикан думал, что это не будет долго продолжаться, что эмигранты вернутся в Россию и многие там станут иезуитами. Но произошло совершенно другое. Большевизм не провалился, эмигранты не вернулись и не перешли в католическую веру. Наоборот, стали служить по православному обряду и говорить по-русски, т. е. стали настоящими русскими людьми».

Сын русских эмигрантов, Константин Мельник-Боткин был лучшим на своем курсе и первым номером закончил Институт политических наук. Старт карьеры и начало уроков большой политики — это работа секретарем парламентской группы партии радикалов во французском сенате. «Я всю жизнь изучал Россию, изучал Советский Союз. Каждый день читал „Правду“, „Известия“, „Комсомольскую правду“ и Большую Советскую энциклопедию. Сталинскую, потом Брежневскую, потом все, что писал Ленин. Мне хотелось понять, что происходит в моей стране и что произошло в октябре, когда погиб мой дед в Екатеринбурге. Самое интересное, я предвидел, что наследником Сталина будет Хрущев. Все здесь думали, что это будет Берия. Но, читая „Правду“, я заметил, что очень часто говорили о Хрущеве, больше, чем о Берии».

Анализ ситуации в СССР и предсказанная победа Хрущева, как мне рассказал Мельник-Боткин, произвели сильное впечатление на американские организации стратегического значения. Они предложили работать у них. Мой герой согласился. Ведь он был единственным человеком, который имел опыт работы и во французской организации министерства внутренних дел и в американской стратегической службе. Так потомок славного российского рода Боткиных стал координировать деятельность спецслужб.

Следующая страница биографии — литературная деятельность. Он автор нескольких романов, один из которых, «Дело об измене», переведен на русский язык.

«Я себя чувствую, как русский человек, попавший во Францию случайно. Разведчиком и сотрудником служб я никогда не был. Но когда провалился коммунизм, тогда я смог приехать в первый раз в Россию. Первый раз, потому что я решил не ездить туда, пока не будет похоронен мой дед в Петропавловском Соборе. Меня спросили: „Кого вы хотите встретить в России?“ Я сказал: „Людей из КГБ…“ В первый раз я встречался с важным советским разведчиком. Это замечательный анекдот. Он входит в комнату, я к нему подхожу, и он мне говорит: „Я вчера читал книгу вашего прадеда“. Я его спрашиваю: „Почему вы интересуетесь этим периодом?“ Он отвечает: „Я интересуюсь тем, что было…“ Второй мой вопрос: „Когда для вас начинается русское несчастье?“ Ответ потряс меня: „В 1914 и в 1917 году“. И это один из главных разведчиков советского КГБ. Это доказывает для меня, что я беседовал с настоящим русским патриотом. У меня с этими людьми замечательные теперь отношения. Дружеские…»

Рассказал мне мой собеседник и о своем деде — враче Евгении Сергеевиче Боткине. Его пациентка — российская императрица — была сложным человеком. А ему приходилось врачевать не только ее, но и маленького наследника престола — Алексея. Царевич очень любил своего доктора, и первая фраза, произнесенная им на французском языке, была: «Я люблю вас всем своим маленьким сердцем…»

Личная жизнь Евгения Сергеевича складывалась трагически. В младенчестве умер сын-первенец, другой сын, Дмитрий, был убит во время первой мировой войны, с молодым студентом убежала жена, бросив его с детьми. Его семьей стала царская семья. Незадолго до трагической ночи расстрела Евгения Сергеевича вызвали в революционный штаб и предложили, как выдающегося врача, выпустить его на свободу. Ответ Боткина, как рассказал мне Константин Мельник-Боткин, звучал так: «Я благодарю вас, господа, но я остаюсь с царем». На трудную долю Евгения Сергеевича выпало еще одно тяжкое, последнее испытание. Ему было приказано разбудить царскую семью в ночь на 17 июля 1918 года. Он знал, что впереди… расстрел…

«Когда убили царя и убили моего деда, убийцы взяли все их личные вещи и привезли в Москву. И среди этих вещей было письмо, которое мой дед Евгений Сергеевич начал писать. Это письмо лежало в тайном архиве революции. Никто не имел никакого доступа к нему. После провала коммунизма я получил оригинал письма моего деда. Вот что он пишет: «В сущности — я умер. Умер за своих детей, за друзей, за дело. Я умер, но еще не похоронен, а заживо погребен». На этом письмо обрывается…

Но, чтобы не заканчивать нашу беседу на столь грустной, тяжелой ноте, он коротко рассказал мне еще об одном Чехове-Боткине. Он винодел, живет на юге Франции. На досуге, как и многие в этой семье, любит рисовать. Он написал картину с фотографии своего великого прадеда и мечтает подарить ее московской клинической больнице имени Сергея Петровича Боткина…

Легенда Русской Швейцарии

Тишина… Даже не верится, что я нахожусь в центре шумной Москвы, на улице Большая Ордынка. Этот неожиданный оазис спокойствия называется Марфо-Мариинская обитель милосердия.

Построена она была в 1907 году вскоре после убийства великого князя Сергея Александровича Романова, сына Александра Второго и в то время губернатора Москвы…

Около его портрета матушка Елизавета рассказала об этой страшной трагедии.

«Карета не успела выехать на территорию Кремля, как террористом была брошена бомба. Бомба попали в грудь великого князя, и его вместе с каретой разорвало на мелкие части… Все это произошло недалеко от Николаевского дворца, в котором жила великокняжеская чета, и Елизавета Федоровна слышала этот взрыв. И так как они знали о том, что на Сергея Александровича готовится покушение, то она все поняла и сразу выбежала к месту взрыва. Перед ней предстало страшное зрелище… Только остов остался от кареты, и по всей кремлевской площади были разбросаны останки ее супруга. Опустившись на колени, руками собирала останки мужа и складывала их в поднесенные солдатские носилки».

После трагической гибели своего супруга Елизавета Федоровна оставила светскую жизнь, продала свои фамильные драгоценности и на вырученные деньги купила усадьбу с обширным садом на Большой Ордынке. В четырех ее домах и разместилась Марфо-Мариинская обитель милосердия, в которой сестры могли бы совмещать монашескую жизнь со служением людям. Великая княгиня Елизавета Федоровна, внучка английской королевы Виктории, старшая сестра русской императрицы, одна из первых красавиц великосветских салонов, выбрала свой путь… Путь милосердия… Это стало символом всей ее жизни…

После этого вступления я приглашаю вас в Швейцарию. В спокойную, размеренную, красивую, немного как бы замедленную для привычных к другому ритму жизни, многих россиян.

1955 год. Сюда приехала героиня моего рассказа Любовь Манц. Раньше она с родителями жила в Австрии. Отец с мамой из длительной командировки вернулись в Россию, а дочь со 100 долларами в кармане приехала в Цюрих продолжать свое образование. Ей тогда еще не было и восемнадцати…

«Сначала впечатление у меня было, что это рай. Но, конечно, потом, постепенно я увидела, что нет, там, где есть рай, есть и ад. Я вскоре почувствовала, что швейцарцы мне не доверяют, потому что я русская, потому что я не говорила на швейцарском языке, который для меня был просто плохим немецким…»

Первая моя беседа с Любовью Игнатьевной была в цюрихском отеле «Сан-Готтард». Со времени приезда сюда Любы прошло уже много времени, и сегодня моя героиня — владелица этого отеля, которому исполнилось 125 лет…

Раньше на этом месте был постоялый двор. Дома, как и люди, имеют свою биографию. В 1799 году, перед своим знаменитым альпийским переходом через ущелье Готтард, здесь ночевал Александр Суворов, а в 42-м здесь вели переговоры фельдмаршалы Эйзенхауэр и Монтгомери. Здесь жили Мария Каллас и Аристотель Онасис, сюда неоднократно возвращались известный писатель Эрих Мария Ремарк, великий композитор Игорь Стравинский. Марлен Дитрих исполнила здесь свой знаменитый шансон «Идет ли мир к концу…».

Когда-то Любовь Игнатьевна торговала устрицами. Ей и в голову не приходило, что она выйдет замуж за состоятельного человека, владельца гостиницы «Сан-Готтард». Конечно, богатство можно не только приумножить, но и промотать. И мы из истории знаем много таких примеров. А она, выйдя замуж за миллионера, привнесла в этот трудный бизнес и новый творческий подход, и новые идеи. Открыл юбилейное собрание один из сыновей-близнецов Любови Манц — Александр. Сейчас и он, и его брат Михаил занимаются семейным бизнесом, хотя с раннего детства мама учила их музыке, мечтала, что они станут известными музыкантами, и они закончили консерваторию в Цюрихе с золотыми медалями.

«Маме, конечно, больно было видеть и понимать, что мы не пошли по музыкальной стезе. Но она смирилась… Понимаете, когда вы растете, к вам приезжают люди, такие, как, например, Женя Кисин, Михаил Плетнев. Как-то Плетнев сел за инструмент и попросил дать ему какую-то тему. Мы предложили: Чижик-Пыжик. Стоим рядом, нам по 16, и мы понимаем, что так сегодня мы играть не можем, и через пять лет не сможем, и никогда так не сможем… Нужно просто трезво смотреть на этот факт…»

Один из сыновей Любови Игнатьевны — Миша — перед свадьбой попросил всех своих друзей не покупать подарки, а дать лучше деньги на благотворительность. Собрали более двух миллионов рублей. Люба выяснила, что в Москве есть Елизаветинский детский дом для девочек и предложила всю сумму перевести в патриархат для этого дома. Любины коллеги мне рассказали, что в 1955 году, когда исполнилось 50 лет со дня последних залпов второй мировой войны, во всех своих отелях в Швейцарии и в Южной Америке она собрала многих, кто участвовал в этих сражениях на «Неделю мира». И еще одно большое и важное для Любови Игнатьевны событие — проведение в Петербурге на празднике белых ночей международного ежегодного фестиваля «Музыкальный Олимп». Люба — один из его основных спонсоров. Молодые музыканты — победители международных престижных конкурсов съезжаются со всех уголков земного шара. Участие в музыкальном Олимпе дает юным талантам ценную возможность выступать на многих известных площадках мира.

Подмосковье…90-е годы. Здесь, в 50 километрах от столицы, находится дом для детей-беспризорников. Попадали в приют детишки самые разные. Одного грудничка нашли в телефонной будке, малыша постарше оставили на вокзале. И эти дети — тоже Любина забота. За создание «Феникса», так назвали этот семейный очаг, она получила в свое время медаль от Святейшего Кирилла, теперешнего Патриарха России. И еще одной грамотой гордится Любовь Игнатьевна. Патриарх Алексий благословил ее и лично вручил грамоту за то, что она финансово спасла православный храм в Цюрихе. Его хотели закрыть и передать в русскую зарубежную церковь.

Человек широкой натуры, моя героиня выросла в желании делать людям добро. Не зря же при рождении ее нарекли именем Любовь… Когда она приезжает в Москву, одно из первых ее посещений — это детский дом для девочек при Марфо-Мариинской обители и находящийся там музей Великой Княгини. Обитель после убийства Великого Князя стала основной заботой, самым главным делом подвижнической жизни Елизаветы Федоровны Романовой. Она помогала бездомным, устраивая их на работу. Организовала специальные медицинские курсы для сестер милосердия. В обители появилась больница, где работали лучшие врачи Москвы. Великая княгиня, как и сестры милосердия, часто сутками не покидала больницу, находясь около тяжело больных. Оставила она потомкам о себе светлую память и строительством на территории Обители Храма Покрова Пресвятой Богородицы. Для его строительства был приглашен знаменитый архитектор Щусев. Расписывали — талантливый художник Михаил Нестеров и его ученик Павел Корин.

Под Храмом сооружена маленькая церковь-усыпальница. Великая княгиня думала, что после смерти здесь будет покоиться ее тело. Но судьба решила по-другому… В 1918 году, когда уже была арестована царская семья, арестовали и великую княгиню. И в том же 18-м, недалеко от Екатеринбурга, в маленьком городке Алапаевске живыми были сброшены в старую угольную шахту великая княгиня и еще пять князей. Об этом страшном событии рассказала в музее матушка Елизавета. А потом, вместе с приехавшей в Москву Любовью Игнатьевной, мы пошли в Детский дом для девочек, куда, вы уже знаете, по совету патриарха сын моей героини Михаил послал два с половиной миллиона рублей — все те деньги, которые ему подарили на свадьбе.

«Финансирование от государства, — рассказала мне матушка Елизавета, — мы не получаем… Мы сердечно благодарны всем тем неравнодушным людям, которые откликаются и участвуют сердцем в судьбе наших подопечных. Вот и составляя очередной бюджет, понимали, что бюджет детского дома глубоко дефицитный. И тут появилась Любовь. Благодаря ее вкладу, наш детский дом прожил безбедно…»

И это перечислены далеко не все добрые дела нашей соотечественницы, Любови Игнатьевны Манц, «Легенды русской Швейцарии», как ее там называют…

Татьяна Копылова

Последняя публикация Корнея Чуковского в «Пионерской правде»

Едва я начала в 1959 году работать в «Пионерке», как получила задание: рассказать о посещении Корнеем Ивановичем Чуковским детского сада в Кунцево. Поехали мы туда вдвоем с фотокорреспондентом Яшей Шахновским.

В детском саду высокого гостя уже ждали: ребятишки были принаряжены, у девочек в косичках и на макушках красовались светлые банты, а у мальчишек были повязаны ленты-галстуки. Воспитатели в последний раз проводили репетицию: «Что написал Корней Иванович?» — и в ответ дружный хор: «Айболит!» — «А еще?» — «Тараканище!» — «А еще?» — «Мойдодыр!» — «А где сказано „У меня зазвонил телефон“»? — и в ответ звенящий, радостный крик: «Телефон!» — «А как дальше?» И воспитательница стала дирижировать: «Кто говорит? / Слон! / Откуда? /От верблюда. / Что вам надо? / Шоколада…»

Словом, дети были надежно подготовлены и очень радовались правильности своих ответов.

Наконец, пришел долгожданный гость. Мне показался он очень высоким. Особенно выделялись крупные руки, а ноги выглядели так, будто на них были надеты не ботинки, а ласты. Он и передвигался весьма своеобразно — прихлопывая этими «ластами». Ребята вначале замерли, а потом по команде воспитателей начали приветствие. Корней Иванович улыбался все шире и шире, и черты его лица источали доброту и понимание. Но едва смолкли ребячьи голоса, как Корней Иванович своим высоким голосом громко вскрикнул: «Это хорошо! Но теперь моя очередь! Кто сможет громче всех закричать: А-А-А?». Взрослые опешили, а дети прямо-таки завопили, да так, что задрожали оконные стекла… Сказочник кричал вместе с ними и с упоением… Потом, осмелев, ребята, наперебой стали просить рассказать сказку, и Корней Иванович рассказывал и свои, и чужие. Никому не хотелось заканчивать встречу, и кто-то из детей прямо-таки потребовал: «Хоровод!» И тут же образовался хоровод, дети освоились и почувствовали свободу, посреди зала возникла какая-то куча-мала. Нас с Яшей тоже затащили в круг, и было весело.

Потом «для успокоения», как выразился Корней Иванович, он захотел посмотреть, кто «самый знающий, самый умный, самый сообразительный, самый громкий», и начал читать свою «Путаницу»: «Замяукали котята: / «Надоело нам мяукать! / Мы хотим, как поросята», — Корней Иванович сделал паузу, а в ответ несколько детских голосов подхватили: «Хрюкать!». Корней Иванович радостно закивал и продолжил: «А за ними и утята: / «Не желаем больше крякать! / Мы хотим, как лягушата…» — крошечная заминка, а в продолжении — детский хор: «Квакать!» Хор становился все дружнее, все громче, все слаженнее. Когда мы уходили, вслед нам неслись звуки мяуканья, лая, хрюканья, чему Корней Иванович был явно рад.

На обратном пути, в машине, я поделилась своими впечатлениями: весело, хорошо, неожиданно бодро. В той короткой беседе, я, к сожалению, допустила бестактность, заметив, что, мол, испугалась, когда Корней Иванович в хороводе стал прыгать столь высоко, что… Еще не договорив, поняла свою оплошность, напомнив о возрасте моего собеседника. И Корней Иванович понял… «Мне ведь не сто лет, — поспешно перебил он меня, — еще и восьмидесяти нет».

Вспоминая, прошу у Корнея Ивановича извинения. Его семьдесят семь лет — это вовсе не сто. Теперь знаю это и сама. И от этого мое молодое высказывание кажется еще горше.

На ближайшей летучке в «Пионерке» Яша Шахновский так красочно живописал утренник в детском садике, и особенно мою роль, что главный редактор Нина Матвеевна Чернова, подводя итог, отметила этот факт как положительный, подчеркнув, что теперь газета не будет испытывать дефицита в громких именах, в уважаемых авторах.

В скором времени стал планироваться очередной предновогодний номер.

— Татьяне поручается организация письма к ребятам от Чуковского, — обозначила мое задание Нина Матвеевна.

С тем я и поехала в Переделкино, благо телефон Корней Иванович мне дал, предупредив, что звонить и тем более приезжать, следует только после двух-трех часов пополудни: к этому времени он заканчивает свое дневное задание и завершает обед.

Киевский вокзал, электричка, пригородная станция, довольно долгая дорога до писательского поселка, которую я прошагала минут за 20—25, не замечая вокруг ничего, так как, по правде сказать, волновалась безмерно. Дело в том, что в «Пионерке» меня предупредили, что наш Сказочник — довольно капризный в общении человек, да и вообще в последние годы к нему не смогли подобраться: он все отнекивался, ссылался на чрезвычайную занятость. Это предупреждение меня напрягало. Сказать честно, внутренне я робела перед Корнеем Ивановичем, сознавая значимость его таланта, положения в детской литературе, а также помня о своей бестактности. Но смущение глубоко прятала.

Дом Чуковского нашла по описаниям сразу. Меня провели в кабинет. Там никого не было. Корней Иванович, заглянув в комнату, сказал, что освободится через четверть часа, а тем временем предложил мне самой попробовать, как он выразился, набросать послание к детям.

Я села к письменному столу, нашла чистый лист бумаги и начала: «Дорогие друзья! Вот вы вновь проводите в школе замечательный праздник, который несет с собой веселье и всяческие неожиданности…»

Корней Иванович пришел действительно через пятнадцать минут. Мне не хотелось показывать ему свою убогую писанину, но он почему-то настаивал. Я посчитала, что нынешнее мое унижение пойдет в зачет за прежнюю неделикатность, и протянула листок. Никак не оценив мои строчки, Корней Иванович предложил мне приехать на следующий день, в это же время.

Конечно, на другой день снова поехала в Переделкино. Корней Иванович ждал меня. Поздоровавшись, протянул два машинописных листка. И я сразу же стала их читать:

Я был нескладным подростком. Мне было шестнадцать лет. За несколько копеек я случайно купил на толкучке английский самоучитель — растрепанную книгу без конца, без начала — и стал мелом на крыше выписывать идиотские фразы:

«Есть ли у вас одноглазая тетка, которая покупает у пекаря канареек и буйволов?»

«Любит ли этот застенчивый юноша внучку своей маленькой дочери?»

Около пяти месяцев провел я за этим занятием и, наконец, к великой своей радости, обнаружил, что я, правда, с грехом пополам, уже умею читать по-английски! Это было для меня праздником праздников!

В то время я был маляром и проводил на крыше большую часть своей жизни.

Теперь я знаю английский язык хорошо. Я перевел с английского для советских детей и «Робинзона Крузо», и «Маленького оборвыша», и «Приключения Мюнхаузена», и «Тома Сойера», и «Принца и нищего», и несколько других отличных книг. С английским языком я могу поехать по всему свету и всюду найду друзей среди друзей Советского Союза. И все потому, что я никогда не тратил свободного времени на пустую болтовню с приятелями, на игру в домино или карты, на бесцельное шатание по улицам.

И вам советую отдать свое свободное время какому-нибудь одному увлечению: коллекционированию марок или собиранию камней, изучению иностранного языка, техники или истории путешествий. И вы увидите, какая от этого будет великая польза.

Корней Чуковский

Пока я читала, Корней Иванович внимательно наблюдал за мной. Мне послание очень понравилось. Он подписал свои странички, поставил сверху заголовок: НАЙДИТЕ СВОЕ УВЛЕЧЕНИЕ — и со словами «Надеюсь на скорую встречу» проводил меня в декабрьский сумрак.

В «Пионерке» письмо Главного Сказочника Страны встретили на ура. Наш ответственный секретарь Анатолий Васильевич Митяев, прочитав, посетовал, что вот, к сожалению, он уходит в «Мурзилку» и не услышит, как будут расхваливать статью. (Так назвал он заметку; впрочем, для газеты она не была малюсенькой. Все зависело от того, как набрать.)

Словом, выхода статьи Корнея Ивановича я ждала с нетерпением. Но по выходу газеты не сразу нашла материал, который должен был украсить номер: заверстанный чуть ли не на сгибе листа, в нижнем углу третьей полосы, с мелким заголовком, он был едва различим; во всяком случае, в глаза не бросался. Я была совершенно обескуражена.

Так получилось, что очередная летучка состоялась чуть ли не на следующий день. Шел пространный разбор последних номеров. Сначала обзор пионерских событий, потом письма пионеров на злободневные темы, сообщения о победах в соревнованиях, рассказ писателя (не помню уж, кого именно), обзор научных достижений в каком-то НИИ… (Это была обязательная рубрика, кстати, очень удачная.) И где-то в конце обзора: «Необходимо отметить как положительное явление публикацию отрывочка из воспоминаний К. И. Чуковского.» (Вот так и было произнесено: «ка, и». )

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. В обзоре отчетливо звучала нотка пренебрежения и даже унижения. Кому они предназначалось? Мне или Корнею Ивановичу? Почему? За что? По какой причине?

После летучки Нина Матвеевна Чернова велела мне не уходить. В ее кабинете остались новый ответственный секретарь Вадим Папоров, заведующая отделом пионеров Ирина Еврумян. Они все выжидательно взирали на меня. Я молчала. Вспомнились наставления отца: «В споре, в неприятном диалоге не спеши задавать вопросы. В этом случае удобнее отвечать на обращения к тебе».

Нина Матвеевна заговорила. Ее слова показались мне неискренними, а голос каким-то скрипучим. Вечером, делясь впечатлениями со своими домашними, я так и определила: «как рваные куски жестяной крыши на ветру»:

— Вам, наверное, любопытно, чем вызвана столь низкая оценка заметочки известного детского писателя? — спросила главный редактор «Пионерки» и замолчала. — Тому есть несколько причин, — вновь заскрипел голос. — И прежде всего, мы никогда не должны забывать о той задаче, которая нам поручена партией: воспитание человека коммунистического будущего. А чему может научиться наша детвора из этого наставления? Да, прежде всего — нескромности. Спросите, в чем она проявилась? Да во всем! Припомните, как начинается заметка: «Я был»… И далее: «я выучил», «я обнаружил», «я знаю», «я перевел», «я не тратил», я — я — я…

— С такими замашками мы не коллективиста воспитаем, а высокомерного единоличника, — пояснила И. Еврумян.

— Кстати, вы заметили, Ирочка, что этот ведущий детский писатель Советского Союза ни разу не назвал тех, к кому обращается? Видно, имя «пионер» ему претит! — голос заскрипел угрожающе.

— Ну-у-у, Нина Матвеевна, это замечание, думаю, чересчур, — слабо возразила Еврумян.

— Татьяна, вы не расстраивайтесь, вы не виноваты, вам ничего не будет, — решил поправить положение добряк Вадик Папоров.

— Я и не расстраиваюсь, — вырвалось у меня.

— Тогда почему же вызывающе молчите? — громко заскрипел голос главного редактора. — Или ожидали аплодисментов?

— Мне стыдно.

— Ну, не переживайте, не стыдитесь! Думаете, что подвели редакцию? Вы же, в конце концов, не виноваты! Можете так и сказать ему. Все пройдет! — гнул свою утешительную линию Вадим.

— Не пройдет. Мне за вас стыдно! — сказала я очень громко, и слово «вас» угрожающе зазвенело.

В кабинете повисла «мертвая тишина». В «Пионерке» не принято было так разговаривать с начальниками, тем более хоть в чем-то осуждать их действия. Опомнились начальники только через несколько мгновений:

— А мы еще побеспокоились о вашем удобстве и спокойствии… — возник скрип, — отослали писателю номер газеты, чтобы вам не пришлось ехать к нему, оправдываться перед ним и краснеть.

У меня не хватило опыта на многозначительное молчание:

— Я и не собираюсь оправдываться и краснеть.

— Только не вздумайте сейчас уйти с работы. Заработаете прогул, — это уже неслось мне вслед.

Звонок Корнея Ивановича с приглашением приехать раздался сразу же, как только я вошла в нашу комнату.

— Сегодня не могу… Во всяком случае, до шести часов.

— Что-то важное намечается в редакции? — с осторожностью, будто на ощупь, расспрашивал опытный в редакционных делах Чуковский.

— Иначе заработаю прогул…

— Даже так? Что ж, жду завтра, в субботу, в любое удобное для вас время.

А пока я, получив в отделе писем пачечку детских посланий, собралась усесться за ответы.

(«Пионерка» получала ежемесячно до шести миллионов детских сообщений. Литсотрудники специально созданного отдела не справлялись с этим потоком и было приказано: всем работающим без исключения дополнительно к любому заданию ежемесячно отвечать на 300 писем. Хорошо еще, когда в письмах встречались повторы. Тогда можно было отправить типографски размноженный ответ: «С удовольствием прочли присланные тобой стихи. Советуем тебе читать произведения Пушкина, Лермонтова, Барто, Михалкова, Чуковского. Успеха тебе!» или «Очень хорошо, что ты увлекаешься рисованием. Не бросай этого занятия!» и что-либо в этом же роде.

Однажды при очередном разносе на летучке за задержки с ответами кто-то из присутствующих горестно заметил: «И откуда все эти вопрошающие берутся? Кто набивает своими письмами все эти мешки? Товарищи! Сознайтесь: кто-нибудь из вас в детстве в газету писал?» Дружный хор выдохнул: «Нет!» Но тут раздался голос Лёни Репина: «А моя бабушка рассказывала, как она написала в газету и получила ответ, и была очень рада, и читал весь ее класс». Но тут кто-то исхитрился втиснуться с вопросом: «А сколько лет твоей бабушке? — и, услышав ответ, подытожил: — Так писала она не в „Пионерку“».

Но пока я решила сбегать в «Мурзилку», к Митяеву, чтобы… да чтобы попросту пожаловаться на судьбу и понять направление неприязни газетных руководителей, в какую сторону она направлена, в мою или Корнея Ивановича. У Митяева оказался и Александр (Сашка — для узкого круга приближенных, к которому относилась и я) Хмелик (тот самый, который через год прославился своей пьесой и сценарием «Друг мой Колька», и организацией «Ералаша», и иными хорошими делами). Они оба, и Митяев, и Хмелик, числили себя заступниками и опекунами новеньких девушек — литсотрудников, которых в тот год в газету пришло несколько человек.

Я, уже с трудом сдерживая слезы, начала подробный отчет о происшествии.

— Может, тут какие-то скрытые причины?! Секретные распоряжения? Учти, Татьяна, может они не по своей воле… — постарался сгладить напряжение, размеренным тоном заговорил Анатолий Васильевич.

— Да ладно, Толя! Не виляй! Не хочется нашим дамам-руководителям стареть, вот они и придираются к девчонкам. Особенно к таким… хорошеньким, — спокойно и весело дал оценку происшедшему Хмелик. — Толя! Не забывай: ты уже не наш газетный начальник и не обязан спасать честь мундира, который они же и загваздали.

Сашино веселое замечание разрядило тяжелую обстановку и придало мне сил дожить до утра не в миноре.

То, что я нынче, с высоты прожитых лет собираю по крупицам и анализирую события, относящиеся к истории публикации обращения К. И. Чуковского к детям, — не странно. Но удивительно то, что и в отдалившееся время начала шестидесятых маленькая заметка вызвала целую бучу.

…Назавтра Корней Иванович встретил меня уже около своего дома. Он вышел мне навстречу! Едва поприветствовав, настоятельно попросил (можно сказать, приказал) рассказать все, не упуская никакой мелочи:

— Это очень важно! А как у вас с памятью?

В ответ я практически дословно повторила все то, что было на празднике в кунцевском детском садике. Пока я рассказывала, Корней Иванович улыбался все шире, убеждаясь, что моим воспоминаниям можно доверять. И продолжил:

— Значит, было замечено, что я обращаюсь ко всем детям, не деля их по политическому признаку? Это отлично! Я говорю с каждым ребенком, не разводя их ни по каким группам. Газетные начальники подметили правильно. Личная ответственность — великая сила, за спины окружающих не спрячешься. Нет недосягаемых задач, если ты готов работать, работать и работать. (Тут нам обоим стало смешно, так как Корней Иванович невольно, чуть отредактировав, вставил часто цитируемый в то время призыв В. И. Ленина.) Конечно, начать хорошо бы с того, чтобы учиться, учиться и учиться. Но при этом не забывать о веселье, смехе, юморе.

Мне тоже захотелось вставить реплику:

— Словом, «любит ли этот застенчивый юноша внучку своей маленькой дочери»?

— Вот именно! Расставьте-ка все определения и зависимости! А теперь то же самое, но в PAST PERFECT TENSE! И проспрягайте! Поможет в изучении языка, — и добавил после небольшой паузы: — В нашем с вами случае требуется употребить уже FUTURE PERFECT TENSE (будущее совершенного вида). Я никогда более не буду печататься в газете «Пионерская правда».

Мне не захотелось заступаться за «родную» газету, ибо все родственные чувства еще вчера испарились. И хотя, случались мне в будущей газетной работе и счастливые моменты, и журналистские удачи, но через три года, увольняясь из «Пионерки», я позволила себе удовольствие «хлопнуть дверью» и высказать все, начиная именно с истории публикации обращения Корнея Ивановича. Демарш не прошел бесследно — ведь вся детская и юношеская печать была под общим командным пунктом — ЦК ВЛКСМ — вот и получила я в ответ безработицу в течение года. Жалею об откровенности? Отнюдь.

Вернемся к нашему основному рассказу. Корней Иванович почему-то стал очень подробно, можно сказать, «по косточкам» разбирать моменты нашего редакционного диалога (а точнее бы сказать: препирательства) о стыдно, не стыдно, кому, по какой причине… Он даже предложил присесть, заботливо очистив ближайшую скамью от снега. И все уточнял и уточнял каждый нюанс:

— Так они поняли, что вы не согласны с ними? Так они поняли, что вы критикуете их?

И вдруг — именно вдруг — заговорил. Заговорил страстно, в то время я бы сказала «не по годам страстно». Теперь у меня иные оценки возраста.

— А вы знаете, Татьяна Алексеевна, что вам выдались минуты счастья? Потому что назвать в лицо негодяя негодяем — это счастье. Меня в 1928 году подобное счастье обошло стороной, когда заместитель наркома просвещения РСФСР написала: «Такая болтовня — неуважение к ребенку. Сначала его манят пряником — веселыми, невинными рифмами и комичными образами, а попутно дают глотать какую-то муть, которая не пройдет бесследно для него. Я думаю, „Крокодила“ ребятам нашим давать не надо»… Я не имел даже права ответить, защититься! Мой оппонент был человек, который, смею утверждать, только экспериментировал над детьми, над образованием, над детской психикой. Чего стоит внедрение наркоматом просвещения метода бригадного обучения! Но она (человек этот) была всесильна, писала не просто свое мнение, а приговоры. Подвластные ей деятели даже термин придумали «чуковщина». Тогда один писатель посоветовал мне отречься от прежних сказок, «а не то». Это «не то» могло быть в буквальном смысле слова ужасающим, и для меня, и для всей моей семьи. И я отрекся… Опубликовал покаянное письмо в «Литературной газете», клянусь, мол, изменить направление своего пагубного творчества, написать сборник стихов «Веселая колхозия». Слава Богу! Господь уберег от этого осквернения! Хоть в этом нахожу успокоение.

Корней Иванович глянул на меня и будто опомнился: и губы, собиравшиеся в жесткий прямоугольник, растянулись в привычной улыбке, и нависавший над «прямоугольником» большой нос стал меньше:

— Что-то непонятно? Требует объяснений?

Я закивала: «Да! Да!» И догадываясь, но остерегаясь этого просветления, робко спросила:

— Она — кто?

— Она? Надежда Константиновна Крупская, — четко, буквально по складам прозвучал ответ.

Для меня сообщение было, как удар грома. Чуковский понял мое состояние и предложил не обсуждать далее эту тему до тех пор, пока мне не станет известна подлинная картина, без иносказаний, сглаживания, редактирования и купюр.

Мне не хотелось уходить с этой заснеженной скамейки, не хотелось прерывать нашего разговора. И текли воспоминания Чуковского… Те годы, как вспоминал он, были вообще тяжелы, и каждый год добавлял обид, неприятностей и горя: 1928 год — разгромное мнение Н. К. Крупской, 1929-й — позорное, предательское отречение от собственных творений, 1930-й — болезнь любимой дочери Мурочки, 1931-й — смерть этой девочки.

Сказки перестали писаться: веселье не звучало в душе, хорошо еще, что сказки издавались, приносили гонорары, что печатались переводы. Было на что жить. Душу спасло новое увлечение — изучение детской психики. Корней Иванович записывал свои наблюдения, изучал словесное творчество детей, и в 1933 году опубликовал их в книге «От двух до пяти». Еще поддерживало дух народное признание: перед войной в нескольких городах появились фонтаны — скульптурные композиции по мотивам детских книг Великого Сказочника. Значит, любовь к его сказкам жила!

— Но создается впечатление, что они специально подбирают время, чтобы побольнее ударить, — сказал Чуковский, и вновь потекли воспоминания. Как извещение о гибели зятя Матвея Бронштейна пришло в первые дни войны («а расстрелян он был в тридцать восьмом; распространенное изуверство: скрывать дни гибели, чтобы семья в траурный день не могла предаться горю! А может, даже веселилась!»). Вспоминал, что очередная сказка, этот вымученный опус «Одолеем Бармалея», сочиненный в 1943 году, подвергся разносу в «Правде». Сказку громили за то, что это вредная стряпня, автор, мол, сбивает детей с пути истинного, с пути правильного понимания советской действительности, может нанести урон задачам воспитания советских детей в духе социалистического патриотизма («В духе патриотизма»! И это мне! Сказать мне! Отцу! Только что получившему похоронку о гибели на фронте младшего сына! Нашего Борички! Отцу, второй сын которого на фронте ежедневно, ежечасно подвергался смертельной опасности»…).

Наговорившись, мы пошли к дому Чуковского. Перед дачей Корней Иванович остановился и еще раз проговорил:

— Надеюсь, понятно, что мое решение не печататься в газете не имеет никакой связи… с вашими приездами в Переделкино? Если, безусловно, вы сами не против этих посещений.

Мне пора уже было в обратный путь. Но Корнею Ивановичу хотелось поставить жирную точку в конце истории с публикацией:

— Скорее всего, они получили указание из ЦК партии, ведь Ленинскую премию мне нынче не присвоили. Вот мы с вами посмеемся, если на следующий год я ее получу. Порадуемся, когда получу.

(Забегая вперед, скажу, Корней Иванович Чуковский стал лауреатом Ленинской премии в следующем, 1962 году. Столь высоко была оценена монография «Мастерство Некрасова» — труд всей его жизни. И мы весело обсуждали прежнее предсказание и победное его свершение. «Кстати, для полноты картины, чтобы не гадать, знайте: в ЦК партии в прошлом году обратились Елена Стасова и ряд старых коммунистов с требованием не осквернять имени Ленина моими гнусными размышлениями и выводами о Некрасове. Так-то. Но в этом году, как видите „осквернили“», — говорил Корней Иванович. После получения сообщения о присуждении Ленинских премий главный редактор газеты «Пионерская правда», вызвав меня, мягко предложила съездить к тов. Чуковскому, чтобы попросить материал «на любую» тему. Но клятву Сказочник не нарушил. Материал не дал.)

А пока я совершенно замерзла. И Корней Иванович скомандовал пойти на дачу.

— Нам крепкого горячего чая! — сказал он, входя в дом. И дымящиеся кружки возникли на столе в столовой. Чтобы прийти в себя, мне пришлось выпить целых три. И только тогда я засобиралась обратно домой.

— А если я вас в ближайшее время позову? Вы придете?

— Конечно. Буду рада!

— Это фигура речи?

— Нет! Фигура искренности.

Приглашение последовало через несколько дней. Корнея Ивановича интересовало многое: что и когда я заканчивала, давно ли замужем, чем занимается муж, сколько лет дочери… Причем его вопросы столь мастерски были вплетены в его же повествование, что я не сразу оценила, что по существу заполняю анкету в «отделе кадров»: лет — 27, закончила филфак МГУ, замужем — 7 лет, Маше — 5, а муж — художник.

Начался период, когда я приезжала к Чуковскому довольно часто. По его инициативе. Никогда не звонила сама. Однажды Корней Иванович обратил внимание на это обстоятельство…

— А я уж было хотел вам сделать предложение!

— И какое же? (Игра в омонимы, синонимы, антонимы нам очень нравилась и велась с энтузиазмом. Поэтому я подчеркнула своим тоном возможность второго толкования.)

— Не пожелали бы вы, Татьяна Алексеевна, сменить работу и пойти ко мне литературным секретарем?

— Я не могу! — и тут же почувствовала ответную волну резкого неудовольствия. Поэтому продолжала. — Дело не в нежелании. Я не могу!

В его следующем вопросе послышался негодующий упрек:

— Это по какой такой причине?

— Я дала клятву!

— И как же она звучала: никогда не становиться помощником, литературным секретарем тов. Чуковского?!

— Я писала диплом у Андрея Донатовича Синявского, — поспешила я с объяснением. — Пятерка, похвалы, отличные отзывы. Но я-то чувствовала, что руководитель не удовлетворен моей работой. У него были очень высокие литературные планки, которые он неизменно поднимал для тех, с кем писал, работал. И я поклялась ему, что никогда не буду заниматься литературоведением. Ни в каком виде. Никогда!

Корней Иванович молчал. Я видела, что он колеблется.

— Думаете сдержать данное слово?

— Конечно!

И у него вырвалось:

— За это вы мне нравитесь еще больше! Кто-то называет сие явление юношеским максимализмом, а я думаю, что точнее сказать — человеческой честностью и требовательностью к себе.

(Клятву, данную Синявскому, я не нарушила. Так что Андрей Донатович принес ощутимую пользу литературоведению. И дважды: по числу его дипломников. Он чутко наставлял в работе первую свою дипломницу Аллу Марченко, помог ей превратиться в замечательного писателя, критика, ведущего специалиста по творчеству Лермонтова, Ахматовой, Есенина. И избавил литературоведение от очередного компиляторщика, то есть меня. И, слава Богу! Именно Синявский, можно так сказать, направил меня в журналистику. Я удовлетворена моим путем. Особенно в той части, где пришлось сражаться за справедливость. Не всегда выигрывала в борьбе. Но на бой шла. Чем горжусь.)

Следующий звонок от Корнея Ивановича последовал скоро, буквально дня через три-четыре. Я даже могла предположить, с какой целью он меня вызывает. Потому что как-то зашел ко мне Яша Шахновский, с загадочным видом произнес:

— Ну, Татьяна, и зацепила же ты старикана! Позвонил, заказал фотографии нашего детсадовского утренника. Удивил: я же ему тогда еще целую пачку напечатал. Потом понял: снимки быстро расходятся, раздаривает человек почитателям. Но одну захотел, чтобы на ней ты была одна. Денег отвалил — по полной.

— Яша! Умоляю, не распространяйся ты у нас на эту тему. Умоляю! Ты же знаешь наших дам! И вовсе он не старикан!

— Значит и ты, Тань, того… Молчу-молчу-молчу…

Поэтому, когда я приехала к Корнею Ивановичу и он протянул мне конверт из плотной бумаги, я знала, что там найду. Я отогнула клапан и вынула фотографию. Что ж, Яша Шахновский постарался: запечатленная сценка в детском саду передавала безудержное веселье и детей, и Великого Сказочника. Я задвинула лист, а Корней Иванович негромко произнес:

— Главное — на обороте…

Я перевернула фотографию и прочитала: «Милой моей Татьяне Алексеевне в залог любви. К. Чуковский». Если бы я не сидела, мне трудно было бы справиться с волнением… А тут… На своем колене я почувствовала большую, сильную, мужскую руку, от нее исходило какое-то невероятное, будто светящееся тепло… А у меня не находилось сил перевести все в шутку или еще как-либо запротестовать…

Мое окаменение длилось недолго: через мгновение я стала собираться: «Темнеет… Мне пора идти». Увидела, что Чуковскому хочется что-то спросить, но, видно, на него тоже нашло некое оцепенение. Тогда я задала вопрос, хотя бы для того, чтобы нарушить тишину:

— Я вас обидела? Простите.

— Не обижаться научил меня Леонид Андреев, — едва Чуковский заговорил, я совершенно успокоилась: все в норме. Отвечать не односложно, а притчами, новеллами, сопоставлениями — было привычно для Корнея Ивановича. — Это относится ко времени, когда я был критиком, а не детским писателем. И в одной из статей я сильно раскритиковал Леонида Андреева. Посчитал, что уже имею право, вполне вырос, «оперился». Тогда мне пришлось не по вкусу, что Андреев весьма часто меняет маски творческого человека: то он писатель, то художник, то моряк, то фотограф. Но воображая себя писателем, Андреев тем не менее удалился от жизни, запершись в своем огромном финском доме, и вместо работы за письменным столом день и ночь бегает по этому замку… Много чего темного я написал о Леониде Николаевиче… А вскоре так совпало, что, придя в Публичную библиотеку, я увидел там Андреева. Я закончил работу и заметил, что он тоже направляется к дверям. Я постарался задержаться, но и он не спешил. Наконец, тянуть время дальше было некуда, и получилось так, что мы столкнулись на выходе. Леонид Николаевич своим «герцогским» жестом (недаром Репин прозвал его «герцогом Лоренцо») распахнул передо мной дверь, хоть был старше меня и по возрасту, и по статусу в литературе. Я, как Чичиков, замешкавшись на выходе, попытался принести свои извинения за резкость статьи. А Леонид Николаевич красноречивым мановением руки остановил меня: «Не тревожьтесь, Корней Иванович, я даже забыл, что вы были резки. А вы были резки? Знаю, что советовали из лучших побуждений. А теперь и мой совет: «Никогда не обижайтесь! Не копите отмщение в ответ на обиду. Это, кроме всего прочего, смертельно опасно: возвернется ударом судьбы»… Так что, Татьяна Алексеевна, обиду на вас не таю… Сожалею горько, но светло. А на звонки будете отвечать?

— Конечно.

(Я долго колебалась, оставлять ли в моем документальном повествовании рассказ о фотографии и т. д. И решила оставить. Решилась, мысленно посоветовавшись с Корнеем Ивановичем. Да-да, спустя десятилетия после его кончины. Потому что, по моему мнению, большего специалиста в вопросе взаимоотношений между мужчинами и женщинами представить невозможно. В его глубочайшей компетенции по этому вопросу убедилась, когда мы в те далекие времена, о которых мой рассказ, во время наших прогулок подолгу разговаривали. Чуковский обычно говорил о Некрасове, о том, что пришлось изъять из главной работы в угоду цензуре. А это было как раз описание сложностей во взаимоотношениях с близкими женщинами: с Панаевой, с Зинаидой Викторовной, ставшей Некрасовой, с Селиной и иными женщинами, которые встречаются и в городах, в дворянских кругах, и в русских селениях. Помню, как при первой беседе мне захотелось разобраться в любовных треугольниках и треугольничках. И тогда Корней Иванович предупредил: «Не стоит навешивать ярлыки. Жизнь сложнее разграфлённых схем. И отношения между людьми не уложить в геометрические фигуры. Не втиснуть, не навредив»… Памятуя это наставление, я и дерзнула рассказать. Мысленно испросила разрешение. Какой ответ получила? Мне подумалось, что описание юношеской свежести чувств, безрассудства, искренней боли при полученном отказе женщины не покоробит моего героя. Может, даже обрадует.)

А в том далеком году Чуковский позвонил мне вскорости, приглашая на встречу.

— Разрешите, Корней Иванович, приехать с мужем? Он увлекается Некрасовым.

— Конечно, — и добавил, — мне и так все понятно… Без ссылки на Некрасова…

Так приобщился к рассказам о литературе и мой Юра. Хотя в последующем уже не было разборов некрасовских любовей, муз, увлечений, сочувствий, запутанных ситуаций. Зато Чуковский показал свои недюжинные актерские способности. Однажды в ожидании нашего приезда он нарядился в алую мантию и конфедератку и величаво расхаживал по кабинету, поясняя, что это одеяние почетного доктора Оксфорда. Звание он получил и даже произнес двадцатиминутную речь, как того требует протокол английского университета. Сразу и с пафосом стал декламировать. Но тут в кабинет заглянула молодая девушка, и Корней Иванович, смутившись, замолчал: «Все-все знаю, Машенька, англичане меня не понимают». Девушка удалилась, а Корней Иванович объяснил, что Мария Слоним — внучка наркома Литвинова, а значит и его жены — англичанки, дочка переводчицы с английского, сама знает язык, как никто другой. «Я же учил английский, не зная особенностей произношения. Вот и получилось: переводить могу, а говорить… нет. И все свои речи предоставляю слушателям в письменном виде».

Разговоры оставались интересными: будь то рассказ о Тургеневе: «И не осуждайте меня за оксфордовское ликование; вон Ивану Сергеевичу пришлось включать все свои европейские связи, чтобы добиться этого почетного звания!» Или байки о приключениях Маяковского, Горького, полные живописных деталей зарисовки о Блоке, Репине, Чехове…

Но звонки с приглашениями становились все реже. Аккуратен был Корней Иванович, пожалуй, только в сообщениях о постоянных детских праздниках-кострах, которые устраивал у себя на даче и на которые собирались большие, шумные детские компании («Вход — семь еловых шишек»). Однажды даже упрекнул, что ни разу не появилась моя Машенька, заподозрил, что я недостаточно уговариваю ее. А хорошенькая, трогательная, но застенчивая Марусенька и без того мучилась в обязательной роли Снегурочки, что была уготована ей долгие годы в детском садике. Опасалась, что и на костре ее выведут в центр круга, потому упорно отказывалась от поездок в Переделкино.

Чуковский расспрашивал меня о работе, о публикациях. Мы сверяли, как исполняли данные когда-то обещания. Чуковский неизменно расспрашивал о моих исторических «открытиях», радовался, что я иду в нужном направлении. Сам сообщал о важном: закончил очередные воспоминания, оформил на работу литературного секретаря — Лидию Евстигнееву. («Она тоже с филфака» — «Скажу более, Корней Иванович, мы из одной группы» — «Это значимо. Пишет, и хорошо пишет о Саше Чёрном». )

О смерти сына (Николай Корнеевич скоропостижно скончался 2 ноября 1965 года) сообщил потерянно: «Не думал, что будет мне уготована такая страшная судьба: хоронить собственных детей. Из четверых проводил троих».

А в конце 1966 года сказал, что подписал письмо литераторов в защиту Даниэля и «вашего Синявского». Направлено письмо было в Президиум XXIII съезда КПСС, в Президиум Верховного Совета СССР, в Президиум Верховного Совета РСФСР.

Помогло ли? Отдали ли писателям на поруки их товарищей? Нет! Но в чем-то, видимо, помогло: срок заключения Даниэлю и Синявскому частично скостили, а после освобождения разрешили им выехать за рубеж, что было в ту пору чрезвычайной редкостью.

Но Корней Иванович, к сожалению, эту новость не узнал, так как скончался 28 октября 1969 года.

Незадолго до этой печальной даты нам удалось «сверить наши часы», удалось сказать друг другу слова, которые были нам нужны. Прощались по заведенному когда-то образцу, со слабым налетом иронии: «Спасибо, что вы мне встретились», «Благодарю Судьбу, что ты живешь на этом свете».

Сергей Пономарёв

Рассказы

On deck

Английский язык — очень сложный. Одно и то же слово может означать черт знает что! Совершенно разные вещи…

Например, deck. Это тебе и «палуба», и «настилать палубу», и, что интересно, «украшать»!

Вот мы сейчас сидим у Горы Сражений на прямой и ровной, как стрела, трансамериканской дороге №80 — on deck. Что означает — в запасе. У этих местных еще и не просто английский, а американский английский!

Спросите, в запасе чего мы сидим? О! Это отдельная песня!

Никто специально для нас не строил этой дороги. Просто кто-то заметил, что этот прямой и ровный участок трансамериканского шоссе №80 или же по-другому — Дуайд Эйзенхауэр хайвей — идеально подходит для установления рекордов скорости. Поэтому для нас ее просто перекрывают на время стартов. Раз в год сюда со всего мира съезжаются, слетаются владельцы, создатели и пилоты стримлайнеров.

Что такое стримлайнер? Да как бы вам объяснить… В общем, велосипед. Только ездит он за 100 километров в час!

Вот мы и собираемся гоняться на стримлайнерах. Устанавливать личные, национальные и мировые рекорды.

Кому это надо? Нам. И истории. Мы принадлежим друг другу. А наши рекорды принадлежат истории. Вы только представьте себе велосипеды, едущие со скоростью 100 км/час и выше!

Мы же за эти рекорды получаем грамоты и… моральное удовлетворение. Спорт этот — чисто любительский.

Так что же надо сделать, чтобы велосипед поехал за 100 км/час? Да просто!

Сначала надо пилота не сажать сверху конструкции, а положить на спину. Типа, баиньки… Потом надо сделать ведущую звездочку размером с колесо дачного велосипеда. О рулежке надо практически забыть! Так: плюс-минус пять градусов… А потом все это надо закрыть пластиковым обтекателем. Получается при виде сбоку что-то наподобие яйца. А чтобы было хоть что-то видно, спереди за ногами пилота надо вклеить окошечко. Вот это все вместе и называется стримлайнер: велосипед для установления рекордов скорости.

Стримлайнер вместе с пилотом не может не только поворачивать, но даже не может самостоятельно стартовать. И соответственно — самостоятельно финишировать. Стримлайнер на старте двое разгоняют, а на финише — трое ловят. При этом у пилота должно быть феноменальное чувство баланса! Если все это не совпадает, — плоское яйцо ложится на бок…

Если удалось стартовать, то пилота впереди ждут три мили разгона, а потом две мили торможения. Зато между ними и находится самое главное — мерный участок. Ровно 200 метров! Вот именно там пилот и должен показать максимальную скорость…

Для достижения этой самой скорости люди вкладывают в создание стримлайнеров тысячи долларов! И все для того, чтобы получить моральное удовлетворение. А также славу и известность в узких кругах среди себе подобных энтузиастов. Рекорд России — 106,45 км/час. Рекорд мира — 144,17 км/час. И вот эта разница в какие-то 38 км/час не дает спокойно спать мне, Вениамину Ульяновскому, гражданину России.

Поэтому я целый год строю новый стримлайнер и слежу за тренировками пилота. Потом надо послать заявку в WHPVA, получить вызов, купить авиабилеты до Нью-Йорка, сдать в багаж стримлайнер. Приземлившись в Нью-Йорке, надо выгрузить стримлайнер и всем вместе сесть на местный авиарейс до Солт-Лейк-Сити. Там все повторяется вновь…

Но и это еще не все. Надо взять в аренду объемистый пикап «додж-караван», погрузить туда вещи и стримлайнер. И — вперед! Каких-то 500 километров до маленького городка Маунтайн Батл… Там нужно устроиться в гостиницу, заявиться организаторам соревнований, приспособиться к тому, что когда в России день, в Америке — ночь…

И вот после всего этого… И вот после всего этого! Ты сидишь on deck… Потому что другие в квалификационных заездах показали результат лучше, чем у тебя. И тебе не нашлось места в основной сетке стартов…

Все эти американцы, канадцы, мексиканцы — им всем недалеко до Горы Сражений. Они приезжают целыми семьями, университетами, поселками и кварталами. По две-три команды. Старая Европа традиционно ближе к США, чем Россия. А из восточной Европы нет никого, кроме нас. И только на нашем стримлайнере надпись кириллицей: «Тетива».

И пилот у нас один-единственный: Алексей Киристаев. А не три, и не пять… У второго — не нашлось денег на поездку.

А конструктор — я один! Такого больше нет во всей Российской Федерации.

Прошлый раз Алексей прекрасно прошел дистанцию вечером на отремонтированной «Тетиве». Почему на отремонтированной? Потому что позапрошлый раз он упал на старте и разбил стекло «Тетивы».

Вместе с Никитой Ватиным — бывшим советским, а ныне американским водолазом — ремонтировали нашего пластикового дельфина.

И вот потом Алексей все же стартовал удачно. Но скорость на мерном участке была маловата для рекорда. При этом — стекло мы вклеить не успели, а временно закрепили скотчем. Помогал мне в этом Стив Нэш — выпускающий на старте. Когда-то он стартовал чемпиона мира Сэма Витингема на «Варне».

Впервые здесь, у Горы Сражений, очень жесткая конкуренция. Право участия в заезде ныне определяется организаторами по сложному и только им понятному расчету. В зависимости от совокупности результатов заездов текущего и (или) предыдущего дня. А также одновременно от преодоления барьера скорости в текущий день, который определяется теми же организаторами ежедневно.

В общем, черт ногу сломит!

И в результате сегодня мы — on deck.

Находимся в режиме низкого старта. То есть все готово! «Тетива» расчехлена и на ложементе. Стекло обработано спецочистителем и антизапотевателем. Дополнительно проклеили трещину стекла изнутри скотчем.

Алексей разогревает мышцы на лоурейсере — станке, привезенном для нас Джоржем Леоне. Он, кстати, главный выпускающий на старте. Но — никаких поблажек! Несмотря на добрые отношения…

Все первые стримлайнеры вышли на старт: японцы, голландцы и кто-то еще. Отсюда не видно.

Нам же снова не повезло.

Мы уже стояли на старте пятыми. Алексей уже всегнулся, осталось только закрыть колпак и залепить его скотчем. Перед нами Элен ван Вуд не смогла стартовать, и наши шансы возросли. Но в последние минуты ее удалось запустить. И Джорж сказал мне: «Sorry, Bendzamen!»

Я ответил, что завтра будет наш день. Потому что на утро субботы нам дали два (!) старта на «Тетиву»…

И тем не менее мы решили ждать до последней минуты. Вдруг в этой последней на сегодня группе кто-то не стартует? Вдруг да и возьмем судей измором?! И для нас дадут дополнительный старт…

Но чуда не произолшо: на дистанцию ушли все пять стримлайнеров: французы, англичане, юниор Ковалик из США, канадцы, японцы. Последние, правда, опять упали на старте, но успели сделать повторную попытку.

Солнце скрылось за горами практически мгновенно. На сегодня все шансы исчерпаны. «Додж-караван» берет курс на городок Батл Баунтайн. Впереди двадцать пять миль в темноте гор.

И вот он — следующий день! Все O’K! Мы уже на старте. Алексей упакован. Кроме Стива Нэша помогают мексиканцы. Команда «старт» и… стекло изнутри запотевает на глазах! Поднимаем с мексиканцем нос «Тетивы». Алексей внутри крутит педали. Стекло обдувается, очищается. Стив запускает «Тетиву».

И через метров пятнадцать она падает… Стекло запотело, видимость для пилота — нулевая. Стримлайнер на боку, и кусок стекла — в сторону. Вместе со Стивом и мексиканцами быстро поднимаем «Тетиву» с Алексеем, приклеиваем осколок стекла скотчем. И — Стив без проблем стартует Алексея!..

Но запал уже утерян… Тем не менее, результат — уже стольник!

Надеемся теперь на то, что вечером повезет, и мы вклинимся в список стартующих.

Опять целый день — ремонт стекла. А также — ремонт и шпаклевка боковины.

Наступил вечер с идеальной безветренной погодой…

Потом нам сообщили на общем собрании, что в этот вечерний заезд стартовавшие установили целый букет национальных и мировых рекордов. «Тетивы» среди этих рекордсменов не было…

На следующее утро Алексей установил личный рекорд — 102,06 км/час. Но рекорд России — устоял. Рекорд, установленный еще в 2012 году на моей же «Тетиве» великим, но уже тогда седым веломобильным гонщиком Сергеем Дашевским! И с тех пор в два, а то и в три раза моложе его пилоты не могут развить хотя бы такую же скорость…

И вот — снова вечер. Мы опять on deck. Кроме нас в запасных числятся Тод Рейхерт и Элен ван Вуд. У кого больше шансов — говорить не стоит… «Тетива» в состоянии минутной готовности. Стив рядом. И вдруг — о, чудо! Нам объявили старт!

Быстро захлопываем Алексея в скорлупу, я заклеиваю две половины скотчем. Стив стартует «Тетиву».

Медленно, как океанский теплоход, мой стримлайнер уходит на дистанцию. Вид этого сухопутного дельфина завораживает. Алексей набирает скорость и уходит в горизонт, в край гор. Я прыгаю в «додж», сажаю рядом судью — и мы приближаемся к «Тетиве» на разрешенные правилами 200 метров. По рации даю советы Алексею, чтобы держался осевой линии, но несколько справа.

Передо мной в сгущающихся сумерках эфемерно и невесомо скользит белый, почти нереальный стримлайнер. Я знаю, что Алексей внутри напрягает все свои молодые силы, чтобы войти в историю — установить рекорд России. Но — вот уже и мерные 200 метров… Увы, скорость за 100 км/час, но рекорд Сергея Дашевского опять устоял.

Я провожаю взглядом бесшумно ускользающую от меня «Тетиву»… И вдруг понимаю истинное значение слова on deck. В нашем с Алексеем случае deck — это ведь еще и «украшать»! Так вот, мы здесь — для красоты!

И не только мы, но и все остальные.

Ибо некрасивый стримлайнер не победит.

А моя «Тетива» — очень красива…

«Тфу!.. Товарищ маршал!»

(Отец и шизофренические времена)

Победившая революция помолодила моего отца на год. В 1918 году так называемая советская власть ввела григорианский календарь вместо юлианского. И пятилетний малыш, которого мама родила 20 декабря 1912 года, внезапно оказался рожденным 3 января следующего года. Так начались шизофренические времена.

Я-то всегда гордился тем, что отец родился в начале года. Поскольку сам увидел свет в конце года, и у меня были в связи с этим проблемы в школьной жизни. А тут оказывается, что отец — такой же аутсайдер.

Впрочем, по всем официальным документам он родился именно в том самом тучном и самом успешном году Российской Империи. И он всю жизнь носил на своей личности имперскую печать: силен, умен и — недоверчив.

Сын инженера — специалиста по паровым котлам — и преподавательницы гимназии Вадим Пономарёв был третьим ребенком в семье, но первым мальчиком. И уже с ранних лет показал все задатки будущего мужчины. Он занимался теннисом, который тогда назывался лаун-теннисом и который еще не был объявлен буржуазным видом спорта в отличие от глубоко пролетарского футбола.

Поскольку Иван Григорьевич Пономарёв по велению профессии часто переезжал с места на место, то Вадик недолго задержался в родном Омске. И в школу пошел уже в Новосибирске. Там же он и совершил свои скромные спортивные подвиги: выигрывал зоны, первенство района, первенство города. И, наверное, играл на первенстве области. Думаю, что более глобальных соревнований в те времена просто не было.

Впрочем, именно в двадцатые годы Вадик начал показывать зубы в будущем деле своей жизни — инженерной науке. Мальчик хорошо понимал математику, физику, химию. Как-то класс писал контрольную по математике. Думаю, что это было начало тридцатых. Преподаватель (а в те годы предметники были еще все старой царской школы) дал, по его мнению, сложную задачу. Не удивлюсь, если урок был спаренным. И вот все соученики сидят, корпят. А Вадим Пономарёв минут через 20—30, а может быть, и через 15 подходит к столу учителя и сдает работу. Мол, все сделал. Специалист увидел пять строчек решения и возмутился: «Да разве так надо делать!» Схватил лист бумаги, и посыпались строчки: «Вот так, вот так и вот так! Теперь вы поняли? Идите и переделывайте!» А Вадим Пономарёв спокойно отвечает: «Посмотрите, ответ у вас такой же, как и у меня. А путь решения у меня значительно короче». Преподаватель отпрянул от удивления и, возможно, уронил пенсне. Потом прослезился, обнял ученика и умиленно проговорил: «Большому кораблю — большое плавание!»

И плавание это началось после восьмого класса. Это был, скорее всего, 1928 год. Вадим поступил в Автомеханический техникум. Какие в те годы были автомобили? Да тех же марок, что и сейчас: «Форды», «Рено», «Мерседесы», «Фиаты»… Отец, от которого я произошел в его 40 лет и который был вынужден расстаться с моей матерью в мои 11, рассказывал мне, с каким наслаждением он выполнял свое первое задание: мыл детали двигателя в керосине. Техника — это было его! Дело на всю жизнь…

Правда, после окончания Автомеханического техникума Вадим Пономарёв поступил вовсе не в автомобильный институт. Рискну предположить, что в Советской России в 1931 году таковых еще не было. Поступил он в Горный институт. И, если не ошибаюсь, в городе Новосибирске, или же в Томске. Правда, на механический факультет. И стал в итоге Вадим Пономарёв инженером по оборудованию шахт и приисков.

И тут Вадиму Пономарёву повезло. Ему вообще в жизни везло часто. Аккурат к окончанию Горного института шизофреническая власть стала разгонять всех старых, с еще царским опытом, специалистов. Знаменитое «Шахтинское дело», когда в городе Шахты группу «буржуазных» спецов обвинили во всех смертных грехах. И далее со всеми остановками по всем городам и весям тщательно и безжалостно выявляли «вредителей» с дореволюционным инженерным стажем. Зато молодым инженерам с советским дипломом давали зеленую улицу: «Вакансии как раз открыты — то старших выключат иных, другие, смотришь, — перебиты».

И стал молодой технарь начальником над золотыми приисками в Восточной Сибири. Скорее всего, это случилось в 1937 году. Вадиму Пономарёву было 24 года. А если это случилось в 1938-м, то ему было целых 25 лет. А Сибирь тогда была нетронутым местом. Ездил молодой начальник вовсе не на «Форде», а на гусёвке.

Гусёвка — это русская тройка на сибирский манер. Из-за узости местных дорог в гужевые сани лошадей заправляли нос в хвост. Первым к саням ставят мощного коренника, который, по утверждению отца, шел быстрым шагом; второй впрягали среднюю лошадь, которая шла крупной рысью; а спереди — легкая, которая, как говорил отец, «шла махом».

Отец был еще и талантливый пианист-самоучка, самодеятельный композитор. Он сочинял фортепьянные пьесы, хотя не знал ни одной нотной закорючки. Одна из его фортепьянных пьес так и называлась — «Гусёвка». На лошадях были колокольца — «шеркунцы» по-сибирски. Вот на этом и была построена пьеса. Сначала тройка стоит: колокольца едва позвякивают, когда лошади трясут шеями. Потом гусёвка трогается, и перезвон колокольцев начинается более четкий и ритмичный. И, наконец, тройка выходит на крейсерскую скорость: колокольца звенят во всю ивановскую. Коренник бежит своим быстрым шагом и звякает колокольцем низкого тона, средняя на рысях звенит сопрано, а первая легкая лошадка раскалывает свой звонкий дискантовый колокольчик отчаянным стаккато. Все это выходило из-под пальцев моего отца, пока он жил с нами. Наверное, эти горячие юношеские воспоминания о гусёвке повлияли на то, что он — офицер автомобильных войск — не любил автомобили и их никогда у него не было в личном пользовании.

Когда он уже с третьей своей женой Марией Семеновной плавал на круизном речном теплоходе и там играл на рояле свои пьесы, на вопрос: «Как вы думаете, кто я по профессии?» все как один отвечали: «Композитор!» А он в это время был заместителем старшего военпреда на заводе имени И. А. Лихачева в звании подполковника автомобильных войск.

Впрочем, молодой выдвиженец советской власти так и не стал коммунистом. Виной тому — все тот же критический ум, сильная воля и судьба любимого преподавателя в институте. Этот самый лектор как-то рассказал студентам о Льве Давидовиче Троцком и в конце рассказа показал брошюру тогдашнего лидера ВКП (б). Точнее, одного из лидеров. Когда его более мощный конкурент пришел к абсолютной власти, Льва Троцкого (точнее Лейбо Бронштейна) в 1929 году выслали из страны. А тот самый лектор института был ошельмован, предан показательному псевдосуду и расстрелян как враг народа…. Всё! Вадиму Ивановичу Пономарёву этого хватило, чтобы никогда не оказаться членом такой вот партии: где лидеры грызутся между собой, как бешеные собаки, а вчерашние друзья легко объявляются «врагами народа».

Впрочем, молодость брала свое. Перед войной Вадим Пономарёв, как и большинство его сверстников, стал и шофером, и парашютистом, и летчиком. Он научился заезжать на грузовике задом в ворота, прыгать с самолета с парашютом и правильно приземляться, получил он и диплом выпускника аэроклуба. Перед войной же первый раз женился и родил дочку.

Но начавшаяся война с Германией поставила крест на главных амбициях довоенных советских юношей: летчики больше не нужны по причине отсутствия самолетов, массово десантироваться решительно некуда! Москву бы отстоять…

Вот под Москву в октябре 1941 года в составе сибирских дивизий, прибывших для контрнаступления, и приехал Вадим Пономарёв — воентехник 1-го ранга. По-нынешнему — старший лейтенант технической службы. Стремительное наступление Вермахта лета-осени 1941 года определило его воинскую специальность. Немец подбил несчетное количество советских танков. Промышленность, частично спешно эвакуируемая, не справлялась с поставкой на фронт необходимого количества новых танков. Требовалось ремонтировать старые и прямо в прифронтовой полосе. И Вадима Пономарёва отрядили в танковые ремонтеры.

Задача, в общем, почти гражданская. Если не учитывать тот факт, что на дворе 1941 год, идет война. И танки для ремонта надо сначала найти и эвакуировать с поля боя. Для этого в распоряжении воентехника 1-го ранга Вадима Пономарёва — молодого, красивого военного инженера с тремя кубарями в каждой петлице — имелись мощные артиллерийские тягачи. Они и утаскивали подраненные танки на заранее оборудованную в тылу открытую площадку. Там их уже ждали ремонтники. А также грузовики с запчастями, а также кунги (крытые кузова автомашин), где были токарные, фрезерные, сверлильные станки, сварочное оборудование, автокраны. И именно оттуда подлечившиеся боевые машины уже своим ходом выдвигались в сторону переднего края. Были это, скорее всего, Т-34 и КВ. Ибо к зиме 1941 года легких БТ-7 и «Т-26», а также тяжелых трехбашенных Т-28 и сверхтяжелых пятибашенных Т-35, так хорошо выглядевших на Красной Площади, на фронте уже не было.

Вадим Пономарёв руководил работой летучей танковой мастерской. Заботился о снабжении ее запчастями и оборудованием. А в свободное время — искал подбитые танки. Причем, сдается мне, что не одни только советские. Ибо рабоче-крестьянская самоходная пушка СУ-70 (самоходная артиллерийская установка с калибром ствола 70 миллиметров) при ближайшем рассмотрении оказывалась средним танком Вермахта Т-III. Вместо башни (которую, очевидно, германец потерял в бою с нашими) прямо в корпус и устанавливали ту самую пушку. Но сначала надо было эту подбитую немецкую машину вытащить с поля боя…. Делалась такая модернизация, конечно же, в глубоком тылу. Но оттащить их на погрузку могли и тягачи старшего лейтенанта Пономарёва.

Как вы уже, наверное, догадались, мой отец не ходил в атаку с винтовкой наперевес. Однако и в его военной биографии были эпизоды, когда он лицом к лицу сталкивался с врагом.

Самый яркий эпизод произошел осенью 1941 года под Тулой. Там воентехник 1-го ранга Пономарёв искал подбитые танки. Совершенно неожиданно он обнаружил исправные, причем, немецкие. «Панцернваффе» шли в атаку на славный город оружейников. Каких-либо красных войск, способных этому воспрепятствовать, видно не было. Если не считать Пономарёва и шофера легковушки М-1, вооруженных пистолетами. Зато невдалеке готовилась к отступлению наша зенитная батарея. Вадим Пономарёв велел шоферу ехать на горку к зенитчикам. Там своей властью, упомянув, наверное, не раз знаменитую и многострадальную русскую мать, он принудил оставить пушки на позиции. И более того, направить дула не вверх, как привыкли зенитчики, а вниз — для стрельбы с холма по танкам. Артиллеристы отбились от атаки, и у воентехника 1-го ранга Пономарёва появились, наконец, подбитые танки. Пусть и немецкие. Сейчас на этом холме, вошедшем в состав современной Тулы, на постаменте стоит зенитка. Со стволом, направленным вниз. Я сам ее видел.

Второй раз личное оружие применил уже сам старший лейтенант Пономарёв. По долгу службы он часто бывал в Москве. И вот однажды ночью он попал под бомбежку. Ну, «эмку» — к тротуару. Сами с шофером в укрытие — под дом, прижались к стене.

Представьте себе картину бомбежки Москвы 1941—1942 годов. Гудят немецкие тяжелые бомбардировщики, где-то рвутся бомбы, лают отечественные зенитки. А в остальном — Москва в грамотном затемнении. И вдруг недалеко, даже совсем рядом — огонек фонарика: большой и знай себе — помигивает. Нам, сегодняшним людям, трудно это понять, но у фронтовиков на это была однозначная реакция: ТТ из кобуры и — бац по тому фонарику. Потом еще пару раз — бац, бац! Подбираются с шофером к месту, куда отец стрелял. Человек убитый, в руке — большой фонарь. Одежда гражданская. Ну, вызвали патруль, рассказал Пономарёв, что да как. Его похвалили за бдительность. Потом отец уже узнал, что убитый им корректировщик был немцем с Поволжья.

Другой случай применения личного оружия был у Вадима Пономарёва на Ленинградском фронте, куда его забросила судьба танкового ремонтера. Очевидно, в осажденном Ленинграде с танками было совсем плохо. И там, занимаясь своим привычным делом — ища подбитые танки, Вадим Пономарёв снял «кукушку»: прикованного на дереве снайпера. Уж как он его заметил — не знаю. Наверное, «кукушка» промахнулась. А уж тут Пономарёв из кобуры пистолет и — огонь! В результате враг упал с дерева и повис на своей цепи. Как говорил потом мне отец: «Рыжий-рыжий финн!»

Был у Вадима Пономарёва и опыт бескровного задержания врага родины. До 1943 года военнослужащие рабоче-крестьянской красной армии различались по петлицам. У Пономарёва, как вы помните, было три кубаря — старший лейтенант. Далее шли шпалы. Одна — капитан, две — майор, три — подполковник, четыре — полковник. А тут на рембазу заявляется начальство. И у прибывшего офицера — в каждой петлице таких шпал аж целых пять! Увидев это чудо, Вадим Пономарёв хвать мужика за петлицы и говорит: «Всё, попались, товарищ полковник!» Подбежали солдатики, повязали мужичка. Оказался — немецкий диверсант. Выяснилось, что петлицы делали по фотографии. И за пятую шпалу приняли танкистскую эмблему — маленький плоский танк.

Там же, под Москвой, в 1941 году воентехник первого ранга Пономарёв впервые столкнулся со свой судьбой. Командование направило молодого инженера разобраться: почему не стреляет батарея реактивных минометов. В те далекие времена они даже не назывались «катюшами». Потому что назывались «раисами»: от РС — реактивный снаряд. Это уже позже: «Расцветали яблони и груши…»

Так вот, стоят БМ-16 как покойнички: при нажатии на кнопку «Пуск» ракеты никуда не летят. Воентехник первого ранга Пономарёв требует показать ему боевую машину. Ему показывают, но он не находит причину незапуска. Пока его внимание не привлек блок аккумуляторов. Он требует открыть его. А командир батареи говорит, что он не имеет права: этот ящик опломбирован.

— Открывайте под мою ответственность! — командует Пономарёв.

Ему открыли. Под его ответственность. И правильно сделали: именно там и была причина выхода стартовых установок из боя: аккумуляторы просто «описались». И в таком состоянии не давали тока для электрозапуска ракет. Инженер Пономарёв велел протереть и зачистить все контакты на аккумуляторах. И батарея «раисок» вернулась в строй…

Почему воентехник первого ранга Пономарёв встретился со своей судьбой? А потому, что в 1941 году стартовые установки БМ-16 монтировались на отечественных трехосных грузовиках ЗиС-6. А ведь именно с «зисами» и будет связана вся послевоенная судьба Вадима Ивановича Пономарёва.

Так или иначе, но отцу сильно повезло на фронте. Ни одного серьезного ранения, одно легкое — в палец руки. Военная карьера моего отца складывалась удачно. Он, не имея никакого военного образования, не состоя в ВКП (б), рос в звании. Сначала капитан, потом — майор.

Где-то в 1942 году он встретил мою мать, а через год — в 1943-м — они поженились. Мать осталась в Москве, а отец пошел на Запад вслед за фронтом. Он продолжал грамотно делать свое дело: в полевых условиях восстанавливать подбитые танки. Закончил войну с Германией в Кенигсберге. И через пару месяцев уже из родной Сибири помогал добивать Квантунскую армию в Китае. Имел медали и «За победу над Германией», и «За победу над Японией». Удостоился он и орденов: два ордена Красной Звезды и один орден Великой Отечественной войны II степени.

После победы во Второй мировой войне он рассчитывал вернуться к мирной профессии горного инженера. Но военное ведомство вцепилось в него мертвой хваткой: в чем в чем, а в нюхе на хороших специалистов Советской Армии отказать нельзя. Пока он жил с нами, он часто говорил мне: «Сынок, я никогда не хотел быть военным!»

В 1945-м его откомандировали создавать под Москвой военную базу. Инженер-майор Пономарёв нашел в поле удобное место, приказал обнести его забором, поставить охрану. И на ближайшей станции стал принимать приходящие уже с несуществующего фронта прицепные радио- и электростанции, а также ремонтные технички. Их снимали краном с платформ, сцепляли друг с другом в затылочек. Потом с базы подходила тягловая сила — трактор. И тащил себе по прямой дороге этот безрельсовый поезд. Правда, при повороте на базу из-за отсутствия рельсов «поезд» застревал. Приходилось отцеплять и затаскивать по одному. Эта база просуществовала вплоть до развала СССР.

А на следующий год, в 1946-м, военный инженер был направлен на службу в организацию, в которой он прослужил много десятилетий и служба в которой сделала его имя легендарным: в военную приемку продукции Автомобильного завода имени И. В. Сталина.

Инженер-майор Пономарёв прибыл на объект через год после окончания войны. Тогда завод переходил с фронтовых ЗиС-5 и ЗиС-6 на новую продукцию: грузовую трехтонку ЗиС-150 и более или менее честно содранный с ленд-лизовских «студебекеров» полноприводной трехосный ЗиС-151. Событие для завода — революционное. Всего лишь третье за всю его историю. Вот на этой службе и произнес военпред Пономарёв фразу, ставшую заголовком данного произведения: «Тфу!.. Товарищ маршал…»

Заводские инженеры привыкли посматривать на военных свысока: мол, что они, сапоги с портупеями, понимают…. Но военпред подполковник Пономарёв был не вполне военным, точнее — военным поневоле. Другими словами, он знал производство как инженер и знал армию как офицер. Но везде был чужаком: потому что в армии его считали инженером, а на заводе — военным. Пономарёв же не уважал ни тех, ни других. Но за одно и то же: за некомпетентность. Сам старший военпред был полковником, кадровым офицером. Поэтому он оставил за собой чисто представительские функции. А весь производственный процесс замкнул на своего зама. И тут уж подполковник Пономарёв был как рыба в воде! Причем, рыба хищная…

Как-то Генеральный директор МосАвтоЗиСа товарищ Пал Палыч Бородин, по совместительству генерал КГБ, взглянул из окна своего кабинета. И о, ужас! Все проезды, все газоны, все парковки заставлены армейскими грузовиками ЗиС-151. Генеральный сразу за телефон: «Что такое?!». А ему зам и отвечает: «Пономарёв остановил приемку!» «Кто такой этот Пономарёв?! Ко мне срочно!»

Ну, по принципу: «Селима к повелителю!» замстаршего военпреда вызывают к Генеральному. Пономарёв идет, захватив с собой все документы. Бородин как истинный эсэсэсэровский начальник с порога начинает орать, типа: «Ты кто здесь такой?!»

Подполковник Пономарёв показывает ему: вот предупреждение за месяц, вот предупреждение за неделю, вот предупреждение за три дня. Поэтому военная приемка остановлена на законных основаниях. На всех экземплярах подпись вашего заместителя, что он ознакомлен с этими уведомлениями военной приемки. Бородин посмотрел: крыть нечем.

Стали разбираться. Оказывается, из Минобороны пришло предписание: каждый десятый армейский ЗиС-151 со стороны пассажира должен был быть оборудован люком в крыше кабины, чтобы командир, встав на сидение, мог высунуться по пояс наружу и флажками отдавать команды подчиненным. Были поставлены и конкретные сроки, когда такие машины должны поступать в войска. Однако заводское начальство отнеслось к этому распоряжению без должного пиитета. И такие грузовики с люками наверху кабины к военной приемке не направлялись. Ну, а потом — три предупреждения подполковника Пономарёва. Однако заводские начальники посчитали, что у военпредов не хватит смелости закрыть приемку. А у Пономарёва смелости хватило. Фронтовик как никак!

Пал Палыч Бородин хватается за голову. Начинает шерстить подчиненных по цепочке вниз. В итоге выясняется, что штамп уже изготовили, станок установлен. Забыли только к нему поставить рабочего. Вопрос был улажен за пятнадцать минут.

В итоге Гендиректор МосАвтоЗиСа обнял заместителя старшего военпреда и говорит: «Вадим Иванович, если еще возникнет подобная ситуация, вы не к заму, вы сразу ко мне идите!» «Но ведь меня секретарь не пустит!» «Как не пустит?» Тут же за селектор: «Подполковника Пономарёва пускать ко мне во всякое время и без промедления!» Потом к отцу: «Вадим Иванович, вот если у меня иностранцы, вот тогда подождите. А во всех других случаях немедленно проходите!» Так началась заводская слава заместителя старшего военпреда подполковника Пономарёва.

Через некоторое время поступило заявление от Минобороны, что на армейских учениях сломались сразу триста новеньких ЗиС-151 и ни тпру, ни ну. И просят прислать в войска военпреда ЗиСа, чтобы тот разобрался на месте.

Вадим Пономарёв всегда любил яловые сапоги. Потому что в отличие от пижонских офицерских юфтевых, они не промокают. Так вот, прибывает он на место. А там зисовские грузовики стоят по ступицу в грязи. Моторы ревут, но ни с места. Подполковник Пономарёв стал разбираться. Выяснил — у всех неисправны коробки передач. Попросил снять ему одну и увез на экспертизу. Выяснил: шестерни коробки сделаны из неподобающей для такого важного узла низкоуглеродистой стали. И потому шестерни просто-напросто гнулись под нагрузкой.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин в своей знаменитой повести «История одного города» так описал возвращение разозленного начальника, используя старославянскую грамматику: «И прибыХ собственной персоной в Глупов и возопИ: „Запорю!“ С этим возгласом начались исторические времена».

Так вот, прибыХ собственной персоной обратно в военную приемку, Вадим Иванович Пономарёв принимает решение заменить триста коробок перемены передач в полевых условиях! Кроме того, он требует созыва всех специалистов завода и с трибуны разносит главного инженера, демонстрируя документы с результатами экспертизы, объясняя попутно, что главный инженер ошибся, посчитавши, что глубина прокалки шестерни компенсирует низкий углерод стали. И в конце прямо с трибуны добавил: «Запомните! На хитрую ж… есть х… с винтом! И еще в золотой оправе!»

Сталь на производстве шестерен коробок перемены передач на «зисах» заменили, и, как и велел подполковник Пономарёв, поменяли в полевых условиях все триста коробок!..

Потом, когда главный инженер встречал подполковника Пономарёва на заводе, он обязательно снимал шапку, кланялся и громко кричал во всеуслышание, что этот офицер понимает в производстве автомобилей больше него самого!.. Действительно, кто бы мог предположить, что этот подполковник автомобильных войск не просто прекрасный автомеханик, но еще и грамотный металлург!

Помните наказ старого преподавателя техникума? Большому кораблю — большое плавание!

В следующий раз подполковник Пономарёв удивил уже кадровых военных. Случилось ему со своими трехосными армейскими полноприводными грузовиками участвовать в зимних маневрах Северо-Кавказского военного округа. Дороги в горах крутые, а тут еще и обледенели. «Зисы» с солдатиками в гору залезть не могут: буксуют. Марш срывается.

Что делать? Генералы за головы хватаются, на свои звезды поглядывают: как бы не уменьшилось их количество?

И тут заместитель старшего военпреда автозавода ЗиС подходит к командующему учениями и говорит: «Давайте снижайте давление во всех колесах до минимума».

Так и сделали. Стоят «зисы» практически на осях, задние сближенные колеса образовали единую мягкую гусеницу.

«А теперь, — говорит подполковник Пономарёв, — с разбегу!»

Вот так вся часть на автомашинах и забралась на перевал по обледенелой трассе! А генералы потом долго подбирали челюсти, отвалившиеся от удивления.

И, наконец, вершина славы и кульминация судьбы военпреда поневоле состоялась, как и положено, на Красной площади в Москве. По ночам репетировали парад. В нем участвовало шесть полковых пушек, влекомых шестью же ЗиС-151.

Ответственный за подготовку парада главный маршал артиллерии Митрофан Неделин заметил, что из-под колес пушек летят искры, хорошо видимые в ночи. Как выяснилось, колеса пушек не крутились. В отличие от колес грузовиков. Маршал обратился через своих подчиненных к заместителю старшего военпреда автозавода имени Сталина подполковнику Пономарёву, также присутствующему на репетиции: мол, что за ерунда?!

Пономарёв разобрался. Оказалось, что на пушках поставили тормоза. Естественно, пневматические, конструктивно соединенные с тормозной системой тягачей. Но те, кто их разрабатывали, ошиблись в расчетах, раза в три уменьшив против необходимого объем ресивера. В результате пушка тормозила только один раз: а потом — оказывалась на стояночном тормозе. Чтобы вернуть такие тормоза пушки к жизни, надо было разгерметизировать систему.

Инженер автомобильных войск Пономарёв доходчиво объяснил это артиллеристам. А также и то, что подведомственные ему зисовские тягачи тут абсолютно ни при чем. Подчиненные передали его слова Неделину. А тот возьми да и затребуй Пономарёва к себе.

Как раз тут и начинается самое интересное! Подполковник Пономарёв часто имел дело с генералами. А вот с маршалами как-то не приходилось. Привычки не было. Теперь прибавим к этому ночь, нервы и, наверное, далеко не первую репетицию парада на Красной площади.

Так вот, подполковник Пономарёв подходит, как и положено, строевым шагом к Неделину. Прикладывает руку к козырьку и начинает доклад:

— Товарищ генерал!.. — внезапно до него доходит, что это не звание Неделина. — Тфу! Товарищ маршал!..

У Неделина челюсть застучала от бешенства. И он сквозь этот стук процедил:

— Ч-ч-т-то, т-товар-рищ п-подполк-к-ковник, н-на-ш-ши п-пушк-ки х-хуж-же в-ваш-ши-х ав-вт-том-моб-б-билей?!

— Так точно! — не моргнув глазом, ответил Пономарёв. — Ваши пушки х..ёвей наших автомобилей!..

На этом их беседа и закончилась. Однако Вадим Иванович прекрасно понимал, что это только начало: жди проверок! Поэтому с утра пораньше он посетил стоянку парадных ЗиС-151 и с помощью манометра проверил мощность воздуха, идущего на тормоза прицепа. У пяти машин этот показатель был в норме. У одной — был несколько ниже. Но Пономарёв быстро отрегулировал подачу воздуха до штатного давления.

Только он закончил это благое дело, как ворота стоянки распахнулись и в них стали залетать элитные легковые машины сталинского времени: ЗиС-110, ЗиС-110, «Победа», «Победа», еще «Победа»… Из них повылезали военные в лампасах и не спеша направились к грузовикам. Вадим Иванович — руку под козырек и докладывает проверяющим:

— Заместитель старшего военпреда автозавода имени Сталина подполковник Пономарёв!

— Что?! — внезапно остановился, как бы налетев на преграду, ведший группу незнакомый генерал. — Пономарёв?! И, повернувшись к остальным, добавил:

— Нам здесь нечего делать!

Все генералы дружно полезли обратно в машины и покинули стоянку парадных грузовиков автозавода имени Сталина…

Но и этим дело не закончилось. Парад-то никто не отменял! Поэтому артиллеристы смиренно пришли к подполковнику Пономарёву и попросили научить их, что же им делать?

Вадим Иванович и здесь нашел выход.

— Заменить ресиверы тормозов пушек до парада вы не успеете: их еще надо разработать и изготовить. Поэтому — просто отключите их. А пушки к машинам дополнительно прикрутите проволокой: мало ли что может случиться со штатным сцепным устройством. Скорость на параде небольшая, поэтому все обойдется.

Так и сделали. И парадный расчет полковых пушек 7 ноября какого-то там пятидесятого года (маршал Неделин погиб в 1960-м на Байконуре при взрыве баллистической ракеты) успешно преодолел брусчатку Красной площади перед трибуной Мавзолея В. И. Ленина.

* * *

На этом, увы, и закончилась карьера офицера поневоле, беспартийного военного инженера Вадима Ивановича Пономарёва, который всю жизнь хотел быть гражданским. Министерство обороны не отпускало его. Но и не двигало. Потенциал же, как говорила мне моя мать, у него был на министра автомобильной промышленности. Его пребывание на посту заместителя старшего военпреда автозавода имени Сталина (Лихачева) было похоже на почетную ссылку. И было, по сути, жизненным тупиком.

Нам, нынешним, трудно судить фронтовиков. Хотим мы того или нет, но у человека, видевшего смерть, рисковавшего своей жизнью, убивавшего, пусть и с благородной целью защиты родины, но все же не животных, а себе подобных homo sapiens, психика стронута. Как правило, в сторону большей подвижности. И не к ночи помянутые ежедневные «наркомовские» 100 грамм водки без закуски, которые, с учетом жутких потерь на фронте, выливались в не менее чем в 200 в день. А то и более.

В общем, начал Пономарёв Вадим Иванович, идя домой со службы-работы, покупать четвертинку водки. Дома употреблял, а утром — как огурец. И такая дребедень — каждый день.

Полковника на службе в военной приемке он так и не получил: должность военпреда не предполагала третьей звезды. В мои одиннадцать лет, в 1964 году, отец внезапно «уехал на Кубу», как мне доходчиво объяснили. На самом деле, его вторая жена, моя мать, с ним развелась. «Кубой» оказалась трехкомнатная квартира на 3-й Кожуховской улице, в трех остановках автобуса от автозавода, ставшего уже имени И. А. Лихачева. Там он и жил со своей третьей женой Марией Семеновной и падчерицей Еленой. Туда же и вышел в отставку после почти тридцатилетней службы в рядах Советской Армии.

Жизнь была прожита. Впереди был только стакан. И редкие встречи с сыном, то есть со мной. В этой же квартире Вадим Иванович Пономарёв получил инсульт. Но не умер сразу. А долгих одиннадцать лет пролежал, опекаемый заботливой и несчастной третьей женой.

Империя, но уже совсем другая, чем та, в которой он родился, похоронила с почестями ветерана войны и заслуженного офицера. Он уже лежал в инсульте и мог только сесть в постели, да и то с посторонней помощью, когда ему всё же присвоили по запасу звание полковника. Сопровождавшая церемонию похорон крематорская дама сказала в прощальной речи, что Вадим Иванович был прекрасным коммунистом. Так ей написали. Хотя покойник был прекрасным. Но специалистом. Ораторше и в голову не пришло, что такой уважаемый военный, умерший в звании полковника, провожаемый в последний путь оружейным салютом, никогда не держал в руках партбилета Коммунистической партии Советского Союза, что он служил всю жизнь той стране, которая его родила и укрепила. Той стране, за которую он проливал кровь и которой дарил свои глубокие знания. В чью землю он, в конце концов, лег навеки. Имя той стране — Россия.

Путь в призеры

Рассказ раллиста

Иду на спуске на скоростном участке ралли по проселочной дороге. Вдруг вижу: справа вдоль взгорка скачет впереди меня кто-то. Думаю, заяц. Хотя какие тут зайцы?! На скоростном-то участке ралли… Их давно уже всех распугали!

Подъезжаем ближе, вижу — колесо скачет! Надо же! Кто-то колесо потерял…

И вдруг до меня доходит: да это же мое колесо! Я его по зеленому диску узнал… Вот тебе и в призах!

Иду на спуске, скорость — под 100 километров в час, правого переднего колеса — нет…

С этим колесом была история. В начале гонки у меня на нем зажужжал подшипник.

…Когда мы бываем на гонках за границей, мы, гонщики, привозим что-нибудь женам — одежду, обувь, украшения. Наши же механики ничего женам не привозят. Потому, что они покупают инструменты. Ни у кого нет таких великолепных инструментов, как у раллийных механиков!

На каждую операцию по замене чего-либо на раллийной машине во время гонок есть жесткий норматив. И наши механики никогда из него не выходят — профессионалы высшей пробы! Так вот, норматив на смену колеса — 15 секунд. Еду я и думаю: если мне его произвести — я пролетаю мимо подиума… Если колесо не менять, я — в призах!

Прикинув все это, я на пит-стопе крикнул механикам:

— Подтяните мне пошипник переднего правого колеса!

На это и норматива нет — секунда! Трык — и всё! И можно гнать дальше…

И вот теперь это самое колесо скачет передо мной со скоростью 100 километров в час…

Я спрашиваю штурмана:

— У нас внизу какой поворот?

— Правый!

Ну и хорошо! В правом повороте правое переднее колесо не нужно…

Вхожу в поворот, все штатно.

А что потом? Потом-то что?!

И тут я напрягаю все мышцы, которые у меня есть. А также все мышцы, которых у меня нет. И отвожу машину с дороги вправо. Тут надо и не перевернуться, и дорогу освободить: ведь за мною летят другие ребята…

С жутким треском падаю на то место, где когда-то было колесо. Расплевывая детали подвески и кузова, пытаюсь компенсировать разворачивающий момент. В пыли, в кусках вырванного дерна «жигули» замирают под взгорком…

Слава богу, не перевернулись! И дорогу другим не перегородили…

Всё! Гонка для меня закончилась… Плакали мои призы!

13 ноября 2013 г.

Поселок Томилино

Людмила Стасенко

Рассказы

Дети войны

Дети войны! Сколько вам сейчас лет: 70, 80 или около того? А сколько вам было, когда началась война: пять, десять, или же вы родились в год войны, как я?

Война носила нашу семью по стране. Мои родители совсем недавно успели только пожениться. Они были совсем юные: мама — студентка Курского пединститута, отец — военный, только что возвратившийся с войны с белофиннами. За мужество в бою он был награждён орденом Красного Знамени. В Курском Доме офицеров на вечере, на который были приглашены студентки пединститута, они познакомились и вскоре поженились. Какая это была красивая пара! Когда я смотрю на их фотографию 1940 года, то всегда вспоминаю песню Валентины Толкуновой «Если б не было войны»:

Еще до встречи вышла нам разлука.

И все же о тебе я вижу сны.

Ну, разве мы б прожили друг без друга,

Мой милый, если б не было войны.

В 1941 году отец ушел на войну, а в ноябре родилась я. Отец увидел меня через полтора года в 1943 году во время краткосрочного отпуска. Увидел свою дочь всего лишь один раз!

В начале войны мой отец Александр Дмитриевич Русанов был назначен адъютантом в Украинский штаб партизанского движения, которым командовал генерал-лейтенант Т. А. Строкач. В январе 1943 года он стал командиром партизанского отряда имени 25-летия РКПБ (Рабоче-крестьянской Красной армии). Отряд успешно провел ряд боевых операций в Брянской области. Но весной 1943 года немецкое командование направило несколько дивизий против орловских, украинских и курских партизан.

В неравном бою капитан Русанов был тяжело ранен и взят в плен. Он прошел все круги ада допросов в немецких застенках тюрьмы Тегель. Там же находился и известный татарский поэт Муса Джалиль. Камера Джалиля находилась над камерой Русанова, поэтому им удавалось часто перестукиваться и даже переговариваться. Во время массированных налетов английской авиации на фашистскую столицу тюремщики перемещали заключенных. Если для тюремщиков воздушная тревога — вечный страх, то заключенным терять нечего! Это самое время для знакомства друг с другом, возможность обмена информацией, рассказов о себе. Вот в такой-то огнестрельной заварухе с моим отцом капитаном Русановым познакомился Михаил Иванович Иконников, учитель из Архангельска. Во время этих кратковременных встреч они узнавали друг о друге самое главное в жизни: о родственниках, о борьбе, сражениях, допросах. Узники Тегельской тюрьмы дали священную клятву: кто выживет, тот расскажет всем о судьбе своих товарищей. И Михаил Иванович сдержал клятву: к счастью, ему удалось спастись. Спустя много лет мы с ним встретились, и он поведал мне историю моего отца.

Каждый день из Тегеля увозили заключенных. Многих расстреливали, других же отправляли в лагерь смерти в Заксенхаузен. Туда был отправлен и мой отец. И долгое время ничего не было известно о нем.

В 1943 году моей маме пришло извещение, что капитан Александр Дмитриевич Русанов пропал без вести. Это был страшный приговор вдвойне: он предатель, а жена — жена предателя. Семьи предателей Родины отправлялись в советские концлагеря. Друзья предупредили мою маму, и она успела со мной уехать из дома. Судьба привела нас в город Сталино (ныне — Донецк). Война заканчивалась, шел 45-й год. Там мама вышла замуж. Мой отчим, военный, подполковник, оказался человеком редчайшей доброты. Он прошел всю войну, весь был изранен, но сердце сохранил большое, открытое, отзывчивое на человеческие беды. Мое детство было обеспеченным. Отчим ничего для меня не жалел. В семье был мир. Но все было, как в песне Валентины Толкуновой «Если бы не было войны»:

И снова ты протягиваешь руки,

Зовешь из невозвратной стороны.

Я часто замечала, как опечаливалась мама, когда пела Клавдия Шульженко песни военных лет, как тихо плакала она, когда смотрела военные фильмы, читала книги. А когда в мире было неспокойно, то всегда говорила: «Что угодно, только бы не было войны!» Воспоминания о прошлом, о молодости, о первой любви, о войне, о потере любимого человека всегда были с нею. Она поддерживала отношения с матерью «пропавшего без вести» мужа, изредка переписываясь с нею. И вот однажды пришло письмо из Курска от матери моего отца. Из Советского комитета ветеранов войны, созданного в 1956 году по инициативе маршала СССР Г. К. Жукова, ей сообщили следующее. В 1951 году во время работ по расчистке территории бывшего лагеря смерти Заксенхаузена солдатом 53 мотоциклетного батальона 25-й танковой дивизии Советской армии рядовым В. Ф. Заболотным была найдена железная банка с удостоверением на имя капитана госбезопасности А. Д. Русанова с письмом.

Вот что писал он на документе. «Победа наша близка. В эту победу я вложил свою лепту, но не пришлось посмотреть плоды своей работы, ибо страданиям должен быть предел. Прощай, Родина и соотечественники! Твой сын Александр Русанов». Далее в письме сообщалось о том, где он воевал, скитался по ряду тюрем Германии до 15.09.1944. Письмо заканчивалось словами: «Родину не предал, секретов не выдал. Да здравствует Родина!»

О последних днях А. Русанова сообщил советским следователям бывший начальник отдела концлагеря Заксенхаузен Курт Эккарнус. По его словам, в октябре-ноябре 1944 года, находясь в камере смертников, подвергаясь невыносимым пыткам, в ночь перед казнью А. Русанов вскрыл себе вены. Ему было 25 лет.

Через генерала Т. А. Строкача и писателя Юрия Королькова (автора книги «Через сорок смертей») М. И. Иконников получил копию посмертного письма и стал устанавливать связи с родственниками. И об этом он тоже написал в своей книге «В каменном мешке».

Доброе имя моего отца было восстановлено. 23 октября 1963 года газета «Правда» опубликовала статью «Родину не предал, секретов не выдал». Это письмо есть и в книге, вышедшей в 1966 году в издательстве политической литературы «Говорят погибшие герои».

«Какая неодолимость духа! Не человек, а огонь, — сказал о своем бывшем адъютанте генерал Т. А. Строкач.

Спасибо всем, кто увековечил имя моего отца. Он был настоящим борцом и патриотом. Теперь это слово часто произносят с иронией, потому что утеряны ориентиры в жизни. Но мы, дети войны, помним, как свято для нас все, что связано было с победой в Великой Отечественной войне. Война еще долго ходила следом. Я помню, как мы, дети, участвовали в восстановлении нашей школы, в которую попала бомба. Я помню как мы играли в «фрицев и партизан», как «расстреливали» предателей. Я помню, как погибли два наших товарища в школьном дворе от взрыва снаряда, который они нашли в земле. Еще я помню огромный черный рупор, который голосом Юрия Левитана «Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза» собирал вокруг себя толпы людей, ожидающих известий.

Прошли десятилетия. Но ничто не забыто. Никто не забыт. В Центральном музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе в Москве хранится электронная Книга памяти о 26 миллионах 600 тысячах наших соотечественников, погибших и пропавших без вести. И в этой Книге среди миллионов других бойцов есть имя моего отца — Александра Дмитриевича Русанова.

Летят перелетные птицы…

Посвящается И. С. Михайлову

Летят перелетные птицы

В осенней дали голубой.

Летят они в жаркие страны,

А я остаюся с тобой.

А я остаюся с тобою,

Родная моя сторона,

Не нужен мне берег турецкий

И Африка мне не нужна.

Эту песню любил петь мой дорогой отчим, Иван Сергеевич Михайлов, героический человек, прошедший Первую мировую войну, Гражданскую, Финскую и дошедший до Берлина в 1945 году. Много раз был ранен, но уцелел. Его достойные награды — ордена и медали — похитили в день его похорон в 1969 году. Но светлую память о человеке никто украсть не может.

Шел 1945 год. Только что закончилась война. Следы ее были повсюду. Разрушенные города, разрушенные судьбы. Моя молодая, красивая мама стала вдовой в 1943 году, в 21 год. Горю не было конца. Под свое надежное крыло взял нас добрый, честный, мужественный человек, Иван Сергеевич Михайлов, тогда подполковник. Он был вдвое старше мамы. Его любили дети и собаки. А их не проведешь.

Детство свое вспоминаю как пребывание в постоянных болезнях. Ко мне липло все. Окруженная подушками, я рассматривала картинки в журнале «Вокруг света». Там был сфинкс и египетские пирамиды. Мама читала журнал, чтобы как-то скрасить время моих болезней. А папа по вечерам пел свою любимую песню, всякий раз приговаривая: «Африка мне точно не нужна». А почему? И он рассказывал мне страшные истории, которые приключились с ним не где-нибудь, а в далекой Африке, в Алжире. Африка для нас всех тогда была далека, как Луна. Он рассказывал и о красоте загадочной, далекой Африки и о своем жутком пребывании там, о высоченных пальмах, на которых растут сладкие финики, о мандариновых деревьях, на которых весь год по очереди созревают мандарины (а не только на Новый год!). Говорил он о городе под названием Блида, утопающем в розах, об оливковых рощах, где живут черепахи. В фантазиях он уходил далеко, незаметно для себя пересекал границы, вот он уже рядом с египетскими пирамидами. Я верила всему. Мама — нет. Но остановить его было невозможно, он сочинял сказки на ходу, чтобы меня развлечь. И чем дальше, тем — страшней! Вот он уже перенесся в джунгли (откуда в Алжире джунгли?) и сражается со львом один на один, схватив его за гриву. Страшнее всего было слушать о змеях, которые, свернувшись огромным колесом, гонялись за людьми. Но он был хитрее их! Не так-то легко его провести, если он даже самих французов провел! Взял и бежал из их плена! Из какого плена? Из страшного, африканского, куда он попал с тысячами российских воинов, они работали на вредных рудниках — медных и свинцовых. Чахли день за днем. Подвели союзнички-французы, обманным путем завезли людей батрачить в их колонии, а обращались, как с рабами. Но никогда русский человек рабом не был! Сговорились они с группой товарищей и устроили побег. Прощай, Африка! Поминай как звали! Пробирались через апельсиновые рощи, прятались в Атласских горах, добрались до Средиземного моря, до столицы, которая называется, как и страна — Алжир. Смотрят, пароход готов к отплытию. Куда идет? Неважно, только бы отсюда поскорей, а дальше видно будет. Чудом пробрались на пароход, помогли сделать загрузку трюмов товарами, да там и спрятались. И только потом узнали, что пароход-то идет до Одессы! Вот уж воистину Бог помог! Пожалел за все, чего натерпелись на войне и в плену. Одесса! Своя земля! Рукой подать до Луганска, откуда он был родом. И уж это была чистая правда, а не сказка для ребенка.

Во время Первой мировой войны, которая началась 28 июля 1914 года и закончилась 11 ноября 1918 года, погибло 10 миллионов человек и 20 миллионов получили ранения. В войну были втянуты 38 государств из 59 существующих в то время. Мобилизовано 110 миллионов человек. Война коснулась полутора миллиардов человек, то есть более трех четвертей населения земного шара. Союзные державы рассматривали Российскую империю как страну больших людских ресурсов. Среди наших союзников была Франция. В 1915 году Франция обратилась к российскому правительству отправить на Западный фронт от 300 до 400 тысяч солдат в обмен на французские винтовки, в которых остро нуждалась русская армия. Проведя переговоры, достигли компромиссного решения: отправлено было 45 тысяч солдат, которые сражались на французской земле. Отношение к русским военным трудно было назвать союзническим: небрежное отношение к раненым, наши бригады выставлялись на самое острие французской атаки, о раненых не заботились и при этом несли огромные потери. Российские солдаты, находясь на чужой территории, не желали больше воевать, потому что не понимали, ради чего они сражаются. В армии рос протест, переросший в мятеж. Наиболее активных участников мятежа отправили во французские тюрьмы. Французское военное командование предложило российским воинам три возможности: сражаться дальше, устроиться на военные предприятия в качестве рабочих во Франции, где идет война, или уехать в Африку, во французскую колонию — в Алжир, где нет войны. Вот сюда и попал мой отчим. Хотя войны в Алжире не было, но судьба отправленных российских солдат оказалась трагичной. Их здесь приняли как преступников, ссыльных каторжан, держали за рабов. До чего же было им обидно! Ведь они проливали кровь на полях сражения Франции, они не военнопленные, а здесь их брали на мушку французские пулеметчики, которые работали надзирателями на угольных шахтах, медных и свинцовых рудниках. Труд был непосильно тяжел, наказания за малейшую провинность, а за непослушание и расстрел. Жили во французских армейских казармах в тесноте, антисанитарных условиях. К тому же — непривычный жаркий климат. Люди умирали от истощения и болезней. Рос бунт. Наказание — расстрел. Что делать? Начались побеги. Многие закончились провалом.

В России в это время произошел Октябрьский переворот. Новому правительству было не до судеб оказавшихся в беде российских граждан. И только 20 апреля 1920 года в Копенгагене было подписано соглашение между большевистским и французским правительствами, по которому многие русские смогли вернуться на родину.

Но мой отчим совершил побег в 1919 году и сходу попал на Гражданскую войну.

Прошло много лет с тех пор. В мире все изменилось. Алжир — страна с богатой историей, когда-то был завоеван арабами, маврами, римлянами, 200 лет был в составе Османской империи, сто лет — французской колонией, наконец-то в 1962 году приобрел независимость и стал Алжирской Народной Демократической Республикой. Строя новую жизнь, страна нуждалась в национальных кадрах, для подготовки которых приглашали наших специалистов.

В 1978 году я была направлена на работу в Алжир, в Блиду, в гидромелиоративный институт, где преподавала физику для арабов на французском языке. Наш институт состоял из нескольких строений, где проводились занятия и находились студенческие общежития, которые были очень похожи на армейские казармы. Город Блида очень красив. Сейчас там живет около 250 тысяч человек. Блида вся в цветах, не случайно ее называют городом роз. С давних времен остались оборонительные сооружения. Широкие улицы с современными красивыми домами составляют облик города.

После работы я любила заходить в антикварную лавку, где были выставлены всякие интересные вещи: заспиртованные змеи, чучела варанов, огромные шишки атласского кедра, там-тамы, «розы пустыни». Продавец, он же и владелец магазина, пожилой араб, был очень симпатичным и разговорчивым человеком. Однажды мы с ним разговорились, и он, узнав, где я работаю, сказал, что знает хорошо это место, ведь там раньше были французские армейские казармы и в них жили русские военнопленные. Вот так! Для них наши соотечественники так и остались пленными! Подумать только: я работаю там, где когда-то был мой отчим! Вот уж поистине зигзаги судьбы!

Как-то я увидела ласточку, вылетающую из гнезда, свитого под крышей казармы-общежития. «…Летят перелетные птицы», — вспомнилось мне. Мир праху вашему, российские воины, погибшие и замученные войной. Да не повторится это никогда.

Галина Турчина

Перст судьбы

В солнечное утро 18 июня Зиночка пришла на работу и за калиткой, прямо на дорожке, ведущей к Дому малютки, увидела корзинку. Подняв ее и заглянув в пестрые тряпицы, девушка разглядела головку спящего ребенка. Войдя в дом, Зиночка быстро пробежала по коридору в директорский кабинет, поставила корзинку на стол, выдохнула: «Здрасте!». Вера Федоровна, директор Дома ребенка, сняла очки, покопалась в тряпицах и, вздохнув, сказала:

— Мальчик, только родился, подарок из деревни.

— Почему из деревни? — удивилась Зиночка такой проницательности директрисы.

— По корзинке и тряпкам, а еще — пупок гноится, похоже, дома рожала. Иди, Зинаида, займись малышом, а я звоню в милицию и в скорую.

Медики приехали быстро, малыша осмотрели, обработали пупок, признали здоровым, дней семи отроду, и оставили под присмотром врача и медсестры в Доме.

Вера Федоровна всех детишек, попавших в ее дом, называла по святцам, хотя была членом партии с юности. 18 июня единственный раз в году отмечается день Святого князя Игоря, решили и дату рождения малышу назначить с этого дня, а отчество и фамилию нарекали те, кто находил ребенка, таков был здесь обычай. Хотя Зиночка работала в Доме с момента окончания медицинского училища, уже три года, она первый раз нашла подкидыша.

— Вера Федоровна, можно я дам Игорьку свою фамилию? — девушка волновалась.

— Усыновить его хочешь, что ли? Своих детей нарожаешь, вся жизнь у тебя впереди.

— У него же никогда не будет родных, а так, все-таки, я буду…

— Нет, не положено.

— Почему не положено? — возмутилась Зиночка.

— Не положено, ребенок будет думать, что ты его мать, ты же работать собираешься у нас? Назови Зинаидин, есть же Галин, или Корзинкин, в конце концов. Завтра чтоб была фамилия и отчество! Иди домой, Зинаида, ты же в отпуск собралась? С какого оформлять?

— С понедельника, — сказала девушка задумчиво. Она понимала, что принимает на себя большую ответственность: фамилия играет большую роль в жизни человека. Хотелось назвать малыша красиво. Но невыдуманной фамилией, а чтобы за ней стоял реальный человек.

Этой ночью девушка спала плохо, просыпаясь, перебирала фамилии известных людей. Среди ночи взяла газету, это были «Известия», и решила, что первая фамилия корреспондента, которая попадется на глаза, достанется Игорьку. Девушка зажмурила глаза, ткнула пальцем в газету… Статья была на военную тему, подпись — Максим Малиновский. Имя найдено — Игорь Максимович Малиновский! Зиночка уснула так крепко, что и не услышала будильника. Пришла в Дом к обеду, торжественно сообщила свое решение.

— Красиво надумала, но не для безродного.

Вера Федоровна приводила и другие доводы против — в войну был такой знаменитый маршал.

— Никакой он не маршал, он журналист.

— Значит, сын маршала, а Игорек его внук. Ну и ну! — директриса покачала головой, но неожиданно согласилась. — Пусть будет по-твоему.

Так в Доме ребенка на Пятницкой улице появился Игорь Максимович Малиновский.

Вера Федоровна заполнила анкету, потом оформила запрос в милицию, а потом протянула Зиночке журнал «Огонек»:

— Открой статью, там я отметила, какую, всем надо ее прочитать и сделать выводы, немедленно.

Статья называлась странно — «Госпитальная болезнь». Оказывается, в Германии после войны четырнадцатого года начался эксперимент, он касался детей-сирот. Не дочитав до конца, Зиночка взволнованно сказала:

— Что же это — все наши малыши не способны окончить даже среднюю школу? Все тупые?

— Я тоже потрясена статьей! И придумала, как бороться с этой «госпитальной болезнью». Сейчас тихий час, ты, Зинаида, беги к девчатам, всех собери, кто свободен, прочитайте статью вслух и ко мне, устроим внеплановое собрание.

Через два часа директорский кабинет заполнился сотрудницами в белых халатах. Пришла и повариха — пенсионерка тетя Клава, у нее в Доме находился правнук. Семнадцатилетняя внучка оставила малыша в роддоме, не захотела растить, тогда тетя Клава бросила свой ресторан «Берлин», где много лет работала поваром, оформила пенсию и устроилась в Дом ребенка, поближе к правнуку, сейчас ему уже два годика, скоро переведут в детский дом. Клавдия Павловна уговаривала внучку взять малыша, но та от докучливых разговоров завербовалась на Север. Еще две санитарки и воспитательница Лена растили в Доме своих детишек, даже студентка-иностранка прибегала навещать временно оставленного малыша. Нужда заставила их временно отказаться от малышей, и Вера Федоровна шла таким мамашам навстречу. Надеялась, что когда-то они заберут своих детей, правда, чаще всего этого не случалось.

Весь персонал возбужденно обсуждал статью.

— Это надо же! 70 лет наблюдать за сиротами, считай, до старости. И ни один ребенок, даже рано усыновленный, не смог нормально закончить школу! — удивлялась Лена, думая о своей дочке.

Вера Федоровна постучала по стакану и начала:

— Дорогие мои женщины! Мы-то с вами всегда понимали нашу ответственность, но, прочитав эту статью, надо утроить усилия. Распределить детишек между собой. Каждая будет отвечать за пятерых детей. Грудничков убаюкивать и не класть тряпицу вместо материнской груди, а прижимать к себе, ласкать, обнимать много раз в день, играть в «ладушки», «сороку-белобоку», «козу-рогатую», но тискать не только своих подопечных детей. И любить! Главное — любить! Всеми силами бороться с этой страшной «госпитальной болезнью». А в сентябре попрошу студенток из педучилища помогать, им тут рядом бегать.

Вера Федоровна говорила страстно, как в молодости; она не забыла, что мечтала стать актрисой, но стала педагогом. В институте прозвище у нее было Комиссаржевская, и она откликалась. С ней учился талантливый бард, он оказывал ей знаки внимания, но она предпочла влюбленного парня из деревни и не ошиблась. Она рано осталась без матери, но у нее был любящий отец и тетки, а потом любимый и любящий муж. Зиночка уже раз пять слышала, как они вместе учились, как он защищал диссертации, кандидатскую и докторскую, а она варила ему борщи, как растили дочь и внучку. Зиночка слушала и мечтала о своей взаимной любви и долгой жизни.

Когда все разошлись, Зиночка попросила дать ей журнал домой.

— Я тебе его подарю, купила три штуки, — Вера Фёдоровна протянула девушке «Огонек». — Зинаида, нам надо окрестить четверых младенцев, которые поступили за весну. Будешь крёстной матерью? Жениха тащи крестным.

— Нет у меня жениха, и не будет, — буркнула девушка.

— Ой! Ой! Ой! Какие мы сердитые! А ты вымечтай!

— Придумать? — Зиночка покраснела, она только этим и занималась, что мечтала, но была уверена, что скорое замужество ей не грозит. Девушка считала, что не удалась фигурой, да и выглядела так, что в двадцать лет ей давали все двадцать пять. Женихи иногда возникали, но все зарились на ее жилплощадь: комната в центре Москвы, с одной соседкой. Практический интерес быстро выявлялся, а Зиночка ждала любви.

— Что сидишь, девушка? Иди, готовься к своим экзаменам. Куда навострилась? — спросила Вера Федоровна, не отрывая глаз от бумаг.

— В медицинский, третий раз штурмую. Неужели снова получу двойку по химии? Мне же можно на все трешки сдать, у меня льготы.

— Ты ведь тоже у нас детдомовская, надо тебе в этом году обязательно поступить, льготы не на всю жизнь даются. Может, лучше в педагогический, мне тут пришла разнарядка на новую должность — психолога. А еще лучше в МГУ на факультет психологии. Если льготы есть — бери выше, девушка, пользуйся случаем. Его нельзя упускать. Представляешь, у нас будет специалист с университетским образованием. Престижно, все директора обзавидуются.

Зиночка послушалась совета и подала документы в МГУ: на дневное отделение — диплом медучилища, а на вечернее — аттестат зрелости. На дневное пройти не надеялась, но нежданно-негаданно ее взяли.. Сдала на тройки, только по истории получила четверку благодаря статье в «Огоньке». Экзаменатор спросил, после ее довольно сумбурного ответа, кем Зиночка работает, тут-то она развернулась, доказывая, что ее работа самая важная, что она будет психологом и всеми силами станет бороться с «госпитальной болезнью» по всей стране. Экзаменатор забыл о времени, слушая абитуриентку, хотел даже поставить ей пять баллов, но тройки по другим предметам его порыв притормозили. Она прибежала к Вере Федоровне хвастаться, та задумалась, вышла из-за стола и торжественно-театральным жестом поздравила девушку.

— А меня ведь на дневное отделение приняли, — призналась Зиночка, виноватясь.

— Увольняться пришла, студентка? — спросила директриса строго.

— Нет, хочу попроситься в ночные сестры и в выходные на целый день, можно и на полставки.

— Я знаю, что Игорька не бросишь. Оформлю психологом, будешь работать, когда сможешь, но главное — учись, девочка моя, вырастай мне на смену. Клавдия Павловна испечет торт, вечером соберемся по-семейному, отметим такое событие! Купи шампанского.

— Спасибо, Вера Федоровна, я не купила, думала, вы рассердитесь…

Зиночка побежала к своим подопечным. Игорек уже держал головку и все время улыбался, когда она брала его на руки. Узнавал ее. Зиночка была счастлива. В ее жизни было много хороших людей, которые ей помогали. Когда Зиночка училась в шестом классе, папа поехал на Шпицберген за большими деньгами и погиб в шахте, мама сразу заболела и умерла. Школьные учителя вместе с соседкой тетей Пашей устроили ее в детский дом, который был во дворе школы, в Вишняковском переулке. Учителя позаботились о том, чтобы за ней осталась комната в квартире с тетей Пашей. Семен Семенович, директор детдома, был настоящим отцом своим сиротам, мальчишки звали его батя, а девчонки — папаня, и Зиночка так его называла. Окончив школу, она пошла в медучилище, хотела быстрее быть самостоятельной.

Утром тетя Паша ставила чайник, поила ее чаем с молоком, обедала в училище пирожками, а ужинать ходила в детдом, на этом настоял Семен Семенович, у него столовались и студенты, бывшие «его» дети. Несмотря на тройки, Зиночке платили стипендию, государство доплачивало за сиротство и на квартплату были льготы. Остававшихся копеек едва хватало, поэтому, когда она стала работать в «Доме ребенка» да столоваться на разносолах тети Клавы, почувствовала себя богачкой. И вообще почувствовала, что обрела семью.

Первого сентября Зиночка получила студенческий билет и решила пойти в «Известия». Она часто думала о Малиновском. Какой он? Молодой или старый? Девушка несколько раз звонила в газету, но там то было занято, то никто не подходил. Пошла без звонка, стихийно. Вахтер стал расспрашивать посетительницу, куда да зачем она идет, велел позвонить по внутреннему телефону. В телефон Зиночка сказала, что она из детского дома, и ее пустили, однако Малиновского на месте не оказалось.

— Он в горячей точке, я за него, говори, что хотела, — молодой сотрудник предложил ей сесть, представился — Алексей.

Зиночка сначала сбивалась, но когда показала статью в «Огоньке» и один журналист углубился в текст, заинтересовавшись, просто и понятно изложила свою просьбу.

— Я из Дома ребенка, в эту субботу у нас крестины, одна девочка и три мальчика. Мальчиков крестные должны держать на руках, а у нас из мужчин всего один слесарь, надо еще двоих. Мне директриса сказала, чтобы я хоть из-под земли достала мужчин, я вот и подумала…

— А почему Малиновский? — спросил тот, что читал статью, — у него же военные темы.

— У нас мальчик есть с такой фамилией, Игорек Малиновский.

Зиночка не стала говорить, что сама дала ему фамилию и отчество.

— Оказывается, у нашего Малиновского есть сын! А отчество, часом, не Максимович?

— Это просто совпадение, — девушка зарделась.

Алексей поинтересовался:

— Мероприятие на целый день? Где, когда? Я иду, у меня сюжет сложился, возьму интервью у директора и… как тебя зовут?

— Зинаида.

— У тебя, Зинаида, тоже возьму, договорились? Статью мне оставь, оттолкнусь от нее.

— Журнал можете взять насовсем, я несколько штук купила. Приходите в эту субботу, к десяти часам в церковь «Всех скорбящих Радость», на Ордынке. Обязательно, чтобы крест был нательный.

— Мы придем с Серегой, у него есть крест.

— А Малиновский не приедет? — спросила Зиночка и снова покраснела.

— Нет, а потом на нем нет креста, — все, кто был рядом, засмеялись двусмысленно.

Девушка встала, обратилась к Алексею:

— А молитву «Символ веры» вы знаете?

— Серега знает, не сомневайся, — пообещал Алексей.

Зиночке очень хотелось узнать, сколько Малиновскому лет, но спросила другое:

— А Малиновский не сын ли маршала?

— Сын лейтенанта Шмидта, — окружающие захохотали. — Родился в деревне Малиновой, там одна половина Малиновских, а другая — Малининых. Устраивает?

— Это лучше, чем сын лейтенанта Шмидта, — ответила Зиночка и вышла из кабинета. Она поняла, что показалась журналистам смешной со своей просьбой. Но Малиновский, похоже, не старый, такой же, как эти корреспонденты.

В субботу Алексей и Сергей явились вовремя, слесарь пришел трезвый и серьезный. Игорька держал на руках Сергей, а себя Зиночка записала крестной матерью двоих детишек.

Крещение прошло благостно. Строгий батюшка возрадовался, когда Сергей и Зиночка дружно затянули с ним вместе «Символ веры».

— Значит, мы кум с кумой, так? — спросил Сергей, когда они выходили из церкви.

Зиночка улыбнулась и взяла Игорька на руки.

— Что я должен делать теперь?

— Любить. Ведь у него никого нет на свете, кроме нас. Мы ему самые близкие, заменяем отца и мать, — сказала и запнулась, понимая, что отца и мать никто не может заменить.

Они шли по Большой Ордынке гурьбой, молодые и красивые с четырьмя детьми на руках, будто все были родственниками.

В «Доме» их ждали, стол накрыли в столовой. Клавдия Павловна испекла огромный торт. Вера Федоровна знала, что у нее будут брать интервью, приоделась и сделала прическу. Директриса волновалась и с пафосом знакомила журналистов со своим детищем, водила по Дому и саду. Потом пригласила журналистов в свой кабинет. Вопросы в основном задавал Алексей.

— Вера Федоровна, я давно занимаюсь беспризорными детьми, поездил по стране, правда, в Дом ребё=енка попал впервые. Меня взволновала статья в «Огоньке» и ваша борьба с «госпитальной болезнью». Выходит, проблема беспризорности лежит в первых годах жизни человека, и ваше звено наиглавнейшее?

— Я так и думаю, — убежденно подтвердила директриса.

— А скажите, почему у вас такой достаток, так красиво, мебель современная, ремонт хороший, пахнет пирогами, а не кислой капустой, как везде. Нет у вас сиротского духа, я, честно говоря, поражён.

— Да, у нас лучший Дом ребенка в Москве. Лучшая повариха из ресторана «Берлин».

— Вы особые дотации получаете? Признайтесь, — Алексей выключил магнитофон, давая понять, что ответ может быть не для статьи.

— Знаете, молодые люди, в нашем Доме никто не ворует, поэтому так живем… слежу, — добавила шепотом: — Давайте пройдем в столовую, там продолжим.

— Да, у нас в России, видно, неискоренимо: дураки, плохие дороги и воровство поголовное. Скажи, где ты работаешь, и я скажу, что воруешь, — подытожил Алексей, Вера Федоровна согласилась и убежденно разрешила:

— Пишите, ребята, правду, вашу газету вся страна читает. Может, где-то аукнется да откликнется?

Статья вышла в конце сентября, произвела фурор, ее обсуждали в методических кабинетах, в редакциях газет, на кухнях. В своей статье Алексей подробно рассказал о результатах исследования немецких ученых, которое длилось 70 лет. Все наблюдаемые дети-сироты, проведшие в госпитале первый год жизни, даже если попадали в благополучную семью, не смогли окончить высшее учебное заведение; сироты с младенчества могли освоить только рабочие специальности. Затем корреспондент убедительно рассказал о Доме ребенка на Пятницкой, о борьбе всего персонала с «госпитальной болезнью» и о директоре Вере Федоровне, которая, ко всем ее достоинствам, еще и не ворует, этим давая пример своим сотрудницам.

Вскоре в Дом нагрянула комиссия, две женщины и мужчина, заперлись в директорском кабинете, говорили на повышенных тонах, обедать не остались. Уходя, мужчина строго сказал:

— Завтра ждем вас в десять утра на заседание горкома, наша кристально честная, — уязвил чиновник, что-то буркнув вместо «до свидания».

Комиссия исчезла, громко хлопнув дверью. Сразу после этого пришли Алексей и Сергей с цветами и конфетами. Весь персонал вышел их встречать как старых знакомых.

— Спасибо вам, ребята, статья возымела действие, всколыхнулось болото. А увольнения и выговоров за длинный язык я не боюсь, всегда готова, — директриса улыбнулась, и все поняли, что Вера Федоровна не сдастся, ее трудно запугать. Журналистов накормили обедом, предназначавшимся для комиссии. Журналисты пообещали завтра прийти в горком для поддержки.

Дело кончилось неожиданно — полным триумфом Веры Федоровны. Было внесено предложение: широко использовать опыт сотрудников Дома ребенка на Пятницкой, которые все делают, чтобы приближать жизнь малышей к семейной. Ну, а что касается воровства, так это дело проверяющих комиссий, их у нас предостаточно.

Алексей и Сергей приходили в Дом во время дежурства Зиночки, приносили игрушки, брали детей на руки, играли с ними. Малыши быстро привыкли к веселым дядям.

Зиночка зимнюю, а потом и весеннюю сессии сдала без троек, получила законную стипендию. Но студенческая жизнь не захватила девушку, все помыслы были с Игорьком и детишками, и праздники отмечала в Доме. Когда Сергей пришел на Новый год один, стало понятно — он явился ради Зиночки. Она же будто не замечала его внимания, все старалась расспросить про Малиновского.

Теперь девушка знала, что он не намного старше Сергея, но главное — не женат, даже и не был женат. Он майор в отставке, прошел Афган, пишет статьи на военные темы не только в «Известия», но и в военный журнал, где была однажды напечатана его фотография. Сергей как-то обмолвился об этом, но не сказал, в каком она была номере. Зиночка пересмотрела немало журналов в Ленинской библиотеке, пока, наконец, не нашла статью с фотографией Малиновского. Она долго сидела, глядя на лицо человека, которого не знала, но который играл в ее жизни такую важную роль. Думала, как бы вырвать листок с фотографией из журнала. Но представила весь позор, какой ее ждет, если ее уличат в преступлении. И вдруг сообразила, что можно поехать в магазин «Военная книга» и купить этот журнал.

Теперь у Зиночки был его лик, образ, с которым можно даже поговорить. С каждой встречей ее с Сергеем Малиновский все больше занимал воображение девушки. Но Сергей любил рассказывать о себе, приносил свои стихи. После армии солдату-стихоплету дали блестящую характеристику, и политрук рассказал про Литературный институт в Москве, уверив, что у парня есть шанс туда поступить. Сергей походил на летние подготовительные курсы, ночами разгружая вагоны, и поступил. Еще учась в институте, писал статьи в разные газеты, а после окончания осел в «Известиях» на полосе культуры и религии. Рассказывая Зиночке о родителях, Сергей признался, что они глубоко верующие люди, водили его с детства в церковь. Живут в Златоусте.

— Приглашаю тебя летом в Златоуст, — сказал он, пытаясь обнять девушку. Зиночка вывернулась из объятий, посмотрела строго парню в глаза и спросила:

— Ты жениться собрался, Сережа? Как же можно без любви!

— Почему без любви? Ты мне нравишься, очень, глаза у тебя красивые, и ушки — так съесть и хочется, — парень снова потянулся к ней.

— Эх, ты, кум, а еще верующий! Нам же нельзя жениться!

— Да? Как я промахнулся! — ужаснулся Сергей, но тут же нашелся. — Разрешение в Патриархии можно выхлопотать, у меня там…

— Исключено! Давай, Сережа, останемся друзьями-кумовьями. Ты хороший человек.

После этого разговора Сергей долго не приходил.

— Жених слинял, — смеялись сослуживицы, даже Вера Федоровна поинтересовалась, куда подевался крестный отец.

На Восьмое марта Игорек сделал Зиночке поистине необыкновенный подарок. Когда она наклонилась над ним, малыш посмотрел на нее счастливыми глазами, протянул к ней ручки и сказал, упираясь указательным пальчиком ей в грудь:

— Зи-зи, — и засмеялся, повторяя много раз. — Зи-зи! Зи-зи!

Ему шел десятый месяц. Зиночка прижала малыша к груди, целовала, кружила и лепетала:

— Ты мой родной, любимый! Мой умный, славный, дорогой мальчик, — и побежала с малышом в директорский кабинет, поставила его на стол среди бумаг и воскликнула со слезами на глазах:

— Вера Федоровна! Игорек сказал первое слово! — она снова принялась целовать малыша и, тормоша, попросила: — Игоречек! Скажи! Кто я? Кто? Ну-ну!

Малыш засмеялся, ткнул пальчиком Зиночку в грудь и четко произнес:

— Зи-зи! Зи-зи, — и захохотал, радуясь.

Вера Федоровна даже прослезилась:

— Зинаида, ты победила «госпитальную болезнь»! Не так часто в девять месяцев детки начинают говорить. А как остальные? Ведь Игорек самый младший из годовичков.

— Игорек первый заговорил. Мой самый умный, самый, самый.

Уже через неделю, когда Зиночка перед сном входила в спальню, где находились самые младшие, те вставали в кроватках, прыгали и дружно лепетали:

— Зи-зи! Зи-зи! — показывали на Зиночку пальчиками и просились к ней на руки.

К году Игорек уже пошел, он всегда улыбался и просился на горшок, его любили все. Вера Федоровна сердилась иногда на Зиночку за то, что она много тетёшкается с Игорьком, на что Зиночка отвечала:

— Я хочу, чтобы он был у меня самым талантливым и умным, а другие детки пусть за ним тянутся, он у меня лидер!

Летом, когда отмечали год Игорьку, журналисты явились с большущей машиной и букетом цветов. Сергей отвел Зиночку в сторону.

— Уезжаю в Златоуст, поедем со мной, Зинаида, познакомишься с родителями, я договорился в патриархии… Только родителям не стоит говорить, что мы кумовья.

— Сережа, мы с тобой кумовья и только. Я тоже уезжаю первого июля — в Джемете, университетский лагерь, на вторую смену.

Когда гости ушли, тетя Клава серьезно сказала:

— Сережа парень хороший, Зинуля, не упусти его, не пересиди в девках!

— Хороший друг, — уточнила девушка и поспешила к своим деткам, там она открыла заветную тетрадь, где делала записи о детках, а потом достала из сумочки фото Малиновского. И сказала с упреком:

— А ты все молчишь и не приходишь, не знаешь, что я тебя жду.

Зиночка впервые увидела море, с наслаждением предавалась волнам и солнцу, но все время думала об Игорьке: как было бы ему хорошо здесь! К концу недели определились пары. За Зиночкой увивались сразу два пятикурсника, географ и геолог. Оба после окончания учения искали невесту, Зиночка была в самый раз. Видно, пришла ее пора, и мужчины стали видеть в ней жену. Но девушка всем претендентам сообщала, что у нее есть жених, она его ждет, он в горячей точке. И сама верила в эту выдумку.

Зиночка окончила третий курс. Сергей женился и приходил к детишкам вместе с Алексеем только на праздники. Десять малышей, которым исполнилось три года, нужно было перевести в детский дом, в том числе и Игорька. Как жить дальше? Вера Федоровна упросила девушку остаться в Доме на полставки. И еще на полставки Зиночка устроилась в детском доме на Большой Ордынке, куда были переведены «ее» малыши. Директором там оказался незабвенный Семен Семенович. Зиночка не ожидала такого счастья и корила себя за то, что потеряла связь со своими воспитателями.

Девушка знала, что они сработаются с папаней. Игорька он полюбил, впрочем, как и остальных детишек. Новенькие, как и все мальчишки, стали звать Семена Семеновича батей.

Когда Игорьку исполнилось пять лет, Зиночка окончила университет. Вдруг ее умненький, резвый мальчик преподнес ей сюрприз. Зиночка вошла в игровую комнату, где Игорек рисовал своих любимых зверей. Он отложил карандаш, посмотрел на воспитательницу загадочно и спросил:

— Зи-зи, ты моя мама?

У Зиночки похолодело внутри, она не знала, что отвечать.

— Роза Ивановна сказала, что ты нашла меня в капусте, а ведь только мамы находят детей в капусте. Да? Зи-зи?

— Мой родной мальчик, я тебя люблю, — она обняла мальчика и поцеловала.

— Ты Свету, и Катю, и Толика, и всех-всех тоже любишь! Я знаю!

— Рисуй, рисуй, Игоречек, я приду, посмотрю, — а сама в смятении побежала к Семену Семеновичу, в коридоре столкнулась с Розой Ивановной, воспитательницей. Она старше Зиночки вдвое и знала ее с детства — по детскому дому.

— Ты не ко мне ли спешишь, девушка? А я тебя ищу, надо поговорить об Игорьке и о других малышах.

Они прошли в Зиночкин кабинет. Теперь она была Зинаида Александровна.

— Зина, ты же знаешь, у нас в группе появилась девочка Катенька, родители ее погибли в автокатастрофе, — начала Роза Ивановна, садясь перед Зинаидой, — так эта Катенька всю группу перебаламутила, играют уже вторую неделю в дочки-матери, только и разговору у них о родителях. На прошлой неделе были студентки, так Игорек рассказал, что мама его Снежная королева. Такого нагородил, так разукрасил свою маму, что девчушка поверила, что у него есть мама и спросила меня, почему она не заберет сына? Нафантазировал, ответила я девушке, а сама думаю: как признаться ребенку, что его нашли в корзинке!? Вот и сказала про капусту, так все говорят. Ты не сердишься?

— Нет, конечно. Я решила усыновить Игорька, через год он пойдет в школу. Я уже договорилась с тетей Пашей, она мне поможет растить Игорька. А сегодня я его возьму к себе домой, не возражаете?

— Спроси Семена Семеновича. Ты правильно надумала, Зинаида Александровна, ты молодец, и парнишка славный. Судьба тебе выпала, надо ее голоса слушаться.

Вечером Игорек познакомился с тетей Пашей и спросил:

— Зи-зи, это моя бабушка?

— Да, детка, я баба Паша, твоя бабушка, — радостно кивала старая женщина и принесла мальчику клубничного варенья.

Вареньем в детских домах не кормят. Зиночка решила, что в ее доме обязательно будет много банок с вареньем.

Но где же ты, Максим Малиновский? Лишь один раз в год она позволяла себе звонить в редакцию, и всегда его не оказывалось на месте. Что, если он сейчас подойдет к телефону? Было уже шесть неудачных звонков, и после каждого Зиночка говорила себе: «Не судьба!»

Она набрала такой знакомый номер. Неожиданно голос ответил: «Малиновский? Я вас слушаю». Зиночка растерялась, не зная, что говорить дальше. «Алло! Кому я понадобился?» Голос был веселый, с хрипотцой. Зиночкино сердце колотилось так, точно она прыгнула в ледяную воду.

— Это некая Зинаида Александровна из детского дома, психолог, вы меня не знаете, я знакома с Сергеем и Алексеем, вашими сотрудниками, они наши кумовья, — девушка замолчала. На другом конце провода поняли, что она волнуется.

— Да, да, Зинаида, мне говорил Сергей, кажется, хотел даже жениться на вас.

— Так это было давно, а вы все не приходили, а я ждала, — сказала она горестно.

— Так я приду! Хотите — сейчас? Говорите адрес… — мужчина отозвался с готовностью.

— Метро «Третьяковская», Большая Ордынка… я буду ждать вас.

Зиночка пошла на кухню, сделала себе кофе, заглянула в детскую, детишек укладывали спать на тихий час, она не стала мешать… Чем бы заняться. Посмотрелась в зеркало, подкрасила губы. Достала из ящика стола заветную статью. Сегодня она начнет со статьи. Все расскажет — главное, как выбрала Игорьку фамилию и отчество. А вдруг Малиновский рассердится? Страхи нахлынули на нее, но тут в дверь постучали, Зиночка встала и сказала тихо:

— Войдите.

Дверь открылась. Малиновский превзошел все ее ожидания: оказался выше, чем она намечтала, у правого уха виднелся шрам, который придавал ему мужественности, притягивал взор. «Ты чуть вошел, я вмиг узнала, вся обомлела, запылала и в мыслях молвила: вот он!»

— А Сергей мне не говорил, что вы красавица, — Максим сказал первое, что пришло на язык.

Зиночка протянула гостю статью, побежала на кухню варить кофе, потом стала быстро, сумбурно говорить, вытянувшись перед ним в струнку.

— Я решила все рассказать вам, — девушка от волнения запиналась, повторяя: — я виновата, виновата. Если осудите меня, не обижусь. Шесть лет назад я нашла малыша в корзинке, и надо было дать ему фамилию и отчество. Мне предложили назвать его Корзинкиным, но я хотела, чтобы за фамилией стоял человек. И получились… вы… Я пальцем попала в статью вашу в «Известиях». Но когда пришла в редакцию, ваши коллеги решили, что у вас растет сын. Я поняла, что не имела права… Я все время думала о вас и считала себя виноватой. Если бы вы знали, как детишки ждут своих матерей, своих отцов, только о них и говорят! Я решила усыновить Игорька, ближе меня у него никого. Так пусть у него будет и отец, если вы согласитесь, — добавила она шепотом.

Малиновский ничего не ответил. Рассказал, что он распрощался с «Известиями», там сейчас распри, делятся, а он уходит на вольные хлеба, будет писать, что захочет и куда захочет, у него скопился материал для книги. Он не говорил, как отнесся к ее странному предложению, но девушка ему нравилась, разговор не умолкал.

Скоро зашел Семен Семенович со своими проблемами, познакомился с журналистом, и они втроем быстро порешили, что Максим будет работать у Семена Семеновича, а в какой должности, они еще это обдумают. Малиновский готов был приступить к работе хоть завтра, с сегодняшнего дня он человек свободный.

«Сегодня был последний день, когда я могла его застать в редакции!», — подумала, волнуясь, девушка.

Игорька решили пока ему не показывать, потому что дети любого постороннего человека начинают считать за родителя. Малиновский вызвался проводить девушку домой. Они пошли по Большой Ордынке, свернули на Пятницкую, девушка показала ему Дом ребенка, где проработала девять лет.

Максим неожиданно сказал:

— Игорька надо усыновить. А на сколько лет я старше тебя?

— Это не имеет значения, по всем меркам я уже старая дева, — улыбнулась Зиночка, светло и преданно смотря в его глаза. Она рассказала, как зовет ее Игорек и многие детки, как она не может жить без них. Говорила без умолку, а он слушал ее щебетание и готовился сказать о себе главное, о чем часто стал думать.

Они пришли в Старо-Толмачевский переулок, в Зиночкину квартиру, и Максим познакомился с тетей Пашей. Та ему шепнула, что Зиночка ни одного парня никогда сюда не приводила.

— Учти, сынок, не обижай мне девушку.

Зинаида и Максим сидели в комнате, за окном сгущались сумерки, превращаясь в ночь. Максим попросил разрешения закурить.

— Курите, я люблю запах табака, правда, в этой комнате никто не курил, папа выходил на балкон.

— Я выйду, — сказал Максим явно без желания.

— Нет, нет! Курите, я люблю… вас, — девушка ужаснулась от того, что вырвалось из ее уст, и закрыла глаза. Словечко, такое маленькое и так тихо было сказано, что он мог и не услышать. Но он услышал. Она, наконец, решилась открыть глаза и увидела, как огонек сигареты, мерцая, освещает его лицо.

— Ты такая красивая, молодая, свежая, а я обожжен войной, мне тридцать пять, но ни одна женщина не родила мне ребенка, ты сделала мне неоценимый подарок, ты осчастливила меня. Игорек мой сын.

Она пошла на огонек сигареты к нему в объятия, понимая, что порывает с мечтой навсегда — ведь мечта сбывается прямо сейчас.

Они венчались в церкви «Всех скорбящих Радость», что на Большой Ордынке, там, где крестили всех детей из «Дома ребенка». Баба Паша держала Игорька за ручку и шептала: «Посмотри, какие у тебя красивые мама и папа. Запомни этот день». Мальчик впервые был в церкви, озирался испуганно. Пришли Вера Федоровна с Клавдией Павловной, все свободные сотрудницы Дома ребенка и детского дома во главе с Семен Семенычем, известинцы Алексей и Сергей с женой. Свадьба продолжилась в «Трактире» на Пятницкой.

Они втроем ехали в свадебное путешествие к морю. Малиновский рассказал, о чем мечтал в двадцать лет:

— Думал: обязательно женюсь на девушке из хорошей семьи, с университетским образованием и чтобы оказалась девицей в полном смысле этого слова. И ведь надо же! Сбылось все! Ты, Зи-зи, мечта всех мужчин.

— А знаешь, как я страшилась тебя увидеть! Все годы думала о тебе, но так боялась, что сердце мое не обомлеет при встрече!

— Обомлело?

— Да! У меня сбылось все, о чем мечтала.

— И у меня сбылось: мама и папа.

Сын взял их руки и соединил.

Вячеслав Щепкин

Мастер и Надежда

Роман «Мастер и Маргарита» М. Булгакова в иллюстрациях Нади Рушевой (1952—1969)

Шедевры, даже если они разделены эпохой, встречаются. Великий роман Михаила Булгакова и его графическое прочтение юной художницей стали завершающими как в жизни писателя, так и в биографии московской школьницы.

При имени Нади Рушевой каждый вспоминает свое: трогательного кентавренка с веночком, автопортреты, юную Наташу Ростову, красавицу Наталию Гончарову и Пушкина, Маленького принца, персонажей главного романа Булгакова… Рисунки на пятнадцати прижизненных выставках Рушевой не повторялись. А для вдовы Михаила Булгакова вернисаж устроили в ее квартире.

Волею судьбы первым лежал большой вертикальный портрет, рисунок фломастером на розовой бумаге, образ Маргариты во время первой встречи ее с мастером: «Вам не нравятся желтые цветы?» Медленно и тихо Елена Сергеевна произнесла: — Это изумительно!.. Передана мгновенная, глубокая влюбленность и страх потерять ее! Жертвенная любовь!.. Готовность бросить букет мимозы и готовность на все!

Первые впечатления вдовы Михаила Булгакова от просмотра цикла рисунков Нади Рушевой к роману «Мастер и Маргарита» сохранились в неопубликованных записях отца художницы. В субботу 29 ноября 1969 года Николай Константинович принес две объемистые папки иллюстраций в дом у Никитских ворот. Знал ли он, что идет в квартиру не только к хранительнице писательского подвига Михаила Булгакова? К «самой Маргарите»! Знал. А Елена Сергеевна? Шел последний год ее жизни. Вряд ли могла она ожидать от домашнего вернисажа столько волнующих минут, узнаваемых моментов пережитого. То, что говорила во время просмотра любимая женщина писателя Булгакова, отец Нади записывал дословно.

— Чудесный рисунок! Каков Берлиоз! Самодовольный, беззаботный, с сытым брюшком. А как свободно заплела Надя в листья дерева свиту Воланда. В романе этого нет. Удачное добавление! — Иван Бездомный. — Он не чувствует ссадины на щеке… Глаза!.. Какие срезки ладоней с образком и огарком свечи… Еще не прозрел… Вылупливается, написавший трактат о безбожии…

— Да! Это Голгофа… Но как Надя лаконична: разбойник — один, от Христа в вышине — лишь ноги… Душно. А суровая голова впереди в черном капюшоне — Афраний — срезана, как лицо недостойное…

— Какой безошибочный рисунок! Как Надя чувствовала Христа! Как ребенок — ребенка… Простота средств и мудрость.

— Удивительная композиция… Какие глаза! Мастер оброс, а прекрасен. У обоих разбросаны волосы… Как ясно… Маргарита босиком и очень женственна… Как она его поддерживает! А шапочку эту я ему в гроб положила…

— Вот достойный подход к Воланду! Каков глаз! Один из-под берета с пером, а плащ со шпагой… И это не театр, а кусок тучи!.. Иное расстояние.

— Боже! Какая сатира! Совсем свихнулся буфетчик, и ноги от страха перекосились… А какой придумала мини-фартучек на обнаженную красавицу… Никакого секса — высокое искусство!

— Как свободно!.. Зрело!.. Поэтическая недосказанность… Хорошо, что Надя и свечу нарисовала… Михаил Афанасьевич любил работать при свечах… Замечательно! — Какие лица!.. Цвет одеяний! Неземное счастье! Вечный покой. Какая акварельность.

Мне пишет одна женщина из США — ей это непонятно, что это такое? А вот девочка в 16 лет прекрасно все поняла. И не только поняла, но и изобразила. Не могу расстаться, душа взволновалась…

Рисунки просмотрены. Узнав, что одним из любимых художников Нади был испанец Эль Греко, вдова писателя дарит Николаю Константиновичу несколько старинных репродукций с его картин. Их любил рассматривать Булгаков. На титульном листе Надиного экземпляра романа — двух сброшюрованных журнальных тетрадок, переплетенных в черный коленкор, Елена Сергеевна неделю спустя напишет:

«Как я грущу, что не знала это необыкновенное существо — Надю Рушеву!

Елена Булгакова 6.12.69».

Этот автограф на первом издании «Мастера и Маргарита» в журнале «Москва» за 1966—1967 годы многого стоит. До публикации в СССР шестидесятых, роман печатался за границей свыше двадцати раз. И без иллюстраций. В декабре 1969 года, написав о своих чувствах к Наде, булгаковская Маргарита сказала: «Я хотела бы увидеть издание романа с её иллюстрациями». Кто мог знать тогда, какие тернии ждут рисунки Рушевой, интерес к творчеству которой стремительно нарастал.

Любовь к колдунье

На исходе зимы 1929 года Булгаков познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской.

«Это была быстрая, необыкновенно быстрая, во всяком случае, с моей стороны, любовь на всю жизнь», — говорила Елена Сергеевна много лет спустя. Через год после их встречи писатель сжег первую редакцию «романа о дьяволе».

Известно точно — среди персонажей той рукописи не было ни Мастера, ни Маргариты…

Замысел книги пришел к Булгакову еще в конце 1920-х. Тогда им был написан «Великий канцлер» — первый черновой вариант. Писатель начал и диалог с Кремлем. Булгаков, почти играючи, как ему представлялось, пообщался с вождем народов (а, по сути, в первом и единственном телефонном разговоре со Сталиным он обрек себя на статус невыездного). И сразу решился вопрос о трудоустройстве в любимый им МХАТ. Ушла и острота материальных проблем литератора. Булгакову мнилось, что он получил от земного «канцлера» карт-бланш на свой роман.

На деле он вызвал лишь «тень императора», создал литературного героя, которого мы знаем под именем Воланд. У прототипа иностранного профессора из романа Булгакова много ликов и достаточно забот. Его зовут по-разному. Повелитель темных сил. Сатана. Нечистый. Дьявол. Вступать с ним в контакт, а тем более в диалог, решаются лишь самые бесшабашные, отчаянные или мудрые. Говорить с ними на равных — всё равно что ходить по лезвию бритвы. Вызывают его только на грани безумия, в измененном состоянии сознания. Или когда терять нечего и за бессмертие, мнится, можно продать душу. Но каково искушение! С самим потягаться… Булгаков напутствует себя и свой роман, а значит, и нас, читателей, цитатой из «Фауста» Гёте:

— …так кто ж ты, наконец?

— Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

Эпиграф появится на финише двенадцатилетней эпопеи написания романа. После того, как в жизнь писателя вошла… Маргарита. Шиловская была красивой и умной женщиной, способной покорить и вдохновить мужчину. Писатель уводит ее от законного мужа. Она становится его третьей женой. Но главное — любимая женщина Булгакова оказывается прототипом героини романа о дьяволе! Кто бы мог ожидать такого поворота? Недаром Елена Сергеевна любила загадочно утверждать, что она колдунья и может ворожить и привораживать… Она умела достигать цель, даже если на это уходили годы и десятилетия!

— Чтобы знали, — сорвалось с губ умирающего Булгакова февральским днем 1940 года. Понять, о чем беспокоился перед смертью писатель, могла только его жена. Она и исполнила последнюю волю мужа: издать его главную книгу.

Под одной обложкой три романа Булгакова напечатали скромным тиражом всего однажды за десятилетие, в 1973 году. В широкую продажу они не поступили. А журнальная публикация, которой так дорожила Надя, содержала 139 цензурных купюр, искажающих текст. Роман оставался труднодоступным для читателя.

Возможность получить представление о нем через иллюстрации стало одной из причин небывалой популярности посмертных вернисажей Нади Рушевой.

Встреча после смерти

Легендарный роман Надя Рушева иллюстрировала «для себя». С беспечностью гения она и не задумывалась, что до нее этого не делал никто. Журналы с текстом романа попали к ней осенью 1967 года. Н. К. Рушев вспоминал:

«Надюша вдруг преобразилась и повзрослела! Она отложила все другие мечты и серии рисунков, засыпала меня просьбами достать все что можно о Булгакове и как-то сразу и упоенно стала создавать свою лебединую песню «Мастер и Маргарита». <…>

Ее замысел мне казался грандиозным, и я сомневался в том, что она его может исполнить. Ведь ей было в это время 15 лет. Она трудилась много и вдохновенно. Четырехслойность романа подсказала ей и четыре графических приема: перо на цветных фонах, акварельные заливки, фломастер, пастель и монотипия. Цельность решения при этом сохранялась. Готовилась она к этой работе тщательно. Прочитала и принесенный мною из библиотеки сборник Михаила Булгакова. <…>

Теперь и я, и все наши родные, друзья-наставники восхищены «Мастером», которого так долго замалчивали.

А впервые для меня раскрыла обаяние таланта Булгакова Надюша. Бабушка Вера Алексеевна Лебедева подарила Наде свои журналы «Москва», которые она [Надя], обрадованная, переплела и сделала книгой. Эта книга стала у нее настольной. Рисунки рождались удивительные… За год Надя сделала свыше 160 композиций. <…> [Как-то на выставке] подошел к нам с Надей один старый художник, пожелавший остаться неизвестным. Он сказал, что знаком с вдовой Михаила Булгакова — Еленой Сергеевной Булгаковой, что Наде для продолжения своей удачно начатой работы необходимо с ней познакомиться, ибо у нее хранятся и все купюры, выпущенные при первой публикации. <…> Несколько позже от Ю. В. Ларионова, пригласившего нас на премьеру своего литературного концерта «Мастер и Маргарита», <…> мы узнали, что на улице Горького живет не супруга М. А. Булгакова, а сестра писателя — Надежда Афанасьевна, и что он договорился с ней о встрече 9 марта 1969 года. Но судьбе не угодно было… Утром 6 марта, надевая школьную форму, Наденька внезапно потеряла сознание… Её увезли в больницу… Там, не приходя в себя, от кровоизлияния в мозг она скончалась…».

В декабре 1968 года часть иллюстраций Рушевой к «закатному роману» Булгакова были выставлена в Центральном доме работников искусств. Но до этого их увидел ее наставник и старший друг. Скульптор и график, действительный член Академии Художеств СССР Василий Алексеевич Ватагин в августе 1968 года пригласил приехать Рушевых к себе домой в приокскую Тарусу. По традиции Надя показывала «дедушке Ватагину» то, что нарисовала за летние каникулы, за время прошедшее с их предыдущей встречи. Из двух папок просмотр начали с той, где были серии «Пушкиниана» и «Современная молодежь». Во второй папке лежали сто иллюстраций к роману «Мастер и Маргарита», который был незадолго до этого прочитан Ватагиным. Казалось бы, художник знал разнообразие интересов и возможностей своей подопечной достаточно хорошо. Но и для него увиденное обернулось удивлением, «вдруг»…

Год спустя в статье-некрологе памяти Нади Рушевой напечатанной в сентябрьском номере журнала «Юность», академик Ватагин пишет:

«Беспощадная жестокость судьбы вырвала из жизни только что расцветший талант гениальной московской девочки — Нади Рушевой. Да, гениальной — теперь уже нечего бояться преждевременной оценки… В свои 16 лет Надя вдруг создала около ста монотипий, рисунков кистью и фломастером к роману М. Булгакова „Мастер и Маргарита“… И как талантливо и просто она справилась со сложными философскими концепциями романа! Как убедительна в передаче страданий больного Мастера и жертвенного чувства Маргариты, суровости Пилата и одержимости Иешуа, животной силы Крысобоя и предательства Иуды, фантасмагории Воланда и его бесовских спутников, а также в сатирических образах Ивана Бездомного, управдома, буфетчика, бюрократов».

По свидетельству отца Нади, академик Ватагин в числе прочего отметил:

«Меня заботило, как ты поймешь образ Христа, ведь уже сто лет русские художники за него не берутся. Как много вариантов и подходов к Иешуа-Христу, и все меня, старика, убеждают. Неужели двенадцать решений? Допросы, пытки, несение креста, казнь… Да, это он… Дожить бы до издания книги „Мастер и Маргарита“ с этими иллюстрациями. Да это и не иллюстрации, это всплеск психологических этюдов, рисунков, живущих своей жизнью параллельно с романом…»

Запомним эти слова мэтра! Ватагин, как в воду смотрел, предугадав на десятилетия судьбу творческого наследия художницы. А теперь заглянем «в святая святых». Узнаем от самой художницы нечто важное.

От первого лица

В детстве не создают архивов. Не думают о наследии. Так и ученица десятого класса Рушева, разговаривая со студентом ВГИКа, просто отвечала на вопросы, в том числе и о рисунках к роману Булгакова. Из катушечного магнитофона «Комета» прошлого века звучит голос Нади Рушевой. Единственное интервью художницы было записано незадолго до ее ухода из жизни. Возможно, что в напечатанном виде, этот фрагмент приводится без купюр впервые.

— Рисовать — просто потребность такая… Сейчас вообще… Раньше можно было каждый день рисовать, это уже как-то в привычку вошло, и поэтому, в общем-то, и произошел такой сдвиг: от этих глупеньких маленьких человечков, коротконогих, большеголовых — к таким удлиненным фигурам, таким композициям. Конечно, школа заедает — все девяносто процентов времени. Когда приходишь, решаешь что-нибудь, задачку или еще что-нибудь, пишешь и видишь, что у тебя на столе бумажка лежит, и так охота забросить подальше все эти учебники и рисовать, рисовать, сколько хочешь и что хочешь!.. Хорошо, когда рисуешь, что хочешь. Вот когда начинаешь что-нибудь по заданию, то всегда становится что-нибудь не так. Ну и вообще, каждая вещь, которая по заданию, она уже из души вон. А вот «Мастер и Маргарита» — единственная такая книжка. Во-первых, я ее делала для себя, а не для кого-нибудь. И даже с некоторым сопротивлением, потому что кое-кто не хотел, чтобы я ее сделала… Ну да, не хотели, потому, что там другие темы… Мама ее позже прочла. А папа, поскольку (роман в библиотеке) давали на один день, он ее прочел за одну ночь и все это, конечно, у него перемешалось… И он ее так и до конца не понял. А ее надо так, в общем, понять… Как-то у нас был урок английского языка, и надо было рассказать о своем любимом писателе. И я рассказала о Булгакове. Надо было рассказать содержание любимой книги. Ну что там можно было сказать? Ну, о хороших и плохих людях и Мастере и Маргарите. Я так и сказала: о Мастере и Маргарите. Кто читал, для них скажешь «Мастер и Маргарита» — и для них все ясно. И об этой всей чертовщине. И, вообще, не люблю когда Азазелло, Коровьева, в общем, всю эту шайку-лейку называют чертовщиной, дьявольщиной и, в общем, как-то опошляют. Хотя, в общем-то, они принадлежат к виду чертей, но… Они очень милые какие-то, особенно Азазелло, даже лучше людей намного…

— Мастер… Меня очень занимал этот образ, я его приблизила в рисунках к Иешуа, к Христу. Ну, некоторым не понравилось, что они у меня вышли такие похожие. Впрочем, ведь все это обоснованно, ведь Мастер стал как бы преемником в Москве Христа после его смерти, отбытия…

Вот тоже, в связи с Булгаковым. Ходишь по старому Арбату и смотришь: а вот здесь, наверное, Маргарита шла, здесь она с Мастером встретилась… И вот когда мы ходили на Патриаршие пруды, то там, можно сказать, каждый шаг исследовали. Все: и где они сидели, и где та скамейка, и куда Берлиоз побежал, куда за ним Иван кинулся… Заходили в подворотни старые, смотрели, рисовали.

Помянут тебя — помянут и меня

Что же еще поняла прозорливая художница, увлекшись судьбой и книгами писателя Булгакова? Она изучает и литературную критику, узнает, в частности из статьи В. Я. Лакшина в «Новом мире», что ее любимый писатель создал роман в сложнейшем литературном жанре минипеи: сразу четыре повествования переплетаются между собой. Фантасмагорическая жизнь Москвы начала тридцатых, исторические библейские пласты взаимоотношений Понтия Пилата и Иисуса до и после распятия на Голгофе. А еще история Мастера, написавшего роман о дьяволе. И драма любви, трагедия помешательства и вызволения из дома скорби. Силою чувства Маргариты и всевластия Воланда. Но еще Рушева сердцем и душой чувствовала и отобразила, «как текла не прилюдная, внешняя, а творческая, одинокая жизнь художника. Когда дело касается работы за столом, возникают иные ритмы времени, — стремительно, незаметно летят дни, недели, месяцы».

То, что пропишет литературовед, открылось Рушевой в работе над иллюстрациями. Ей была близка и одна из коренных мыслей романа — «мысль о справедливости, которая неизбежно торжествует в жизни духа, хотя иной раз и с опозданием, и уже за чертой физической смерти творца», как формулирует ее Лакшин. Не отсюда ли и признание Нади в том, что она «работает для будущих людей»? «Помянут тебя — помянут и меня», — сказано на страницах романа Булгакова. В сознании любителей искусства образы книги давно переплелись с теми, что воссозданы на бумаге гением Рушевой. В Советском Союзе графику Рушевой посмотрели миллионы. Все крупные художественные музеи государства, выставочные залов областей, краев и республик показали ее работы, как по директиве ЦК КПСС. Но указаний сверху не было. Всесоюзное признание началось с выставки в Кабинете графики Музея изобразительных искусств в Москве в 1970-м. Из 100 рисунков, кроме «пушкинских» и на темы античности, 29 иллюстраций к роману Булгакова. Две тысячи семикопеечных каталогов, отпечатанных в издательстве «Советский художник» с репродукциями семи рисунков и фотографией художницы достались лишь счастливчикам. Чтобы попасть на вернисаж Рушевой, многие часами стояли в очереди. Кураторы выставки в печатной форме отметили уникальность иллюстраций к роману Булгакова:

«Здесь Надя Рушева выступает в нечастой и для взрослого художника роли: первооткрывателя пластических аналогий к значительному литературному произведению. У Нади здесь не было предшественников, и от этого особенно поражает зрелость ее прочтения булгаковского романа, ее способность легко переключаться из лирического плана в бытовой, из бытового — в фантастический, из фантастического — в исторический. Эти иллюстрации Нади Рушевой — законченные произведения искусства, и интересно было бы видеть издание романа с ее рисунками».

Искусствоведы вторят Ватагину и «вердикту» булгаковской Маргариты!

После показа графики Рушевой на Волхонке к ее родителям потянулись посланцы городов и весей. Одновременно по стране демонстрировалось до десяти экспозиций. Их организаторы хотели непременно включить в вернисажи и булгаковские иллюстрации Нади. Николаю Константиновичу пришлось согласиться на показ обретших известность рисунков в виде фотокопий. Разумеется, избранных. Трудно представить, но выставки Рушевой прошли в 150 городах СССР. К нашему времени число ее персональных вернисажей перевалило за две сотни.

В 1972 году на Центральном телевидении режиссер Фахри Мустафаев снял часовой документальный фильм «Надя Рушева» — его аудиторией стал весь СССР. Людей взволновал трагически поданный образ девочки-вундеркинда. «Комсомольская правда» публикует сенсационную статью Лидии Графовой «Загадка Нади Рушевой». Журнал «Юность» делает достоянием общественности ее письма артековским друзьям — свидетельства невероятной для отрочества духовной и социальной зрелости «обыкновенной московской школьницы».

Рушева до востребования

«Спрос на Рушеву» достиг апогея к середине семидесятых. И пошел на убыль, как только умер отец Нади. А ее рисунки вернулись с выставок на домашнее хранение. Известно — пророков в своем Отечестве нет. Рушева, конечно, не забыта. Но какова переменчивость судьбы художницы! Ее то превозносили до небес, обольщая при жизни известностью, а по смерти всесоюзной славой. То низвергали с вершин популярности и востребованности.

А что же с изданием иллюстрированного Рушевой булгаковского романа? Текст его ныне растиражирован в миллионах книг. В сводном каталоге «Графика Надежды Рушевой», который появился в 2009 году, в разделе «XXV. СЕРИЯ «ПРОИЗВЕДЕНИЯ М. А. БУЛГАКОВА» перечислены 192 (и репродуцированы 24) монотипии, рисунка фломастером, пером, пастелью, тушью, в смешанной технике. Однако история публикаций, в которых встречаются Мастер и Надежда, коротка.

В 1989 году Алтайское книжное издательство в Барнауле выпускает стотысячным тиражом роман «Мастер и Маргарита». Роман предваряет обращение местного отделения Советского фонда культуры: «Эта книга иллюстрирована рисунками Нади Рушевой, подаренными Советскому фонду культуры ее матерью Натальей Ажикмаа-Рушевой. Полученные средства будут использованы на развитие культуры в крае». 24 рисунка издатели и оформители незатейливо вставили одним блоком в книгу. Причем «подложили» и под черно-белую и под цветную графику ярко-красный фон…

В том же году пухлый том булгаковских повестей и романа в мягком переплете выпустило таллинское издательство «Ээсти раамат». И тоже стотысячным тиражом. В Прибалтике девять рисунков из серии Рушевой разместили между первой и второй частью романа. Но скромную иллюстративную часть дополнили цветной репродукцией: на обложке выразительный рисунок «Глаз Воланда».

Всплеск издательского интереса тех лет к булгаковской серии Рушевой завершил выпуск Государственным литературным музеем в 1991 году двенадцатистраничной тетради-альбома «Надя Рушева. Портреты и сцены романа М. Булгакова „Мастер и Маргарита“». Пятитысячный тираж содержал 12 портретов и 16 сцен из почти двух сотен. В этих изданиях рушевское изобразительное разнообразие серии свели к черно-белому двухцветному воспроизведению графики.

2017-й. В год, когда «самой молодой из великих и самой великой из молодых» художнице Нади Рушевой исполнилось бы 65 лет, случилось то, чего ждали с конца шестидесятых: в Москве появилось литературно-художественное издание «Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита. С иллюстрациями Нади Рушевой». 59 рисунков репродуцированы от обложек альбомного типа до соответствующих мест в тексте романа. Догадываетесь? Да-да, вновь вся графика, независимо от оригиналов Рушевой, воспроизведена в черно-белом виде. Коровьёвские штучки? Впрочем, качественные репродукции из булгаковской серии Нади любители искусства найдут в альбоме Издательского дома «Комсомольская правда» серии «Лучшие художники современности». Двадцать рисунков с сопроводительным текстом.

Для миллионов людей Рушева — явление чуда, потрясение, связующая нить между возвышенным и земным. Она олицетворяет чистоту юности и ее идеалы красоты, правды, любви и служения людям. Она была и остается с нами, когда мы хотим ее востребовать! Академик Д. С. Лихачев отметил важное для понимания искусства Рушевой:

«Ее рисунки — сама поэзия. Люди нуждаются в таком творчестве, как в глотке свежего воздуха. Гениальная девочка обладала поразительным даром проникновения в области человеческого духа… Она работала почти с отчаянием, стремлением сказать людям как можно больше: о балете (ее наиболее ранние рисунки), об античности, о Шекспире, Пушкине, Лермонтове, Толстом, Тургеневе, Экзюпери и, наконец, о „Мастере и Маргарите“ Булгакова. Последние рисунки особенно поражают. Откуда у 16-летней девочки знание людей, эпох? Это загадка, которая никогда не будет разгадана».

Зоя Криминская

Повезло

Во время Спитакского землетрясения в зоне разрыва земной коры была высвобождена энергия, эквивалентная взрыву десяти атомных бомб, подобных сброшенной на Хиросиму.

Было 10:40 утра. Заруи ушла с работы до обеденного перерыва. Она спешила домой: нужно было накормить Наиру, посмотреть ее тетрадки, отвести в школу, пообедать самой и вернуться на работу к часу дня.

Наира, второклассница, была младшей в семье. Две другие дочери уже закончили школу. Старшая, Сусанна, училась в институте на биолога, а средняя, Марго, — в медтехникуме.

День был теплый, мягкий зимний день юга, когда можно ходить в легком жакете и не бояться простыть. Заруи на секунду остановилась, вздохнула полной грудью, посмотрела на небо, перевела взгляд на узкую цепочку синих гор на горизонте, порадовалась светлому дню.

Вдруг она ощутила, как земля под ногами ожила, задвигалась, поползла куда-то, пытаясь ее опрокинуть. Послышался шум падающих камней.

Стена жилого дома, мимо которого Заруи шла, на глазах стала оседать, выпячиваться вперед — к дороге.

Заруи ошеломленно смотрела на разрушающийся дом. Его стены качнулись, потом еще, и вдруг он начал складываться, как карточный домик. Полетели бетонные плиты, и взметнувшееся облако пыли все скрыло от глаз.

Потрясенная, Заруи оглохла, перестала слышать и воспринимала происходящее, как кино с выключенным звуком. Земля под ногами закачалась во второй раз, и дом рухнул окончательно, превратившись в груду обломков.

Неожиданно включился звук, Заруи услышала крики ужаса, стоны, и, сорвавшись с места, побежала. Она бежала, и сердце у нее падало вниз, и еще вниз, и животный дикий ужас охватил ее, хотя она все еще была в выключенном сознании, еще не сказала себе словами, что происходит.

Ближайшее крыло следующего дома, того, в котором жила Заруи, превратилось в руины, из них торчала искалеченная арматура, протягивая к ней свои причудливо изогнутые конечности, секунду назад двигающиеся, а теперь застывшие в безумной пляске страха и смерти. А дальнее крыло аккуратно сложилось вовнутрь.

Заруи остановилась, стараясь вдохнуть воздуха, жуя сердце, которое вдруг прыгнуло наверх и сейчас билось где-то в горле. Она увидела выпирающий, нависший на тротуаром балкон, в таких же, как все вокруг, страшных обрывках арматуры. Это ее балкон!

Двое мужчин, стоя один на другом, пытались, пытались добраться до него.

Заруи смотрела на них, на свой разрушенный дом, где она утром оставила свою младшенькую, перед глазами пошли желтые круги, и она грохнулась на тротуар.

Сколько она пролежала, Заруи не знала.

Сквозь мутную пелену обморока до нее стали доноситься звуки.

— Мама, мама, — слышала она голосок Наиры, — ну, мамочка, ну что с тобой, открой глаза!

Заруи послушно открыла глаза, села, потрясла головой, дико огляделась, вновь увидела вместо их серой пятиэтажки хаотичную гору бетонных блоков. Наира стояла рядом с ней на тротуаре, над ними возвышались двое мужчин.

— Мы бежали мимо, слышим, ребенок на балконе плачет.

— Это же дочка нашего врача, — говорю я Сурену. — Давай ее снимем. Мы и сняли. А тут вы идете, смотрите на нас и падаете. Но ведь все обошлось.

— Да, мама, я так испугалась. Я делала уроки на балконе, и тут вдруг все стало падать. Стена упала в комнату, и вся крыша рухнула рядом со мной, — заговорила, захлебываясь и чуть заикаясь, Наира. — А балкон наклонился над тротуаром, и, когда второй раз качнуло, он только наклонился еще ниже к земле и не упал. Я стала плакать, тебя звать.

Заруи встала, чувствуя слабость в ногах, молча поцеловала дочь, взглянула на спасителей.

— Пойду я, — только и сказала вместо ничего не значащих сейчас слов благодарности. — Надо узнать, как там остальные.

Сначала медленно шла за руку с дочкой, чувствуя слабость в ногах после обморока, но страх погнал ее, гнал все сильнее и сильнее.

Навстречу ей бежали люди, что-то кричали, плакали. Они возникали из облака все еще не осевшей пыли, как привидения, и тут же скрывались в следующем облаке. Обе, и девочка, и женщина, все время спотыкались о кирпичи, битое стекло и куски бетона. Иногда им приходилось огибать завалы, и тогда они теряли ориентир и не были уверены, что движутся в нужную сторону.

— А техникум, техникум, — спрашивала Заруи у людей, — он упал?

Ей никто не отвечал, и она бежала дальше, задыхаясь от пыли, ощущая ее на губах и зубах, и все спрашивала и спрашивала встречных про техникум. Наира цепко держалась за руку матери, не плакала и не отставала.

Какая-то женщина окликнула их, когда они уже пробежали мимо:

— В техникуме все в порядке! Рухнула только часть, где был ремонт. Никто из детей и учителей не погиб!

Как ни важно было Заруи найти среднюю дочь, но, услышав, что все живы, она повернулась и побежала в другую сторону, и Наира, гонимая страхом, тоже, задыхаясь, поспевала за матерью…

Здание медицинского института уцелело, стояло как ни в чем не бывало, возвышаясь над развалинами соседних домов. Его строили в конце девятнадцатого века, и оно, несмотря на возраст, выдержало подземные толчки.

Заруи остановилась, понимая, что следующим этапом должна быть больница.

Из облака пыли выбежали несколько девушек, одна из них кинулась к Заруи и Наире. Это была Сусанна. По ее лицу струились слезы, промывая дорожки на сером, покрытом пылью лице.

Они постояли минуту, обнявшись все втроем, потом Заруи сказала:

— У Марго должно быть все в порядке, там никто не пострадал. А про папу ничего не известно.

Они пошли мимо развалин, среди которых уже копошились люди, кричали, царапали бетонные блоки, обламывая ногти до крови, пытались сдвинуть их с места, добраться до погребенных под ними близких.

Шли квартал за кварталом, и бедствие представало перед ними во всем его ужасающем объеме. Жизнь, та жизнь, обыкновенная, будничная, с ее заботами и волнениями, исчезла за минуты, в течение которых происходили толчки, и надвинулось что-то другое, ужасное, и неясно было, что в этой новой жизни делать.

Подъехала к развалинам карета скорой помощи. Люди в белых халатах вытащили носилки, укладывали на них раненых, спешили.

Заруи пошла к шоферу расспросить о муже.

— Ованесян?

Шофер глянул на них.

— Он жив, он в операционной, очень беспокоится о семье, ничего про них не знает.

— Передайте ему, что мы живы, живы мы, все четверо живы.

И Заруи заплакала, осознав, какое это счастье, посреди хаоса катастрофы остаться живыми.

— Не плачьте, что вы, я все передам, — сказал шофер. — Он к ночи, может быть, вырвется на часок, ждите его возле дома.

И Заруи с дочерьми решила идти к своим развалинам.

Дома не было, но привычно было вернуться на место бывшего жилища. И Марго, вернее всего, сидит где-то там.

Так и оказалась, дочка стояла у их подъезда, вернее, у обломков, что остались от него, и плакала.

Увидев сестер и мать, Марго кинулась к ним, и они снова стояли, прижавшись, теперь уже вчетвером, сбившись в один комок, в единое живое дышащее целое, глотая слезы, слушая биение сердец друг друга.

Акоп пришел, когда было уже темно.

Во время толчка он заправлял машину и не пострадал.

Да и здание больницы уцелело.

Они добрались до развалин своей квартиры и им удалось вытащить кое-какие теплые вещи.

Разожгли костер и грелись у него, пытаясь вздремнуть. Костров рядом было много, вокруг них сидели и стояли дети, женщины, мужчины. Они остались без крова, но были живы.

Люди в военной форме продолжали раскопки, несмотря на темноту ночи. Освещением им служили костры.

Плач и причитания тех, кто потерял родных, не утихал до утра.

Назавтра, еще в темноте, Акоп ушел оперировать. Хирурги были на вес золота.

Двоюродная сестра Акопа приехала на машине из Еревана следующей ночью. Нашла Заруи с детьми возле костра и увезла их к себе. А Акоп остался на посту.

Впереди было много мытарств без жилья, без денег, без вещей, но Заруи не жаловалась. Не жаловалась и никогда никому не рассказывала, что пережила за те секунды, когда смотрела на разрушенный дом, и думала, что Наиры нет в живых. Она знала, что ей повезло, как, может быть, никогда за предыдущую и последующую жизнь: ее семья, все пять человек, остались живы во время страшного землетрясения 1988 года в северной Армении.

Валентина Литвинова

На Покровке

Моим одноклассникам

Пьеса в 4 частях, с прологом и эпилогом

Действующие лица

Дама, из бывших… научных сотрудников. Очень красивая.

Дядя Петя, запьянцовский, но галантный.

Старый художник с польскими князьями в анамнезе.

Господин Полковник, в отставке.

Академик, муж Дамы.

Жена г-на Полковника.

Всем — около 60. Или чуть больше. Кроме Дамы — она вне возраста.

2 дочки Академика

Жан

Джон

2 молодых человека — сыновья Дяди Пети

2 тихие молодые женщины

Дети

Пролог

Покровский бульвар. Раннее утро. Дворники шелестят метлами, подметая листья. Слышен шум трамвая. Идет Дядя Петя. Останавливается.

Дядя Петя. Вот и еще один год прошел…

I Действие

Начало сентября. Светит солнце. Туда-сюда спешат люди. На лавочке, возле памятника Чернышевскому, сидят дядя Петя и г-н Полковник.

Дядя Петя. Хорошо-то как! Солнышко греет.… Помнишь, в эту пору, пятьдесят лет назад мы и познакомились? Первого сентября тебя привела в школу твоя бабушка — генеральша. Ты был такой худой и такой напуганный!

Г-н Полковник. Нет, ничего не помню. Помню только, ужасно не хотел никуда идти. Родители мои так и не приехали из своего гарнизона, а я так их ждал…

Дядя Петя. Помнишь нашу Оленьку. Она уже тогда была сказочно хороша! С большими белыми бантами и маленьким портфельчиком. Я как увидел ее — сразу же влюбился! На всю жизнь!

Г-н Полковник. А как же твоя Маруся?

Дядя Петя (вздохнув). Добрая была женщина… Жалела меня очень. Таких сыновей мне родила. Царствие ей небесное!

Г-н Полковник. И за бабулей твоей так ухаживала!

Дядя Петя. Так может, помянем? И Марусю, и бабулю. Я сгоняю, мигом.

Г-н Полковник. Нет, что-то не хочется… Может, шахматишки раскинем?

Дядя Петя. Ты же знаешь, не силен я в шахматах. Вот, если в домино только.

Г-н Полковник. А в школе-то чемпионом был, у взрослых выигрывал. Что стряслось-то тогда с тобою? Я уже в училище был, когда ребята написали, что в больнице ты, вроде подрался с кем-то, ну тебе и накостыляли.

Дядя Петя. После выпускного я, как и хотел, отнес аттестат в химико-технологический. Понятное дело, в университет, куда Оленька поступала, я бы точно не прошел. Да и не потянули бы мы с бабулей дневное-то… И вот однажды вечером возвращаемся мы с Оленькой из кино. Кино про любовь было. И тут говорит она мне: «Я беременна». Я на нее надышаться не мог, боялся поцеловать, за руку взять, а тут… «Кто же автор?» — спрашиваю. «А помнишь, — говорит она, — к нам в класс на два месяца американец приезжал? Так вот, наша классная, Татьяна Павловна, попросила меня тогда помочь ему немного с русским. Был он из семьи коммунистов, по-русски у него в семье неплохо разговаривали; к тому же бабушка его — из эмигрантов, из наших. Но с правописанием у него не все гладко было. Пригласил он меня после уроков к себе домой, хотели мы сочинение по Маяковскому вместе написать. А Грэг красивый парень был, к тому же у них в Америке мальчики рано взрослеют. Начали мы с поцелуев, а закончили… Так вот, четвертый месяц уже. Что делать — не знаю. Родителям боюсь рассказать, они мне всегда говорили, что первый мужчина должен быть муж». Так я сразу и предложил ей расписаться. Мол, мне все равно, буду любить ее ребеночка, как своего, выращу, и ее в обиду не дам. А она говорит: «Не люблю я тебя, Петенька. Хороший, добрый ты, но с нелюбимым жить не смогу». Проводил я ее до дома, а у самого кошки на душе скребут. Что делать, не знаю. Тут ребята знакомые навстречу идут, тоже из нашего двора, только постарше года на два. Идут после смены в пивной зал и меня зовут. А мне так тошно, думаю, возьму да напьюсь, может, полегчает? Ну, а там, кружечка, потом еще одна, потом водочка в ход пошла. Что дальше было — не помню. Говорят, возле дома грузовик сбил. Очнулся на третьи сутки в больнице, рядом бабуля сидит заплаканная. Но молодой организм крепкий, через месяц выписался, да экзамены в институте уже прошли. Устроился на завод, механосборочный, а там и армия осенью подоспела. Вот так все и было.

Г-н Полковник (печально). Знаешь, зря ты мне об этом рассказал. Ведь я тоже любил. Ее… Всегда… К чему офицеру чужие тайны… (Помолчав.) А что же с Оленькой потом стало?

Дядя Петя. Да я не знаю. Что-то не заладилось у нее там. По женской части. Поэтому своих детей у нее нет. Ну, а мне как-то горько было спрашивать ее. Вроде, обманула она меня, хотя никогда ничего не обещала… Мы потом долго не виделись, лет пять, а когда снова встретились, она уже замужем была. (Помолчал.) Так, может, за пивком сбегаю?

Г-н Полковник. Да сказал же, не хочу. Да и моя за кефиром меня послала, а я тут с тобой заболтался. Пойду.

Г-н Полковник поднимается и медленно идет по бульвару.

Дядя Петя (смотрит ему вслед и вздыхает). Не орел! А каким парнем был… Вот ведь, зараза, что сделала.

По аллее под руку идут Дама и Художник. Подходят к лавочке, здороваются с Дядей Петей.

Дама. Как дела, Петенька? Как здоровье?

Дядя Петя. Спасибо, твоими молитвами, Оленька. Как твой Академик? Выписался из больницы?

Дама. Нет, завтра забираю. А сегодня мы со Стивой в Пушкинский идем, на Тёрнера. Пойдешь с нами?

Дядя Петя. Нет, спасибо, милая. Не ходок я по музеям. Посижу еще немного на солнышке и пойду, дежурю я сегодня по партии, в приемной сижу.

Художник. Все не успокоишься? Что-то твоя партия тебе пенсию не очень большую положила.

Дядя Петя. Так не за деньги же мы, за идеалы. Мы во что в юности верили, то не предаем. Кого любили (вздыхает), тех и продолжаем любить.

Художник. Ну и сиди, а мы пошли. Очередь там большая. Может, меня как члена Союза художников и так пропустят, а вот что с Оленькой делать, не знаю.

Дама. До свиданья, Петенька. Не болей.

Дядя Петя. И вам не хворать.

Все расходятся в разные стороны, Художник с Дамой вместе, Дядя Петя один — в противоположную.

II Действие

Прошло месяца два или около того. Покровский бульвар. Пешеходы кутаются в пальто, поднимая воротники. Где-то слышна музыка. Играет духовой оркестр. Дядя Петя идет по бульвару бодрым шагом. На куртке у него — красный бант. Навстречу — Художник с этюдником.

Художник. На демонстрацию, Петруха?

Дядя Петя. Да, привык я за шестьдесят-то лет. Там наши сегодня собираются. Говорят, сам Зюганов обещал приехать. А ты куда с утра пораньше намылился?

Художник. На этюды. Хочу Андроников монастырь набросать. Пока еще листья на деревьях не все облетели. Может, вечером встретимся, отметим твою Революцию?

Дядя Петя. Она такая же твоя, как и моя. Кем бы ты был, если бы не большевики. Сейчас в каком-нибудь доке в Лодзи окурки с пола собирал бы. «Солидарность» свою чихвостил бы. А так, ты — художник, белая кость.

Художник. Так как насчет вечера? Часиков в восемь?

Дядя Петя. Давай. Тогда у меня? Я «вертикаль» из заказа праздничного достану, а ты уж о закусочке побеспокойся.

Художник Ладно. Договорились.

Расходятся. На бульваре появляется г-н Полковник. Идет, разговаривая сам с собой.

Г-н Полковник. Вот ведь, зараза. У всех праздник. А я опять должен за какими-то таблетками красоты в Бескудниково ехать. Какая красота? Отворотясь, не наглядишься. Да и деньжищи немереные. Но ничего, может, вечером к Пете загляну, он правильный, всегда день революции отмечает.

Вдали слышны речи и призывы коммунистов. В небе летят воздушные шарики.

По бульвару прогулочным шагом идут Дама и Академик.

Академик. С дочкой разговаривала сегодня? Утром, слышал я, звонок какой-то был.

Дама. Да, Милочка звонила. Зовет приехать. Жан, говорит, очень хочет показать нам новый дом в Нормандии. Новый, в смысле, недавно купленный. А так, дом старый, с привидениями. XVIII века.

Академик. Да, Люся писала про него по электронной почте. А что, может, съездим весной? Когда вишни начинают цвести? На внучек посмотрим, подросли опять, наверное.

Дама. Думаю, на Рождество еще увидимся. Дочка твоя привыкла Новый год и Рождество в Москве встречать. На службу все вместе сходим, а потом на дачу… Все-таки зимой в лесу так красиво!

Академик. Ладно, ладно, Оленька, а весной тогда мы к ним. Если не уеду в Голландию лекции читать. Поедешь со мной?

Дама. Конечно, милый. Мне без тебя очень тоскливо. Тогда оттуда и к детям съездим.

Вечером того же дня. Комната в коммуналке. Круглый стол под абажуром. За ним — Дядя Петя и Художник. На столе — водка и закуска. В углу тихо работает телевизор.

Художник. Ну что, вздрогнули? За пролетарскую революцию и за мир во всем мире!

Дядя Петя. Не вали все в одну кучу. Давай по порядку. Сначала — за Революцию!

Художник. Очень выпить хочется!

Дядя Петя. За Октябрьскую революцию!

Дружно выпивают. Какое-то время молча едят.

Дядя Петя. Еще Полковник забежать обещал. Совсем его грымза запилила. Все какие-то занавесочки, пуфики, салфеточки покупает. По магазинам совсем его загоняла. Каждые выходные как шофера использует.

Художник. И как его угораздило жениться-то на ней? Парень он видный был, к тому же потомственный военный — выправка, корни и все такое. Стихи писал, на гитаре хорошо играл.

Дядя Петя. Да отец ее начальником училища был. Где Николай учился. Перед выпуском она к нему пришла и говорит: «Женись на мне. Академия тебе обеспечена, я с папой поговорю». Он отшутиться пытался, мол, молод еще, не определился. Обижать ее не хотел. А она такая настырная, говорит, женись да женись. К ней курсанты подступиться боялись — все-таки дочь генерала, робели. А той уже ну очень уехать из училища хотелось, скучно, к тому же годков уже 28 стукнуло. Не всю же жизнь в гарнизонной библиотеке сидеть. Да в молодости она получше была — тоненькая, глазки горят.

Художник. Да, вроде, он тоже по Оленьке вздыхал?

Дядя Петя. Все мы через это наваждение прошли. Да ведь лучше ее у нас девочки-то и не было…

Входит г-н Полковник.

Г-н Полковник. Ну что, не опоздал я?

Художник. Нет, как раз вовремя поспел. Мы как раз за любовь решили выпить.

Г-н Полковник. А где она, любовь-то ваша?

Дядя Петя. Да в душе у нас.

Художник. За любовь! За Оленьку!

Выпивают.

Г-н Полковник. Кстати, а как Оленькин Академик себя чувствует? Что-то зачастил он по больницам.

Художник. Все сердцем мается. Уже и шунтирование сделали, и стимулятор поставили. А ведь он постарше нас будет?

Дядя Петя. Да, года на четыре.

Г-н Полковник. А выглядит хорошо.

Художник. Так закален хорошей жизнью. У него отец профессором был, в Боткинской больнице отделением заведовал. А мама — из князей Гагариных. Генофонд какой! К тому же много за границей жил, хорошо питался. Его биохимия вдруг очень популярной стала, вот и приглашают с лекциями по всему миру.

Г-н Полковник. И дети, я слышал, тоже где-то там живут?

Художник. Да, старшая дочь — во Франции. Замужем за французом. В Лувре научным сотрудником работает. А младшая, такая же, как и ее папаша — оголтелая ученая. Только не биохимик, а физик-теоретик. Умная очень. Поэтому и замуж не спешит. Все о Нобеле грезит.

Дядя Петя. Нет, вроде бы, нашла какого-то, тоже физик или математик. В Гарварде познакомились. Американец. Оленька говорила, уже прибавление ожидается. Вот только не определятся, где жить им. Ей Европа очень нравится, к тому же к старшей сестре поближе. Дружат они очень. Как мамашка их бросила, сбежала с этим бельгийским ювелиром, когда они с Академиком в Голландии жили, так друг без друга не могут. А американец этот, Джон, все к стране своей тяготеет, говорит: «Америка — страна великих возможностей и великих свершений!»

Г-н Полковник. Думаю, без нас разберутся, где жить и что делать.

Помолчали.

Художник. А что, Николай, как твоя-то? Всё пилит?

Г-н Полковник. Да не говори, совсем на конус запилила: «Где деньги? Где деньги?». А что, виноват я, что сейчас военные, к тому же не очень молодые, никому не нужны. Связи-то, конечно, остались. Вот, работаю на полставки, кое-какие расчеты делаю. Так ведь тоже стабильности нет. Есть заказы — есть деньги. А в последнее время не очень-то рассчитывать прочность любят, скорее построить хотят да продать.

Художник. А ты говорил, от родителей ее кое-что осталось?

Г-н Полковник. Да, папашка ее еще из Германии целый вагон антиквариата после войны вывез. Ну, и я кое-что имею. Но ценности больше духовные — книги, рукописи, письма. Мемуары деда моего о Первой мировой, о Колчаке. Ордена, именное оружие. Мне моя все говорит: «Продай, да продай. Большие деньги дадут». А я предками и памятью не торгую. Жалко мне ее, бедная баба. И меня не любила, и детей Бог не дал.

Художник. Давайте выпьем. За мир в душе, за покой в доме.

III Действие

Сцена 1

Выставочный зал. Открытие выставки Художника. Телевидение, журналисты. Вспышки. Громкие разговоры. У всех в руках бокалы с шампанским. В зале собрались все, кроме Дамы и Академика.

Художник (в синем бархатном пиджаке и галстуке-бабочке). Итак, дамы и господа! Я рад приветствовать вас! Предлагаю на ваш взыскательный и, надеюсь, доброжелательный суд плоды моих творческих терзаний и бессонных ночей. Смотрите, обсуждайте и имейте в виду, что по окончании выставки вы сможете купить некоторые из работ. Они обозначены желтым кружочком.

Вдоль стены, на которой висят картины, идут г-н Полковник с Женой и Дядя Петя.

Жена г-на Полковника. Что-то на всех картинах одна и та же женщина. Кто она? Любовница?

Дядя Петя. Нет, Муза.

Жена г-на Полковника. А… Поэтому ни одна картина с ее изображением не продается? (Обращаясь к г-ну Полковнику.) Может, купим что-нибудь? В гостиной повесим?

Г-н Полковник. Ты выбери, что нравится. Он подарит. Не жадный ведь. К тому же давно предлагал, в знак старой дружбы.

Жена г-на Полковника. А что ж ты раньше-то молчал? Вот эти яблочки мне нравятся, и вот эти цветочки. Да и лужок с церковкой тоже подойдет.

Дядя Петя. Жадная ты баба, Вероника. Куда вешать-то будешь? И так у вас в квартире местечка свободного не найти.

Жена г-на Полковника. Куда повесить — найдем. Бесплатно же.

В этот момент наблюдается какое-то завихрение. Все приходит в движение, а потом замолкает. В зал входят, стряхивая снежинки с волос, Дама и Академик. Следом появляются две Молодые женщины, одна в «интересном положении», и несколько Детей, сосчитать которых невозможно, потому что они все время перемещаются.

1-я дочка Академика. Тише, девочки! Ведите себя как следует! Вы ведь все-таки из приличной семьи.

2-я дочка Академика (обращаясь к Даме). Смотри, Оленька, на всех картинах — ты!

Дама (с достоинством). А я и не знала, что такая красивая!

Академик. Красота — в глазах любящего! А ты мне ничего не рассказывала!

Дама. Я и сама ничего не знала. Догадывалась, конечно. Женщины всегда это чувствуют. А вокруг Мстислава всегда столько девушек клубилось — натурщицы, студентки! Ведь он очень интересный. Польская кровь чувствуется. К тому же воспитанный, говорит хорошо. Не жадный. Много ездил, много повидал.

Академик Я ведь так и не знаю, почему, душа моя, ты меня выбрала? Расскажи, а то мучаться буду. Еще заболею! Шучу-шучу!

Дама. Когда на первом курсе ты пришел к нам на лекцию, приглашать в научный студенческий кружок по биохимии, я сразу же поняла: ты — моя половинка! Я поэтому на кафедру энзимологии распределилась. Чтобы рядом с тобою быть. Хотя до этого на органику собиралась, по стопам родителей… Уже на кафедре мне поведали, что ты — аспирант, женат, у тебя дочка и еще один ребенок в проекте. Мне родители всегда внушали, что встречаться с женатым мужчиной — неприлично. К тому же увести отца от детей я никогда бы не смогла. Вот и страдала, уходя целиком в науку. Потом увлеклась очень, когда что-то получаться стало. Интерес появился. На кафедре пропадала с утра до вечера. Родители даже забеспокоились, почему я все на работе, не хожу ни на вечера, ни на дискотеки. А я сходила раза два, пусто и скучно мне там показалось… без тебя. Однокурсники возбужденные, руки распускают. А потом ты с семьей на стажировку уехал, стипендию выиграл.

Академик. Я тоже на тебя сразу внимание обратил. Такая яркая девочка! К тому же, вероятно, от воспитанности или от смущения, видна была в тебе некая отстраненность, нездешность. За тобой же всегда толпы поклонников ходили, неужели ни одного достойного?

Дама. Не видела я никого из них. Ну, ходили и ходили. Потом что-то поняли. Перестали ходить. Один только, одногруппник Алик, самый настойчивый был, на что-то надеялся. Мама моя к нему очень хорошо относилась. Говорила, какой воспитанный мальчик, всегда о здоровье спросит. Но и он потом на девочке на год младше женился. Говорят, живет где-то в Австралии… Я после твоего отъезда решила всем доказать, и себе самой в первую очередь, что могу без любви жить. Работала очень много, поэтому и защитилась в срок. А когда ты вернулся, Лёвушка, весь почерневший, а «добрые» люди рассказали про твою беду… Вся моя крепость, вся моя башня из слоновой кости разрушилась. Поняла я, что не могу без тебя. Совсем.

Академик. А я ведь к тебе возвращался… Мне предлагали в Голландии остаться, научную группу возглавить. Но мне все уже там опостылело. К тому же хотел, чтобы девочки русский язык не потеряли. Они между собой все чаще по-голландски общались.

Дама. Твои девочки как-то сразу вошли в мое сердце. Удобно расположились. И остались там навсегда.

1-я дочка Академика. Смотрите, смотрите, все вроде бы заканчивается. Мы ведь все сейчас к нам поедем? Папа, ты никого не забыл пригласить? И Дядю Петю и г-на Полковника с Женой?

Академик. Не волнуйся, радость моя, никого не забыл. А где сестра твоя? Что-то не видно ее. Сходи, посмотри, может, неважно себя почувствовала?

1-я дочка Академика выходит из зала.

Дядя Петя остановился возле большого портрета Дамы в полный рост, в красивом старинном платье.

Дядя Петя. Какая же ты красивая, Оленька!

Сцена 2

Вечером того же дня. Загородный дом Академика и его семьи. В большой гостиной возле камина за столом собралась вся компания. Все громко разговаривают, смеются. В камине трещат поленья. Слышна музыка, играет патефон.

Академик. Я предлагаю поднять бокалы за мою прекрасную жену, очаровательную маму моих дочерей, за добрую, извините, бабушку моих внучек и (выразительно глядя на младшую дочь), надеюсь, будущего внука. За мудрую тещу моих заморских зятьев. За соратницу и коллегу. За верного и преданного друга. За маленькую хозяйку моего дома. И просто за Любимую. За тебя, Оленька!

Все с радостью выпивают за хозяйку.

Жена г-на Полковника (своему мужу и Дяде Пете). Да какая она им мать? Мать их в Бельгии со своим миллионером живет.

Дядя Петя. Умер миллионер, все свое состояние и бриллиантовую фабрику Жанне оставил. Так она все детям и внукам завещала. Они ведь простили ее.

Жена г-на Полковника. Конечно, простили. Хорошо иметь бабушку-миллионершу!

Г-н Полковник. Надо уметь прощать. В молодости многие ошибаются. Ведь не чужая она им. Теперь часто видятся. И Академик с Оленькой к ней заезжают, когда в тех краях бывают.

Дядя Петя. Жанна с Оленькой даже почти подружились. Благодарна ей за дочек, что та их хорошо воспитала. Людмиле французский язык дала, в совершенстве. Младшую, Анечку, манерам научила, а то была как мальчишка в юбке.

Художник стучит ножом по бокалу, призывая всех послушать его.

Художник. Друзья! Я приготовил подарок этому дому! Портрет его хозяйки. Пусть висит здесь, и радует всех!

Все аплодируют Художнику.

Художник. Позвольте мне как-нибудь сделать парадный портрет вашего семейства. Может быть, в стиле эпохи Людовика XVII?

Академик. Конечно. Спасибо. Только, если можно, начинать надо прямо сейчас, пока мы все вместе. И Жан, и Джон с нами.

Художник. Хорошо. Пойду за бумагой, сделаю несколько набросков.

Выходит из гостиной.

Жена г-на Полковника (обращаясь к мужу). А про наши картинки он не забыл?

Г-н Полковник. Думаю, что нет. Он никогда и ни о чем не забывает.

Художник возвращается, неся большой сверток. Подходит к Жене г-на Полковника.

Художник. Мадам, позвольте преподнести Вам сей скромный дар. (Целует руку.)

Жена г-на Полковника (разворачивает бумагу). Одна, две, три… Четыре! И церковка, и цветочки! А это кто?

Художник. А это муж твой, Николай, в образе римского воина.

Жена г-на Полковника. А ты ничего, Коля, симпатичный. Спасибо тебе, Стива, порадовал ты меня.

Художник (обращаясь к Джону). John, may I make your portrait?

Художник c Джоном устраиваются возле камина. Веселье продолжается. Дети бегают. Откуда-то слышен лай собак. Свет постепенно гаснет.

IV Действие

Покровский бульвар. Начало марта. Поют птицы. Пробивается солнышко. Около памятника стоит Художник, разглядывая прохожих. К нему быстрым шагом подходит г-н Полковник.

Г-н Полковник. Ну что, поехали?

Художник. Поехали. Ничего не забыл?

Г-н Полковник. Вроде ничего.

Быстро уходят.

Комната Дяди Пети. За столом Дама, г-н Полковник, Художник, Академик. Два молодых человека спортивной наружности, две тихие молодые женщины. Нет только Дяди Пети.

Г-н Полковник. Ну что ж, друзья. Позвольте, я начну. Грустно и пусто. Вот уже девять дней, как нет с нами нашего Пети. Жил он тихо, незаметно. И ушел как-то скромно, никого не потревожив. Пусть земля ему будет пухом!

Молодой человек. Да, уснул и не проснулся.

Дама. Хорошим людям Бог дает легкую смерть. Ведь Петенька всегда про всех помнил. Всем помогал. С днем рождения всех одноклассников поздравлял. Помнил как детей, внуков зовут. А вы видели его школьный альбом? У меня, честно говоря, почти все фотографии растерялись. А у Пети все аккуратно вклеено, подписано, даты поставлены. Светлой души был человек!

Молодая женщина. А вы возьмите каждый себе что-нибудь на память о Петре Васильевиче. Что хотите — возьмите.

Художник. А можно, я шахматы возьму? По-моему, это те, в которые мы еще в восьмом классе играли.

Г-н Полковник. А я бы альбом школьный взял, да старый фотоаппарат «Смена». И еще гитару. Моя где-то потерялась.

Академик. А мне подарите, пожалуйста, фотографию моей Оленьки. Ту, что на стене висит. Такой я ее не знал.

Второй молодой человек. Берите, берите. Маме нашей она очень нравилась. Она говорила, что девушка здесь на принцессу похожа.

Г-н Полковник. А что, ваша мама знала про Оленьку?

Молодой человек. Конечно, знала. И очень уважала папу за глубину чувств. Они никогда ничего друг от друга не скрывали. Потому и прожили душа в душу сорок лет… Верно, сейчас они уже встретились… Давайте помянем наших родителей, они опять вместе.

Дама. Мне кажется, Петя всегда будет с нами. И здесь, в этой комнате, и на Покровском бульваре…

Художник. А кто-нибудь знает, жива еще наша классная Классная?

Г-н Полковник. В прошлом году умерла. Долго болела, и в больнице, и дома до-о-лго лежала. Лет восемь. Петя за ней ухаживал. Приходил каждый день. Приносил лекарства, продукты. Маруся, жена его, тоже помогала.

Художник. Сколько Татьяна Павловна детей вырастила! Русскому языку так выучила, что я, не задумываясь, без ошибок писал. И русскую литературу любить научила. Я потом, взрослым уже, кое-что перечитывал. А уж когда девушкам стихи Пушкина читал, которые Т. П. нас учить заставляла, всегда добрым словом ее вспоминал.

Академик. Давайте помянем светлую душу вашей учительницы. Благодаря ей вы до сих пор вместе.

Вторая молодая женщина. Ольга Сергеевна! А что же вы ничего себе на память не выбрали?

Дама. Пожалуй, возьму вот эту чашечку, с блюдечком. Я ее Пете на день рождения в 10 классе подарила. Теперь такие не делают. (Берет в руки, рассматривает.) А про надпись я уже и забыла! Похоже, он никогда и не пил из нее.

Молодой человек. Берег очень. Боялся разбить. Маме все говорил, чтобы мыла осторожно.

Художник. Мы сегодня, когда с Николаем, к Пете на кладбище приехали, коммунистов там застали. Они, на удивление, тихо постояли и разошлись. Митинг не устраивали.

Г-н Полковник. Гвоздик много красных принесли.

Художник. Там так тихо и покойно. Хорошо, что Петю рядом с Марусей и бабушкой похоронили. Эти сельские кладбища как-то лучше, если можно так сказать, городских. Деревья там старые, красивые. Белки прыгают. Птицы поют.

Молодой человек. И мы там часто бываем. Там дом еще остался старый деревенский, в котором папа родился. Теперь там наш дядя с семьей живет.

Дама. А что, разве у Пети брат родной был?

Второй молодой человек. Нет, двоюродный. У прабабушки нашей сестра родная была. У нее пятеро детей.

Академик. А как вообще Петя на Покровке оказался?

Г-н Полковник. Да Петину бабушку, Евдокию Егоровну, в няньки перед войной в дом начальника местной милиции из деревни взяли. Начальника потом посадили, правда, не расстреляли, вернулся. А семья его к бабушке очень привязалась, отпускать не хотела, когда дети выросли. Комнату выделили, вот эту, в которой сидим. А после войны бабушка и Петю маленького из деревни привезла. Отец его под Сталинградом погиб, а мать сгинула куда-то.

Художник. В школе Петя хорошо учился. Сообразительным и старательным был. В институт бы обязательно поступил. Инженером бы стал.

Г-н Полковник. Да, если бы не та давняя история…

Дама. А мне кажется, Петенька счастливым человеком был. Все его любили.

Художник. И он всех любил.

Эпилог

По бульвару идут люди. Слышен шум автомобилей и трамваев. Перед нами проходят все герои. Дама с колясочкой. Рядом с ней задумчиво бредет Художник. Энергичной походкой прошел г-н Полковник, подгоняемый громкими выкриками его Жены. 1-я дочка Академика идет под руку с Жаном. Тихо говорят по-французски. Вокруг них бегают, играя, Дети. Проходит дядя Петя, какой-то бестелесный и молчаливый. Академик идет со 2-й дочкой. Несут свёртки и коробки.

Между ними блуждает молодая красивая девушка. Кажется, это — Любовь.

Александр Васильев

Шестидесятники

После разоблачения культа Сталина жизнь в стране стала теплее. Не зря же Эренбург написал свою «Оттепель». И если старшее поколение оттаивало медленно и недоверчиво, то молодежь восприняла изменение общественной погоды как настоящую весну и приняла эту перемену полностью и сразу. И уже никакие развороты власти вспять, разгон Хрущевым молодых поэтов и художников, травля Пастернака и прочие повороты гаечного ключа по часовой стрелке не могли загнать джина свободы обратно в старую бутылку.

Эпоха шестидесятых родила поколение, извините за тавтологию, шестидесятников. Эти неравнодушные люди расположились в обществе как бы в три слоя.

Верхний слой, очень немногочисленный, составляли наиболее решительные противники режима, открыто отстаивающие свои убеждения. Именно такие люди вышли летом 1968 года на Красную площадь в Москве в знак протеста против вторжения советских войск в Чехословакию. И власть отвечала им взаимностью в полной мере: тюрьмами, психушками, высылкой из страны. Были изгнаны Виктор Некрасов, Александр Галич, Александр Солженицын, Святослав Ростропович и Галина Вишневская, этакий рецидив «философского парохода». Вкусили нового ГУЛАГа и также отправились за рубеж Иосиф Бродский и Игорь Губерман, в Горьком фактически под домашним арестом содержался гениальный Андрей Сахаров. В общем, себе на погибель власть своими руками создала диссидентов.

В среднем слое находились люди, распознавшие органическую неестественность и бесперспективность коммунистических идеалов, несмотря на их внешнюю привлекательность. Но это были не бойцы. Они читали самиздат, рассказывали друг другу политические анекдоты и ждали, что будет дальше.

И наконец третья, самая многочисленная группа включала в себя интеллигенцию, молодежь, всех тех, кто не особенно задумывались о будущем страны, но с жадностью и весело пользовались относительной свободой, чтобы читать хорошие книги, спорить, обо всем иметь свое мнение.

Они узнали Хемингуэя и Ремарка, увидели хорошие зарубежные фильмы с Жераром Филипом и Марчелло Мастроянни. Софи Лорен и Джиной Лоллобриджидой, многими другими замечательными актерами и красивыми женщинами.

Оказалось, что там, в загнивающем капитализме, любви и благополучия намного больше, чем страданий и нищеты, что там есть место благородству и милосердию, что там можно быть внутренне свободным человеком, не будучи коммунистом, комсомольцем, пионером или, на худой конец, беспартийным большевиком.

Они оставались советскими людьми, но новыми советскими людьми, без идолов. К официальным носителям марксистской идеологии они уже относились не как к непогрешимым жрецам, а скорее как к персонажам Салтыкова-Щедрина.

И еще характерной чертой того времени стали поэзия и песни.

Это было золотое время задиристых Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, Ахмадулиной, ставших кумирами молодежи. Их вечера в Политехническом музее были рассадником вольнодумства. «Поэт в России — больше, чем поэт». Очень точные слова Евгения Евтушенко.

Это было время неорганизованных поэтических тусовок у памятника Маяковскому, где незнакомые молодые люди читали друг другу стихи поэтов серебряного века, в том числе полузапретного Николая Гумилева, и свои собственные сочинения, разного литературного качества, но всегда искренние.

А снизу расширялась, этаким девятым валом накатывала на страну стихия самодеятельных песен. Легли на музыку романтические образы, созданные Михаилом Светловым («Гренада») и Павлом Коганом («Бригантина»). Рождались хорошие, добрые туристические, костровые песни о любви, горах, дальних дорогах. Это песни Ады Якушевой, Юрия Визбора, Юлия Кима, Александра Городницкого и многих других.

Выверен старый компас,

Получены карты и сроки,

Выштопан на штормовке

Лавины предательский след.

Счастлив, кому знакомо

Щемящее чувство дороги.

Ветер рвет горизонты

И раздувает рассвет!

По эмоциональному настрою эти стихи Игоря Сидорова, положенные на безыскусную мелодию, можно, по-моему, поставить рядом с «Парусом» Лермонтова.

Как-то незаметно туристические, лирические мотивы стали переходить в гражданские. Наступила эпоха нового для нашей страны жанра — авторской песни с осмыслением жизни, философией добра, отрицанием несправедливости и фальши.

Протестные песни Галича, раздумчивые песни Визбора, веселые песни Кима, песни Клячкина, Дулова и многих других бардов открывали нам настоящую полноту жизни.

И, конечно, гениальный Владимир Высоцкий, смелый и искренний, который сразу влюбил в себя всю страну, а заодно и Марину Влади.

Мне был особенно дорог Юрий Визбор. И хотя я не был знаком с бардом, но воспринимал его как личного душевного друга. Визбор умер в сентябре 1984 года, и его похороны совпали с днем рождения тогдашнего партийного лидера Черненко.

Я написал стихотворение памяти любимого барда.

Я помню, как хоронили Визбора —

Поспешно, неслышно, словно стыдясь.

Политбюро сочло смерть его вызовом

Дню рождения полуживого вождя.

И где же теперь те убогие боги?

Кто помнит сегодня их имена?

А Юры негромкие монологи

К сердцу восходят во все времена.

Ведь слава — совсем не приставка к должности.

Слава — когда всегда не пора.

Визбора слава — она в невозможности

Пеплом стать искрам его костра.

И всех этих кумиров, профессиональных поэтов и бардов, объединяло уникальное творческое явление — Булат Шалвович Окуджава.

В сложные, критические для страны моменты обязательно появляются люди, сохраняющие лучшие черты нации, олицетворяющие ее совесть. В 90-е годы у нас были Лихачев, Сахаров, Ростропович. А в шестидесятые совестью был Окуджава. В нем как бы сконцентрировались доброта, терпимость, благородство и чувство собственного достоинства, которое Булат Шалвович считал самым главным в человеке.

У Кима есть слова: «Мы все птенцы гнезда Булата». Правильные слова! А я осмелился посвятить ему стихотворение:

Я не люблю уверенных людей.

Мне кажется, все катаклизмы мира

От них, самонадеянных кумиров,

От их всепобеждающих идей.

Мне близки те, кого грызут сомненья,

Мешающие спешный суд вершить.

Их подтвержденье, их преодоленье —

Вот пища для ума… и для души.

Все-таки поколению шестидесятников повезло. Их становление пришлось на замечательное время. Это время вложило в ребят чувство самоуважения, которое впоследствии помогало им не изменять себе в любых обстоятельствах. И, вероятно, поэтому настоящих шестидесятников никогда не было во власти.

Зинаида Карташева

Увижу ли Бразилию…

Из Ливерпульской гавани, всегда по четвергам

Суда уходят в плаванье к далеким берегам.

Плывут они в Бразилию, Бразилию, Бразилию.

И я хочу в Бразилию — к далеким берегам!

…А в солнечной Бразилии, Бразилии моей

Такое изобилие невиданных зверей!

Увижу ли Бразилию, Бразилию, Бразилию,

Увижу ли Бразилию до старости моей?

Из песни С. Никитина на стихи Р. Киплинга

Увидела! Сбылась мечта сорокалетней давности!

Скажу сразу — дикие обезьяны мне не встречались, с донной Розой и сеньором по имени Дон Педро познакомиться не довелось. Имена героев из любимого сериала сразу же называли практически все, кто узнавал о моей поездке в Бразилию, причем каждый говорил так, будто он единственный их знает. Исключением были только мой любимый педагог Екатерина Михайловна Царева (дочь великого актера, под ее руководством я писала диссертацию об истории бразильской музыки) и мой коллега композитор и джазовый пианист Борис Александрович Ривчун, который отдает предпочтение американскому кино.

В конце семидесятых, когда я начинала работу над темой, учась заочно в аспирантуре Московской консерватории и работая в Саратовской, конечно, ни о какой поездке в Бразилию и речи быть не могло, особенно из закрытого города Саратова. Для того чтобы «войти в образ», приходилось активно подключать воображение, ибо литературы о Бразилии в Саратовских библиотеках было очень мало, и еще меньше — о ее музыке. В основном, иностранные источники. Во время наездов в Москву я набрасывалась на книги, начитывалась всего до одури. После того как я переехала сюда в 1979 году, работа моя пошла успешней. Но поездка в «солнечную Бразилию» оставалась, как у Остапа Бендера, голубой мечтой. А «погружению» в ее атмосферу помогали романы очень популярного тогда Жоржи Амаду.

Так что представление о Бразилии у меня тогда сложилось, а в поездке — материализовалось.

Состоялся этот вояж благодаря моему сыну Владу, а точнее — его приятелям, молодой паре из Саранска — Лене и Леше — таким же, как он и я, заядлым путешественниками, с которыми он познакомился на Бали. Именно они нашли информацию о том, что есть билеты в Бразилию, которые дешевле обычных раза в три. Глупо было бы отказываться от такой заманчивой возможности, и мы с сыном решили поехать.

Лена с Лешей буквально все детали поездки предусмотрели, все передвижения и остановки просчитали до мелочей, и мне оставалось только поспевать за этой длинноногой троицей.

Дело было в марте, сразу после карнавала, и это время оказалось удачным: не было сильной жары, и наплыв туристов уже схлынул. Обычно все мечтают попасть на карнавал, но я уже побывала на карнавале Марди Гра в Нью-Орлеане, и второй раз на такое же безумие я бы ни за что не решилась. И, кроме того, этот момент был «затишьем» перед чемпионатом мира по футболу, который проходил в Бразилии тем летом.

Мы летели до Сан-Паулу. На пути туда — с короткой остановкой в Нью-Йорке, обратно — с остановкой почти на целый день, к восторгу саранских ребят (мы с сыном там уже бывали, а я вообще много раз).

Из аэропорта Сан-Паулу, с юга страны, мы полетели на северо-восток в город Сальвадор, штат Баия. Для меня все бразильские названия и имена звучали как музыка, а эти — особенно, ведь именно здесь проходило действие романов Жоржи Амаду и многих бразильских фильмов. Штат Баия — это как Новая Англия в США. Здесь самые старые города, хранящие традиции Бразилии. В 1549—1763 годах Сальвадор был столицей страны. Именно здесь высаживались первые переселенцы и миссионеры, сюда приплывали корабли с африканскими невольниками. В память о рабстве создан символ Сальвадора — покосившийся крест. Я не раз обращала внимание на то, что в хореографии бразильских танцев, в движениях красоток на карнавале, певцов на эстраде много приплясывания на месте. Потом я узнала: это наследие рабства, память о том, что ноги рабов были закованы в колодки.

Гостиницу ребята заказали в самом старом районе города — Пелоуриньо. Уже из окон такси открывались такие виды, будто мы «въезжали» в бразильский фильм. А старый город — это вообще кино «Донна Флор и два ее мужа» по одному из самых колоритных романов Жоржи Амаду. И запах пальмового масла, и блюда из морепродуктов — это тоже оттуда: его героиня вела курсы национальной кулинарии.

Двух-трехэтажные яркие дома на извилистых мощеных булыжником улочках, отовсюду — ритмы бразильской самбы и босса-новы, моей любимой музыки. Я от нее, как тот слон из мультика про Колобков при звуках флейты, «теряю волю». Конечно, сплошные лавочки с баиянскими сувенирами. Одна из самых популярных тем — принадлежности культа Вуду, обрядов макумбы (или кандомбле), распространенных на северо-востоке более, чем в других частях Бразилии, ведь здесь самый большой процент потомков выходцев из Африки. Кстати, Амаду был удостоен чести быть жрецом на таких церемониях. Много музыкальных инструментов, самый необычный из которых беримбау — это лук с прикрепленным к нему барабанчиком и украшенный перьями, звук извлекается одной рукой из тетивы-струны, другой — из барабанчика. Барабанов тоже очень много — всевозможных размеров и форм. Ведь зажигательный ритм — это неотъемлемая черта бразильской народной музыки. В сувенирных лавках много куколок, а на улицах, в местах скопления туристов — женщин в народном баиянском костюме. Это длинное белоснежное кружевное платье с большим вырезом и рукавами «фонариком». И неважно, молодая стройная девушка в нем или пожилая объемная женщина: платья обязательно стянуты на талии. На голове — белые тюрбаны. Особенно эффектно такой наряд выглядит на темнокожих толстушках. Мы такое видели в любимом нашим народом сериале «Рабыня Изаура», который вспоминали постоянно.

В старом городе множество церквей в стиле бразильского барокко. Здесь можно увидеть скульптуры темнокожих святых. Бразильцы в основном — католики, убранство церквей очень пышное, но по сравнению с католическими соборами других стран довольно аляповатое. К церковным оградам привязано множество ярких разноцветных ленточек с именами святых: так люди загадывают желания.

Я разыскала музей бразильской музыки и увидела в нем те ноты, партитуры, клавиры опер, о которых я писала в диссертации, зная их по именам композиторов, названиям, кратким описаниям и отдельным нотным примерам в книгах. Это тоже была часть «материализации».

Старый центр Сальвадора расположен высоко над океаном, и с кручи можно спуститься к воде на знаменитом огромном лифте. На самом берегу — старое одноэтажное здание, похожее на ангар, в котором сейчас сувенирные лавки. А ведь когда-то в нем был перевалочный пункт для африканцев, которых привозили тысячами на кораблях, набивали битком в это здание и держали подолгу, причем в подвалах, в воде. Многие не доживали до того, как их отправят на плантации какао или на рудники. Провинившихся рабов избивали, привязывая к позорному столбу.

Когда мы гуляли по городу, бросалось в глаза очень разное состояние зданий. От безупречного до чуть ли не полностью разрушенного. Конечно, тропическая жара и сильная влажность делают свое дело, и содержать в порядке такой город очень трудно. Но развалины тоже придают свой колорит городу. Хорошо, что самый старый исторический центр, где мы жили, — сплошной музей.

Дальше наш путь лежал на остров Морро-де-Сан-Паулу, что в двух часах на катере от Сальвадора. Тропическая природа, обилие цветов и ароматов, яркие гостиницы с бассейнами, кафе на пляжах — все признаки популярнейшего тропического курорта мира. Сын мой, глядя на все это великолепие, задумчиво произнес: «Такое ощущение, что сейчас титры пойдут».

С историей Морро можно было познакомиться в старом католическом соборе Nossa Senhora da Luz. Остров был открыт португальцами в 1531 году. Индейцы называли его Тиняре, что означало «рассекающий воду». В 1535 году был заложен форт, который был выстроен в 1630 году. На острове сохранились постройки с 1608 года, и входят на него с пристани туристы через ворота XVII века. В колониальные времена остров был прибежищем пиратов.

Наш отель находился на верхушке одного из холмов. Вид — не отвести глаз, особенно на закате. Много было экзотических моментов: свежевыжатый сок из неведомых фруктов на завтрак, колибри над цветущими кустами, орлы в небе, ночь на веранде в гамаке, голоса неизвестных птиц…

Но самое мое незабываемое впечатление — вечера в кафе на пляже. Это был просто «концерт по заявкам радиослушателей», то есть по моим. Через каждые несколько метров вдоль набережной располагались небольшие ансамбли из солиста или дуэта певцов с сопровождением гитары, флейты, барабанчика, иногда клавишных или фонограммы. Звучали песни на португальском языке, который в Бразилии не такой шипящий, как в Португалии, а мягкий, немножко «с прононсом». К своему стыду, я его так и не выучила, но кое-что понимаю.

Я услышала все свои любимые босса-новы Антонио Карлоса Жобима и других авторов, и впечатление было совершенно потрясающее. Когда неподалеку шумит океанский прибой, на столике стоят свеча и коктейль кайпиринья — один из фирменных знаков Бразилии (кусочки лайма со льдом и ликером кашаса), ноги погружены в шелковистый песок, черное небо в огромных звездах (причем, Медведицы развернуты в другую сторону), то это совсем другое впечатление, чем эта же музыка в большом концертном зале или на лекции по истории джаза.

Босса-нова возникла в начале 1960-х в среде молодых музыкантов, студентов и молодой технической интеллигенции, как нечто похожее на нашу авторскую песню, только эта интимность была «замешана» на ритмах народной самбы в более медленном темпе. В середине 1960-х босса-новой заинтересовались американские джазмены, и она приобрела еще более изысканный вид. Ее часто поют на английском языке, но это не так колоритно, как на португальском.

Я невольно остановилась перед одной певицей с низким голосом, абсолютно черной крупной женщиной с прической из десятков косичек. Невозможно было не прийти от нее в восторг. Я послушала ее «сет», дождалась перерыва, высказала (по-английски) свой восторг, купила ее диск, она мне подписала его обложку, и на прощание мы обнялись. У меня было такое ощущение, что я обнимаю черный кожаный диван, только теплый и пахнущий ванилью.

Не могу сказать, что не было сложностей в нашем отдыхе. Во-первых, невозможно даже в тени уберечься от солнца. Кроме того, когда уходит вода (время отлива), довольно сложно искупаться, много камней в воде. Да и теплая соленая вода на обгоревшей коже — это не совсем комфортно.

После этого действительно райского уголка мы вернулись на катере в Сальвадор и оттуда полетели опять на юг в Рио-де-Жанейро.

Город огромный, и хотелось остановиться в центре. Гостиницы в центре жутко дорогие, поэтому ребята арендовали на несколько дней за довольно скромную плату частную квартиру из трех небольших комнат, где мы прекрасно разместились. Самое приятное, что она находилась в двух кварталах от знаменитого пляжа Копакабана.

Мы прилетели поздним вечером, и с утра, конечно, сразу туда направились. Пляж белый, широкий, длинный, обрамленный холмами. В океан я не решилась зайти — очень мощные волны, так что в них ныряла моя молодежь, а я караулила их вещи (подозреваю, что это было одной из причин, по которой меня взяли в Бразилию). На пляже многие играют в футбол и делают это виртуозно. Очень красивы стройные, спортивные молодые парни и мужчины, женщины, пожалуй, несколько коротконогие и тяжеловаты, как говорит моя дочь, в своих «вторых девяноста». Но это не мешает им ходить в очень открытых бикини, скорее стрингах (топлес я не видела ни разу). Дети просто очаровательны. Да, в белых штанах, что было во времена Остапа Бендера, поголовно не ходят, чаще в шортах.

На другом знаменитом пляже Ипанема мы были с сыном. Этот пляж прославила босса-нова «Девушка из Ипанемы». Где-то здесь лет 55 назад мимо Антонио Карлоса Жобима и его друзей, сидевших в кафе, прошла девчушка-подросток, и с тех пор об этом знают все: это одна из самых популярных мелодий в мире.

Пока сын плескался, я лежала, смотрела на три живописных холма в море и думала, что в трудные минуты своей жизни я буду вспоминать эти вот ощущения и картины. Быть на Ипанеме и не искупаться — просто неприлично, и я пошла в воду. Волна сбила меня с ног, протащила довольно далеко по пляжу, я встала с полным купальником песка и пошла его вымывать под душ. Такое получилось у меня экзотическое купание.

Конечно, немыслимо было бы не съездить на гору Корковадо к статуе Христа. Мы поднялись туда на автобусе и когда уже на эскалаторе приближались к ней — просто дух захватило от ее величия. Такие свои впечатления от рукотворных гигантов я могу пересчитать по пальцам одной руки — это Sagrada Familia в Барселоне, Notre-Dame de Paris, Собор Святого Петра в Риме и еще не разбомбленные Близнецы.

На площадке перед статуей многие лежали для того, чтобы сфотографировать ее, иначе она не попадала в кадр.

Бывает, что на рекламных открытках виды оказываются более эффектными, чем в действительности. Про Христа и панораму Рио с горы Корковадо этого не скажешь. И город, и рельеф залива, и холмы в океане великолепны, превзошли все ожидания.

Удалось побродить по городу. Особенно запомнились роскошная бесконечная набережная, вымощенная разноцветными плитками, и мозаики лестницы Селарона (чилийского художника, который посвятил эту лестницу бразильскому народу), Кафедральный собор Святого Себастьяна, похожий на пирамиду майя, здание знаменитого оперного театра Сан Карлос, где ставились все оперы и балеты, о которых я писала в диссертации, лавки с диковинными цветами. Сын мой, конечно, не мог не съездить к знаменитому стадиону Маракана. Жаль, попал не в то время, когда туда пускают туристов.

Очень было любопытно заглянуть в монументальные соборы, ведь до 1960 года, до постройки города Бразилиа архитектором Оскаром Нимейером, Рио был столицей страны. В одной из церквей я увидела за ограждением ярко раскрашенную конную скульптуру рыцаря — видимо, одного из самых почитаемых святых, наподобие нашего Георгия Победоносца. Возле решетки стояли люди и молились. Я обратила внимание на красивую женщину лет сорока, которая, чуть ли не просунув голову в решетку, долго и громко шептала. Делала она это с такой страстью, так выразительно! Помимо открытости, дружелюбия, музыкальности, ритмичности, темперамента, истовое верование — это тоже черта бразильского характера.

Поскольку мы приехали почти сразу после карнавала, тут и там попадались его следы — остатки яркой, разноцветной, блестящей карнавальной атрибутики на деревьях, балконах… По тому, как их было много, можно представить, что тут творилось в дни карнавала.

Муж мой, когда узнал, что мы едем в Бразилию, первое что сказал, чтобы мы близко не подходили к фавелам. Это действительно жутковатые места, состоящие из прилепленных друг к другу клетушек, громоздящихся по склонам холмов. Бразильцы и на них сделали бизнес — есть экскурсии по фавелам. Я решила, что за 130 реалов (65 долларов) лучше купить сувениры, чем смотреть на нищету.

После Рио мы вернулись на автобусе в Сан-Паулу и пару дней пробыли там. Этот 20-миллионный (с пригородами) мегаполис, крупнейший в Западном полушарии — деловая и финансовая столица Бразилии. Город природными и архитектурными красотами не блещет, изрядно грязноватый. На улицах довольно часто встречаются подозрительные личности, от которых, как предупреждали в интернете побывавшие там туристы, нужно подальше прятать кошельки.

Что явно общее между Рио и Сан-Паулу — это патриотической дух.

Очень много национальных флагов, сувениров с национальной символикой, сине-желто-зеленых расцветок. Огромное количество темы футбола и его болельщиков — шапки, бейсболки, шарфы, мячи, свистульки, трещотки и т. п. Недаром взлет Бразилии в конце 1950-х годов связан с ее победами в чемпионатах мира по футболу в 1958 и 1962 годах. Тогда строилась новая столица Бразилиа, город будущего, наступил расцвет национальной литературы и музыки.

Финал. Перелет в Нью-Йорк, прогулка с юга Манхэттена до моего любимого Центрального парка, но это уже другая история.

Вот так состоялась моя, как говорится, «сбыча мечт», и воспоминания о ней вряд ли когда-нибудь сотрутся в памяти.

Viva Brazil!

Ирина Сапожникова

Человеческие комедии по-русски

Это было в те годы, когда огромной нашей страной овладело понятие «рынок», и тогда сердца, и мысли, а за ними и руки, и ноги потянулись к действию. Разрешено было все, что не запрещено законом (заметьте, первые указы прочно опирались на закон). Людям открылась возможность деятельности и торговли.

За моря и океаны полетели «челноки» с благородной миссией накормить, одеть, обуть, причесать, помыть, покрасить и напомадить замечательное наше население и при этом заработать семье на пропитание. Появились товары и продукты. Но, как помнится, прошлая партия спрятала свои капиталы, раздав их затем бывшему комсомолу и важным бывшим партийцам, а за баррель нефти в ту пору давали всего $5. Денег не было, пуста казна, пусты карманы у граждан. К тому же «благородный» Запад приставил нож к горлу руководителя страны, впервые за ее историю выбравшей путь к демократии, и потребовал немедленной выплаты долгов, оставшихся от предыдущего государства. (Впоследствии функционеры перевернутой страны по глупости или сознательно стали называть этого руководителя продажным наемником Запада.) Но рыночный путь, как единственный для подъема практически рухнувшей экономики, тогда был выбран. Воля и энергия лидера придала импульс движению к намеченной цели.

На улице продавали и перепродавали товары с рынка, из магазинов, из родных забытых сундуков. Художники получили отдельные площадки для показа предметов собственного изобразительного творчества и возможность продать их, если кто-либо захочет купить, заметив в них искру таланта.

Одна из моих подруг, к тому времени доктор химических наук, работала в одном из лучших академических институтов страны. Институт подолгу задерживал выплату заработной платы сотрудникам, как, впрочем, это происходило и в большинстве других бюджетных организаций. Дочь подруги оканчивала художественное училище, и в доме скопилось множество разрисованных поделок — собачек, рыбок, черепах, пасхальных яиц — плодов творческих поисков будущей художницы. По мнению «ученой» матери, многие из них имели вполне товарный вид. После продолжительного разговора с дочерью она собрала художественный товар и появилась с ним и с широкой улыбкой на площадке в Измайлово, довольная собой, дочерью и повеявшим воздухом богемы.

Темперамент подруги делал ее общительной, а природный быстрый и острый ум притягивал собеседников, как один предмет притягивает другой силами гравитации. Соседи, оставляя торговлю, подходили, разглядывали товар и подолгу удерживались около него юмором хозяйки. Получалось так, что из этой торговой точки постоянно был слышен веселый смех. Подъехала милиция. Соседи поспешили к своему искусству. Милиционер вышел из машины, подошел к все еще улыбающейся женщине и спросил:

— Что здесь происходит?

Подруга ответила с важностью:

— Торгуем, товарищ милиционер, предметами творчества.

Милиционер посмотрел на ее скульптурки, разложенные на газете, и продолжил вопрос:

— И чье же это творчество?

— Моей дочери, — последовал гордый ответ.

— А почему же она сама не стоит и не торгует? Положено торговать только тем, что сделано своими руками.

Мать ответила:

— Она стесняется.

Милиционер внимательно посмотрел на лицо «торговки»:

— А вы, не стесняетесь?

— Нет.

Милиционер сочувственно покачал головой:

— Все равно, собирайте вещи и уходите.

Подруга попрощалась с новыми знакомыми. По дороге она вспомнила слова вождя пролетариата и решила, что пойдет другим путем.

Ныне она профессорствует в одном из американских университетов и еще надеется получить Нобелевскую премию.

Не все профессора уехали, некоторые остались на родной земле, и здесь, на родной земле, оказались почти иммигрантами.

С невиданной скоростью выпускали новые законы, издавали указы, реформировали все подряд и даже то, чего не следовало бы. Особенно — образование.

Инженеров-специалистов, необходимых именно теперь для поддержания и подъема хозяйства, выпускать перестали — только бакалавров и магистров. Вы спросите — почему? Да потому, что решили, что Болонская система образования лучше местной классической, устоявшейся не за одну сотню лет. В технических вузах студентов посадили сдавать экзамены онлайн по интернету с вопросами и набором ответов по типу ЕГЭ, введенному в средней школе. Кто составлял билеты для студентов, специалисты каких вузов и научных школ, осталось неясным, но некоторые вопросы и особенно ответы ставили в тупик выучившихся по старинке ученых-преподавателей. Например, вопрос: «Что означает фраза Аристотеля «Природа не терпит пустоты»? Правильный ответ был таков: «В природе нет пустых мест». Ответ примитивный, по меньшей мере, и неправильный по сути. Элементарная логика подсказывает, что если природа не терпит пустоты, значит, она знает, что таковая бывает.

Высшие учебные заведения, даже частные, возникавшие как грибы после дождя на почве возрастающего непрофессионализма, стали величать себя Университетами и открывать новые для них факультеты — экономический и юридический, недостаток выпускников которых обнаружился в новых реалиях нарастания капитала и потребности грамотного управления им.

Вот рассказ одного не уехавшего профессора-химика непосредственно от того времени.

— Сегодня приходила девица-второгодница (после академического отпуска) с юридического факультета: «У меня девять хвостов. Но в деканате мне сказали, что если останется только три, то меня не отчислят. Примите у меня, пожалуйста, зачет. У меня есть направление к вам — хочу сдать естествознание.

— «Современные концепции естествознания», — уточнил профессор, — хорошо, садитесь.

Компьютерные тесты, которыми мучили преподавателей пять лет, наконец, отменили, но сегодня они были кстати, так как профессор спешил на занятия к студентам — химикам, и для скорости предложил студентке с девятью хвостами ответить на вопросы по компьютерным тестам.

— Вот, пожалуйста, ответьте на простой вопрос, — какой самый распространенный в природе газ?

Студентка мучается с ответом, не знает. А в тестах, как в ЕГЭ, все написано, только выбери: азот, кислород, метан, водяные пары. Студентка не знает.

— Ну как же, вы не знаете, например, азот — сколько его в атмосфере? — подсказывает профессор и сам же отвечает: — семьдесят восемь процентов.

Студентка возражает:

— Но мы же не дышим азотом.

— А чем вы дышите?

— Кислородом.

— А может быть, смесью?

Вопрос повис в воздухе. И чтобы оживить беседу, профессор спрашивает:

— А что выдыхаете, какой газ?

— Ой, забыла. На языке вертится, но не вспомню.

— Ну, хорошо, — профессор был доброжелательный и терпеливый, — возьмите вопрос о происхождении жизни. Выберите правильный ответ среди набора: теория панспермии, теория спонтанного зарождения, эволюционная теория, теория креационизма (жизнь создана Творцом).

Студентка несмело, заглядывая в глаза:

— Я склоняюсь к ответу, что создана Творцом.

Профессор:

— Если бы мои студенты-химики так ответили, то получили бы «неуд». Вы, что, верующая?

— Да.

— И, наверное, православная?

— Нет, я еврейка.

— Еврейка? — профессор удивился. — Я привык к тому, что обычно еврейские девушки образованные. Интересно, как же вы, такая необразованная, будете работать юристом? Ведь юристу требуется много знаний, эрудиция юриста должна быть обязательно выше, чем у противной стороны.

— А я уже работаю.

— Кем же?

— Помощником юрисконсульта.

Будучи сама из ученого сословия, волею судьбы много лет жила среди талантливых и успешных музыкантов и невольно, по привычке исследователя, наблюдала за их поведением и характерами. По моим наблюдениям большинство музыкантов обладают незаурядными умами, но, вот беда, они почти не пользуются тем, чем наградила их природа дополнительно к музыкальному дарованию. Им это не надо. Они эгоистичны, эгоцентричны, ощущают свою значимость как самоценность. Они не озабочены никакими проблемами, кроме их собственных, решение которых происходит быстро, поскольку поручены, в основном, другим людям: импрессарио, администраторам, на крайний случай, близким родственникам. С ними приятно общаться — они легки, веселы, артистичны и, как правило, остроумны. Остроумие — это все, что им нужно от ума для жизни, остальное дает талант.

Выдающемуся пианисту, лауреату многих премий, педагогу столичного музыкального вуза собственный автомобиль не требуется, так как место его службы находится в шаговой доступности от дома, где он живет, а поездками на гастроли занимаются специальные люди. Иногда все-таки он заводит доставшуюся по наследству от отца и прижившуюся во дворе красную «пятерку» и отъезжает на восемь или десять километров от центра по собственным делам. Он едет на машине с облупившейся от долгого стояния во дворе краской, с торчащей из дверей резиной и покосившимся бампером, шокируя своим видом встречные «ниссаны», «мерседесы», «ленд-крузеры» и въехавшие в «тучную» действительность «майбахи» и «ламборджини» Наконец, на радость нуворишам, милиционер сигналит пианисту:

— Покажите ваш техталон.

— У меня его нет, — сообщает пианист, нарочито удивляясь такой дерзкой просьбе. Милиционер чувствует юмор, но свое дело продолжает:

— А страховка, есть?

— Нет, откуда? — еще больше изумляется пианист.

— А права-то на машину у вас имеются? — поддерживает шутливый тон милиционер.

— Нет, это отцовская машина, а он давно умер.

— Так, как же вы ездите? — тут уж милиционеру не до смеха.

— Вы видели — я ехал, так и езжу, — меланхолично отвечает водитель.

— Я могу снять номера, — это уже с угрозой.

— Снимайте, — совершенно равнодушно пожимает плечами пианист.

— Я вызову эвакуатор, — с непонятной целью продолжает настаивать милиционер.

— Вызывайте.

— Но вам будет трудно забрать оттуда машину, и простой будет очень дорого стоить.

— А кто вам сказал, что я буду ее оттуда забирать?

Опешивший милиционер отодвинулся от окошка, и пианист поехал дальше так, как ехал до встречи с ним.

Машина до сих пор несет свою функцию.

Или случай из брежневских времен: народный артист, профессор, лауреат международных конкурсов, лауреат Госпремии и кавалер многих орденов — «Золотая флейта страны» — выступал в Большом зале консерватории с сольным концертом по случаю юбилея и очередной награды. В перерыве его пригласил присутствовавший на концерте Генеральный секретарь Л. И. Брежнев на фуршет в зал при правительственной ложе. Помощники проводили музыканта, предупредив, чтобы он не беспокоил Леонида Ильича просьбами. Брежнев облобызал «золотую флейту», похвалил за игру и спросил, нет ли у него каких-либо просьб. Музыкант автоматически включил артистизм и мгновенно ответил:

— Есть одна.

Все, в том числе Генеральный, напряглись. Музыкант вытянул руку в направлении вазы из старинного французского хрусталя, медленно поводил над ней белыми тонкими пальцами и спросил:

— Можно мне взять одну конфетку?

Бывают люди совсем другого типа: легкость бытия они испытывают чаще тогда, когда сделают что-то полезное для других. Я знала одного такого человека, который никому ни в чем не мог отказать и почти все просьбы и обещания выполнял. Его жизнь, помимо собственных проблем, вмещала заботы о значительной части окружавших его знакомых и родных людей. Когда ему говорили, что так нельзя, всему есть предел, и что тот или этот человек, он или она, его просто эксплуатирует, он отвечал: «Ничего, ничего, не волнуйтесь, вы меня не знаете, у меня „где сядешь, там и слезешь“»

Однажды умер его свойственник (бывший муж сестры его жены). Он был агрономом и умер там, где жил и работал, в одном из подмосковных совхозов. Его мать с двумя дочерьми обитала в деревне Калужской области, расположенной в совершенно другом направлении от того района, где жил сын. Но она была старая и хотела проводить сына в последний путь.

Заботу о перевозке тела покойного к месту пребывания матери, разумеется, возложили на человека, являющегося героем рассказа. В этом месте следует вспомнить, что событие происходило в середине прошлого века, когда вопросы любых перевозок сводились к поискам знакомого водителя грузовика. Этот этап был быстро пройден нашим героем, поскольку он имел по работе связи со многими организациями, в том числе со столичными гаражами. Сложнее было оторваться от служебных обязанностей. Однако с надеждой на получение результата без проволочек они с водителем ранним утром уехали в морг больницы райцентра. Обратный путь лежал через столицу, и наш герой уговорил водителя заехать на работу на пятнадцать минут, чтобы проконтролировать дела. Машину с гробом устроили во дворе учреждения, где она и простояла до темноты. Решено было дождаться рассвета, и рано утром следующего дня гроб с телом был доставлен к матери в далекую деревню.

Водитель взялся помочь с похоронами и в полдень должен был везти покойного на кладбище. Однако женщины потребовали от мужчин внести гроб в дом. Вдвоем с водителем они внесли его и поставили на стол, покрытый белой скатертью. Мать попросила открыть крышку.

Наш герой любил жизнь, людей и вообще все на Свете, кроме покойников, с которыми не хотел иметь ничего общего. Он сказал:

— Сейчас открою, одну минуту — и решительно вышел из комнаты. Спустился с крыльца, прошагал через двор за калитку и направился по проселочной дороге, не останавливаясь, прямо на станцию, находившуюся в восьми километрах от деревни. Купил билет, дождался, когда состав прицепили к паровозу, и с сознанием исполненного долга и с ощущением легкости поехал на работу.

Елена Павлик

Расскажите про покупку…

Помните эту забавную скороговорку, которую в детстве мы так часто со смехом повторяли: «Расскажите про покупку! Про какую про покупку? Про такую, про покупку, про покупочку мою»? Могли ли мы тогда представить себе, что эти шутливые слова станут символом жизни сегодняшнего общества потребления? Ведь и правда, для очень многих из наших современников смысл трудового процесса сводится к тому, чтобы заработанные деньги поскорее потратить в ближайшем магазине, супер- или гипермаркете.

Думается, не только меня печалят наблюдения за воскресной толпой, заполняющей перечисленные выше заведения. Все эти моллы стали для многих людей главным объектом семейного времяпрепровождения. Молодые родители с колясками застывают у ярких витрин, предлагающих им в огромном количестве товары на любой вкус и кошелек. Юноши и девушки толпятся в пресловутых «ресторанных двориках» с их гамбургерами, пиццами и всяческими колами. Насытившись этой якобы пищей, они перемещаются в многочисленные магазины и выстраиваются в очереди на примерку. Понятно желание любого человека что-то время от времени изменить в своем облике, с помощью новой одежды стать привлекательнее, моложе, стройнее, моднее, наконец. Движимые этим стремлением мы и примеряем в огромном количестве юбочки и кофточки, брюки и джинсы, пальто и куртки. И часто не замечаем, что нами овладело непреодолимое желание просто что-то, ну хоть что-нибудь купить.

Преподобный Оптинский старец Лев еще полтора века назад прозорливо обличил это явление: «Что ж касается до вещелюбия и мшелоимства (сиречь излишество различных вещей), то сия немощь горше и пребедственнее сребролюбия, но да окаяваем себя и Господь всесилен нас и судьбу нашу во благоотишный и спасительный устроить конец».

Мшелоимство — это тот же шопоголизм, просто в другом, современном обличье. Еще лет пятнадцать назад, путешествуя по Европе, я попала на знаменитые рождественские распродажи в Мюнхене. И больше всего поразило не диковинное тогда для русских людей изобилие товаров и их дешевизна, а сами покупатели. Все они озабоченно ворошили полки с товарами, копались в плотно заполненных одеждой вешалках, толпились у касс, оплачивая покупки. Толпы женщин, да и мужчин тоже, сновали по сверкающим рождественскими огнями нарядным улицам, но сами были одеты совсем не нарядно! В руках — красочные пакеты из дорогих магазинов, а на ногах заношенные кроссовки, да и одеты все в какие-то замызганные куртки.

Поделилась этим наблюдением с русскими друзьями, уже давно обосновавшимися в Германии, и они разъяснили сей феномен. Оказывается, общество потребления создает устойчивую тягу к приобретению все новых и новых вещей, а вот носить их уже не так интересно. Складируется все это «нажитое непосильным трудом» добро в шкафах и благополучно забывается. Но очаровательные красотки и мускулистые красавцы с телеэкранов и со страниц всевозможных журналов призывают отдать дань моде на одежду в стиле сафари или фьюжен, клеймят кроссовки и воспевают кеды, и так далее и тому подобное. Вот вы уже и убеждены, что без этих новинок ну никак не обойтись, бегом по магазинам, а оттуда домой и прямиком к заветным шкафам. Разложили по полочкам, а наутро обулись в старые, но такие удобные кроссовки, натянули прошлогодние, такие привычные джинсы — и бегом по своим делам.

Настигла и нас эта шопинг-беда. Забавную ситуацию довелось наблюдать в гостях у подруги юности Анюты. Красавица оказалась еще и умницей, причем в самой главной для женщины области — в выборе мужа и создании крепкой семьи. Доминирующей чертой ее супруга Коли была беззаветная любовь к жене и проистекающее отсюда стремление создать для нее идеальные условия существования. Одним из элементов этих идеальных условий являлась щедрая финансовая поддержка Анютиного шопоголизма. Положение Коля занимал высокое, зарабатывал предостаточно и ни в чем любимой второй половине не отказывал. Под гардеробную была выделена специальная комната в цокольном этаже их коттеджа, но через некоторое время это помещение было забито до отказа, и Анюта стала осваивать кладовую, на многочисленных полках которой складировалось всякое редко используемое добро.

Один из стеллажей она приспособила под обувь, купленную по случаю или под влиянием внезапного и непреодолимого желания. И вот однажды, собираясь в командировку, Коля заглянул в эту кладовку в поисках нужного чемодана… и в изумлении замер. Справа от входа расположился стеллаж, до потолка заполненный разноцветными обувными коробками, совершенно новыми и явно еще даже не открытыми. Вернувшись в гостиную, где мы с Анютой распивали чаи, Коля ошеломленно оглянулся и, не увидев поблизости жену, которая в этот момент отлучилась на кухню, проговорил:

— Нет, ну я все понимаю, ну не можете вы, женщины, себя контролировать в своем шопоголизме. Но чтобы мимо меня пронести двести пар обуви и даже ими не похвалиться?! Вот уж бедолага, эк ее закрутило.

В этой истории, пусть и нетипичной по своим масштабам, меня поразили два момента. Первый — это, действительно, потеря контроля над собой под натиском страсти к покупкам. Ну а второй момент — поразительное снисхождение Коли к слабостям жены, свидетельствующее о его любви и великодушии. Однако в данном случае эти прекрасные качества явно не пошли на пользу обожаемой супруге.

В книге игумении Феофилы (Лепешинской) «Дерзай, дщерь!» есть очень интересное наблюдение, касающееся нашего пристрастия к покупкам, как к средству обойти всяческого рода напасти. Чем-то огорченная дама, раздумывая о том, как бы поскорее забыть свои печали, рассуждает: «Пойду-ка я в магазин, порадую себя приятной покупкой». Задумавшись над этой затеей и понимая, что ничего ей особенно и не нужно, она завершает свои размышления: «Куплю себе хоть что-нибудь, ну хоть кусочек мыла!» Все почитатели матушки Феофилы, прочитавшие эту книгу, давно взяли эту фразу на вооружение. И надо сказать, что нередко она действует весьма отрезвляюще, во всяком случае, в нашей женской компании. Не раз в стремлении «заесть» очередное огорчение походом по магазинам, меня останавливало добродушное напоминание подруги: «Ну что ж, пойдем, купим тебе чего-нибудь. Ну хоть кусочек мыла». Посмеемся с подружкой, вроде и пустая печаль отошла, время сберегли, да и деньги зря не потратили. Впрочем, почему бы иной раз и не купить этот самый кусочек мыла, если никак не можешь утихомириться? Им хотя бы руки можно помыть. А пока их оттираешь от налипших в магазине микробов и пыли, тут, глядишь, от сердца обида и грусть отойдет.

В общем, к чему все эти рассуждения? Ну уж, конечно, не для того, чтобы кого-то обличать или поучать. Просто хочется, чтобы каждый из нас бережнее относился к результатам своих и чужих трудов и разумно распоряжался свободным временем, которого в нашей суматошной жизни катастрофически ни на что не хватает. И конечно, нужно бережнее и уважительнее относиться к собственным трудам и их результатам в денежном выражении. Идея гоняться всю жизнь за материальными объектами совершенно бессмысленна, вся эта суета иссушает душу.

Пора, пора уже дать отпор лавине ширпотреба, обрушившейся на Россию в последние четверть века. Пора вспомнить про одно из проявлений загадочной русской души: нашему человеку мало быть сытым, ему нужна духовная пища.

«Не хлебом единым жив человек», — так мы говорим, когда хотим напомнить себе или окружающим, что у человека есть не только материальные потребности, для полного счастья ему мало материального благополучия, ему необходима духовная пища, моральное удовлетворение. Самое время напомнить, что это лишь первая часть изречения, взятого из Ветхого Завета, но широко распространившегося благодаря уже Завету Новому.

Евангелие от Матфея повествует о том, как Христос после Крещения в реке Иордан удалился в пустыню и сорок дней и ночей строго постился. В эти дни «приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих». (Мф. 4, 3—4)

Хорошо бы нам, людям XXI века, всегда держать в уме и в сердце эти святые слова. И вспомнить их, когда ненасытный шопоголизм повлечет нас в магазины. Тогда, может быть, вместо погони за очередной ненужной вещью, возьмем в руки Библию и насладимся ее духовными дарами. Ведь на дороге спасения они нам важнее и нужнее, чем новые башмаки.

Ольга Краева

Рассказы

Поминки с античным салатом

Выпить дед Вася любил. Смолоду гнал в сарае заветную сивуху — и за трешку сбывал ее членам своего тайного общества.

Жена его, баба Шура, в прошлом член ВКП (б), не одобряла сомнительного, хоть и прибыльного ремесла мужа. И часто прятала стеклотару с мутным пойлом в чулане. Но, если дед Вася находил пропажу, да успевал изрядно продегустировать свою стряпню, то тогда уж держись сама баба Шура… Только тот же чулан и спасал ее от гнева деда Васи.

И ведь никто, бывало, не посочувствует их семейным потасовкам. Деревня-то глухая, за Волгой, редко кто из властей туда наведывался. Вот и жили, как хотели, по способностям да по потребностям.

Но… прошло лет этак сорок, как все на селе изменилось. Понаехали богатенькие москвичи, прикупили землицу, дороги наладили, дач и теремов настроили, магазинчик открыли.

Дед Вася к этой поре крепко состарился, разменял десятый десяток, но заветный стаканчик за обедом пропускал так же исправно. Баба Шура больше не возникала, привыкла к его пристрастию, жив-здоров и слава богу.

Но тут, понятное дело, объявились наследники: двоюродные племянники, бывшие зятья и дядья — и, чуя наживу, давай наезжать к дремучим старикам на шашлыки. Раскинут поляну, водрузят мангал, вынут из багажника ведро замаринованной баранинки — и пошла-поехала гульба. Деда Васю и бабу Шуру то ласками, то сказками за стол затащат, нальют по стакану. Да не по одному.

Вот так однажды вечером накачали Василь Петровича, а он взял да и не проснулся под утро. Помер.

И так случилось, что веселые шашлыки обернулись поминками.

Раньше, бывало, на помин души в деревне подавали блины, кутью и кисель. А нынче-то стыдоба таким угощением отделываться. Ну и, как с погоста все вернулись, стол во дворе уже ломился: студень, колбаска, салаты, жаркое и водки ящик.

Баба Шура, казалось, не шибко-то и горевала. Вон родни-то сколько собралось невесть откуда. Помогут, поди, выжить. С огородом управятся, если что.

Восседала она за поминальным столом важная, торжественная, иногда вздыхала притворно: «Эх, мой-то сейчас где? Небось, в Могилевской губернии горшки обжигает! А куда деваться, если карачун пришел!»

Я рядом сидела, так она меня все теребила за рукав, радовалась достатку: «Глянь, холодцу-то сколь наварили! Ты мне положь кусочка два. Я шибко студень-то люблю! Ну, и мясца добавь. С салатиком! Да плесни еще рюмашку. Помянем деда Васю. Поди ж ты, семьдесят с лишним годов мы с ним в любви и согласии прожили».

А тут, как полагается на торжестве, самозваный тамада выискался, Валерка Миляев из соседней избы. Встал во весь рост с полным стаканом и к бабе Шуре с воззванием:

— Хозяйка, твоя очередь… Скажи чего-нето доброго про Василь Петровича…

Баба Шура поджала губы, скособочила трагическую мину, пустила невесть откуда взявшуюся слезу и затянула:

— О-ой, надёжа ты моя, законный муж! О-о-ой да ты куда ж пошел на житье на вековечное! На базар, али на ярманку-у-у!.. Отколь ни выходу, ни выезду-у-у!.. О-о-й, накажи, как мне теперя жить-то? Научи ты меня, как теперя дом-то домить! О-о-ой, да куда ж ты в гости посулился!.. Куда ни глянь, нигде тебя нетутка-а-а!..

Отголосив, баба Шура смахнула скудную слезу, и толкнула меня в бок:

— А вот того салатика-то я ищо не пробовала. Как он, слышь, называется? Греческий, што ли?

Не сдержалась я тут и выпалила:

— Античный, баба Шура. Анти-ичный!

— Во! Анти-тичного положь… И студня добавь. Как я студень-то люблю!.. Запомнить бы салат-то… Анти-тичный!

— Античный, баба Шура! Ты чего выла-то так неистово?

— А так положено!

Когда ты…

Иду по деревенской улице. На дворе — май, черемуха цветет. Вдруг у буйновского дома с треском распахивается калитка — и оттуда стремглав вылетает орава перепуганных кошек.

— Кыш, собаки! — слышу голос хозяина.

— Валер, ты за что их так… собаками-то?

— Да надоели они мне, свиньи! Повадились! Жрать просят… Это Клавка-соседка расплодила их, проституток!

Кошек Валера не любит. И не жалеет. Вот есть у него любимый пес Мэр. И всё. Ему и бульончик с капусткой, и сахарная косточка. А эти!..

— Урыл бы все бабье поголовье! — негодует он, запирая ворота.

— За что? — протестую я. — Чем бабы виноваты? Они тебе жизнь дали!

— Ага! Жизнь дали, а потом жить не давали!

Уже много лет Валера после развода — в одиночестве. Уехал из города, построил себе избу, купил катер, завел трактор, занимается перевозками через Волгу, ремонтирует технику, пашет людям огороды… И всегда — в достатке.

Жена его бывшая, Фаинка, осталась в Конакове. Когда в перестройку в стране была заваруха, они взглядами не совпали. Фаинка к демократам прибилась, а Валерка — к анархистам. Другого мужика Фая не нашла, хотя в городе она фигура яркая: клубом заведует и депутат районный.

— Ударница, блин! — не то восхищается, не то негодует по случаю ее карьеры отставной муж.

— Валер, а как же ваша любовь?

— Любовь-морковь, — передразнивает Буйнов. — Потрясение одно, а не любовь!

— А как же… секс? — бесцеремонно спрашиваю я.

— Секс, моя дорогая, это когда — ты!.. — терпеливо объясняет Валера. — А когда — тебя, это уже не секс!

Вот и съела на свою голову…

Когда Валерка решил распрощаться с городской жизнью и бобылем обосноваться на селе, Фаинка ему бросила вслед:

— Ну и крутись там, в своем навозе! Халупа деревенская для тебя главнее. Не семья. А я в твоей жизни вторую скрипку играть не намерена!

— А с чего ты взяла, что ты вторая скрипка? — орал разъяренный Валерий. — Радуйся, что вообще взял в свой оркестр. Барабанщицей, блин!

Нет, не заладилась у Буйновых под занавес семейная жизнь. Хотя и дочка уже дама солидная. И внучка диссертацию защитила.

Понятное дело, Фаине таким мятежным мужем было сложнее управлять, чем хором ветеранов в клубе энергетиков. А если с Валеркиной стороны, то и ему проще возиться с моторной лодкой и верным дворнягой Мэром. Бессловесные! Без претензий.

Однако вернусь в цветущее майское утро. Вышвырнув со двора дюжину клавкиных кошек и обматерив им вслед все бабье отродье, взял Валера вилы, вернулся к завалинке и стал выгребать из зарослей молодой крапивы какую-то посуду. Смотрю, набралось целое корыто грязных тарелок, ложек и стаканов.

— Валер, никак не пойму, чем ты занимаешься? Чё это за посудная лавка у тебя под окнами?

— Так это за зиму накопилось… Я, понимаешь, когда ем, смотрю телевизор. А там либо футбол, либо сериал. Затягивает. А мыть-то за собой лень! Вот на улице и складываю. Иногда в форточку бросаю. Потом все это снегом завалит. Думаю, ладно уж, весной оттает. Вот и оттаяло. Правда, уже крапивой заросло. Ну а вилы-то на что? Щас откопаю и отмою. Воды-то вон сколько в колодце прибыло!..

…Раньше, когда меня убеждали, что великие открытия делаются одиночками, я не верила. Теперь не спорю. Все-таки лучше, когда — ты сам. А не когда — тебя…

С полумата

Тихий, благоухающий вечер в деревне. Соловьи поют. Кукушка уж посулила мне под сотню годов… Золотой закат. Сижу, в облаках купаюсь.

И вдруг за забором, во дворе у Бражкиных — зычный каскад ненормативной лексики:

— Твою-ть, едрён-ть, туда-сюда, во все дыры ять — ять — ять!..

Это Серега, старший брат, так я понимаю, чего-то хочет от младшего Витюхи.

Смотрю, Витька послушно встает с завалинки и идет к сараю. Берет лестницу и несет Серёге.

Тот, мрачный, кряхтя, продолжает елозить по доске рубанком. Ни «спасибо», ни «благодарствую» в ответ, а все те же «твою-ть, едрён-ть, ить, ять, уя» и т. д.

И тут захлестнуло меня бабье любопытство. Подзываю к забору Витьку, спрашиваю:

— Вить, откуда ты узнал, чё Сереге надо? Ведь в том его наборе матерном не было ни слова «лестница», ни «принеси».

— Так мы, это… с полумата друг друга понимаем.

— Ну, ладно, Вить! Серега — он старый, больной. Вся жизнь его наперекосяк. А ты-то! У тебя же баба образованная, сам с понятием… Почему же у тебя-то каждое второе слово — матерное?

— Так ведь, Олюньк, чаще не получается.

Примечания

1

Майка, Майя — дочь подруги тети Шуры, я знала ее и ее сына.

2

Его дочь Наташа Филипповская стала известным архитектором, у нее дочь Лена, я с ней встречалась.

3

Дешевое красное вино типа портвейна. Большой словарь русского жаргона.

4

Сейчас — улица Московская.

5

Высокогорное пастбище

Content

Посиделки на Дмитровке
Выпуск восьмой

Вступление

Иван Ларин

Грешное дело

Тамара Александрова

Леонид Каннегисер: «Умрем — исполним назначенье»

Лина Тархова

Кто вы, русский мистер «Х»? Саша Феклисов

Лев Золотайкин

Моя родная бабушка

Наталья Коноплёва

Как тетя Шура поругалась со Сталиным. Из-за вагона коньяка

Олег Ларин

Хляби земные, хляби небесные

«Из Египта евреев вывел Пророк Моисей, а нас, восемнадцать жителей белорусского местечка Долгиново, вывел лейтенант Коля Киселев»

Лилит Козлова

«Я и мир» Константина Паустовского и Марины Цветаевой К 125-летию Паустовского и Цветаевой в 2017 году

Татьяна Браткова

Стихи

Жанна Гречуха

Лукоморье (одноактная пьеса)

Улыбнись своему отражению

Стихи

Ирина Меркурова

Сатурн, пожирающий своих детей Повесть о друге

Татьяна Поликарпова

«Есть город, который мне снится во сне…»

Марина Колева

Рассказы

Ада Дихтярь

Созвездие летающих псов

Вадим Тютюнник

Зона тайги

Сабит Алиев

Последний день

Алексей Казаков

Три рассказа из сборника «Эрос и Танатос»

Алла Зубова

Женщина на полустаночке

Наргис Шинкаренко

Камилла Коллетт

Исаак Глан

Прощание с жизнью

Герман Арутюнов

Мысли о вечном

Александр Пешеньков

Последнее письмо

Вера Криппа

Наши соотечественники

Татьяна Копылова

Последняя публикация Корнея Чуковского в «Пионерской правде»

Сергей Пономарёв

Рассказы

Людмила Стасенко

Рассказы

Галина Турчина

Перст судьбы

Вячеслав Щепкин

Мастер и Надежда

Зоя Криминская

Повезло

Валентина Литвинова

На Покровке

Александр Васильев

Шестидесятники

Зинаида Карташева

Увижу ли Бразилию…

Ирина Сапожникова

Человеческие комедии по-русски

Елена Павлик

Расскажите про покупку…

Ольга Краева

Рассказы

Примечания