Красный Яр. Это моя земля

Литературный путеводитель

Издано при финансовой поддержке

Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

в рамках реализации федеральной целевой программы

"Культура России".

Торговые марки: все торговые знаки, коммерческие обозначения, фирменные наименования и названия товаров, используемые в данной публикации, принадлежат их владельцам.

Персонажи: все персонажи являются вымышленными, любое совпадение с реальными людьми случайно.

Авторы: Востокова А., Сулейков А., Шипилова А., Костюк П., Киселев Д., Пищулин А., Архипова Т., Пильникова О.

Главный редактор Елена Яковлева

Редактор Аркадий Тесленко

Корректор Венера Ахунова

Иллюстратор Наталья Рыбальченко

© А. Востокова, 2019

© А. Сулейков, 2019

© А. Шипилова, 2019

© П. Костюк, 2019

© Д. Киселев, 2019

© А. Пищулин, 2019

© Т. Архипова, 2019

© О. Пильникова, 2019

© Наталья Рыбальченко, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-0050-6852-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Михаила Кожухова

Дорогой друг!

В ноябре 2018 года мы взяли интервью у очаровательной бабули из Красноярска «Верхом на мопеде: невероятная история бабушки Лены, которая открывает мир в 90 лет».

Мы позвонили в Красноярск, чтобы послушать о том, как можно путешествовать на пенсии, а вместо этого будто сами совершили прыжок в прошлое. Настолько кинематографичной оказалась ее память.

«Помню, молодая была, даже мороженое себе лишний раз позволить не могла: девчонки после работы бегают за вкусненьким, а я все откладываю… А сейчас остановиться не могу, так во вкус вошла! Туда еду, сюда еду, сколько проживу еще — не знаю, только землю эту обхвачу, как смогу, и жизнь ухвачу, и держаться за нее буду, так жить хорошо, такая жизнь интересная…» (с)

Через год — в ноябре 2019 года — мои друзья издали книгу, основанную на именно таких — рассказанных местными жителями — историях. Книгу, созданную не только на воспоминаниях о прошлом, но и на мечтах о будущем. В ней слышен голос Енисея, зов Сибири.

Когда-то я дал обещание: в путешествиях не должно быть никаких преодолений и трудностей, их хватает и так. Зато должно быть осознанное внимание к подробностям жизни. Что бы это ни было — высокая кухня или уличная еда, прогулка на катере или рыбная ловля, полет на самолете или трогательные встречи. Все должно быть осмысленно, здесь и сейчас.

Время от времени каждый из нас должен совершать побег. За новыми впечатлениями и историями, в которые можно нырнуть с головой. А будет этот побег наслаждением от прочтения книги или вдохновением от совместных поездок — решать тебе.

Президент Клуба путешествий

Михаил Кожухов

Предисловие

Максима Замшева

2019 год в «Литературной газете» прошит проектами мифологизации территорий.

Весной в городе Ковдоре Мурманской области при поддержке «Литературной газеты» состоялся слет писателей-фантастов — первое в Заполярье мероприятие подобного рода и масштаба. Писатели провели мастер-классы, автограф-сессии, рассказали о тенденциях мира фантастики. Вдохновились атмосферой Ковдора для будущих произведений.

«Литературная газета» поддержала слет неслучайно. Загадочные сооружения, подземелья и письмена отлично подходят для привлечения внимания путешественников к региону. Форум прикоснулся к тайне, как найти свою Гиперборею.

Летом «Литературная газета» совместно с руководителем проекта «Это моя земля» Андреем Сулейковым презентовала на книжном фестивале «Красная площадь» пилотное издание проекта — «Суздаль. Легенды и мифы Владимиро-Суздальской земли». Первый том сборника, посвященного легендам и мифам Суздаля, тепло встретили и читатели «Литературки», и блогеры, и критики. Презентацию приурочили к 1000-летию города Суздаля. Под золотистой обложкой книги-подарка собраны искрящиеся жизнью и эмоциями рассказы, вобравшие в себя дух Владимиро-Суздальской земли, а также современный взгляд на традиции.

Вместе с секретами, где можно отведать самое вкусное земляничное варенье, пригубить из чашек суздальской керамики медовухи и хреновухи, читателю открывается тысяча лет истории Суздаля. С гуляниями, гусиными боями, праздником огурца, кино и байкерскими фестивалями. Каждая страница сборника отражает особую атмосферу города, нравы и характеры его жителей, его легенды.

Осенью проект получил развитие в Красноярске. Ноябрьская Красноярская книжная ярмарка — 2019 объявила тему выставки «Локальные истории». Второй том серии «Это моя земля» называется «Красный Яр» и точно совпадает с заявленной сибиряками темой.

Макет сборника воплотил концепцию литературного путеводителя. Кроме иллюстраций, читатель найдет фрагменты карты города, получит энциклопедическую справку об объектах, где разворачиваются сюжеты мифов и житейских историй. Узнает, где город манит запахом горячей выпечки, где катаются на роликах, где смотреть культовые фильмы, пробовать разноцветные пельмени, дегустировать авторские коктейли с дерзкими названиями или опрокинуть кофейный шот. Узнает, как встать на сноуборд, поймать кабаргу, задобрить суслика, увидеть души скал и повернуть время вспять.

Прочтя «Красный Яр. Это моя земля», я прочувствовал сибирскость — щедрость, смелость, независимость, душевную широту красноярцев. Испытал гордость за сибиряков. Захотел приехать в Красноярск, чтобы прикоснуться к величию и духу Енисейской Сибири! Чего и вам желаю!

Главный редактор «Литературной газеты»

Максим Замшев

Предисловие

главного редактора

Что знает обыватель о Красноярске? Что там есть «Столбы» — заповедник с острыми скалами, которые так стремятся покорить все туристы. Есть Енисей — полноводная, широкая, большая река. Что у города огромная и такая же полноводная, как Великий Енисей, история. И века этой истории сплели замысловатые узоры. Крепкие нити событий связали прошлое с будущим неразрывным, нерасторжимым узлом настоящего.

Что Красный Яр лежит ровно посередине между Москвой и Владивостоком. Практически пуп земли и живое сердце Сибири. Территория настоящей свободы, за которой бежали, к которой стремились и которую тщательно оберегали все, кто ее достигал. В масштабе нашей страны Красноярск кажется городом, затерянным «где-то там», так далеко, что превращается в миф. В тот самый призрак, о котором все говорят, но который никто не видел.

Вообще, кстати, из боярской, купеческой, неспокойной и суетной Москвы кажется: все, что лежит после Уральского хребта, — сплошная Сибирь и один Красноярск.

С суровым характером, неразговорчивый. Точнее — не болтающий много. Не суетящийся и не заискивающий. Спокойный, надежный, точно скала. С ручным медведем на поводке, лодкой с уключинами, густой сказочной и страшной тайгой, с древними рунами, с морозами за сорок зимой, с комариным жарким летом. С великими советскими стройками и той необъятной историей, неразрывно связанной и с сибирским характером, и с историей государства, и с историей отдельных семей — каждого человека, который может назвать себя сибиряком, красноярцем или его потомком.

В нашей новой книге проекта «Это моя земля» мы рассказываем вам истории прошлого, настоящего и будущего. Многое в них — правда. Многие из них реальны, а их герои действительно жили или даже живут и ходят по улицам Красноярска.

Здесь есть истории — чистая выдумка и фантазия. Фэнтези и фантастика. Мы представили, каким будет этот город через несколько десятков или даже сотен лет. Он обязательно будет все той же скалой. Он выстоит, даже если случится нечто страшное.

Потому что у него главное преимущество — он пуп земли и живое сердце Сибири. И с какого бы края света к нему ни ехал, ни пытался бы его достичь — всюду далеко. Но кто достигнет — тот примет этот город в свое сердце, в свою жизнь. Он выстоит сам и поможет другим, кто будет в этом нуждаться. Потому что Сибирь не бросает ни своих, ни чужих. А в тайге все равны.

Главный редактор сборника «Красный Яр»

Елена Яковлева

Востокова Анна.

Дорожная

Когда в 2006 году Красноярский государственный университет слился с тремя другими, и получилась передовая громадина СФУ, я год как выпустилась. Выпустилась из КГУ. Я не застала свергающей все с привычных мест эпохи перемен, не застала периода неистовой вкачки бюджетов, не застала перелома, когда из нашего универа сделали образовательную витрину национального значения. Я помню КГУ в правильном смысле элитарным: умным, дерзким, с сильными традициями, активным студенческим сообществом. Надеюсь, нынешние студенты и выпускники СФУ так же гордятся своим вузом, так же признают «своих» в любой точке мира — всего по трем буквам. Всем потокам КГУ с 1969 по 2006 пламенный привет!

Сибирский федеральный университет:

Красноярск, Проспект Свободный, 79

Так жить хорошо, такая жизнь интересная!

Елена Ерхова

(бабушка Лена)

Мы еще жили в Красноярске. Я отбывала первый год в декрете и училась существовать по новым правилам — в постоянной, не ограниченной рабочим расписанием ответственности и вечных домашних заботах. В целом, мне не нравилось быть молодой матерью, поэтому в новом доме, куда мы недавно переехали, я осталась в презираемом материнским сообществом меньшинстве. К информационному вакууму добавился бытовой, стало совсем тоскливо.

Помню, как, вернувшись от очередного педиатра, удивилась припарковавшейся рядом синей «Тойоте». Не машине, конечно: чем может удивить подержанная «Королла»? Удивил водитель. Крепко ухватив руль «японки» обеими руками и придвинувшись к нему сколь можно близко, сидела крошечная пожилая женщина. Глубоко пожилая. Женщина-водитель в Красноярске — дело привычное, но старушка за рулем — редкость. Ладно, подумала я, буду впредь парковаться подальше от синей «Тойоты», кто знает, чего от нее ждать. «Бабушка-подснежник[1]» неожиданно бойко выбралась из своего авто, открыла заднюю дверь и вытянула объемную пластиковую переноску для животных. Мне не было видно, кто в клетке, но зверь оказался нервный и тяжелый — старушка держала переноску обеими руками, та ходила ходуном. Кто-то внутри отчаянно рвался наружу. Женщина неуклюже перехватила ручку, и переноска вместе с обитателем бухнулась на асфальт. Я вышла из машины, предложила помощь и узнала в старушке народную любимицу — путешественницу тетю Валю. История красноярки, которая на старости лет взялась исследовать мир[2], всколыхнула эфиры: смелую женщину показывали по центральным каналам, телепутешественник Кожухов сделал о ней очерк, маэстро Васильев приодел Валентину в прямом эфире.

Оказалось, что Валентина Захаровна и ее родовитый «британец» Эндрю живут двумя этажами ниже. Довольно скоро каноническая пара одинокой пенсионерки и кота стала моей дежурной семьей. Когда две собственных комнаты становились слишком тесными для меня, моего эго и моей десятимесячной дочки, мы спускались к тете Вале. Пили чай и слушали, слушали, слушали — о странах, людях и ее собственной долгой, полной жизни.

…

В университетском комплексе на горе[3] тетя Валя проработала без малого двадцать лет. Пришла в строительный отдел, когда учебные корпуса и общаги еще сдавались, да так и осталась — важно говорила, «по хозяйственной части».

Даже в легендарной «Тройке» комендантом поработала. Общежитие №3 и в моем студенчестве гремело, там жили студенты с физфака и эконома, считай, на весь универ самые горячие головы. Умные, голодные, тщеславные. Третья общага ковала людей, отливая в стали «настоящую мужскую дружбу». Не знаю, как у нынешних студентов, но в братстве выпускников КГУ «Тройка» стала общей ДНК. Бизнесмены, умные лица из телевизора, депутаты, бывшие кавээнщики — частенько одни и те же люди — стоит им собраться, уже на второй рюмке вспоминают общагу и свои подвиги. Порой сочиняют, порой не свои — да и какая разница: если ты хоть день прожил в «Тройке», поймешь. Таким был и весь универ. Эконом, юрфак, физфак — в городе много вузов, но если просто «эконом», значит, Красноярского государственного[4]. Это как у монархов — фамилий не спрашивают.

— Половину нынешних депутатов в лицо знаю. Ух, какие басни сочиняли, чтобы после отбоя в корпус зайти, — заслушаешься. Молодые все, безголовые, — азартно вспоминает тетя Валя общежитие. — Однажды, знаешь, кого чуть ректору не сдала? — подмигивая, называет местного олигарха. — Пакетики чайные, шельмец, продавал. Использованные. Ему откуда-то по импорту привезли, а мы еще и знать не знали, что они на один раз.

Никого она ректору не сдавала. Куда там. Жалела, кормила. Студенты стали для тети Вали семьей, другой у нее не было. Муж погиб на богучанской трассе в конце семидесятых. Сорок лет тому, а до сих пор горюет. Рассказывать о том, что случилось на суровой зимней дороге, Валентина не любит. Не знает или не хочет. Вместо рассказа замирает на минуту, потом просит быть добрее. Уважает шоферов. Именно так, не водителей, а шоферов. В память о муже, как появилась возможность, села за руль.

— Ой, мужики смеялись, когда на занятия в ДОСААФ пришла. Тогда совсем не так учили, как сейчас. Машину собирали-разбирали. И чинили сами. Или на Водники ездили, один гараж на весь город. Туда еще попади — по большому блату. Спасибо, из деканата помогали.

Бывшие студенты бывшей коменде[5] помогли купить первые «Жигули».

— И с нынешней машиной помогли. Да и вообще, грех жаловаться. — Разливает чай по тонким фарфоровым чашкам тетя Валя. — Не забывают. Тот, что пакетиками чайными торговал, теперь богатей, мне именную пенсию сделал. Благодарит, а я, куда деться, не знаю. Он из Минусинска, здесь тогда один-одинешенек, ему аппендицит вырезали еще на первом курсе, прямо из общежития забрали. Я с ним поехала, куда одного-то? Да кто бы ни поехал? Ребенок же совсем. Это он потом с пакетиками-то. Сначала цыпленок-цыпленок, напуганный, голодный.

Мне смешно и уютно от ее воспоминаний. Британский Андрюша стоически терпит проявления дружбы моей дочери. Настоящий кот: морда по циркулю, невозмутимый, что лондонский Тауэр, только в машине ездить не любит. В этом они с хозяйкой никак не сходятся. Андрюша у Валентины Захаровны появился семь лет назад, когда уехала Мидори.

— Юна подарила, — вздыхает тетя Валя и гладит мохнатую кучу высокомерия. Ее тонкой руки еле хватает поперек массивной холки Эндрю.

Юна и Мидори — самая любимая история тети Вали. Рано или поздно любой наш разговор сходится к далекой Мидори, девочке, изменившей Валину жизнь.

В двухтысячном году в универе на горе открыли Японский центр:

— Не поймешь, не то клуб, не то библиотека, — в четвертом корпусе внизу, рядом со столовой. Я тогда в главном здании работала, часто в столовой бывала. Ну и подружилась там с японочкой. Славная такая, маленькая, аккуратная. По-русски понимала немного, но старалась выучить. Смешно так, у них же звука «л» нету, так и называла меня Варя-сан. Я ей разрешала. Остальные-то полностью обращались, с отчеством, а ей сложно.

Юну в Красноярск привез муж, выпускник красноярского мединститута. По программе обмена поехал на стажировку в Медицинскую школу университета Канадзавы, где они и познакомились. По окончании стажировки начинающему нейрохирургу предложили контракт дома. Юна, хоть и боялась загадочной снежной Сибири, приехала с мужем. Педагогическое образование и отличный английский пришлись кстати: на волне очередного потепления русско-японских отношений[6] в КГУ на японский язык сделали ставку, специалистов отчаянно не хватало.

Скромную почтительную Юну в универе уважали, но держались на расстоянии. По-настоящему сблизиться девушке удалось лишь с Валентиной. Как пожилая сибирская женщина понимала молодую японку, о чем они говорили часами в пустом Японском центре? Наверное, сердце, которое ищет заботы, и сердце, которое жаждет ее подарить, говорят на каком-то своем языке. Юнин муж Юрий (о как, повезло, что ни одной «л» нет) сутками пропадал между медом и краевой больницей. Юна гордилась Юрием, не сетовала на одиночество в чужом городе. Красноярска Юна побаивалась, хотя окрестности универа полюбила. По субботам, когда Юрий дежурил в больнице, Юна с тетей Валей гуляли по лесным тропинкам — до самого Удачного или наверх, к Николаевской сопке. Иногда им навстречу попадались запыхавшиеся, краснощекие от колючего осеннего морозца студенты.

— Куда они бегут по лесу? — удивлялась Юна.

Тетя Валя смеясь ей рассказывала, что это у студентов физкультура такая, спортивное ориентирование называется — когда носишься по лесу с картой десятилетней давности и ищешь контрольную точку у давно пересохшего ручья за давно обвалившимся валом. Юне нравилось в лесу в любую погоду, и чем ближе к зиме, тем больше восхищало японку сибирское природное спокойствие. Вот дорожки в лесу прихватило первыми заморозками, насыпь из влажной сосновой хвои хрустит под ногами, воздух как стекло — звенит и отражает яркое сибирское солнце. Вот те же дорожки укрыло плотным снежным настом, что не растает до самой весны. «Почему Сибирь называют суровой? — возмущалась Юна. — Здесь столько солнца!» Зимнее солнце радовало ее особенно. В морозный день оно множится бесконечностью крошечных серебряных солнц отовсюду — с покатых сугробов, с заснеженных крыш, с подернутых изморозью веток деревьев. Кажется, студеное солнце брызжет из нутра Красноярска.

В две тысячи третьем родилась Мидори. По общему решению, Юна с ребенком перебрались из общежития мединститута к Валентине — той как раз дали двушку на Копылова в счет снесенного дома. Юрий заметно продвинулся в своей нейрохирургии, готовился к защите кандидатской, и ему, несмотря на молодость, прочили кафедру в меде. Тетя Валя, не испытавшая материнства, вдруг стала настоящей бабушкой, самозабвенной и неугомонной. Ночами баюкала беспокойную Мидори, днем покоряла марафонские дистанции с коляской, терла яблоки, кипятила пеленки — в общем, действовала в строгом соответствии с должностной инструкцией бабушки без перерывов и выходных. С обычными должностными инструкциями пришлось расстаться: совмещать заботу о внучке и работу у тети Вали не получалось. Шутка ли, семьдесят лет, хоть и не задумывалась о возрасте никогда. Благодарная Юна давала частные уроки японского, на полставки вернулась в универ. На заработанное покупала в дом новую посуду, электроприборы, бытовые мелочи.

— Вот и этот сервиз ее, Юнин. — Нежно погладила фарфоровое пузо чайника Валентина. — Попросила кого-то прямо из Японии отправить. Настоящий фарфор. Вот, смотри, на свету прозрачный. — Тетя Валя взяла невесомую чашку, поднесла к лампе над столом, плотная с виду фарфоровая стенка правда пропускала свет. — Одной чашки не хватает. Мидори в первый день разбила, думала, это для кукол. Испугалась сама, заплакала. Зовет меня, мол, Варя-сан, извини. А я стою, растерялась, и чашку жалко, и ее, непутевую. — На этих словах, как и рассказывая о муже, Валентина замирает. На морщинистом лице разом проступают и грусть, и надежда, и мечты — сквозь плотную накипь прожитых лет пробивается сама жизнь, пульсирующая, тревожная, полная задумчивого вчера и таинственного завтра.

В две тысячи шестом Мидори увезли. Юрия включили в научную группу престижного международного проекта в Осаке с серьезными перспективами остаться в Японии — возможность, каких не упускают.

Юна уговаривала тетю Валю поехать с ними, принялась хлопотать о долгосрочном визите: получение японской визы — задача не из легких. Валентина отказалась, Юна тихо плакала, как никогда не плакала, вспоминая о своей родине и оставшихся там родных. Трехлетняя Мидори, конечно, не могла понять грядущих изменений, но, следуя безошибочной детской интуиции, в последние дни не отпускала Варю-сан ни на шаг. Есть — вместе, спать — вместе, на прогулку — вместе. Одной рукой уцепившись за Валентинино пальто, другой крепко держала веревочку от большой игрушечной машины с настоящими резиновыми колесами. Мидори любила машинки, а тетя Валя любила их дарить: «Вот был бы жив дедушка, он бы с тобой покатал».

В аэропорт их тетя Валя отвезла сама. Дома остался Андрюша, его Юна принесла с выставки. Сказала, что понравился, но какое там: боялась оставлять после себя пустоту.

Мидори пошла в самолет в обнимку с неудобной красной машиной.

Как прошло время после их отъезда, не знаю. Это третья тревожная тема для тети Вали. Скупо сообщила, что «ну, жила да жила, неча жаловаться». Позже в интервью услышу, что сердобольная пенсионерка помогала бывшим студентам с детьми и престарелыми родителями, что и нынешние студенты, по традиции, к Валентине забегали на чай и погреться. Она принимала, любила людей, не уставала от них.

В две тысячи восьмом в свои семьдесят пять впервые съездила в отпуск.

— Осмелела, да и деньги скопились — немного, а все равно пропадут, если помру. Не коту же оставлять, чай не графиня. — Очень ее забавляли истории про состояния, что европейские богачи («одно слово, чокнутые») оставляли в наследство питомцам.

Ее много что забавляло, ей всегда было интересно — новости, сплетни, события в жизни знакомых. Благодаря неуемной любознательности да нерастраченному умению удивляться, на восьмом десятке съездила в Таиланд[7]. Потом в Турцию, во Вьетнам. Фотографии сибирской бабушки со слонами, верблюдами, на тук-туке и на катере попали в Сеть, где, подхваченные жадными до добрых новостей пользователями, разлетелись в тысячах репостов. За пять лет тетя Валя объехала Азию и Европу. Где могла, садилась за руль. Вот на крошечном «Фиате» напротив Святого Петра, вот на хищной «Бэхе» на скоростном немецком автобане. Соцсети и пиар-отделы корпораций охотно подкидывали пожилой путешественнице билеты, оплачивали гостиницы и аренду машин. По-советски скромная и стесняющаяся внезапной популярности, Валентина принимала необходимый минимум, да и то как незаслуженные чудеса. Красноярск тетей Валей гордился.

— Эх, до Америки не доберусь, — сетовала за чаем тетя Валя, — и до Японии.

Подозреваю, мечта однажды добраться до Страны восходящего солнца и привела тетю Валю к туристическим подвигам, даже если сама она в этом не признавалась.

Юна, Юрий и Мидори после отъезда с Валентиной контакта не потеряли, поначалу регулярно звонили. Студенты научили тетю Валю пользоваться скайпом и фейсбуком, но почему-то многообразие каналов связи дало обратный эффект: японские «дети» звонили все реже, в последнее время перестали совсем.

— Понимаю все, заняты, — не обижалась тетя Валя, — одно жаль, Мидори давно не видела. Со взрослыми-то о чем говорить? Ну, Юрка со степенью уже, работает нейрохирургом, Юна в школе хорошей. Там и Мидори учится. Она способная, почти отличница.

Успехами «внучки» тетя Валя гордилась особенно — куда больше, чем своими собственными. Листала страницы семьи в фейсбуке, снова и снова рассказывая, где они побывали, чем занимаются. Вот одетая в строгую форму испуганная Мидори впервые шагает в школу за руку с отцом.

— Юна говорила, в их школе много иностранцев и Мидори свободно говорит на английском. А по-русски? По-русски тоже говорит, смешно так, без «л», — смеется тетя Валя, — но ничего, приедет в гости, я ее научу. Интересно, помнит, как мы с ней вокруг универа на горе гуляли? Там сейчас красота, не узнать.

Судя по комментариям в соцсетях, Юна, Юра и девочка за приключениями Валентины следили, поддерживали. Правда, в Японию не приглашали.

Тетя Валя мечтала-мечтала, да и собрала документы на визу. Получить не успела: холодным ноябрьским утром у Валентины случился инфаркт. Обычный, о котором все знают, и никто никогда не готов.

Осень в Красноярске скоротечная, хмурые дожди быстро сменяются снегом. Тот плотно ложится, укрывает голый унылый пейзаж, вокруг становится бело и радостно. Зиму специально для Сибири придумали. Та осень пошла не по правилам: свинцовые тучи зацепились за город, с неба лило. Прогулка снова отменилась, и мы с дочерью снова, едва умывшись, спустились на два этажа — за чаем и солнцем. Через полчаса мы уже поворачивали в служебные ворота тысячекоечной больницы.

…

Найти контакты Юрия и Юны труда не составило, вечером того же дня я написала сообщение в фейсбуке и оставила свои координаты. Почти сразу мне перезвонили. Я представилась, рассказала, что произошло. Юрий подробно расспросил о симптомах и медицинских показателях, о том, как тетя Валя чувствует себя сейчас и что предприняли в больнице. Что смогла, я объяснила, об остальном он пообещал выспросить у лечащего врача в тысячекоечной. Юрий поблагодарил меня за звонок и хотел отключиться, но я остановила:

— Юрий, извините, если лезу не в свое дело, но не могли бы вы организовать видеозвонок?

— Э-э-э, боюсь, я не понял, — вежливо-недоуменно спросили на том конце.

— Понимаете… Мидори. Тетя Валя в последнее время о ней много говорит. Точнее, она всегда о ней говорит. Увидеться с внучкой — ее единственная мечта. Боюсь, последняя мечта, понимаете?

— Понимаю, — тихо после недолгого замешательства ответил Юрий.

— Она ведь все свои путешествия затеяла ради девочки. Пусть, говорит, я не настоящая бабушка, но внучка мной будет гордиться. Она хотела в Японию. Документы на визу подала. Ей тут с билетами помочь обещали. Алло? Вы молчите? Вы меня плохо слышите? — Странно, Юрий был так разговорчив, пока речь шла о больнице, а сейчас я разговаривала как сама с собой. — Если вы заняты, я перезвоню.

— Простите, нет-нет, я… я на проводе, — так же тихо и растерянно ответил мой собеседник, — я просто не понимаю, чем могу…

— Ну вот, документы она подала, но, сами понимаете, приехать ей вряд ли удастся, все-таки девятый десяток. Я подумала, может, видеозвонок организовать? Скайп? Я в палату планшет привезу или даже большой монитор. Только вы обязательно Мидори пригласите, пусть даже ничего не говорит. Тете Вале лишь бы увидеть…

— Извините, это невозможно, — странно сухо, даже зло ответил Юрий.

— Невозможно? — оторопела я.

— Невозможно. Мидори нет.

Меня будто с размаху ударили по лицу. Как нет?

— Как нет?

— Мидори ушла от нас два года назад. Утонула, — отрезал голос в трубке и умолк.

Замолчала и я.

— Извините, я не знала. Тетя Валя так много говорила о девочке, но этого не сказала. Показывала ее фото в Сети, я думала, это свежие. Извините, я… это страшно бестактно.

— Нет, вы не виноваты, — Юрий говорил тише прежнего, так люди говорят в никуда, — тетя Валя не знает. Мы не стали ей сообщать. Наша дочь ей родная, она… она бы не справилась. Мы с Юной так решили. Мы иногда делали фотки, просили племянницу позировать, что-то писали от имени Мидори. — Юрий замолчал, ожидая моей реакции. — Вы осуждаете нас, понимаю. Мы поступили безответственно, да, но причинить Вале такую боль, когда она так далеко, для нас непосильно.

— Не осуждаю, — выдавила я, почувствовав через тысячи километров горе незнакомой мне, в общем, семьи. Казалось, я так много о них знала, оказалось — ничего. Тетя Валя? Как быть с ней?

В ответ на беззвучный вопрос ожила трубка:

— Алло? Если вы не сочтете нас сумасшедшими, мы с Юной могли бы…

…В БСМП[8] всегда полно народу, но тетю Валю по большой ли народной любви или по просьбе японского коллеги разместили в почти отдельную палату. Узкая неуютная комната рассчитана на двух пациентов, но сегодня вечером соседская кровать пустовала: невообразимый простой в местном конвейере. Тетя Валя лежала на боку, подложив ладони под щеку. Обыкновенно радостное лицо пожилой женщины съежилось, заострилось, казенная грязно-белая наволочка, казалось, въелась в ставшие заметно глубже морщины. Валентины стало меньше — ее тело терялось в коконе из покрывал, ее души больше не хватало ни на кого вокруг, едва ли хватало на саму себя. Когда я вошла в комнату, заметили меня ее глаза — нашли, узнали, потеплели. Собралась с силами, улыбнулась — неуверенно примеряя, пробуя улыбку на вкус. Дежурно поговорили о больнице, врачах, еде. Сначала отвечала нехотя, потом, тьфу-тьфу, разошлась. Непривычно медленно подбирая слова, рассказала о соседке, которую утром сослали в общую палату, о том, что главврач цветы приволок (всей семьей за ее приключениями следят), о том, что надо в визовый центр позвонить, узнать, что там японское консульство. Спросила про Андрюшу (жив-здоров, воспитывает мою дочь). Про Юру и Юну я рассказала сама. Призналась, что донесла о ее плохом самочувствии. Тетя Валя неодобрительно нахмурилась, не в ее вкусе жаловаться. Пора было приступить к главному.

В проход между кроватями втиснула стул, на него установила ноутбук. Пока возилась с настройками вайфая, искала в палате место, где уверенно берет сигнал, тетя Валя прихорашивалась на своей постели: расчесала волосы, расправила халат, подняла выше подушки (буду сидеть, не хочу кулем валяться). Я пристроилась с краю — убедиться, что скайп работает без помех. Нажала видеовызов.

Ответили сразу, стоило сигналу слететь со спутника на острова. Сначала неразборчивый голос, потом картинка. Встроенная камера с привычным для скайпа низким разрешением высветила трех человек: стройную женщину с точеным азиатским лицом, тощего парня канонической «профессорской» внешности в тонких очках-стеклышках и худенькую черноволосую девчушку с двумя высокими хвостами и тоже в очках, в детских, в толстой синей оправе. Девочка обнимала большую красную машину.

— Варя-сан! — закричала девочка в кадре и, наверное, запрыгала. — Ва-ва-ва-варя-сан!

Скайп показывал фигуры по пояс — взрослые сидели за столом, девочка с машиной сначала стояла рядом, потом ускакала на задний план. Она постоянно двигалась, пританцовывая с необычной для десятилетки, очевидно, любимой игрушкой. Взрослые в кадре смеялись и безуспешно просили ребенка угомониться.

— Здравствуй, Варя-сан, — помахала в камеру Юна, когда «дочь» исчезла из кадра, — пусть идет в комнату к урокам готовиться. Расскажи, как ты…

Я тихо вышла из палаты, прикрыв за собой дверь.

Утром тети Вали не стало.

Андрюша живет с нами.

Шипилова Анна.

Письма с ГЭС

Мы сидим с бабушкой на кухне. Она маленькая, как птичка, с тонкими костями — кажется, обнимешь и переломаешь. Ей почти девяносто, глаза загораются и становятся молодыми, когда она вспоминает комсомольскую стройку. Достает фотографии и показывает — вот она на лыжах, на Столбах, вот запуск первого, второго агрегатов, вот ее выписали из роддома с сыном — сверток с ребенком закутан в пуховые платки. Я стою на высоком берегу Енисея, смотрю на монументальное сооружение Красноярской ГЭС, вижу историю.

На десятирублевой банкноте увековечена Красноярская ГЭС. Громадина на реке Енисей была мощнейшей в мире. Позже ее потеснила американская, а потом Саяно-Шушенская ГЭС.

Крсноярская ГЭС:

Дивногорск, ул. Дивногорск, 1

15 июля 1961 г.

Дорогая Лида, у меня большая новость. Мы сегодня стояли с Соней в коридоре родного института, держались за руки, очень нервничали. Лето, жара, все окна открыты настежь. Комиссия нашего факультета гидротехники вызывала по одному. Мы же еще со школы договорились поступать в один институт, а потом вместе работать и теперь очень боялись, что нас распределят на разные стройки. Соня чуть не плакала, утыкалась мне лбом в плечо. Я держала ее за руку крепко, откинула косы на спину, гордо выпрямила спину, а когда вызвали меня по фамилии, зашла широким шагом в огромную аудиторию. Я с детства командир во всех отрядах, мне легко настоять, поспорить, ты знаешь, а Соня мягкая, застенчивая.

Комиссия была — шесть человек, я узнала только двоих с нашего факультета, остальные незнакомые, представители проектных институтов, смотрели мои оценки.

«Что ж вы, Орлова, до пятого курса учились на одни пятерки и четверки, а за диплом получили „удовлетворительно“? Расслабились, нехорошо. Какая у вас тема диплома?» — спросили. Я стояла ни жива ни мертва. Сказала: «Выбрала широкую тему, надо было сузить, а то не удалось охватить все». Комиссия покивала. «Предлагаем вам Московский проектный институт», — сказали. Я отвечала: «Хочу на Красноярскую ГЭС!» Вот где настоящая работа, вот где настоящая жизнь. Комиссия удивилась. Я вышла, Соня смотрела на меня испуганно и ждала. Я сказала: «Не распределили». Она выдохнула, и ее вызвали следующей. У нее было то же самое: в Красноярск, говорят, мест у них нет. Все уже получили свои назначения, и мы остались с Соней в коридоре одни, стояли около дверей, понимали, что решалась наша судьба.

Наконец, комиссия вызвала обеих. Сказали: «Подписывайте согласие, поедете в свой Красноярск».

Вечером идем на танцы, расскажем всем своим. Скорей бы уже уехать, хочется прямо сейчас сесть на поезд и увидеть тайгу, но начнем работать только в сентябре. Приезжай ко мне в гости, пока я не уехала.

5 сентября 1961 г.

Пишу тебе из поезда. Последние полтора месяца вышли насыщенными — хотелось перед отъездом посмотреть все спектакли, на которые мы собирались, побывать на всех выставках и концертах. Все-таки, едем на три года.

Вещи собирали основательно — и собрания сочинений отправили пораньше, почтой, и лыжи, и велосипеды. Соня отправила даже швейную машинку, а я — фотоаппарат, увеличитель, набор проявителей и катушки пленки.

Настроение у нас веселое, соседи по плацкарту — ребята-походники из общества «Буревестник», едут с гитарами, палатками, развлекают нас, заботятся. Спрашивают нас о стройке, на которую мы едем. Мы им пересказываем газеты, описываем работу гидротехника, которую знаем по учебникам и летней практике. Мы им видимся, наверное, уже взрослыми, мудрыми и опытными. Но пока себя так не чувствуем.

Сонина мама не хотела ее отпускать, устроила нам выволочку за то, что скрывали, что хотим уехать, и теперь только после назначения все вскрылось. У них очень дружная семья, все друг за друга горой. Все в семье стоматологи, врачи, портные и ювелиры. Соня всегда красиво одевалась, интересно, и украшения у нее не такие, как у всех. А на великой социалистической стройке будут все равны, там излишеств нет. Соня этого очень хочет — быть самостоятельной и расти, развиваться в труде.

Я родителей не помню, их забрали в 1938-м, после моего рождения. Бабушка поплакала, когда я сказала, что уезжаю. Выправила мне в жилконторе бумагу, чтобы у меня осталась московская прописка по возвращении. Может, мне даже свою комнату дадут, а то на наших восьми метрах нам вдвоем с бабушкой тесновато.

Заканчиваю писать, уже в поезде свет на ночь выключают. Отправлю на ближайшей станции.

20 сентября 1961 г.

Живем с Соней в щитовом одноэтажном бараке, кровати отделены друг от друга одеялами и шторками. Нас распределили в новый поселок Дивногорск, вокруг тайга, ни дорог, ни жилья. С девочками-соседками сдружились уже, хотя времени ни на что не хватает — до сих пор не разобрала вещи. На книги и пластинки времени не остается, хотя обещают нам построить танцплощадку. В бараке стоит печка, и стираем мы в общей ванной, в корыте с доской. Иногда в барак к нам заходят пьяные, так мы смеемся и дружно наваливаемся всей женской ватагой, выгоняем их. Хотя пьяных и несознательных не очень много, все интересные — кто из Москвы, как и мы, а кто-то из сибирских деревень, приехали раньше и помогают нам с бытом. Рассказывают нам про зимы. Мы пока с Соней не представляем, как будем жить в бараке зимой — надеюсь, дома для рабочих уже сдадут.

Виды вокруг потрясающие — Енисей, Мана, тайга. Вкладываю тебе фотокарточку. Поселок прямо посреди леса. Очень живописно — вокруг сосны, елки, кедры, представь зелено-желтое море на много тысяч километров вокруг нас. Нам обещают организовать походы, но пока не удается, времени из-за работы совсем нет.

Котлован ГЭС огромный, меня поставили диспетчером на заливку бетона. Целый день бегаю на улице, выдали резиновые сапоги, ватные штаны — видели бы меня в Москве. Зеркал у нас нет, посмотреть некуда, да и забываешь, как ты выглядишь, пока работаешь. Ребята-рабочие сначала недоверчиво ко мне относились, присматривались. На моем месте они, наверное, ожидали увидеть мужчину, он и выпить с ними может, и поругать, поматериться. А я разговариваю строго, но без мата, вольностей не позволяю, не пью, я же из комсомола. Но теперь ребята привыкли, даже хвастаются другим бетонщикам, что у них диспетчер — красивая девушка из Москвы. Мне приятно, конечно, но я всегда поправляю, говорю: «Я не девушка, я ваш трудовой товарищ, коллега».

А у Сони появился ухажер, сразу, как мы приехали. Водитель, который нас вез от вокзала. Соне помогал спускать вещи с грузовика. Говорит ей, что никогда не видел таких красивых зеленых глаз в рыжую крапинку. Не водитель, а поэт прямо. Я ему сказала, чтобы он стихи отправлял свои в журнал «Октябрь» или «Знамя», в Москву, а наивной девушке голову не морочил. А он не понял, смутился. Он ее ждет после смены, когда у них одинаково заканчивается работа, и они идут гулять.

Набрали грибов сегодня с Соней прямо за бараком. Тут выходишь из дома — и сразу собираешь в ведро, не нужно искать.

Напиши мне, как здоровье твоей мамы.

15 ноября 1961 г.

У нас наступили обещанные холода. Неделю назад выпал снег, деревья стоят все в инее, сегодня минус двадцать пять, а завтра обещают минус сорок. Выдали меховые рукавицы, от шерстяных толку никакого, тут главное, чтобы руки не мерзли. Так можно и обморожение получить.

Очень злюсь на Соню. Она, оказывается, беременна от своего «поэта» и ничего мне не сказала. На комсомольском собрании я ее все равно защищала. Говорила, что она наивная девушка, впервые оказалась так далеко от дома и без родителей. Но ее все равно пропесочили и велели им расписаться. «Поэт» ее рад, и Соня рада, а я не рада — мы хотели жить с ней вместе, думали, нам дадут комнату в новых домах на двоих, как молодым специалистам-гидротехникам, а теперь их поселят в семейное общежитие. Мы приехали сюда работать, жить, дружить, а Соне теперь будет не до того, у нее пеленки, распашонки. Какая работа, когда ребенок. Но моего осуждения она не понимает, влюбилась — и пропал человек для коллектива. Как твоя работа, напиши мне. Не жалеешь ли ты, что не попросилась к нам? Нам очень не хватает толковых инженеров.

20 декабря 1961 г.

У меня новоселье. Выделили мне комнату шестиметровую в бараке. Стол, раскладушка — вот и вся моя мебель. Я над кроватью сразу полки прибила для книг, наконец-то все распаковала. На работе я на хорошем счету, из диспетчеров перевели в мастера. Поэтому и комнату дали отдельную.

Наша ГЭС знаменита — и иностранные журналисты приезжают, и известные люди. Каждый вечер танцы, ребята играют кто на чем умеет. У нас тут гармошка, аккордеон и гитары — и поют.

Ездили в Красноярск на выходных трудовым женским коллективом, побывали в социалистическом индустриальном городе, каким станет и наш Дивногорск когда-нибудь. Широкие улицы, проспекты, как в Москве, новые дома, театры, музеи. Из Дивногорска в Красноярск бетонное шоссе построено. В Красноярке поняла, что отвыкла от нарядной одежды, хожу ненакрашенная, без прически, волосы под каской и в ушанке. А там красивые девушки в шубах, и сапожках, и в платках, с накрашенными губами, семенят по чистым улицам, как будто танцуют. И мы в телогрейках, ватниках, в валенках и ушанках. Стыдно, конечно, было, но на нас смотрели как на комсомольцев, ударников труда, а не как на женщин. Приехала домой, распаковала свои платья из Москвы и покрутилась перед зеркалом у соседей, я похудела, надо ушить. А Соню не попросишь, у нее свои заботы. Мы с ней не разговариваем. Ну и ладно, все равно платья только весной теперь можно надеть.

Температура у нас минус сорок. Небо чистое, лазоревое, а на нем раскаленное солнце. На закате солнце сначала малиновое, потом красное, а потом уже становится желтым. И небо окрашивается в такой же цвет. Пленка цвета не передает такие, хотя я стараюсь, караулю закаты. Очень скучаю по тебе. Как жалко, что ты решила остаться в Ленинграде.

3 марта 1962 г.

Сижу на ящиках около грузовика с привезенными нам консервами и жду начальство. Есть время написать, наконец. Зима была тяжелой. Барак не отапливался, находиться дома не хотелось, спали все одетые, да и с поставками продовольствия были проблемы. Постоянно хотелось спать и есть. Очень много народу из-за этого уволилось, уехало. А я решила остаться, я же знала, что будет трудно, мы же первопроходцы, им всегда было трудно. Но зато почетно. Да и домой бежать от работы, просить распределить тебя еще куда-то — не поймут. Начальство сменилось, вот жду теперь перемен.

Всю зиму трудились, бетон смерзался, рабочие ругались, я наряды не подписывала, получала выволочки от начальства, что задерживаю стройку. Но стояла на своем и не принимала некачественную работу.

Очень много сил уходит на выбивание из снабженцев в Управлении ремкомплектов для машин и механизмов, самые вредные люди у нас снабженцы. И они единственные в Управлении члены партии.

Меня уплотнили, поставили еще одну раскладушку в моей комнате, подселили соседку. Темпы жилого строительства не успевают за приезжающими по комсомольским путевкам людьми, многие спят на полу в администрации, в недостроенном заводоуправлении. Соседку мою зовут Зоя, она из сибирской деревни, училась на швею, а здесь прошла вечернее обучение и теперь работает крановщицей на жилом строительстве. Мы с ней подружились, она любит читать, а такой библиотеки, как у меня, больше здесь ни у кого нет. Ушила мне все мои платья, будет теперь в чем на танцы ходить, и в Красноярск ездить не стыдно. Я похудела на пятнадцать килограммов.

15 марта 1962 г.

Теперь я инженер ПТО. Новое начальство оценило, как я работаю, и сказало, что мне надо рационализировать водоподъемные сооружения с моим образованием, а не заливкой бетона командовать. Буду работать в конторе, а не целый день бегать. Попросила маму выслать мне лекции и специальную литературу, хоть в библиотеке достать — забыла уже все совсем, надо перечитать и вспомнить, прежде чем начинать вносить рацпредложения. У нас уникальный объект, наша ГЭС будет самая мощная во всем мире, поэтому и решения должны быть уникальными.

Начальство не смотрит на то, что я работаю всего полгода и мне чуть больше двадцати, требуют одинаково как от опытных ИТР-ов, так и от меня.

Наступила весна: яркое солнце, снег искрится и минус восемнадцать, здесь говорят: «Совсем Ташкент». У меня совсем плохо с зубами, сегодня расшатала и вытащила один руками.

20 марта 1962 г.

Какая же тоска работать в конторе! Работать от звонка до звонка, ни прийти позже, ни уйти раньше. На обед ровно час — раньше нельзя начинать. А я смолотила первое, второе и компот за десять минут и бегу на работу. А здесь так нельзя, вот сижу и пишу.

Появились бразильские ананасы, китайские яблоки, от консервов уже воротит, но ничего не поделаешь.

Хожу в пальто, платье и резиновых сапогах на работу, ватник мой и шапка-ушанка повисли на крючке. Соседка моя уехала на Братскую ГЭС, перекинули ее как уже опытного крановщика с повышением до старшего. Живу пока одна, жду, кого подселят.

Много отпетых, бывших зэков, но общежитие наше живет дружно — ставим столы в коридор на праздники, устраиваем танцы, а летом договорились пойти вместе на Столбы.

К врачу сходила, как ты и просила. Сказал, что из-за нашей еды и воды у многих зубы расшатываются.

1 мая 1962 г.

Вспоминаю, что я тебе писала, и думаю, как же я ошибалась! Работы так много, что скучать некогда, работаю наравне со всеми, ругаюсь с начальством, доказываю правоту, и меня слушают — так удивительно! Сейчас бы сидела в проектном институте в Москве, как ты в Ленинграде, со стариками и бумажки перебирала, и никому бы моя работа не была нужна.

Подружилась на работе с главным инженером. Он меня называл Надежда Васильевна, а сейчас называет Надей и провожает до общежития.

Производство из рук чуть ли не вырывает чертежи, всем надо скорее, все спешат, а я боюсь ошибиться и перепроверяю по несколько раз. Не отдаю чертежи — ругают. Но Коля, Николай Иванович, меня не ругает, а защищает, говорит, инженеры у нас толковые, тяп-ляп по-быстрому не работают.

Он тоже из Ленинграда, давний турист: был и на Кавказе, и в Карелии, и за Полярным кругом. Он сказал, что твою улицу знает, вы могли бы быть соседями, представляешь?

Переписала для тебя одно стихотворение Эдуарда Асадова, очень мне нравится его перечитывать. Вкладываю.

3 июля 1962 г.

Поженились с Колей. Я была в белом платье, крепдешиновом, купила отрез каким-то чудом в Красноярске. В общежитии у кого нитки одолжила, у кого выкройку взяла, как мне сказали, моего размера. Пуговицы перламутровые срезала со старого московского платья. Коля был в отглаженной рубашке, костюм для него не нашелся, его размера брюк ни у кого не было, он у меня высокий.

Я переехала к нему в квартиру, расставила свои книги, вещи, выбросила старые половички и тряпки, повесила шторы на окна марлевые. Ходим на работу вместе. Меня повысили до начальника ПТО, теперь управляю и сметчиками, и инженерами, к нам прислали новых из Москвы, совсем зеленых. Знают работу только по курсовым и дипломам, ни разу не видели настоящую стройку. А я, прожив всего год здесь, чувствую, что повзрослела лет на десять.

Коля смеется на это, говорит, что мне до него еще далеко — ему тридцать, но уже есть ранняя седина. Контора наша собирается подарить нам стиральную машину.

Коля говорит, что переедем в Красноярск, когда достроим ГЭС и запустим все агрегаты, будем ходить на Столбы хоть каждые выходные, сплавляться по Енисею, Ангаре, ходить в походы. В честь свадьбы нам дали пять дней отпуска, мы решили поехать на Байкал. В Москве такое было бы невозможно. Пришлю тебе фотокарточки оттуда.

Помирились с Соней. Мне такое облегчение! Я призналась, что не понимала ее до этого, потому что ни разу не влюблялась. А Соня на радостях сшила мне свадебное платье за ночь, у нее сын не спит из-за коликов. Вот ребенок подрастет, отдадут его в ясли, и Соня выйдет снова на работу. Будет инженером у меня в отделе, я ее устрою.

В Москву совсем не хочется, скоро бабушка приедет к нам. Вокруг столько всего нового, стройки по всей стране, столько людей сюда переезжает. Может, и Колины родители захотят из Ленинграда к нам перебраться. Стоит жара, я уже загорела и облезла, правда, мошка кусает.

Заканчиваю писать, пора готовить ужин…

Архипова Татьяна.

За спорт

Дворец спорта им. Ивана Ярыгина назван в 1998 году в честь легендарного И. С. Ерыгина, двукратного олимпийского чемпиона по борьбе вольным стилем. Общая площадь универсальной арены составляет 2275 квадратных метров, максимальная вместимость — 3347 человек. Игровая арена баскетбольного клуба «Енисей» и пяти тематических залов: тяжелой атлетики; хореографии; зал греко-римской борьбы и вольной борьбы; общей физической подготовки; единоборств. Автором проекта стал архитектор, член-корреспондент Российской академии архитектуры Виталий Владимирович Орехов. Мультиспортивный объект построен в 1981 году, а в 1997 году полностью реконструирован.

Дворец спорта им. Ивана Ярыгина:

Красноярск, ул. Остров Отдыха, 12

Проснулись в шесть, пробежали тридцать кругов по стадику. Хочется жрать. Сейчас лето, а значит, у нас сборы, а сборы — это три тренировки в день. Бежать быстрее смысла нет вообще.

Идет только первая неделя сборов, а значит, «закачиваем физику». А еще это значит, что мяч мы увидим только через три недели.

Поели кое-как, кормят отвратно, спасает дошик. Александр Борисович (мы зовем его просто Борисыч) орет, что в 8:45 всем надо быть внизу, а кого не будет — бегом побежит до поля, а у меня еще бутсы и форма не высохла после вчерашней тренировки. Сборы проходят в пансионате за городом, ну как, в пансионате, бывший пионерлагерь — там поля, конечно, нет, так что едем на автобусе минут тридцать.

9:15 — начало тренировки, тренер — садист. Больше всего я ненавижу «гусиный шаг», да и все остальное тоже. Тело или болит, или ноет: бедра, голеностоп, поясница, колени. Вчера делали «челноки» в командах, кто быстрее. От этого и боль. Чего делаем, непонятно, Борисыч, лысоватый мужичок лет сорока пяти, типа модник. Kappa там, Lotte — где он их только берет, может, с прошлой жизни осталось, когда еще по заграницам с командой катался, пока не выперли. Как попал сюда, рассказывать не любит, злится. Может, за пьянку? Голос, блин, громкий, ему б ротой командовать:

— З-а-а-а-кончили упражнение.

— Борисыч, когда мяч-то будет, устали уже.

— Зена, когда в команде мастеров играть будешь, тогда и будешь командовать, а пока рот закрыл и на турники.

11:30 — идем в пансионат пешком, пазик, конечно, сломался. Говорила мне мать, какой нафиг футбол, Сибирь, девять месяцев в году снег разгребать будешь. Борисыч обмолвился, что, может, в выходные, наконец, сыграем контрольный матч. Под такими нагрузками какой смысл-то? Мы ж и так мертвые, ну раскатают нас 5:0! Вон Белый и так по воротам попасть не может, а после недели сборов будет стоять деревом.

— Да ладно, не хнычь, помнишь, че зимой было, — бросил Белый.

— Помню, помню…

Декабрь, минус двадцать, снега по пояс и опять рывки, ускорения, челноки. Вся жизнь мимо проходит. Одноклассники пиво пьют, по подъездам жмутся, там хоть тепло.

Полей ведь нету, снег этот гребаный. Всегда этот снег. Помню, после уроков зимой играешь до глубокой ночи каждый день, фонарь светит, ты играешь. Мороз лютый, бегай не бегай — мерзнешь. А иногда много народу соберется, делишься на три команды. Две играют, а третья ждет. Проигравший сидит. Так пару раз посидишь и пальцы ног не чувствуешь, как будто их нет, и все равно играешь. Каждый день.

Приходишь домой, мать орет, ты в душе пытаешься бутсы стянуть, а на руках пальцы тоже не слушаются. Кое-как лезешь под кипяток. Льешь его на ноги, а тебе кажется, что вода прохладная. Ноги как на картинках учебника: каждый сосуд виден, и все синие. Так и стоишь минут тридцать под кипятком и все проклинаешь, зачем сидел, зачем вообще играть пошел. И завтра все по новой, и так каждый день.

Утром, до школы, темень, приходишь, лопату берешь и снег этот, блин, сгребаешь, никакой тренировки не надо. После школы пришел, а его опять навалило.

Помню, были на турнире в Москве, там тебе и газоны, и искусственные поля с подогревом, и залы крытые. Начали бы сюда «Спартак» с «Зенитом» летать, у нас бы такое отгрохали. Борисыч темнит, но мы-то понимаем, что в Кырск[9] не полетит никто.

Летом лучше, конечно. Борисыч, молоток, не унывает, привел нас на огород[10] — поле возле дороги с огромными кочками. Сам смастерил ворота и орет: «Игра на таком поле лучше развивает техническую оснащенность!»

— Зена, когда на огороде заиграешь, на нормальном поле вообще зазвездишь!

Ну и коронку свою, конечно: «Хорошие условия не ключ к успеху!» — хороший он мужик, хоть бы не бросил нас.

2 года спустя

Тренировка в девять, пришел пораньше, часа за два, побью по пустым, отработаю крученый. В выходные на игре не смог обвести стенку. Надо больше тренироваться. Говорят, на прошлой игре были скауты[11], а я не забил, хотя у меня уже двенадцать в этом сезоне и шесть со штрафных. Хотя Белый говорит, не было никаких скаутов, все по Москве да Питеру ездят, кого в Кырск-то занесет! Кого тут искать, Роналдо нового? Белый говорит, лучше б в хоккей пошел.

Мать туда же: когда за ум возьмешься, профессию получишь, одни траты. Мужик здоровый, говорит, когда зарабатывать-то будешь. Блин, как ей объяснить, что это мое. А Борисыч говорит, у нас все впереди, надо только пахать, и про нас страна узнает.

Когда отец слег, я решил уходить, пора деньги для семьи зарабатывать. Борисыч уговорил сезон доиграть. Первый круг прошли ужасно, да еще эта травма, думал, порвал кресты, но вроде обошлось. Борисыч говорит: «Побеждает тот, кто больше хочет». На выходных играем с лидером. Идут без поражений, шансов ноль. После первого тайма горим 1:0. Белого поставили слева, а он же правша! Ну, Борисыч дает! Неплохо держим мяч, оказывается, и мы можем! 1:1 сравняли. Добавили две минуты, хорошо остановил, развернулся, прокинул, сделал ложный замах, ушел в центр и со всей силы с подъема в дальний. 2:1, еще поборемся в сезоне. Борисыч говорит, начальство из Москвы было, довольный, похвалили, небось.

К Аленю[12] взяли меня и Зеныча.

…

Историческая справка: 06 июня 2017 главным тренером «Енисея» был назначен легендарный российский футболист и тренер Дмитрий Аленичев. Перед командой поставили задачу выйти в премьер-лигу по итогам сезона. Первую часть первенства Футбольной Национальной Лиги «Енисей» завершил в качестве лидера турнира. 20 мая 2018 года «Енисей» обыграл «Анжи» в переходных матчах за право в следующем сезоне сыграть в Российской премьер-лиге.

Киселёв Даниил.

Шипилова Анна.

Пожар

Парк Горького находится на левом берегу Енисея в исторической части города, занимая площадь в 15 гектаров. В 1828 году здесь находился Городской сад — часть девственного соснового леса, раскинувшегося от Енисея до Качи. В 1934 году Городской сад получил новое имя — Парк культуры и отдыха имени А. М. Горького. Рядом с парком — известные красноярцам ветхие строения: бараки на Горького, которые в 2019 году запечатлели в Красноярском столбе на вернисажной музейной биеннале «Переговорщики». На каждом кирпичике Красноярского столба — изображение фрагмента фасада здания с характерным признаком места. От гаражей, сараев, бараков, двухэтажек до современных высоток.

Парк культуры и отдыха им. Горького:

Красноярск, ул. Карла Маркса, 151

Маму хоронили далеко за городом — на бесконечном Бадалыке — весной, когда снег еще не сошел. Гошу хотели оставить дома, но подумали и взяли с собой.

После похорон дом гудел — приехало много родственников, которых раньше никто никогда не видел и не знал. Спали на раскладушках в коридоре, на старой продавленной тахте в кухне. Гоше в его тесную детскую кровать положили троюродного брата. Брат кусался, вертелся и не мог заснуть. Гоша боли не чувствовал, отпихивал брата ногой и тихо скулил.

Пока рабочие, переговариваясь, как на стройке, рыли яму в мерзлой земле, отец успел выпить и стоял, опершись на оградку соседней могилы. Сутулился, хлюпал в сизой снежно-глиняной жиже. Гоше казалось, отцу надо выпрямиться. Он хотел подойти, помочь, уткнуться носом в пахнущую «Беломором» куртку, подержать горячую руку. Но его не пускали тети и бабушки.

«Не мешай отцу».

Жили они, назло прогрессу, в двухэтажных бараках на Горького, сохранившихся в центре города. Через дорогу шумел и светился парк — вроде несколько метров и редкий железный забор, а будто другой мир. В парке подвыпившие подростки целовались по кустам и обсуждали прелести старлеток, а в деревянных бараках по-прежнему запирали от чужаков сараи на висячий замок и ходили в «удобства» на улице.

Для поминок во дворе накрыли длинный стол, составленный из нескольких: кухонного, маминого для шитья — и даже папин верстак вынесли из сарая. Гоша забрался на чердак и, лежа на животе, следил сверху за поминками и дорогой. Он ждал, что мама вот-вот покажется на синем «каблуке».

«Какой же праздник без мамы?»

Отец смеялся, когда мама водила машину. Она резко тормозила, пропускала повороты. Обязательно блуждала, выворачивая неповоротливый руль. То смеялась, то ругалась в голос, то плакала от обиды. Рассказывала что-то Гоше, сидевшему рядом, оглядывалась, поворачивалась. Пока стояли на светофорах, держала сына за руку и опять пропускала повороты. Приезжали домой обычно к ночи.

Гости затянули заунывные песни. Гоша вспомнил, как ждал маму на скамейке у больницы и увидел юркнувшего котенка. Нагнулся, заглянул под скамейку. Нащупал в кармане печенье, раскрошил и протянул беглецу. Тот посмотрел на мальчика испуганными глазами-фарами и, принюхавшись, подошел к руке.

Гоша принес котенка за пазухой и спрятал в сарае. Расшатал доску, чтобы он мог ходить туда-сюда, подкармливал. Без мамы не стоит и уговаривать отца взять котенка, потому что у отца «медвежья пора».

Медведем его называла мама, когда он после пятничных посиделок с друзьями приходил домой под утро. Открывал буфет в поисках коньяка, вываливал тарелки и кружки на пол. Стягивал скатерть вместе с вазой со стола. Выставлял стопку и закуску.

— Медведь пришел, — шептала мама Гоше, будто сказку рассказывала. — И нам надо лежать тихо-тихо. Андрюша пошумит, поломает ветки, порычит и заснет. Но не на зиму, а на целый субботний день… А мы с тобой завтра приберем, вымоем пол, выметем двор и пожарим медведю картошки. Захрапел, слышишь? И мы будем спать.

После похорон Гоша гулял — не хотел возвращаться. А вечером, подходя к дому, увидел «каблук». Обрадовался, вбежал на крыльцо, позвал маму. Осколки тарелок и кружек захрустели под ногами.

На цыпочках сошел с крыльца, отправился на поиски. Заглянул в «удобства» на улице, в сарай и в конуру к общему псу Барину. В сарае нашел котенка. Сел в старое продавленное кресло. Котенок запрыгнул к нему на колени.

— У нас дома живет медведь, — начал рассказывать Гоша. — Медведи, когда голодные, злые, к ним лучше не подходить. И они очень любят малиновое варенье. И рыбу, совсем как ты.

Гоша задремал, котенок свернулся в руках. «Медведи спят зимой… а весной просыпаются и шатаются. Зимой по лесу ходить не опасно, а весной опасно».

«Может, мама заблудилась в лесу?»

Когда отец пропадал, Гошу подкармливала баба Люда из соседнего двора. Он раньше боялся ее — мама говорила, что баба Люда умеет «чуять судьбу», и строго-настрого запрещала ходить к ней в соседний двор. Но вблизи баба Люда была не страшная. И квартира у нее, как у всех: ковры на стенах, телевизор с салфеткой, тарелки и чашки с синим ободком. Такие же тарелки и чашки по субботам бьет отец.

Поедая из привычной тарелки пельмени, макая их в густую сметану, Гоша забыл о похоронах. В приоткрытую дверь кухни шмыгнул котенок.

— Прише-е-ел, — протянула баба Люда, — я уж думала, тебя Барин порвал, полночи выл как волк.

Котенок подошел к миске и в два счета съел все объедки.

— Это мой, — сказал Гоша, — в сарае живет.

— Твой? А я думала, что ко мне приблудился, — насмешливо сказала баба Люда. — Ну, тогда я буду его гонять, раз твой.

— Он может быть общим, как Барин!

Баба Люда рассмеялась, но осеклась, услышав грохот из соседского дома.

— Это отец. У него медвежья пора! — объяснил Гоша. — Не пугайтесь, он такой не всегда. Мама говорила, он у нас появился, когда я уже был. Но он все равно меня любит.

Баба Люда нахмурилась:

— Сегодня спи у меня, — сказала она, — я тебе постелю в зале.

Чтобы Гоша не путался под ногами, бабка отвела его в дальнюю комнату, выдала бумагу и карандаши, велела не высовываться. В доме плакала и выла женщина, просила вернуть сына.

«Интересно, откуда вернуть?»

Гоша рисовал — сперва ежа, который смешно сопел во дворе. Затем котенка на трех листах: котенка на печке, котенка и кошку, котенка и себя, шагающих по лесу в поисках мамы. «Где-то же она есть».

Гоша спросил, можно ли вернуть маму.

«Нет».

Решил зайти в дом и проверить, как там отец. «Вымыть пол, вымести двор и пожарить картошку», — вспомнил и заплакал. Отец сидел на полу посреди разгрома. Заметив Гошу, подхватился, подошел, замахнулся — мальчик вжал голову в плечи и зажмурился.

После удара Гоша оглох на одно ухо. Прятался в сарае за верстаком. Не подходил к Андрею. Выбирался в парк — посидеть на влажной деревянной лавке. Ночевал то в сарае, то у бабы Люды. Почти не ел. Котенок то появлялся, то исчезал. Ночью находил Гошу и спал рядом.

Отца Андрей помнил плохо. Тот пропал, когда мальчик был маленьким. Мать говорила, что он на опасном задании в тылу врага. Андрей гордился, играл за «красных», а во дворе рассказывал, что он сын разведчика. Повзрослев, конечно, все понял, но спросить было уже не у кого.

Марину Андрей встретил в автоколонне на Маерчака, где работал водителем. Девушка была учетчиком, выдавала расчетные листки и считала потраченный бензин. Когда поняла, что он бензин сливает, не сдала его. Просто попросила не обманывать. Сказала, что сломала все глаза, пока искала ошибки в отчетности. Ее простота и искренность тронули. Не остановила ни разница в возрасте — Марина была старше на несколько лет, ни маленький сын, которого она каждый вечер бежала забирать из яслей.

Родных у Марины не было. Вечерами она сидела дома с ребенком и отшивала платья. У нее была квартира в бараке на Горького, а Андрей после армейки и общежития соскучился по уюту.

Она приняла его спокойно. Радовалась, что появился мужчина в доме. Он с удвоенной силой работал и все их первое лето латал осыпающиеся стены. Вечерами курил и наблюдал, прищурившись, как на дощатом крыльце учился ходить маленький Гоша. Ловил его, вытирал слезы и с удивлением ощущал что-то, чего прежде не испытывал. Решил найти своего отца, но стало не до того: в сарае текла крыша, Гоша вырастал из одежды и обуви, Марина хотела на море, мужики квасили в гаражах.

При виде него соседи крутили пальцем у виска — в двадцать с небольшим повесить на себя чужого ребенка и разваливающийся барак, а ему — как об стенку горох. Марина была спокойной и покладистой, не устраивала ссор, прощала праздничные загулы и потраченную на новые подшипники получку.

Они держались друг за друга — так и жили. Она не разрешала ему рвать легкие деньги — таксовать ночами. В городе время от времени были слышны выстрелы. Андрей разгружал почтовые вагоны, фасовал овощи в магазинах, работал механиком в сервисе «у китайцев» напротив автоколонны. Он не давал ей торговать на рынке, возить на «каблуке» товар и ночевать в нем же. Она не слушала — и работала сутками на весенне-зимнем морозе. Застудила почки. Умерла от почечной недостаточности, сгорев в переполненной тысячекойке.

«Не уберег».

Гоша проснулся от холода и голода в сарае. Спросонья пришел к дому. Встал на перевернутый ящик, вытянул шею, заглянул в окно. В подрагивающем свете лампочки увидел спящего отца и понял, что путь свободен. Зашел в дом и съел все, что попалось под руку: сгрыз сухую лапшу, достал капусту и соленые огурцы, нашел остатки сала в холодильнике и сжевал с капустой и огурцами, стараясь не хрустеть. Котенку налил молока, хотел выпить сам, но в пакете осталось на донышке.

От еды и тепла Гошу разморило, потянуло на сон, и тут он увидел спички.

Он однажды видел, как горит дом. На пожар сбежались соседи. Гоша запомнил, как быстро огонь перекидывался на соседние постройки. Как взрослые выливали ведра воды на дома по соседству. Как раздался взрыв и мама обняла Гошу, закрыв от жара. И как, наконец, подъехала красная пожарная машина и залила все мягкой белой пеной.

— Другие дома поливают, когда пожар такой сильный, что горящий дом не спасти, — объяснила мама. — А взрыв — это баллон газа, у нас он тоже есть. Поэтому надо быть аккуратным, не играть со спичками и не курить.

— А отец же курит, — сказал Гоша, — он подожжет дом?

— Нет, — ответила мама, — Андрюша не подожжет.

«Не волнуйся».

Баба Люда предчувствовала скорый уход и боялась, что род прервется. Дар достался ей от бабки. Она знала, что сила передается через поколение, поэтому ничего не ждала от дочери, а вот на внучку надеялась. Просила привозить из Москвы на каникулы, не отправлять на курорты. Ходила с ней по грибы и показывала заветные травы. Отводила гулять на Столбы, учила «чуять» камни, рассказывала сказки о добрых знахарках, которые помогали путникам и влюбленным.

Внучка училась у бабки охотно. Любила гулять по лесу, размахивала палкой, сбивала шляпки грибов. С интересом слушала нутряной гул камней, говорила: «Как живые». Баба Люда ждала первой крови: тогда станет понятно, передался ли дар внучке. Бабка чуяла, что ей суждено увидеть кровь, а вот что будет дальше — не знала.

Сегодня внучка проснулась рывком — увидела пожар. Огонь полыхал, закрывая рассветное небо. Девочка выбежала на улицу раздетая и босая. Пожар слепил так сильно, что она не могла нашарить щеколду калитки. Сотни голосов обрушились на нее, она учуяла сотни желаний. Что-то — кто-то? — котенок вцепился зубами в подол ночнушки, влажной от крови. Потянул к дому тети Марины. Баба Люда вышла следом за внучкой, накинула платок ей на плечи, отослала домой мыться. Посмотрела в темные окна соседей и шагнула во двор.

Гоша чиркал, спички ломались в руках, наконец одна занялась. Мальчик подошел к храпящему под старой шубой отцу и поджег сигарету, зажатую между шершавыми пальцами.

Странный звук прорвался к нему через вату болезненной глухоты. Баба Люда стояла во дворе и «звала».

Гоша потянул за подол шубу и потушил сигарету, успевшую догореть до фильтра. Обжегшись, сунул палец в рот, собрался плакать. Мама обычно приходила, дула на ожог, ссадину, и боль проходила.

— Ты за старшего, — сказала она и вызвала скорую помощь. — Папу не буди, он с вахты.

Баба Люда зашла, смела осколки в ведро, приговаривая то ли весело, то ли ворчливо. Протерла кухонный стол, постелила новую скатерть. Заварила травяного чаю. Сказала: «Отцу от похмелья». Положила на стол детские рисунки — Андрей узнал себя, Гошу, Марину, увидел котенка и ежа. Еж, он знал, живет под домом, а котенка Гоша держал под мышкой, стоя на пороге и не решаясь переступить.

Под глазами у мальчика желтели синяки. Он исхудал и смотрел исподлобья, как зверь. И Андрей вдруг понял, как Гоша повзрослел за несколько дней. Вытянулся, ушла детская пухлость щек, в глазах появились жесткость, которой не было, пока Марина была жива.

Андрей наклонился, развел руки, раскрыл ладони и поманил.

«Если не подойдет, Марина никогда не простит».

Гошу вдруг перекосило, но ни слез, ни всхлипов он не издал. Резко, рывком вздохнул. Проглотил комок в горле. Протянул отцу котенка и сказал: «Папа, надо его назвать».

Сулейков Андрей.

Бобровый log

Фанпарк «Бобровый лог» — всесезонный парк спорта и отдыха рядом с государственным заповедником «Столбы», в 20 минутах езды от центра города. Зимой фанпарк работает в формате горнолыжного комплекса. Летом и в межсезонье это территория активного отдыха и развлечений. Экскурсионные прогулки на канатно-кресельном подъемнике, уникальные для России аттракционы, пляж и бассейн с теплой водой под открытым небом, детские площадки, беседки для пикников, кафе, бары, рестораны премиум-класса, спа, а также трассы для downhill (скоростного спуска на горном велосипеде) и терренкура (оздоровительной ходьбы).

Фанпарк «Бобровый лог»:

Красноярск, ул. Сибирская, 92

log — файл с записями о событиях в хронологическом порядке, простейшее средство обеспечения журналирования.

Если бы я тебя не боялась, мама, я бы стала ветеринаром. Ходила по навозу в сапогах выше колена и принимала роды у коров и лошадей. Но я тебя боялась, мама. Твоего презрения, твоего сопрано. Ты морщила нос, как будто от меня дурно пахло. И высоко, тонко говорила: «Что? Отойди от меня! Ветеринаром, фу! Кому ты будешь нужна? Ветеринаром она! Программистом сначала стань, банкиром! А потом хоть дворником, мне плевать».

Так я стала программистом, сисадмином. С первого курса, как и все наши, пошла работать, куда взяли. В спортмаг, где наверху — сноуборды, коньки, лыжи — люди, движение, краски жизни. Внизу — склады, сумрак, дно, коробки. А в сумраке и коробках — я. Черный экран и светящиеся буквы. Читала bashorg? То-то! Все мои будни программирования — там.

У меня никогда ни разу не было парня. Пока все наши девочки держали осанку и примеряли лифчики пуш-апы, я — юная сестра Квазимодо — колдовала над кабелями, как над веревками церковных колоколов. Не кобелями, мама. Кабелями. Нет, это не одно и то же. Нет, мам.

Второй наш сисадмин, Мишка, однажды, крепко так напившись, приобнял меня за плечи и спрашивает: «Антонова, а ты когда-нибудь целовалась с парнями?» А я ему: «Нет, никогда». А он мне: «И я никогда, давай целоваться?» И мы стали. Потом до меня дошло, что он сказал «с парнями». А я-то дура, повелась. Но все уже. У него был прокуренный язык, и он не чистил зубы. В темноте-то в серверной не видно, чистил или нет. А от табака перегар горький… кто пробовал, знает. Но это такое — не девственность, конечно, но хоть что-то. Кому скажи, что я впервые поцеловалась с парнем в восемнадцать лет.

Поэтому я начала пить алкоголь, мама. Сначала вино, пиво. Потом чего покрепче, коктейли. Научилась готовить Кровавую Мэри, разбираться в водке. А ты знаешь, например, что с сельдереем и чили вкуснее, чем с табаско? Я вот знаю.

Через год прокуренных поцелуев Мишка бросил сигареты и увлекся сноубордом. А я — пить не бросила, но. Целоваться с ним стало слаще, хотя дальше поцелуев дело не зашло. В темноте мы много — того, а на свету — никогда.

— Ты это, Антонова, не говори никому, ладно? Я же это, по дружбе, ну.

— Конечно, Миш. No problem.

Кто учил тебя русскому, Миш?

Мои октябрьские девятнадцать по традиции отмечали в баре. Не Oktoberfest, но тоже ничего. Дверь — в краске. Лица — в масках. Знакомые стены. На стенах — галереи шедевров, созданных под наплывом чувств. Это ведь руины-бар Вписка. И я в день рождения всегда в руинах. Надо цементировать, и Батя поможет.

Батя — черная, на вьетнамском дереве настойка. Подается в стопке. Точнее, в двух. В одной настойка, в другой вода. Подходишь к Фикусу — его тоже зовут Батя — чокаешься с ним, доверяешь сокровенное, потом воду — в Фикус, настойку — в себя. Поговорили, полегчало. А Батя не проболтается. Надега.

Столы сдвинуты кучно, мы тоже. Развалились и расселись полукругом. А перед нами Мишка — исполняет сноубордический моноспектакль. Мне — мерзлячке — его страсти непостижимы. Он рассказывает логично, стройно, хоть экипируйся и беги. Слушаю, не отрывая взгляда. Ясно же, что инфа не пригодится, но не все же с ним целоваться в темноте.

— На лыжах проще.

Ну конечно, Миш, ну конечно.

— Поедешь с учебного склона через несколько минут после старта. Четыре точки опоры: две лыжи — две палки.

Конечно, конечно, Миш, ты, главное, говори, говори.

Встал, как борец сумо. По очереди поднимая левую и правую ногу, зависая над полом.

Ах, какая у тебя стойка, Миш…

— Весь корпус — в сторону движения. Вщелкиваешься в крепления — вот так. При падении лыжи отстегиваются. В гору можно спокойно на палках.

— Сплошные плюсы, да? А минусы есть?

— Ботинки жутко неудобные.

— Точняк! — в тон Мишке отвечает Тоня. Вытянула из-под стола тонкую ножку в легинсах. Потянула по-балетному носок. — Я эти пыточные испанские сапоги снимаю на каждом перерыве. А ведь некоторые умудряются весь день в них…

Тоня — это девушка Миши. Познакомились в Бобровке под первый снег. Думаешь, почему он курить бросил. И почему мне никому нельзя говорить о поцелуях в темноте.

— С бордом — наоборот.

Продолжай, еще, еще.

— Боты мягкие и удобные — валенки. Но при катании — другое равновесие. Первые дни реально убиваешься. Пару раз на скорости поймаешь передний кант — запомнишь навсегда. Новички экипируются — шлем, локти, колени… Сверхболезненное начало!

Сверхболезненное! Как скажешь, Миш…

— И выщелкиваться из креплений надо обязательно с помощью рук. Все заварушки на подъемниках из-за сноубордистов. Зато прогресс в освоении техники стремительный.

— Факт! — и снова эта ножка в легинсах.

— За сезон можно круто освоиться. На наших высотах кайф от борда получить легче, чем от лыж…

— Кста-а-ати! Антонова! А Кубок же? Давай из тебя чемпионку сделаем? — Тоня подмигнула Мишке. Я напряглась, взревновала.

— Какой еще Кубок?

Сплю и вижу, кошечка, нас втроем — ты, я и Мишка, ага.

— Антонова, точно, давай! Погнали завтра? Я тебя познакомлю с инструкторами. Тебе мальчика или девочку? А трассы, а подъемники, а раздевалки там какие… — Мишка хитро прищурился.

Не то что серверные, да? Кобель!

Через месяц покатушек в Бобровке Тоня взяла надо мной девочковое шефство: «А ты где живешь? А с кем? А как расслабляешься? А парень есть? Чтооо?! Ты ваще ни-ни?»

Только слегка. Целовалась с твоим. Не в счет.

— Ладно, не дрейфь! Наладим тебе жизнь!

— Может, не надо?

— Надо, Антонова, надо! Тебе кто из парней в магазине нравится?

— А я их, что ли, вижу? Они ж наверху!

— Мда… Ну хорошо. Сначала покажем тебя, а потом выберем из… ну…

— Претендентов на переспать?

— Типа того.

— И?

— И я тебя приглашаю! Скажем… В понедельник на эль и пиво, во вторник — на коктейли, в среду — на вино. Освобождай вечера.

— О! Да! Спасибо, что предупредила! Мои вечера обычно расписаны на месяц вперед.

Шутка.

— Ага, я так и поняла. Готовься! Морально и… в общем, готовься.

В понедельник мне было нечего надеть, и я перемеряла дюжину Тониных платьев. Отвергла декольте, вырезы на спине и те, в которых из-под юбки должны быть видны стринги.

— Ну ты и ханжа, Антонова.

— Я ханжа, да? Щас вообще никуда не пойду!

— Ладно, ладно!

Интересно, как это — переспать именно с Мишкой. Напьюсь — и спрошу.

Выбрала, наконец, платье в пол. Сзади молния — от затылка до пяток, впереди — ткань под горло — как щит. Надела и успокоилась. В этом, говорю, пойду.

— Пояс верности дать? — троллит Тоня.

— Свой-то не снимаешь поди!

Красилась — два раза попала тушью в глаз. Три раза испортила стрелки. Четыре раза перекрашивала губы.

— Пока ты тормозишь, всех нормальных парней расхватают!

— А может, я по девочкам?

Тоня, не беси меня.

— Что?!

— Шучу.

Наконец, собрались. Вышли.

Тоня рассчитала верно. В баре с порога становятся закадычными друзьями даже с иноземцами, не владеющими языком. После первого глотка — братание, выпивка на брудершафт. Народа много, тесно, броуновское движение. Сердце стучит в ребра. Выпустите меня.

Вот чего недостает в моей жизни, мама. Прикосновений. Касаний, чтобы привлечь внимание. Объятий, чтобы проявить дружелюбие. Похлопываний по плечу, чтобы поддержать. Ты-то меня никогда не обнимала. Поэтому мне так холодно. С рождения и сейчас.

Я загрустила в толпе, налегла на Синюю Бороду. Потом еще на одну. И еще. После третьей бутылки потеряла Тоню из виду. Вот она мелькнула здесь, там. Вот у нее тушь потекла. Вот кто-то из девочек поцеловал ее в щеку и оставил бордовый след.

Мы встретились в туалете. Тоня — веселая, а я — мрачнее тучи.

— Ты чего, Антонова?

— Да блин, тоска. Пойду…

— Ну… Не торопись, я сейчас.

Прошмыгнула к нашему столику, что-то шепнула Мишке в ухо. А может, не шепнула, а прокричала. Ничего ж не слышно, это ж бар. Я махнула нашим на прощание. Мишка вызвался проводить.

Ребята, вы серьезно?

Ай, все равно. Идем. Я держу дистанцию, а он — нет. Меня шатает от странного предчувствия. Или это Синяя Борода бродит и бередит?

— Миш? Мне пора… — шепчу я, а он не обращает внимания.

— Я живу вот здесь, — показывает на кирпичный дом. — У меня недавно дружок гостил. Оставил саган-дайля. Любишь чай с рододендроном?

— С чем?

— С тем! — тянет, дергает меня за руку. Пальцы впились в плечо до костей. Он тоже пьян, как и я. — Тебе понравится, Антонова. Не дрейфь.

Мне понравилось.

Я остановилась в прихожей перед зеркалом стереть помаду. Думала, будем чай, неприлично же пачкать кружки. Пока вглядывалась в отражение, не размазала ли красное по щекам, он подошел, я не услышала, а когда услышала, было поздно.

Он потянул за язычок молнии, раздался звук такой… такой… бззз — и я в мурашках вся — руки, ноги, спина. И меня — то в жар, то в холод, я ведь специально — платье с молнией! И его губы — на моей шее — знаешь, как это? Тебя кто-нибудь целовал в шею хоть раз?

И мы — всю ночь. Всю ночь, мама! И черный чай этот, с саган-дайля, в белых кружках с красными горохами! Пили на рассвете, смотрели на солнце. Огромное, холодное, серо-желтое. Но даже так — серо-желто, холодно — я чувствовала себя желанной.

Живой.

У меня есть дневник, ты знаешь. Я зову его log file. Он хранит все, что я накосячила, но не для покаяния, а для роста. Хотя помнишь, было дело, ты требовала записывать грехи. А потом — по праздникам — читать их на исповеди перед причастием. И священник все спрашивал:

— А прелюбодеяние где? А содомский грех?

А я отвечала:

— А нету, святой отец, — и ухмылялась.

А он мне:

— «А теперь отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; и не говорите лжи друг другу».

И я не понимала его тогда. А теперь — понимаю. Открываю дневник и пишу: «Бобровый log».

На склоне есть Илья. Он мой инструктор. Ничего такой. Однажды сделаю с ним себяшку. А Мишка…

— Ты никому о нас не скажешь, Антонова.

— Конечно, Миш. No problem.

Ты был прав, в сноуборде другие рефлексы. Начинаешь падать — выпрямляешь ноги, а надо сгибать. Начинаешь ускоряться — смещаешься назад, а надо вперед.

В декабре я как будто перешла на другой уровень ощущения себя. Поняла физику движения. Похудела. Обветрилась. Надела леггинсы, как и Тоня.

Тоня… Она красивая, мам. Не то что я. И я так и не спросила по пьяни, как они там с Мишкой спят… А я… А Илья…

— Как проверить технику, если рядом никого нет?

— Снять на видео?

— Проще.

— Тень?

— Проще.

— Глаза завязать?

— Проще.

— Не знаю. Сдаюсь.

— Полностью сдаешься или частично?

— Полностью сдаюсь. Говори уже.

— Ты в риалтайме должна понимать, какой кант загружен. Для этого — смотри на след. Чем он тоньше — тем точнее техника. Чем шире — тем больше снега ты переместила. Нарыла никому не нужный сугроб. Понимаешь, что потом?

— Боковое скольжение? Падение?

— Да. Иногда, конечно, приходится экстренно тормозить, сугробы рыть. Но в обычном режиме твой правильный след — это тончайшая дуга.

Я в риалтайме должна понимать, какой кант загружен. Где заканчиваюсь я и начинается воздух. А ты когда-нибудь думала о границах, мам? Где уже не ты, а кто-то другой, что-то другое? Трамплин, флажок, дерево, человек, волк?

Помнишь, как однажды в лесу мы встретили с тобой волка? Я была маленькая, а он — далеко. Вышел на тропу — и стоял боком. И границы волка мы почувствовали гораздо раньше, чем увидели его самого. Мы не нарушили его владения. Мы ушли.

Мишка приглашал меня к себе по ночам понедельников, и в очередной понедельник я по привычке пришла к нему. Открыла дверь. Не ключом, а просто, потому что здесь не закрывают двери. И увидела их вдвоем. Мне бы уйти, я тихая, ты же знаешь. Но я не ушла, осталась. Может быть, инстинктивно.

Он смотрел на Тоню, не шевелясь, не отрываясь, долго, не приближаясь ни на шаг. А я смотрела на его отражение в зеркале. И видела, что он не дышит. Что он тоже, как и я, затаился. Прошла, наверное, минута. А потом он сделал шаг к Тоне, поднял руку, двумя пальцами взял за пуговичку на горле ее рубашки и расстегнул. И я почувствовала, как будто я — там, с ним, сейчас. Не она — я. И я не смогла уйти, хотя мозг кричал: «Уходи!»

Он расстегнул вторую пуговичку над солнечным сплетением. Третью — под грудью. Четвертую — на животе. Я подумала: если бы он обезвреживал бомбы, был сапером — двигался бы так же. И это его медленное, наполненное движение вообще не напоминало мне нас, торопливых, рваных, спешащих.

Он раздвинул ей полы рубашки, и она там была — без лифчика.

Чертовы зеркала, кто их проектировал!

Я не просто смотрела — я пялилась! И стыдно мне станет уже потом, а тогда… Он наклонился к ее груди, я закрыла глаза и осела, прислонившись к собственному отражению.

Мне близка идея оставлять правильный след. Но с Мишкой правильно — не получается.

— Антонова, — шепчет он снова и снова, — Антонова…

Давай, давай, Мишка… Господи боже…

Зачем я это делаю, мам? Где мои границы?

В день соревнований получаем номера, расписание. До старта — часа два. Можно еще раз пройти склон по точной трассе.

— Антонова, по пятьдесят?

— Тонь. Давай после заезда?

— Да само собой. Но и ща по глоточку.

Поднимаемся на кресле вдвоем. Тоня достает фляжку.

— Что там?

— Шлюхи.

— Шлюхи — это о нас?

— Это за нас!

И там не по пятьдесят, а по сто пятьдесят. Неуверенно спрыгиваем с подъемника.

— Ну что? Наперегонки?

— Тонь, успеем еще! Давай просто…

— За мно-о-ой!

И я — за ней. Конформизм — наше все.

На середине склона Тоня резко подрезает лыжника, он укладывается точно мне под ноги. Объехать — не знаю, как. Перепрыгнуть — не умею. Зато успеваю нарыть сугроб. Руки вперед и вверх — рыбкой — принимаю на грудь крепление лыжи. Слышу хруст.

Больно.

Поднимаюсь на стартовую площадку. Дышать почти не могу. Двигаюсь медленно-медленно. Глотаю воздух по чуть-чуть.

Есть в факте боли некий пофигизм, дерзость. Когда так больно, что становится все равно. И если бы в гору бежать, я бы не стартовала. А сноуборд — он же вниз, с горы.

Заезд прохожу на автопилоте, без драйва. Черные пятна пляшут перед глазами. Знаешь, мама, что такое автопилот? Как будто тело само по себе, а я сама по себе — вне тела — наблюдаю за собой со стороны. И мышцы вроде расслаблены, а вроде — в тонусе. Прохожу и трамплины, и флажки. Дышу или нет — не знаю, зато знаю, где наклониться, как сильно согнуть колени, куда повернуть.

Вот и трасса. Вот и финиш. Результатов не дождалась — зашла в травмпункт, тейпировали, вышла. Зашла в офис — написала заявление на увольнение. И меня никто не пытался удержать, представляешь?

Поменяла телефоны, удалила социальные сети. Сняла квартиру рядом с Бобровкой — почти на все. Тренировалась днями. Работала ночами удаленно. Искала свой правильный след — едва заметную границу, тонкую-тонкую нить на снегу.

Поняла, что каждый сам отвечает за свои следы. Каждый сам держит свои рамки. И никто не должен быть повелителем чужих границ.

Пришла весна. Зажили ребра. А с ними — и я сама. Снег начал таять. Иду на свой крайний спуск. Есть тут такая забава — горнолужник. Разгоняешься по подтаявшему склону, а финишируешь, скользя по воде.

— Привет, Антонова!

— Илья? — снимаю маску, щурюсь…

— У меня твой кубок, Антонова! Зайдешь на саган-дайля?

Пищулин Алексей.

Роев Ручей

Красноярский парк флоры и фауны «Роев ручей» был открыт 15 августа 2000 года.

Название «Роев ручей» возникло от одноименного ручья, протекающего рядом. Здесь добывали золото, и «роев» — от слова «рыть». Парк и зоопарк является одним из крупнейших на территории страны. Представляет интерес не только для любителей животных и растений, но и для всех людей, которые предпочитают размеренный отдых в приятной обстановке. Вход платный, на территории предлагается много интересных развлечений. Есть возможность заказать экскурсию, сделать фотосессию с какой-либо живностью. Посещение особенно интересно с детьми.

Красноярский парк флоры и фауны «Роев ручей»:

Красноярск, ул. Свердловская, 293

Ничего не откладывай. Жизнь — коротка.

Ты наивно считаешь, она — как река,

Что она, как ручей после таянья льдов,

Протечет, не оставив следов…

Н. И. Новиков

Они думают, что ему «уже тридцать лет»! И Рой страдальчески осклабился, показывая кривые желтые зубы. На самом деле, он здесь старше всех, и по Закону Тайги ему должны оказывать знаки уважения и служить… Но кто теперь живет по Закону?

Моргая от гомона посетителей, от яркого света, от неотвязного зловония, он часами мотался по клетке, хотя мог разорвать ее, как берестяную коробочку. Иногда дети, несмотря на развешенные повсюду запрещающие объявления, кидали в него едой — и он привычно уворачивался от непрошенного угощения, очередного символа его рабства. Казалось бы, что стóит проснуться, вспомнить, кто он! Но Рой не находил в себе сил сбросить липкий морок, сделавший его пленником собственной жилистой туши.

Где-то внизу, невидимая отсюда, текла великая река; а за ней жил своей жизнью город. Громоздились дома, сверкая окошками на солнце, как мелкими озерцами в вечной мерзлоте. Рождались, жили и умирали люди.

Иногда Рой прислушивался к далекому гулу жизни, в которой ему больше нет места. А ведь он хорошо помнил те времена, когда город на том берегу выглядел по-другому. Все было другим, и он еще не был зверем, одетым в мохнатую порыжевшую шкуру. Он был человеком — угрюмым, неразговорчивым мужиком, наделенным страшной физической силой. На стройке, где его побаивались, он совершал чудеса — таскал на плече целые бревна, возился в ледяной воде, завязывая в узлы, как обычные веревки, толстые металлические пруты. Ему доверили ставить стальные заклепки, намертво, навечно соединяя куски металла. В прочную конструкцию, которая десятилетия будет служить людям, соединяя два берега, открывая путь для освоения диких земель.

В те дни тысячи людей пришли сюда, чтобы построить чудо-мост, Царь-мост. По берегам адским огнем горели кузнечные горны; только что выкованные раскаленные заклепки бегом несли в клещах на строительные леса, где мастера безошибочными ударами клепали в отверстиях конструкций. Люди трудились слаженно и неутомимо, день за днем, месяц за месяцем; вместе с заклепками на берегах Енисея поразительные инженеры и их подручные выковывали будущее человечества, но никто из них не мог предвидеть собственной судьбы.

Рой часто вспоминал день, когда он упал в воду с огромной высоты моста. Под его сапогом обломилась доска, как в песне, и ухватиться было нечем — руки оказались заняты стальной пластиной, бросить которую он не решился — так и полетели вниз в обнимку. Енисей в те годы исправно замерзал, не то что теперь; случись его падение зимой, он бы разбился в лепешку. Но стояла необычно теплая осень, и серые пряди воды, закручиваясь, рябили и звали в таинственную глубину. Он падал медленно, переворачиваясь, как будто веретено разматывалось; а в воде сразу задохнулся, выпустил из рук свою ношу, продолжая вращаться среди струй, пузырей, серебряных косяков удивленных рыб. Теперь рыбы стали его стаей, как раньше — люди; и он, неразговорчивый среди молчаливых, чувствовал себя среди них не хуже, чем в обществе людей. В последующие годы он и сам иногда становился рыбой — огромной, остроносой — в бесконечной череде текучих перерождений (он слышал, теперь ему поставили памятник на крутояре неподалеку, выбрав почему-то именно рыбье его обличье, хотя бывали у него воплощения поинтересней).

…Рой перестал мотаться по клетке и замер, склонив набок мохнатую голову с маленькими круглыми ушами. На безопасном расстоянии от прутьев его клетки, обе руки положив на ограждение, стоял маленький мальчик в футболке с мультяшным уродцем и разглядывал медведя, словно что-то вспоминая. Осторожно, боясь спугнуть мгновение, зверь растянул черные губы в улыбке, и ребенок с готовностью улыбнулся в ответ. Рой охотно подмигнул бы смышленому пацану, но не мог позволить себе подобной фамильярности, все-таки он не просто пленный зверь, нет, не просто…

До того как стать человеком, рыбой, медведем, Рой был лесным богом, имевшим много имен, жившим в непроходимой чащобе, одетым в клочья тумана. Иногда ветер доносил до него далекий стук бубна и искаженные голоса, и, забавляясь, он принимал облик медведя, косматого гиганта: встав на задние лапы, он оказывался едва ли не вровень с верхушками деревьев; а иногда нырял в реку и гнался за сверкавшей серебром рыбиной, выставив перед собой растопыренную когтистую пятерню… А еще он умел летать на крыльях ветра, выть и хохотать на разные голоса, стелиться седым мхом, отнимать жизнь или даровать удачу на охоте. Чего он не мог — так это предвидеть, что время начнет застывать, густеть, и колесо перерождений, щелкнув в последний раз, остановится, как инженерный механизм на стройке, а сам он до конца времен застрянет в душном мешке медвежьей шкуры.

Мальчик у забора нерешительно поднял руку и помахал зверю; зверь в ответ поднял лапу, показывая кожаные кругляши подметки и черные когти — каждый длиной с авторучку.

— Вот ты где! — ага, нерадивая мамаша нагнала наконец своего непоседливого сыночка! Она положила руку на стриженую голову. — Нравится мишка? — и дамочка мельком бросила взгляд на Роя, но тут же поспешила обернуться к ребенку, придирчиво осматривая его — цел ли?

— Он мой друг, — твердо объявил маленький сибиряк, не сводя глаз с Роя.

— Пойдем смотреть лисичек, — потянула его за руку мама, словно чего-то испугавшись.

«Ты вырастешь большим и сильным медведем», — сказал ему на прощанье Рой, не без труда сложив в голове слова человеческого языка и отворачиваясь, чтобы мальчик ушел, не цеплялся за ограждение, не думал о плохом… Расти, медвежонок.

Потеплело. Рой грузно плюхнулся в тесноватый бассейн с несвежей водой, непохожей на вольную влагу Енисея. Он давно бы свихнулся, если бы не способность покидать одолженное случаем тело и вольно странствовать по краю, лежащему за пределами зверинца — «Роев ручей» назывался парк. Рой слышал, как экскурсоводы объясняли, что название пошло от прииска, от техники отмывки золота в ручье: якобы золотоносный песок «рыли», а потом промывали… Тот, чьим именем на самом деле назван ручей, и гора, и вся местность вокруг, мог только вздыхать и качать своей волшебной головой.

Днями Рой любил тучей летать над проспектом — против движения, вопреки сигналам светофоров; кружить над просторным парком; взвихрить фату новобрачной, что вышла фотографироваться на берегу реки… Но его привлекал не только человечий муравейник — его манила и звала тайга; он навещал стометровую дамбу гигантской электростанции: ГЭС нравилась ему своими масштабами, соразмерными с его прежней мощью. Турбины, говорите? Он и в себе ощущал движение подобных турбин, только их приводила в движение не вода, а время, отправлявшее годы один за другим под белую скатерть северного океана.

А по ночам, сидя в клетке, привалившись спиной к прутьям, он таращил в темноту круглые янтарные глаза и вырастал до огромных размеров: протягивал одну лапу до сáмой Камчатки, купал ее когтями в океане, оставлял борозды на черном вулканическом песке; а второй — упирался в уральский хребет. И весь он налегал грудью на неправдоподобную ширь Сибири, не примяв брюхом ни одного дерева, лишь потревожив собак в редких, погруженных в сон поселках…

— Ну, как тут наш пациент? — резкий голос вернул Роя из его астрального странствия. Перед клеткой стоял гладко выбритый субъект в столь неуместном на солнцепеке офисном сером костюме и съехавшем на бок галстуке. Он, кажется, собирался снимать его на смартфон — «для отчета», угадал Рой, не совсем понимавший смысл этого выражения.

— Сами видите, здоров и весел, — Рой разглядел и работницу зоопарка, милую девушку, которая иногда навещала его. Рой ценил теплый запах доброты и простодушия, который от нее исходил; но сегодняшний мальчишка больше понимал в медведях, чем эта сотрудница с ветеринарным дипломом и «опытом работы».

— Главное, сыт! — хохотнул посетитель, с удовлетворением покосился на привинченную к прутьям клетки табличку с названием его фирмы, «спонсора» престижного зверя, и повернулся спиной, глядя на дорогие часы (он еще успевал съесть свой ланч).

Напрасно он это сделал!

Поднявшись на задние лапы, Рой широко разинул клыкастую пасть и, мотая головой, издал чудовищный раскатистый рык. Этот рык рождался в его утробе на самом низком регистре и поднимался, разрастаясь, по трубе его горла, дрожа, превращаясь в страшный, перекрывающий человеческий шум рев. Рой почувствовал, как звуковые волны раскатились над Енисеем и отправились в оба его конца, морща водяную поверхность и обретая силу от длинного разбега. И до самых дальних пределов края земля отозвалась гулом, напрягая синие жилы грунтовых вод.

Весь зоопарк замер: присели глупые фазаны, оторвались от прутьев царственные жирафы, волки наставили уши и повернулись в одну сторону, как будто ждали этого трубного гласа. Шарахнулись посетители, заплакали малыши, лишь один мальчик у вольера с лисичками захохотал и захлопал в ладоши, словно его команда забила долгожданный гол.

В глубине звериной утробы, в мохнатой груди медведя еще бродили эхом отголоски первобытного рева, и билась на шее от притоков горячей крови могучая вена. Я жив, подумал Рой, я еще жив. Я еще все могу!

— Понятия не имею, чего это он… — пролепетала сотрудница зоопарка, со страхом глядя на четвероногого подопечного. — Никогда ничего подобного…

Не отвечая, посетитель припустил под уклон, к выходу. Плечи серого пиджака поднялись к ушам, и портфельчик захлопал по ногам.

Великодушный Рой отправил ему, как по почте, симпатичную девушку из соседнего отдела, которая станет его женой, родит двоих здоровых медвежат и украсит его жизнь… сегодня, ближе к вечеру, они встретятся в «Теленке», он угостит ее бокалом сухого красного и стейком, а потом — известно, что потом, и хватит о них! И Рой человеческим жестом отер лапой слюну, выступившую на бахроме звериной пасти бывшего таежного бога.

— Ты слышал? — спросил у напарника пилот пожарного самолета, летевшего над тайгой, над тлеющим созвездием очередного лесного пожара. Он стянул с головы наушники и насторожился, сам не понимая природу своего беспокойства.

— Что «слышал»? — переспросил тот, отрываясь от созерцания очагов возгорания в окне. — Ничего не слышал… Слушай, тут творится что-то непонятное…

Пожар, который они день за днем облетали, выливая с небес тонны почти бесполезной воды, съеживался, как при съемке, пущенной задом наперед. Там, где еще недавно плясали оранжевые язычки, теперь извивались дымные хвосты; но и они расползались волокнами между почерневших стволов, открывая взгляду обезображенную огнем, обугленную землю.

Незримая из кабины пожарного самолета медвежья семья, второй день удиравшая от пожара, обессилевшая и напуганная, с галопа перешла на шаг. А потом медведица и вовсе остановилась, села, вывесив язык, и повернула морду туда, откуда на них накатывала неминучая смерть. Она расширила черные ноздри чемпионского, самого чуткого в тайге носа, и принюхалась… Угроза исчезла! До них долетал лишь ветер с запахом гари; но гибель отступила, и можно отдышаться.

«Вот на что способна древняя песня медведя!» — подумала бы она с гордостью, если бы не утратила способности разумно мыслить в ходе безжалостной эволюции. Но это было не так уж важно. Главное, жизнь опять зацепилась за краешек, неведомо как отвоевала у смерти несколько лет покоя, надежды, сытости, простых радостей бытия.

По Царскому мосту, соединяющему естество природы и естество человека, прошел неведомо кем отправленный спасительный состав.

— Возвращаемся, — сказал пилот пожарного самолета, надевая наушники и разворачивая машину над обгорелой тайгой.

Востокова Анна.

Настоящая сибирская

Кофейни в Красноярске появились давно, но приживались неохотно. Красноярцы любят поесть, и заведения без полноценного меню в начале двухтысячных казались столичной блажью. Первой стереотип сломала легендарная «Кофемолка» у краевой администрации, где «серьезные люди» учились вести переговоры под кофе и десерты. Сейчас в Красноярске сформировалось полноценное кофейное комьюнити. Кофейни соревнуются в технологии заваривания спешиалти-сортов, привозят редкие лоты, изобретают новые продукты типа кофейных шотов в «Британцах». Я, как магистр кофейных знаний, голосую за «Академию кофе» (отличный капуч и есть парковка!), за «Кофебулку» (кофе и булка!) и за «Британских ученых» (шоты и знания!).

Кофейня «Британские ученые»:

Красноярск, Мира пр. 109

— Ба, встань левее.

— Левее — это сюда? — попятилась к комоду баба Зина. — Смотри-ка, до семидесяти лет дожила, а лево-право путаю.

— Ба, тебе семьдесят два, — заметила Дашка из-за камеры, — в объектив смотри, вот сюда.

— Даш, правда думаешь, поможет? — спросила Зинаида.

— Хочешь спасти «Кофезину»? Слушайся внучку.

Баба Зина пристроилась к комоду, поправила прическу, уставилась в круглый глаз камеры:

— Уважаемый Владимир Владимирович…

…

Славная история «бабкиной кофейни» началась год назад, когда в августе счастливая Дашка визжала в трубку:

— Ба, поступила! Прошла, Ба!

С третьей попытки: мечтала, падала, вставала и… поступила на свой режиссерский.

— А как же кофейня? — только и выговорила Зинаида Ефремовна. Ее ошпарило: Дашка в Москве — сама, смогла! Дашка в Москве — и теперь будет… в Москве?

— Ба, да какая кофейня? Причем тут кофейня? Я поступила, слышишь, по-сту-пи-ла!

Крошечный прилавок с «Кофе с собой» в тихом Кедровом, где у тещи дача, Дашке купил отец. Думал, успокоится, творческую дурь растрясет. У Телеги, школьного приятеля, там гастроном — считай, центровое место, в углу обосновались. Всего ничего поработала, и нате вам — поступила.

— Черт, жалко за копейки отдавать, — Дашка сняла плотный кожух с блестящей кофемашины, — думала, в «Британцах» заберут, но туда «Марзоку» поставили. И куда тебя девать-то, чудо техники? — девушка тряпичной салфеткой протерла панель и оба дисплея. Тяжелый аппарат итальянской фирмы Della Corte, чем-то похожий на луноход, стоил как новая баня, в Красноярске продать ее было некому.

— Так не продавай. Забери в Москву, там скорее покупатель найдется, — предложила Зинаида.

— Не, Ба, куда я там с ней. Вот кто бы здесь нашелся, выкупил, как есть. Даже просто бы работал — чтобы машина не скучала… Отцу на фиг не надо… Ба, а может ты? Я же тебя учила молоко по науке взбивать! — подозрительно серьезно пошутила внучка.

Она и не шутила.

Зинаида Ефремовна в кофе понимала мало, но и в балете бы разобралась, лишь бы с внучкой на одном языке говорить. Как «делакортой» управлять, Дашка ей объяснила, а настройки — одна математика. Хочешь покислее — температура пониже, помол покрупнее; хочешь погорчее — наоборот. Кто сопромат учил, с экстракцией справится, а баба Зина как-никак инженер РЖД с сорокалетним стажем. Сложнее с холдером — темпером — питчером.

— По-русски нельзя? Напридумывают матюгальных названий, — бухтела Зинаида. Сошлись на «держалке», «толкушке» и «молочнике».

За подмогой в новом деле Зинаида пошла через дорогу — к Игнатьевым. По привычке — к Игнатьевым, хотя Агния скоро год как одна. Бывшая учительница французского, сухонькая, пряменькая, надежная Агния после мужниной смерти совсем растаяла — до прозрачности. Дорого такую терять — и так слишком много ушло за последние годы своих проверенных, «железнодорожных».

Первого сентября Дашка улетела за мечтой, а у касс гастронома «Батон» открылась «Кофезина», настоящая сибирская кофейня.

…

Нет, конечно, кофе в Кедровом взахлеб не пили, но разве кофейня только для кофе? «Кофезина» открывалась ежедневно в восемь утра, и уже в 8:10 хозяин гастронома Телега ждал свой «экспрессо».

— Эспрессо, Олег Маркович — поправляла его Агния, неизменно приносившая к открытию корзинку свежих рогаликов. Или маковых рулетов, или сахарных булочек.

— Не путай, Агния Витольдовна — супился Телега, — скорый поезд называется экспресс. Раз кофе ваш на скорую руку — значит, экспрессо.

Продавать домашнюю выпечку в «Кофезине» придумала Агния.

— Да разве можно это есть? — возмутилась «француженка», когда спустя неделю принесенный на пробу кекс из магазинной разморозки так и не зачерствел. — Зина, я в химии, может, и не сильна, но плюмбум — это свинец, и он здесь, погляди, есть. И сахарумбум! И остальная таблица Менделеева. А маслюмба сливумба нет! Сама печь буду.

Прежде ее кулинарные таланты распространялись только на Геночку. В поселке над мужиком посмеивались — тот на обед вместо привычных котлет и бутербродов таскал песочные пироги с сыром и зеленью, хрустящие багеты и липкие шоколадные брусочки.

— Гань, это «картошка», что ли? Ну не клади, на смене засмеют, — бухтел по утрам Геночка.

— Не «картошка» это никакая, а moelleux au chocolat, — по-начальски отвечала хрупкая Агния и отправляла мужа на подстанцию. Так и ходил — электрик с десертами. Хотя, конечно, жениной стряпней гордился. И любил. Не выпечку, жену. Даже когда вставать перестал и узнавать. Любил. Пока дышал.

Следом за свинцовыми кексами в списание пошли сладкие сиропы из Дашкиных запасов, их беспощадная Агния признала олифой. Не будем спорить, полезного в кондитерской химии мало. Кофейное меню спасла Злобина с Кедровой улицы, раскопавшая в буфете настоящие ваниль, гвоздику и корицу.

Блестящая итальянская кофемашина вновь ожила. Ожила Агния. Ожил Кедровый. По выходным в поселок стекались дачники, скоро ни один автомобиль не проезжал мимо «Батона» без остановки. К лету слава о «настоящей сибирской кофейне», обежав соседние Шуваево, Творогово и Дрокино, добралась до Красноярска.

Меню перевели на французский, по воскресеньям в «Кофезине» пекли круассаны и подавали с домашним вареньем. Агния кофе варить научилась на свой особый манер с бадьяновой звездочкой:

— Bonjour madame! Vous desirez? — приветствовала гостей бывшая учительница.

Гости «дезире» и необычный кофе, и невесомый трескучий круассан, и домашнее варенье, что в «Кофезину» привозила Злобина. Она, когда внук на мотоцикле разбился, почернела, иссохла, на один глаз ослепла. Ныла, что некому теперь варенье есть. Придет к палисаднику, упадет на лавку и давай про запасы свои: вот был бы Егорка, ел бы, а теперь некому. Будто ел он варенье. Да и при чем тут варенье.

Когда в «Кофезине» ее конфитюры распробовали, в город с собой покупать стали, Злобина не просто ныть перестала, снова прозрела, что ли. Уже и землянику собрала, потом клубника пойдет, потом кислица, черника, брусника — все Зинаиде обещала.

Кроме прозревшей Злобиной, поставщиками «Кофезины» стали Подорожные с лоснящимся, сладко-соленым маслом, Сулейков с сухим хрустким табаком и недавно переехавшие из города Сидоровы. Может, директор завода из Валерки Сидорова был неплохой — но то в городе. Сыровар в поселке вышел не очень. Зато когда у него получалось, Зинаида Ефремовна охотно выставляла пахучие сырные головки с травами на витрину. Молоко несли со всего поселка, но не всякое Зинаида брала — в кофе надо, чтобы без привкусов. Чтобы напитку от молока только сладость перепала, а не коровий дух. Кедровские не обижались — наоборот, у крыльца гастронома образовался стихийный рынок из местной продукции. Свои у своих же и покупали — куда удобнее, чем от избы к избе ходить.

Телега, поначалу косо смотревший на необычное оживление в кофейном углу, сообразил, как из деятельных односельчан пользу извлечь. Сгородил прилавки, бабок с укропом-петрушкой упорядочил, целый гастрокластер развернул на вверенной территории. От них «Батону» угрозы никакой, сплошное расширение ассортимента. Хлебопечку новую поставил — довольный ходил, бизнес на уровень вывел. Городские и «Cулейковский» табак сметали, и «Подорожное» масло, и что в «Батоне» было — считай, подчистую.

***

Наступил сонный, не по-сибирски жаркий август, дачная волна временно схлынула, красноярцы по морям разлетелись. Агния по путевке в санаторий уехала. Не хотела, да Зинаида вытолкала — езжай, подлатайся, в осень работать, не приседая. Агнию и без санатория было не узнать: за рогаликами-ватрушками про мужа почти не говорила, как улыбаться, вспомнила, из новых домов двоечника на занятия взяла. Даст бог, отойдет.

По жаре гости в кофейню приходили реже, зато задерживались дольше — и свои, и залетные. Один особенно любопытный попался. Рыхлый, лысоватый, и глаза нечестные бегают туда-сюда. Кофе выпил, рогаликом закусил с малиновым вареньем.

— Эх, хорошо тут у вас, и кофе хороший, — крякнул гость, продолжая семенить глазами по интерьеру.

— Так ради вас стараемся, — улыбнулась баба Зина, — заезжайте. Булочки каждый день свежие, сыр бывает. Вы сюда в гости или, может, себе дом ищете?

— По делу, по делу. Все люди как люди — на югах, а я вот — в командировку, — ответил незнакомец, остановив, наконец, взгляд на одном месте. Оказалось, на вывеске, — а что это у вас за название такое смешное?

— Звать меня Зина, оттого и «Кофезина», — странный тип, удивилась Зинаида Ефремовна, издалека приехал, раз такого не знает.

— Бааааа, так это правда? Кофейня ваша? А я думал, грамотный ход, новая фишка, «себеряный возраст», и все такое. Думал, вот хитро сибиряки придумали, «бабкина кофейня». А она, выходит, и правда, бабкина, — тут неприятный — ох, неприятный — жердяй взгоготнул, повизгивая высоко.

Зинаида Ефремовна гостю больше не улыбалась.

— Я хозяйка. А вам, собственно, чего? Кофе выпили, поди.

— Так это, бабушка, тогда разговор короткий будет, — гость окаменел толстой рожей, — закрываем торговлю. И «Батон» ваш закрываем. Нормальный магазин будет. Большой. Я думал, вы тут чьи-то, и бодаться придется. Не придется, раз ваша. С октября освобождайте. По аренде неустойку получите — считай, пенсия за три года, — и снова осклабился.

— Да пошел ты, песий хвост, — ясно и спокойно, будто приблудному коту Валику, приказала баба Зина.

— Вы, женщина, приличия-то соблюдайте, а то без компенсации выпрем, — так же спокойно ответил мужик, развернулся и вышел. В дверях столкнулся с Телегой. На хозяина «Батона» взгляда не кинул.

Скоро и официальное уведомление прилетело с печатями: так, мол, и так, крупная московская сеть, инвестиции, инновации, рабочие места. Закрывайте к чертям гастроном и все прочие «стихийные торговые точки».

— Стихийные мы и есть, — устало опустилась на табурет в подсобке «Батона» Зинаида, — делать-то что будем?

— А фига тут делать, — безжизненно ответил Телега, — все пороги в городе оббил, начхать им. И что двадцать лет на одном месте, и что за все время ни на копейку не обманул, и что если б не я, в поселке и хлеба купить негде. Пока толстосумы в новые дома не заехали, ни одна вошь лавку здесь открыть не хотела. Не выгодно, вишь ли. В 2008-м из своих скопленных зарплату платил продавщицам, дочке квартиру не купил.

Зинаида на скисшего мужика смотрела добро, по-матерински: правду говорил. Кедровские к «Батону» привыкли, иначе как «наш» не называли. «В наш яблоки завезли», «в нашем кофейню открыли». Скоро закроют.

…

— Очумела старая? Права качать вздумала? — грудастая тетка в помаде орать начала, не входя в магазин. В тылу ее могучего конторского тела маячил Свинцов, тот самый толстый с бегучими глазами. За чиновницей не такой уж и толстый. — К вам представитель нового арендатора с миром пришел, по-хорошему, — тетка махнула назад, — а я говорила, не дури. Надо было, как обычно, с проверки: пожарные, роспотреб. В твоем хлеву крысы, часом, не бегают?

— У меня кот. От крыс помогает и от другой нечисти, — тихо ответила баба Зина из-за прилавка. Ее оттуда и видно-то не было. С тех пор как о закрытии сказали, Зинаида Ефремовна сидеть стала чаще, за стойкой стул завела.

— У нее кот, а у меня проблемы. Шиш вам, — тетка вывалила на прилавок стопку листов, — Зинаида Гадалова, подпишите, что присутствовали при проверке. Здесь нарушения перечислены. Закрываем на 30 дней. А там и срок по уведомлению — так и так закроешься. Скажи спасибо, штраф копеечный.

— Ничего я подписывать не буду, — отрезала баба Зина.

— Пиши, старая курица, — выступил вперед Свинцов, — иначе завтра экскаватор загоню и сровняю с землей и лабаз, и твою тошниловку.

Не подписала. К выходным на парковку «Батона» загнали два экскаватора, площадку обнесли глухим строительным забором, прилавки, где кедровские редиской-табаком торговали, свалили кучей у стены.

…

— Точно решила? — в темноте говорившего было не видно, пятно одно плотнее ночи.

— Не трави, — шепотом ответила Зинаида, тоже затянутая густой теменью до черного куколя, и первой вышла из-за склада.

Напарник угукнул, закряхтел, посеменил приземисто, вперевалку, в каждой руке по тяжелому чемодану. С тыльной стороны «Батона» на ночь фонари никогда не оставляли — не стали и новые хозяева. Темное пятно сложилось вдвое у задней двери гастронома — присели, что ли? Еле слышно заскрежетало, потом глухо коротко бухнуло. Тень снова выросла и раздвоилась. Тихо треснуло.

— Чтоб тебя, — шепотом чертыхнулась баба Зина, — мокрые, что ли?

Треснуло еще, и искра схватилась — мигнула рыжей точкой.

Деревянный настил перед дверью загорелся не сразу — промок от ночной росы. По краям неровно, будто нехотя, занималось ленивое трусливое пламя.

— Ты куда бензин вылил, дурень? — зашипела баба Зина.

— На траву вон, — хозяин «Батона» стоял, свесив голову почти до груди, плечи ослабли, руки плетьми вдоль тела. У ног две ржавые канистры. — Не могу, Зинаида. Столько лет строил, не могу пожечь. Пусть подавятся.

Телега стянул с себя штормовку, кинул на квелые язычки, пламя послушно потухло. Зинаида Ефремовна рукой прикрыла рот и мерно вздрагивала, не то рыдая, не то смеясь. Постояли.

— Ну пойдем, раз не можешь, — Зинаида обняла за плечи ссутулившегося Телегу, — пойдем наших будить.

Утром из чужой разрухи на площадке остались только экскаваторы — их кедровские отогнать не смогли. Заборные панели снесли за склад, прилавки расставили, как было. К обеду дачные машины облепили «Батон», привычно сметая редиску, табак и сладко-соленое масло.

— Bonjour, Олег Маркович! Vous desirez? — улыбнулась Агния еле стоявшему на ногах Телеге.

— Мне покрепче, Агния Витольдовна. А где Зинаида?

— В подсобке с Дашкой. Кино снимают.

Костюк Павел.

Хлоя

20 декабря 1978 года в культурной жизни города на Енисее произошло важное событие — Красноярский театр оперы и балета открыл свой первый сезон. На его постановках выросло целое поколение, которое познакомилось с искусством оперы и балета и полюбило его, благодаря спектаклям. Театр, который в первые годы своего существования был некой экзотикой, сумел стать неотъемлемой частью культурной жизни края. Театр оперы и балета теперь носит имя Дмитрия Хворостовского. В день рождения певца 16 октября 2019 года Фестиваль Хворостовского открылся исполнением «Реквиема» Джузеппе Верди.

Красноярский театр оперы и балета им. Д. А. Хворостовского:

Красноярск, ул. Перенсона, 2

Строчки нехотя ползли сквозь ее пальцы на измятую салфетку. Сидела она, распрямившись на высоком стуле, и было ей неудобно. Ей всегда было неудобно… Но это я потом узнал. А тогда на рейве, в «аскорбинке» я ничего не знал. Почему я не прошел мимо? А как пройти? Хорошенькая девушка, вид рассеянный — сразу «нет» не скажет, по рассеянности хотя бы. Одежда аккуратная, но слегка растрепанная — значит, и у меня на ботинках потертости искать не станет. Лицо тонкое — будет о чем говорить, если случится… Откуда я знал, что это ей придется слова попроще подбирать, а не мне? Мне — почти тридцать, ей — почти девятнадцать. Кто знал…

— А давайте, девушка, я вам стишок дописать помогу.

— А давайте.

Иду впотьмах, иду вперед… Куда, откуда?

Иду одна и чуда жду, и нету чуда.

— Это все?

— Все.

— Ладно.

Но вот, гляжу, сквозь черноту, все ближе некто.

Он говорит: я провожу, я знаю вектор…

— Стой, стой, я сама, сама дальше.

Что к чудесам нас доведет легко и ровно.

Я знала: лжет. Но с ним пошла.

Холоднокровно.

— Ну почему лжет? И почему это холоднокровно? Я не лгу, я тебя в оперу приглашаю, — фирменная фишка такая у меня была — работало.

В театре оперы и балета давали «Травиату». Виолетта рвала сердце в клочья арией «Amami, Alfredo». После спектакля Хлоя без интереса разглядывала спящий пустой мегаполис. Опиралась упругим животом на парапет набережной Енисея, а я сопел в ее легкие пепельные волосы на затылке. Что поделаешь? Хотелось сильно. Все вроде клеилось. Правда, мне казалось, что-то не так.

— Тебе больно?

— Нет.

— Тебе холодно?

— Нет.

— Тебе неудобно?

— Мне хорошо… Только у меня за спиной чудовище.

— ?! — у меня все опустилось… внутри тоже.

— Да нет, милый, ты не понял. Ну что ж ты! Ты же хочешь… Просто я знаю, за мной чудовище ходит по пятам. И за тобой. Они иногда прячутся внутри. И делают за нас, что хотят. А мы потом удивляемся: что это было?..

— Да ну тебя, с твоими аллегориями!

— Это не аллегории, просто ты не замечаешь, они ловкие. Они за нами прячутся.

— Я тебя раздел почти, что ты могла спрятать?

— Мое ты, может, и найдешь… потом, когда-нибудь, а свое — никогда. Сколько ни вертись, оно юркнет к тебе за спину, и ты его не увидишь.

Может быть, ей было и удобно, и хорошо, но мне от этого всего было чрезвычайно неудобно.

Я решил, что страница перевернута.

Но она позвонила:

— Я хочу с тобой увидеться.

— Приезжай.

Вскоре она уже оказалась в моем районе и легко нашла мою квартиру. Я жил на окраине города у леса, а она — в центре.

— Ты обиделся тогда.

— Да нет…

— Обиделся, я знаю. Покажи мне то, что ты любишь.

— Я лес люблю.

— Покажи лес.

Я показывал лес на сосновой поляне, устланной ландышем и сном. Она быстро разделась, не обращая внимания на свежесть, и прижала меня к себе. Я разложил свой кожаный плащ, чтобы ее не колола хвоя. Снова все вроде получалось.

Вдруг она рассмеялась.

— ?!

— Деревья бесстыжие заглядывают мне прямо в глаза. Щекочут щеки своими ресницами.

Я оглянулся.

Тридцатиметровые сосны отпрянули в разные стороны с глухим деревянным стоном, небо не выдержало удара этих гигантских хлыстов и лопнуло прямо над нами.

Земля закипела. Вскипела цветами и травой. Прямо в небо пошел гудящий поток. Мощный поток, в котором небо и земля текли навстречу друг другу. Сквозь нас, сквозь сосны, сквозь траву. А мы с ней оказались в центре этого потока. Только потому, что я крепко обнимал ее, меня никуда не унесло и не раздавило этим бесконечным движением. Я держался за нее… А она — за меня.

— Видишь, все получилось, как ты хотел. Ты слышишь?

— Да.

Мы слушали поток, соединявший небо и землю, крепко держась друг за друга. Вивальди тоже его когда-то слышал. Да, я хотел именно этого, просто раньше об этом не знал. Да, теперь я никогда не выпущу тебя из рук, да, мы навсегда принадлежим друг другу. Да, я понимаю тебя, да, я вижу то, что видишь ты.

— Знаешь, а я ведь замуж выхожу.

— Может, подумаешь?

— Столько думала уже, больше сил нету. И у меня экзамен сейчас.

Я провожал ее охапкой ландышей. Она так и приехала сдавать свой сопромат, что ли, с букетом нежных измятых бледных цветов. В облаках лесного тревожного аромата. И сдала на «отлично». В политехе на физике металлов не на «отлично» сдавать смысла нет. Учиться очень тяжело, по блату никого не устраивают, а пустую бумажку в другом месте проще добывать.

Она ушла на свою свадьбу.

Больше чем на год.

Позвонила сама.

— Давай встретимся.

— Зачем?

Я помнил, как вдруг кто-то перекрыл вентиль где-то под землей или в небе, и поток исчез. И я снова ходил по земле.

Куда?.. Откуда?.. И нету чуда.

Но я помнил, что поток существует, и очень хотел снова его услышать.

— Приходи в «аскорбинку».

— Ладно.

Я пришел. Мне объяснили, что все, все ошибка, что это невозможно, что это надо менять. Что она прекрасно знает, как мы нужны друг другу… И я все-таки сказал «нет».

Она приехала вечером.

— Я буду жить у тебя.

У нее не было ничего, даже запасных трусов, даже зубной щетки.

Я взял ее за руку, усадил в машину и привез домой к маме.

— Мамаша, следите за ребенком.

— Ой, спасибо, ой, как же мы вам благодарны…

На следующий вечер она снова была у меня. Мама приняла назад ее уже молча, без взрыва благодарности.

В один из дней я сказал «оставайся». Потому что накануне купил лишнюю зубную щетку.

— Вот и хорошо, — спокойно сказала она, — вот и славно, — как будто уговорила больного принять таблетку.

И я услышал поток.

Она удивительно легко вписалась в мою жизнь. А это было непросто. Например, я бегал по лесу кроссы десятками километров. Пробегал пять-шесть километров от города, в лесу снимал с себя всю одежду и прятал в поясной карман. Если бежишь сутки и попал под дождь, а до дома еще километров двадцать, мокрая одежда может изрезать кожу. Но ничего, лишь бы не проголодаться и был бы дом в конце пути.

Она стала делать так же. Пробежать сквозь ежевичники и крапиву — нужна дубленая кожа. С ней я стал выбирать дорогу. Она бегала со мной минимальные кроссы и купалась в лесных озерах. Знаете, такие алмазные капли на кипящем малахите жизни. Не помню ничего лучше ни до, ни после. Особенное удовольствие ей доставляли гаишники на КПП при выезде из города. Мимо их поста нам приходилось пробегать по пути на ближнее озеро. Они надолго столбенели с открытыми ртами и провожали ее опустевшими глазами, бросая пост.

Она заставляла меня смотреть кино. «Семейка Аддамс». Я был убежденным комсомольцем и не переваривал такую чепуху, но она сказала:

— Смотри, Мортиция собирает букет.

Изыскано-манерная женщина в длиннющем облегающем черном платье, с черными лохмотьями, волочившимися по полу, обрезала головки розам и составляла шипастые черенки в хрустальную вазу.

И я увидел хрустально чистый, смертельно циничный мир Барри Зонненфельда.

С тех пор, когда мы с ней слышали что-то очень патриотичное или политическое от наших друзей, мы обязательно очень серьезно, трагически говорили:

— Милый, если так пойдет, он станет комсоргом.

— Или парторгом, милая.

— Или секретарем обкома, или даже генсеком, дорогой.

И вместе с показным отчаянием, но уже задыхаясь от готового вырваться хохота:

— Господи, возьми лучше меня!

Через год мы расписались.

Тогда в свободное от экстрима время я работал учителем. На свадьбу собрался весь мой класс. Друзья не пришли. Они остались на стороне прежней жизни.

Невеста угощала гостей французским луковым салатом. Поскольку это был ее практически первый кулинарный опыт, лук оказался непассерованным. Дома у нее готовила бабушка, а в замужестве — свекровь. Так что горько было всем. И другого угощения не сложилось. Но было весело, она понимала моих учеников. Ведь ей было почти столько же. Чудовища нас тогда почти не навещали.

О, какой я сделал ей подарок на свадьбу! Полный набор снаряжения для моего любимого экстрима. Титанового снаряжения. Нигде в мире. Только у нее из всех женщин всего мира был такой набор. Пара килограммов стратегического материала! Обработка на оборонном заводе.

Медовый месяц мы провели в экстремальном путешествии.

Она была счастлива.

Наверное. Только несколько раз неожиданно забивалась в угол и неостановимо рыдала.

Года через полтора после свадьбы она внезапно родила нам дочь.

Утром, часов в девять, она сказала:

— Милый, у нас будет ребенок. Прямо сейчас.

— Скорее, поехали! Не до шуток!

— Я ездила так на консультации, и сейчас я хочу, чтобы было так же.

— Да нет, перестань!

До того момента она мне не перечила.

— Если не так, я поеду сама, без тебя.

— Не волнуйся, все будет, как хочешь.

Мы пошли к остановке автобуса, дождались его, доехали минут за двадцать до остановки трамвая, потом еще столько же тряслись в трамвае.

Она молчала. Смотрела в пыльное окно.

В одиннадцать мне показали дочку. Это было легко. Экстрим приучает управлять телом.

Девочка росла здоровенькой и шустрой. Если нам случалось выходить из дому, мы оставляли ее в просторной клетке с подростком кавказской овчарки. Это чтобы они не скучали. И не портили вещи, и сами не повредили бы себе чего-нибудь. Они дрались очень редко. Щенок был сильным, но девочка ловчее, и споры кончались очень быстро — девочка забирала все, что хотела. Наша мамочка надеялась, что девочка не будет бояться чудовищ. И терпела кавказца.

Она отправилась искать работу, как только защитила диплом. Очень скоро нашла себе место секретарши на крупном предприятии, которое взяло большие госкредиты. На обустройство миллионного района нашего города.

— Милый, мне пришлось переспать с начальником, чтобы он меня взял.

— ?!

Я потерял дар речи и не ответил ничего. Потом узнал, где она устроилась, нашел в ее сумочке необходимый телефон, позвонил начальнику.

— Вы начинаете такое важное дело, это очень нужно для страны. Канал «N» достаточно влиятелен и может поддержать ваше предприятие положительным репортажем.

Я назвал имя одного из владельцев канала, которое случайно знал.

— Есть мнение, что целесообразно сделать развернутый репортаж в непринужденной обстановке, в домашней, например. Где вы живете?

Хотя в других случаях олух старательно шифровался, подробно рассказал, как его найти. И я нашел.

Я расположился в кресле у его камина и представился:

— Муж такой-то.

— У меня слабое сердце, — пожаловался начальник, когда я бил его ногой в лицо.

Он оказался жалким стариком. Лет сорока пяти или даже пятидесяти. Со стороны он выглядел по-другому.

— Во-первых, он такой же человек, как и мы с тобой; во-вторых, я же люблю тебя, а не его — он противный. Это просто работа, — сказала моя самостоятельная супруга.

Так, с работой у нее не сложилось.

В том, что я был недальновидным, я убедился через несколько недель.

В два ночи в дверь позвонили. Я мало чего боялся, вернее, я был трусом, и чтобы никто не догадался, делал вид, что мало чего боялся. Поэтому я открыл двери, не спрашивая, кто там. И сразу закрыл. Правильно, я был трусом. Следовало испугаться. За дверью стояли спортивные пьяные молодые люди с гофрированными лбами. Человек пять. Они воняли перегаром и недорогой кожей.

— Эй, шмаровоз, давай своих шалав.

Я молчал, туго соображая.

— Мы не шутим, не зли нас, — сказали молодые складчатолобые добрые люди через дверь и стали ее ломать.

Двери вели в тамбур, в который выходила и квартира соседа. Соседом был многодетный опер, я с ним дружил.

— Сережа, покажи ребятам ствол, — попросил я его.

Тот мигом проснулся — служебная хватка все-таки.

— Открой на раз… Раз!

Дверь раскрылась, и в тамбур ввалился ведущий спортсмен. Сережа жахнул в пол холостым.

— Лицом к стене! Руки на стену! Прикончу! — зверски орал скромный Сережа.

Потом мы узнали, что кто-то дал объявление в газету с моим адресом. В объявлении говорилось, что две ласковые кошечки ждут мужественных обеспеченных молодых людей и сделают им любое счастье. Мужественные обеспеченные молодые люди искренне недоумевали, за что такая засада.

Сережину супругу подозревать не приходилось. Это была надежная боевая лошадь, и счастье она могла сделать только Сереже и его трем пацанам. Оставалась моя самостоятельная любимая. И предчувствие меня не обмануло.

— Поговори с ней, — попросил Сережа. — А то меня в другой раз может дома не оказаться.

Я поговорил.

— Это же не плюгавый старик, которому ты решила доставить удовольствие, думая, что от тебя не убудет. Эти люди могут тебя убить и твою дочь, кстати. А кто вторая кошечка?

— Соседка снизу.

— У нее ума хватило не давать свой адрес.

— Да, наш адрес я дала зря.

От этих слов у меня замерзла печень. То есть идея была незряшная, а вот исполнение подкачало. Но поток… Я слышал поток все сильнее. Вивальди кропал свои ноты не с первых рядов. Он много пропустил.

— Вся наша жизнь — пена.

— Что-что?

— Пена дней, бессмысленная наша жизнь, — сказала жена. — То, зачем они приходили, нужно людям. Ты же это лучше всех знаешь, любимый. А они были ничего, — она видела гостей сквозь двери. — Я бы нарожала от них крепких мальчиков… — закончила она мечтательно.

Может, я был беспросветно туп, но, прочитав книжку, возмутился.

— Какое отношение я имею к этому изнеженному кретину Коэну?

— Колену, а не Коэну. Нет разницы, изнеженный или кирзовый. Только речь не о тебе, а обо мне. Хоть зачем-то я должна быть нужна людям. А то только растения удобряю… Да и твой экстрим — типичный пианококтейль. Ты на нем, на экстриме этом, варишь свои коктейли из эндорфинов, любимый.

Бессмысленность жизни и алчность мира пугали ее. Это на них она оглядывалась все время. Снова и снова она вводила меня в свои миры. И поток ревел вокруг нас. И мы еще держались друг за друга.

В моей бригаде был один парень, совсем никчемный. Вернее, он был самый надежный и самый тупой. Все терпели его по одной причине: если ты положишь ему золотую пудовую гирю в вытянутую руку и попросишь, мол, подержи, можешь спокойно уходить хоть на неделю. Потом придешь через неделю и возьмешь свое с вытянутой руки вспотевшего болвана.

Надо отдать ему должное — он был добрым. Огромный, очень сильный, совершенно инфантильный добрый ребенок. Но, как оказалось, в некоторых местах этот ребенок созреть успел.

Я послал его забрать килограммов семьдесят инструментов из моего дома. Он почему-то застрял. Не справляется, подумал я. Решил пойти за ним и помочь. Небось, стоит между двух ящиков и никак не решит, который взять раньше.

Она занималась с ним сексом.

— Не бей его по голове — у него все в роду глухонемые, он оглохнет!

— Зачем?!

— Ему же нужно, он хороший, добрый, и дети у него будут добрыми.

— Иди на улицу, там всем нужно.

В ответ услышал задумчивое:

— Да, пожалуй.

И понял: она серьезно.

— Ты же умрешь прямо за порогом, Хлоя, твою мать! Ты же ничего не сможешь.

Я больше не мог удерживать ее. Я хотел, правда. Но не мог. У меня не было больше сил. Поток вырвал ее из моих рук, и меня отбросило далеко от главного течения, очень далеко.

Я встретил ее еще раз в больничном морге. Вернее, я встретил уже не ее. Это было чудовище. То, с которым ей было так неудобно. Опухшее лицо, синее, как от удушья, мучительный оскал, ненасытный. Когда она ушла, осталось только оно. Ему больше негде было прятаться.

Я хорошо живу, очень. Дочка выросла красавицей и умницей. У меня верная жена — симпатичная женщина, мне удобно. Мое чудовище ест манную кашку. Оно будет хорошо выглядеть, я знаю.

Но это плавни, застой и протухающая пена, а стремнину я не увижу уже никогда.

Шипилова Анна.

Змей

«КАТЭКНИИуголь», или просто башня на Стрелке. Ее изначальный архитектурный облик многие помнят — символ города, доставшийся от советской эпохи. Башню часто рисовали художники. А фотографы находили лазейки и проникали внутрь, чтобы подняться на вершину и сделать потрясающие кадры с высоты на исторический центр города. Таким образом, у высотки сложилось два назначения — служить нелегальной смотровой площадкой для романтически настроенных юношей и девушек и выполнять роль модели для фотографов и художников. В период очередной смены владельца башня превратилась в затянутый в стекло 30-этажный тубус с плоской крышей. В 2019 году «КАТЭК» вновь выставлен на торги. И пока город стремится завершить строительство, мы заглянули в один из сценариев, развернувшийся в его будущих стенах.

Башня на Стрелке «КАТЭКНИИуголь»:

Красноярск, Площадь Мира

Я стираю кровь с зеркала — когда чихаешь, из разбитого носа кровь брызгами летит во все стороны, потом приходится все отмывать. Затыкаю ватой ноздри, дышу ртом. Запрокидываю голову, сажусь на край ванны, прикладываю ко лбу мокрое полотенце — как тетя учила в детстве.

Рассматриваю себя в зеркале, замазываю синяки на скулах, стала уже колористом с этими единоборствами: желтым можно перекрыть синий, оранжевым — зеленый и желтый, зеленым — красный. Синяки расцветают разными оттенками, расползаются по лицу, но кремом закрашиваются.

На работе сижу спокойная, словно под антидепрессантами, туплю в таблицы и карты — ловлю себя на том, что десять минут смотрю в одну точку. Встаю, иду за кофе. Когда психотерапевт велел расслабляться, и я стала заниматься единоборствами, у меня изменилась походка, сместился центр тяжести, выпрямилась спина, годами сутулая, раскрылись плечи.

По коридору навстречу — начальник. Рубашка лопается на животе. Он постоянно ковыряется в носу на совещаниях — может, нервное. Спрашивает что-то про отчет — я даю размытый ответ, вообще не могу без кофе четко формулировать. В голове голос: держи дистанцию, не зажимайся в углу, работай ногами. Обхожу, спину не показываю, отшучиваюсь, обещаю прислать позже. Расходимся.

Прихожу на микс-файт в подвальный этаж каждый вечер. По утрам в выходные — йога на крыше. Тренер говорит: хотя бы один день в неделю делать перерыв. Я не знаю, куда себя деть в этот день. В бары не хожу, от алкоголя только хуже, он вскрывает что-то внутри, потом не затолкать назад. Брожу по магазинам, трачу деньги, главное — не смотреть кино в одиночестве, даже когда совсем нечем заняться. Темнота и музыка вскрывают почище алкоголя.

Тренировки компенсируют сидение на одном месте целыми днями — максимум пробежка по коридору за кофе и в туалет. В туалете можно извернуться и потянуться, пока никого нет. Служба с девяти утра и до упора. В полночь, когда все расходятся, начальник говорит: «Завтра к девяти утра у меня должны быть новые данные». Я улыбаюсь и беру еще кофе.

Кровь капает на ринг. Из носа или брови. Тренер разводит нас со спарринг-партнером — начальницей отдела международных отношений. Как рефери говорит: «Боец, почему не в шлеме?» Поворачиваю голову влево, вправо, назад — кости хрустят. Кровь стирают с ринга.

На еженедельных планерках шеф орет так, что стекла в переговорных дрожат. Я знаю его прозвище среди своих — Медведь. Кричит, что аналитиков распустят и посадят за преступную халатность, но сначала нас, конечно, нас всех съедят змеи.

Шеф показывает на карту, мы потеряли половину Империи. На юге — песчаные змеи, в Крыму держится только Бахчисарай, татары — прекрасные воины, но змеи все сжимают кольцо. Черные гадюки на севере наступают, выжирая все на своем пути. Недавно пала далекая захиревшая маленькая Москва, которая держалась только за счет белокаменного Кремля. Московские беженцы уже доехали к нам в Красный Яр.

Самая большая территория у нас, несмотря на то, что наши племена змей и опаснее, и злее. Люди в Сибири сплоченнее. Это нас и спасло.

Из окон высотки, единственной в городе, видно Енисей и оба берега на много километров вокруг. Облицованная пуленепробиваемым стеклом башня — наша крепость. Если змеи решат напасть в открытую, то это будет трудная мишень.

Моя работа — слушать звуки и вылавливать все странное, необычное. Мой кабинет — это жужжащий улей, десятки ульев, за которыми я одновременно слежу. Сначала это тихий звук. Он приближается, увеличивается и оглушает. По звуку можно определить нападения, иногда их так много, что меня пробирает страх — кажется, сейчас змеи ворвутся прямо сюда. Будто они уже здесь.

Только на ринге страх отступает, только когда бьешь и под перчаткой хрустят кости противника, только когда слышишь треск своей рвущейся кожи, когда чувствуешь боль. Страх отступает. И наступает удовлетворение и спокойствие. Слушаешь свое дыхание, опускаешься как в ванну с пустырником и лавандой. Расслабляешься, как на седативных. Пожимаешь руку после боя, обнимаешь спарринг-партнера и чувствуешь тепло руки и тела, чужое дыхание, чувствуешь: ты не одна, ты здесь и сейчас, ты жива.

Каждую неделю хожу к татуировщику. Змеиную кожу я начала набивать еще подростком, понемногу, на всем теле. Первую чешуйку била себе сама, иголкой на запястье. Каждый найденный змей — новая чешуйка. На этой неделе татуировщик приступает к моему второму рукаву, на первый ушло десять лет.

Сегодня городской праздник, праздник бога Солнца. Нескольких детенышей змей, взятых живыми, протащат по городу на цепях — это древняя традиция. Вряд ли от них что-то останется: дети швыряют камни, взрослые рвут их на части. Змей убили, съели, забрали к себе многих отцов, матерей и детей.

На работе в каждом лифте и коридоре — экраны. И днем и ночью идут новости, будто у нас не хватает информации. Сводки, обсуждения, ток-шоу, перемалывание одного и того же. «Если бы наши биологические виды могли спариваться и давать потомство, — говорит ученый в передаче, — то мы давно бы жили в мире». Чушь, с племенем птиц мы не можем спариваться, но они людей не едят, и живем мы в относительном мире. Против общего врага, конечно. Если бы не птицы, мы вообще мало что знали бы о змеях, не видели бы их нор и замков. Так близко к ним, кроме птиц, никто подобраться не смог бы.

Киваю птице на входе. Их племя — хорошие охранники, охотники, разведчики. Да, птиц, естественно, держат в клетках, на закрытых территориях. Но это для общего блага.

Я не люблю говорить, я люблю слушать. До пяти лет все считали меня немой, говорили: змей съел ее язык. В шумной многоголосой теткиной семье я была самой худой и напуганной. Я боялась всего: одиночества, громких звуков, утренних часов, когда двоюродные братья, тетины сыновья, забирались ко мне в кровать. Поэтому, когда я начала говорить, я сразу начала врать. «Нет, мне не больно», — говорила я им, когда они щипали, щекотали, лезли ко мне, выкручивали руки, пока однажды не сломали запястье. После этого они отстали — им влетело, потому что ни убирать, ни готовить в свои шесть с рукой на перевязи я не могла.

«Мне не страшно, — говорила я, когда меня принимали на работу после школы и проверяли на детекторе лжи. — Я не боюсь змей».

Его привозят под конец моей смены. Я слышу, как хрустят шины по гравию, слышу клекот птиц-охранников на въезде. Я так привыкла выискивать змей по звукам в лесах, тянущихся на тысячи километров, уставленных микрофонами, что здесь, на работе, я слышу его через стены, через вентиляционные шахты, через короба. Его везут в бронированной клетке, сначала по коридорам, потом поднимают на лифте куда-то наверх — в допросную. На работе никого нет, все на празднике, поэтому из моего отдела вызывают только меня как руководителя.

Змеи редко сдаются живыми, за это их можно уважать как сильных и гордых врагов. Этот сам вышел на патруль. Шеф говорит: «Надо понять, чего он хочет».

Все удивлены: со змеями много раз пытались наладить дипломатические отношения, но за столетия известна лишь пара-тройка успешных контактов. Каждый новый царь начинает правление, либо пытаясь договориться и закончить войну, либо развязывая еще более жестокую, чтобы выжечь их всех.

Я рассматриваю его через тройное пуленепробиваемое стекло. Я знаю, что это три стекла, склеенные между собой, потому что слышу треск клея, который удерживает три огромные пластины. Я пытаюсь услышать змея.

У него золотая кожа, чешуя начинается сразу от живота и переходит в длинный змеиный хвост с острыми зазубринами на конце. Один удар таким хвостом — и головы человека нет. Но верх тела можно было бы принять за человеческий, если бы не глаза с узким зрачком и клыки в пасти, слово «рот» тут не подходит. Он сидит, привалившись спиной к стене, свернув хвост на полу. Сидит и чего-то ждет. Я замедляю дыхание и пытаюсь дышать медленнее, ему в такт, смотрю, как поднимается и опускается его грудь, раздуваются ноздри. Пытаюсь услышать, как бьется его сердце — трехкамерное, очень похожее на человеческое. Вслушиваюсь, как скользит его хвост, как чешуйки задевают одна другую. Слушаю и пытаюсь понять, что говорит мне его тело.

Интересно, думаю я, был ли один, самый маленький шанс в самом начале времен, когда мы все еще жили в мире — змеи, и птицы, и львы, и рыбы, и волки, и люди — был ли хоть один шанс сохранить мир? Думаю и отпускаю эту мысль, позволяю сорваться — воздухом из моих ноздрей и рта. Передаю поворотом головы, кратким подергиванием плеч, дрожанием пальцев. Говорю я громко по змеиным меркам, словно кричу глухому человеку на ухо. Говорю и жду ответа.

Он молчит. Медленно и лениво поднимает кончик хвоста и машет им из стороны в сторону — насмешливо говорит мне «нет». «Нет, — повторяет он, — мы никогда не жили в мире, — приоткрывая веки и вытягивая голову. — Мы поедали яйца и детенышей динозавров, пока вы прятались по пещерам и жрали мох. Это мы съели всех динозавров».

Я стараюсь подавить страх, который вдруг накатывает, перехватывает горло, кулаки непроизвольно сжимаются в самый неподходящий момент, под взглядом змеи. Ты на ринге, думаю я, представь, что ты на ринге. Ты не боишься боли, не боишься крови, больше не боишься сломанных костей. Не боишься смерти. Ты помнишь все и ничего не боишься. Дыши. Вдыхаю и успокаиваюсь, расслабляюсь. Отпускаю мысль: «Вы съели динозавров, но не съели нас. Почему?»

Он недовольно ведет плечом, я слышу: «С вами были волки, вы подчинили птиц».

«Мы умеем договариваться», — я переворачиваю лежащую на колене руку ладонью вверх. Мне очень хочется вырвать огнемет из рук стоящего рядом охранника, одетого в черную форму из тончайших металлических пластин, войти в стеклянную клетку и нажать на курок. Но приходится договариваться.

Он отвечает.

Я выхожу из допросной, вру шефу: «Нет, ничего, не слышу. Поеду домой, устала за сегодня, можно до завтра как-то умудриться его не убить?» Шеф любит снимать кожу с еще живых змей, поэтому и стал начальником, у него, ходят слухи, целый подвал трофеев. Я говорю, что завтра попробую снова. Он машет рукой — оперативники никогда не верят в аналитиков, им кажется, что работают только они, причем результативность измеряется реками змеиной крови.

Чтобы понять врага, нужно выучить его язык, считали турки. Но их всех перебили, а остатки кочевых племен рассеялись по Империи, тянущейся от края до края. Были ли они неправы? Я спускаюсь на лифте — не домой, снова в зал, о том, что происходит сейчас наверху, в допросной, я не думаю.

В первый раз я пришла в зал, била в грушу, в лапы и твердила: «Ненавижу». «Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу». Тренер подумал, что меня изнасиловали. Так и спросил: «Заявление будешь писать?» Я только посмеялась.

Во-первых, ринг уравнивает — человека, с которым только что был бой, на «вы» не назовешь. Только если на очень формальной встрече с третьими лицами, улыбаясь про себя. Во-вторых, ринг объединяет: нас тут десять женщин, все руководители своих отделов, единоборства — единственное занятие после десяти вечера.

Они ждут меня в раздевалке, бинтуют руки, застегивают шлемы, вставляют капы. Я захожу, меня сразу с двух сторон обнимают чьи-то руки. «Он король змей, — говорю я сестрам, — но его убьют, не сегодня, так завтра». Они шепчут мне: «Когда? Кто? Скажи нам пароли от допросной». «Он сказал мне, что скоро договариваться будет некому. Если он завтра утром не выйдет за ворота живым, на город нападут».

«Они такие же, как мы», — говорю я сестрам. «Мы такие же, как они, но мы очень давно воюем с ними. Никто ему не поверит».

«Нам нужно все взять в свои руки», — отзываются сестры.

И я снова поднимаюсь наверх, в допросную. Никто мне не удивляется. Змей шипит под раскаленным железом, которым его пытают волки, им достается самая тяжелая и грязная работа. Сестры выключают камеры и микрофоны в башне, останавливают лифты и запирают двери, тушат свет и глушат звуки, блокируют допросную. Выпускают змей из подвалов и лабораторий, которых годами там держали.

Я захожу в стеклянную камеру и выстукиваю пальцами по стеклу, почти кричу: «У нас мало времени, но если ты хочешь мира, я готова выполнить твои условия».

И башня вдруг куда-то проваливается. Я ждала этого, но не была готова. Бетонный пол в потеках крови уходит из-под ног — это начинает взрываться весь подвал, в котором мы заложили за эти годы килограммы взрывчатки, пронеся ее в себе. Нужно не так много, если знаешь, куда устанавливать заряды.

Он смеется. «Да, пришлось долго прикидываться и скрываться, — киваю я, — но я смогла».

Молниеносно он оказывается очень близко, бьет под дых, как в детстве: «Смотри, пропустила удар! — он смеется. — Ну что же не закрылась? А еще занимаешься борьбой, тренируйся лучше!» «Смогла же притвориться человеком, смотри», — он открывает мне свое зрение, я наконец-то становлюсь зрячей, по-настоящему зрячей. Вижу, как пылает подвал, как дым — этаж за этажом — обволакивает уродливый памятник прошедшей эпохе. Как падают горящие люди из окон, как выпархивают опаленные птицы, у многих подрезаны крылья — долететь до земли им не суждено.

Я вижу будущее: горящие города, сотни, тысячи убитых людей, змей, волков, птиц. Вижу, что не смогу остановить его, как только он выйдет отсюда, вижу, что король змей станет королем мира. И он тоже это видит. Кладу голову ему на плечо, обнимаю, слегка прикусываю, рву артерию и выпускаю яд откуда-то из нутра.

Утром я выхожу за ворота города, накинув его кожу — на плечах огромный капюшон. Племя змей уже стоит перед стеной города — огромное море, тянущееся до горизонта. Я вдыхаю утренний воздух, высоко над головой поднимаю вырванное сердце их короля и пытаюсь их услышать.

Востокова Анна.

Цвет

Экспрессионист, авангардист, творческий брат Жоана Миро и Анри Матисса — искусствоведы так пишут про Андрея Поздеева. Искренний, добрый, трогательный, с мольбертом и под зонтом — таким его помнят красноярцы. Влюбленный в людей, в город, в жизнь, немного волшебник, много — творец. Художник, вычерпавший себя до остатка, вложивший в творчество все краски мира, звенящую радость, прозрачную печаль. Его картины бесконечно разные — выбирайте свои. Выставки работ Андрея Поздеева регулярно проходят в музейном центре «Площадь Мира». Если приехать не получается, посмотрите альбом в свободном доступе на сайте. Памятник Андрею Поздееву установлен на проспекте Мира.

Музейный центр «Площадь Мира»:

Красноярск, пл. Мира, 1

Володя был высоким худым четверокурсником с длинным загадочно-умным лицом. Огромные навыкате глаза, деланная интеллигентская сутулость — весь какой-то выпукло-вогнутый, непростой. Похож на молодого Абдулова, обросшего и с очевидным гастритом. Володя носил мешковатые водолазки и свитера с высоким горлом, то и дело стряхивал с правого глаза челку и, пока говорил, вертел массивное кольцо на большом, длинном как у пианиста, пальце. Кажется, он машинально хватался за кольцо, чтобы занятые руки нельзя было пожать.

Володя подвизался в компании продвинутых ребят мэошников[13]. Чтобы тусоваться с ними, мало было быть золотым ребенком, нужно было смотреть непонятное кино, слушать непонятную музыку и быть демонстративно прозападным. Володя не был богат, но из-за того, что после развода родителей отец переехал в Москву и регулярно приглашал сына к себе, вокруг парня образовался флер штучности, столичности и недосягаемости. Володя окончил художку, по верхам разбирался в современном искусстве, был молчалив и высокомерен. В обычной болтовне не участвовал. Отгораживался от компании черным скетчбуком, где в полруки что-то зарисовывал или записывал, выкидывая скупые зло-ироничные реплики. И все же с ним считались. Редкие Володины замечания, обернутые в сарказм, издевку, реже в беззубый дружеский стеб, моментально разбивали и обесценивали выступление оппонента. Оппонентами выступали все, и это им нравилось. То ли не хватало благополучным детям прививки житейского яда, то ли их будоражила возможность устной схватки. Володя стал перцем, острой приправой в зефирной компании прекраснодушных, беззаботных и бесполезных ребят. Растерянный середнячок двумя годами младше, толстенькая и простенькая, я страшно завидовала их девушкам: хотелось так же небрежно, не замечая носить дорогие вещи и смеяться над общими, не озвученными до конца и непонятными чужакам шутками.

Прибилась я к звездной тусовке случайно. У Андрюхи, с которым мы вместе сидели на лентах[14] и ходили на утренние сеансы в кино, была дача на Овинке, по соседству с одним из них. Там мы и познакомились. Андрюха считался плюс-минус своим, а я так, до кучи.

На длинных ноябрьских выходных компания приехала обмывать новую машину Лены. Лена купила машину сама — с заработка танцовщицы в шоу-балете «Подковы». Несмотря на сомнительную репутацию клуба, Лену уважали. Взрослая и прагматичная, она сама платила за учебу, тянула мать и младшего брата. Ее мудрые житейские рассуждения страшно диссонировали с ляпистыми хищными ногтями стриптизерши. Униформа, не попишешь. Через десять лет мы встретимся с Леной в Москве, она возглавит скучный отдел в крупном банке и воспитает не по годам серьезного сына.

Вечеринка в честь Лениной тачки катилась по многократно отполированным рельсам: девочки азартно стригли салаты под франкоязычную попсу итальянки In-Grid, мальчики неумело топили баню. Городская молодежь придает сакральное значение двум этим процессам. Потом приготовленное долго ели, обильно разжижая хорошим алкоголем и многоголосой дискуссией в огромной гостиной, обитой на манер шале фактурным деревом и скупо украшенной единственной картиной. Полотно, похоже, изображало осенний пейзаж или что-то глубокомысленно-трансцендентальное, типа «снов разума». Иначе понять четыре рыжих пятна, два из них, видимо, были деревьями, я не смогла[15]. Под рыжей картиной в отдельно стоящем кресле устроился Володя, привычно забаррикадировавшись от внешнего мира большим блокнотом. Хорошего алкоголя хватало с избытком, скоро компания растеклась по углам и интересам. Кто-то курил и целовался в ледяной ноябрьской ночи, кто-то ловил дзен в жаркой бане, кто-то бестолково катал шары в бильярдной на чердаке. В затемненной гостиной я осталась почти одна. В своем углу, в желтом пятне света от бра сидел Володя, недосягаемый и неприступный. Предсказуемо, я влюбилась — как принято влюбляться в таинственных киногероев. Интересно, он заметил, что вокруг никого?

— Ого, а казалось, нас много, — осмелев от алкоголя и примерив личину «я-тут-своя», я двинулась в его сторону. Улыбаясь и поводя бедрами куда больше положенного от рюмки коньяка.

— Любишь рисовать? — ровно, будто это не вопрос, а утверждение, спросил Володя, не отрываясь от набросков. Так не приглашают к разговору, скорее, «я вижу, что ты здесь, но мне заранее неинтересно».

— Не знаю, — опешив от холодного приема и не найдясь, как ответить изысканно, призналась я. — Всерьез никогда не пробовала. Роспись ложек на изо сойдет?

— …Зато честно, — после секундной паузы хмыкнул Володя, — принимается. Ну а смотреть на картины?

— Смотреть — люблю.

На самом деле мои познания в живописи сводились к ознакомительным лекциям по мировому искусству, тогда обязательным для студентов эконома. Суриков, Васнецов, толстые тетки (Рубенс) и дяденька с яблоком-лицом (Магритт).

— А что любишь? — Володя поднял голову, откинул волосы и теперь смотрел на меня. Я не знала, радоваться выданному в долг вниманию или ретироваться в другой угол. В теме живописи силы заведомо не равны.

— Импрессионистов, — выдохнула я первое, что пришло на ум.

— Кто б сомневался. — По вытянутому мефистофелевскому лицу скользнула тень разочарования. — Банально, Ренуар? Мане? Дега?

Хмельной мозг подсветил сытых танцовщиц Дега, рыжую Самари кистей Ренуара — и все, потух. Разницы Моне с Мане я вспомнить не могла.

— Армянскую школу люблю, — вперед себя выпалила я, не будучи уверенной в существовании «армянской школы» как таковой. Но появился слабый шанс не быть растоптанной за Моне.

Володя поднял обе брови, отчего лоб сложился тремя поперечными складками. Непохоже, что это лицо привыкло выражать удивление или любую другую эмоцию.

Я вспомнила яркие, бьющие солнцем и цветом полотна армянских художников в Национальной галерее Еревана. Летом тетя Гаянэ затащила меня туда почти силой. После двух этажей однообразных античных тел и напыщенных классических портретов залы армянской живописи как воздух — просторные, свободные, полные понятной жизни и обычных людей, которые едят, пасут скот, обнимаются, поют, скорбят.

— Сарьян, Тадевосян, Аракелян, — выуживаю из памяти три фамилии, что запомнила относительно верно, прочие остались собирательным «-ян».

— Айвазовский? — включается Володя.

— Который Ованес? — Я понимаю, в чем игра. Ивана Айвазовского в России знают как великого русского мариниста и страшно им гордятся. В Армении он Ованес Айвазян, художник армянского происхождения, гордятся им даже больше.

— Молоде-е-ец, — тянет Володя, лениво, нехотя улыбается, закрывает и откладывает в сторону блокнот.

— А вот этого знаешь? — указывает на оранжевые пятна в раме над собой.

— Ну-у-у-у-у, — неопределенно тяну в ответ, — мне нравится. Кто-то из здешних?

— Ничего себе «кто-то из здешних», — передразнил Володя, — это Поздеев в оригинале.

— Андрей Поздеев? — Конечно, я слышала его имя, что-то помнила by osmosis. Красноярский художник-авангардист, поначалу не признанный «серьезным» арт-сообществом. Чудаковатый. Добрый. Писал «букеты[16]».

Остаток вечера мы проговорили. Ну как, проговорили? Володя задавал вопросы, в каждом из них я искала ловушку, повод почувствовать себя поверхностной, пустой, но отвечала — сначала подбирая слова, потом свободнее. Оказалось, что прошлое лето мы оба провели в Америке[17], и даже недалеко: я в Оушен-Сити, штат Мэриленд, подбирала лифчики на жухлые сиськи пенсионерок в магазине Playtex, он работал официантом в джаз-клубе в Нью-Йорке.

— Любишь акварель? — внезапно спросил он.

— Нет, она трусливая. — Я живо представила размытые, плачущие, эфемерные картинки. — Художники-акварелисты будто боятся ошибок. Стыдятся слез и смеха, облегчают, смягчают, опрозрачнивают жизнь.

Володя смотрел мне в переносицу — одновременно в упор и сквозь:

— Ты интересная. Приезжай ко мне Поздеева смотреть?

…

Володина квартира оказалась чудовищно обычной. Три комнаты в свежем панельном доме на Батурина. С обычного пропахшего людьми подъезда, с общего на две квартиры коридора стало понятно, что эта квартира его матери. Добротная берлога благополучной красноярской семьи с важной кожаной мебелью, покрытой пледом (чтобы не скользить или не поцарапать?), полосатыми обоями под «викторианский салон», с ненужной ванной-джакузи, отожравшей барски много площади в совмещенном санузле. Ничто в «евроремонте по-сибирски» не представляло загадки. Мне показалось, или, впуская меня внутрь, Володя воровато выглянул в глазок? Куда поставить обувь — куда деть куртку — проходи по коридору направо: все толкотно, понятно, скомкано.

Комната Володи — три на четыре: по длинной стороне тахта, недвусмысленно накрытая несвежей линяло-желтой простыней. Скорлупа тайны треснула и разлетелась: передо мной стоял растерянный парень в домашней одежде, суетливо заметающий следы моего присутствия, хотя я толком не успела войти.

— Давай Поздеева, — подсказала я и села на край тахты, откинув простыню. Кажется, я ехала не за этим, пятнистое творчество малахольного рисовальщика меня мало интересовало. Но, сидя в желтой луже мятой простыни посреди чужой квартиры, где Володя хозяином не был, я искала повода отсрочить неизбежное. Полистаю и сбегу.

Володя приволок нарядное подарочное издание, уселся рядом на безопасный островок вне постели. Распахнул альбом — одна страница на своем бедре, вторая — на моем. С фальшивым энтузиазмом впиваюсь в репродукции: пролистываю, возвращаюсь, сосредоточенно пялюсь на бесконечные цветные цветы и бесцветные раковины. Малодушно благодарю доброго художника за трудолюбие — на мое счастье, у автора «Тигра» и «Чаши» сотни работ. Володя надвигается тонким телом все ближе. Сквозь безликую домашнюю майку чувствую, что он горячий.

— Ты посмотри, посмотри, это сибирский Жоан Миро! Это сокрытая планета! Поздеев — бог нефигуративной живописи! — С альбомом на коленях Володя становится смелее. Альбомы с картинами — это единственное, что в этой квартире — его.

Небрежные цветные закорючки и веселые амебообразные кляксы на поздеевских полотнах и правда напоминают что-то из виденного на лекциях, но черт его знает. Ловлю себя на мысли, что — еще не понимая — начинаю симпатизировать чистому и честному видению. Неровные простые формы, по-детски звонкие цвета — работ у Поздеева много, но ни в одной нет уныния. Есть глубокие, философские, драматические, но отчаяния — нет.

— А «Летящие», посмотри, «Летящие» — это ведь ответ «Танцу» Матисса, — распаляется Володя и запускает тонкую ищущую ладонь мне под футболку. Раскрытый фолиант с глухим стуком сваливается на пол. В развороте варварски заминаются черно-изумрудные, пляшущие в полете фигуры[18].

Неровные пятна крови — их мало, но они заметны на лимонного цвета простыне. Даже не пятна, брызги, рассыпанные по холодному желтому коричневатыми родинками. Володя испуганно сваливается с меня. Будто очнувшись, оглядывает комнату, комок одежды у тахты.

— Вставай, — односложно командует мне. Я неуверенно сажусь, хочется прикрыться, но нечем. Хочется засунуть себя в прозрачную раковину с картины художника, но меня слишком много. Гораздо больше, чем было в одежде. Бурые потеки в промежности высохли, но их видно. Они слишком заметны в выхолощенной Володиной комнате. Мне нечем это стереть, я знаю, что он смотрит.

Володя молча отпихивает меня к краю тахты и стягивает испачканную простынь. Застирывает холодной водой прямо над исполинским джакузи. Темное мокрое пятно расползается по материи. Мелкие брызги-родинки светлеют и сходят бесследно. Володя феном сушит мятую мокрую простынь. Пахнет прачечной.

— Почему не сказала? — продолжая гудеть феном, через плечо спрашивает Володя.

Я стою голышом в дверном проеме ванной, как впаянная в интерьер кариатида, и растерянно-пристыженно молчу.

— Я не принц на зеленом коне, — отрезает Володя и, выключив фен, выходит из ванной, больно толкая меня плечом.

— На белом, — поправляю я вдогонку. Внизу живота саднит. Шевелиться не хочется, но надо — хотя бы одеться.

Володи в комнате нет — судя по сквозняку, на балконе досушивает простынь ноябрьским ветром. Из кучи скинутой впопыхах одежды выуживаю свое. Неуклюже натягиваю носки, прыгая по узкой комнате на одной ноге. Теряю равновесие и машинально хватаюсь за первое, что попадается под руку. Володин рюкзак, брошенный на рабочем столе. Не удерживаюсь, падаю на пол, следом из опрокинутого рюкзака сыплется студенческое барахло. Последним вываливается скетчбук. Спешно собираю мелочевку, блокнот раскрывается сам. В нем карандашные, чернильные наброски, иногда акварели. Лица, торсы, тела — большей частью обнаженные, все — мужские. Не чужие, знакомые. В абрисах узнаю парней из компании, даже Андрюху. Рисунков много, по несколько на страницу, сюжеты не повторяются. Клоун мелькает несколько раз. В одной и той же позе: сутулая худая фигура в углу спиной к зрителю. На первой картинке клоун цветной — чернильный набросок покрыт прозрачной акварелью, другие черно-белые. Клоун оглядывается направо или налево, тогда видно его длинное злое лицо.

— Не лезь! — Володя налетел со спины и, обхватив длинными руками, разжал мои руки и вырвал альбом. — Какого хрена ты вообще приперлась, если ищешь, сука, первой любви? Думала, это так делается? Или хотела лучше узнать? — На словах «лучше узнать» его лицо растянулось в издевательской гримасе.

Ошпаренная громким и грубым проявлением чувств, я разучилась моргать. Отрешенно стояла и смотрела, как разъяренный Володя разворот за разворотом душит и рвет страницы блокнота, как дерет переплет, как корчатся и крошатся размытые фигуры, точные линии лиц.

— Узнала? Узнала? Все узнала? — орал Володя, зверея все больше. Бумажные лохмотья покрывают пол, неприбранную тахту, выпотрошенный полоротый рюкзак. Я пячусь к выходу, по-прежнему одетая наполовину.

— Убирайся, сука! Убира-а-а-айся! — воет вслед Володя.

Спрятаться от модной компании оказалось несложно. Университет выстроен закольцованными галереями с внутренними дворами по центру — в любую учебную аудиторию можно попасть миллионом способов, не натыкаясь на неугодных. В следующем семестре четвертый курс и вовсе перевели на Маерчака.

Лишь раз Володя напомнил о себе — когда на новогодних каникулах мы с Андрюхой пошли в КИЦ на Поздеева. В последнее время мы выбирались не только в кино и на лекции. Уже на выходе, спускаясь по лестнице к реке, Андрюха, заслоняя собой от ветра, передал мне сложенный вчетверо тетрадный лист:

— Я все-таки втащил ему. За это.

На изломанном сгибами карандашном рисунке неуклюже развалилась полнотелая голая девушка в клоунском колпаке с помпоном. Фон — желтый с мелкими красными пятнами. «С Новым годом» выведено в углу. Я посмотрела на первый в жизни портрет, хмыкнула и, сложив простецким корабликом, отправила в свинцовые воды зимнего Енисея.

Выбравшись в тот день из страшно-обычной Володиной квартиры, я долго сидела на ржавых качелях в его обычном дворе, надеясь пробирающим до костей сырым ноябрьским холодом выморозить из себя случившееся. «Погнали на матан», — написал Андрюха. «Забери меня», — ответила я.

Надежный, понятный, земной Андрюха вовсе не умел рисовать. Зато умел искать врачей и покупать лекарства. Нет, первый секс не окончился беременностью, я не резала вен, я всего лишь простыла — но разве чтобы найти настоящее, нужно играть в пестроту? Даже у мастера «Любовь»[19] почти монохромна.

Пильникова Ольга.

Пополам

Один из величайших пророков ХХ века предрек глобальные потрясения, причина которых — подвижка тектонических плит. Он говорил, что катастрофа будет подобна концу света, но не затронет Россию. Земная цивилизация будет спасена благодаря сибирскому ковчегу, который, согласно словам известного провидца, «не познает воды». Лучшим районом проживания станет Сибирь, которая превратится в мировую житницу и станет центром возрождения цивилизации Земли. Енисей — река в Сибири, одна из самых длинных и полноводных рек мира — отделит сушу от воды. Северный топоним — Енисей — некоторое время конкурировал в документах с южносибирским названием этой реки — Кем — и в конечном итоге вытеснил его.

Река Енисей:

Красноярск, Набережная

1. Волна

Первые упоминания о Волне появились триста лет назад. Волна возникла ниоткуда и поглотила все на своем пути.

Те, кому повезло жить на Евразийском континенте, смогли избежать последствий. Они собрались вокруг почти нетронутых городов, один на один с обломками цивилизации.

Сжавшаяся, как шагреневая кожа, суша изменила взгляды на общественное устройство. Речь уже не шла о повсеместном внедрении интернет-технологий, искусственного интеллекта и роботизированных производств.

Главной задачей стало выживание, а главный залог выживания — это возобновляемые источники энергии: солнце, ветер и вода. Автомобилями никто не пользовался, от самолетов не осталось и следа.

Красноярск, а вместе с ним и Кем, великую реку когда-то великого государства, немного потрясло, но катастрофы не случилось. Остатки Волны добежали до бывшего Иркутска, но затем вода отошла обратно, оставляя за собой гладкую, как стол, равнину. Жителям Сибири было не привыкать, они и раньше знали, как обуздать и наводнения, и пожары. Остальным повезло чуть меньше. Все, к чему так долго шла «цивилизация потребления», оказалось под водой вместе со станками, печатавшими денежные купюры, оружейными заводами, фабриками и химическими производствами.

Перестав уповать на человечество, планета за несколько часов решила все вопросы, которые годами не могли решить поколения моих предков. Она очистила себя от грязи, мусора, а заодно и от большей части населения. Помирила всех тех, кто раньше не мог оказаться вместе за одним столом, искоренила причины национальной и религиозной вражды.

Планета перестроилась, а вместе с ней перестроились и мы. Случившееся назвали «часом гнева», а после — просто «гневом». Единственное, что успели сделать люди за полчаса до конца той жизни, — заполнить глобальное информационное пространство изображениями себя на фоне надвигающейся мегаволны. В те времена это называлось «селфи». Цивилизация, попытавшаяся, но так и не сумевшая покорить космос, оставила после себя сотни миллионов фотографий апокалипсиса, которые канули в небытие вместе с уничтоженными дата-центрами, вышками сотовой связи, трансконтинентальными кабелями и всей цивилизацией бездумного и, как казалось, бесконечного информационного потребления. Уцелевшие вопреки здравому смыслу документальные свидетельства человеческой глупости и беспощадного эксгибиционизма до сих пор хранятся в виде голографических рисунков в нашей школьной библиотеке.

2. Кем

Красноярск — один из крупнейших округов, поэтому к нам постоянно прибывают переселенцы. Принимают их, и это непреложное правило, только после прохождения карантина и тестов на интеллект. Ну и языка, конечно. Знание русского стало обязательным условием — большая часть территорий, пригодных к жизни, осталась на территории бывшей России, и русский теперь — официальный межокружной язык общения.

Так в нашей банде — я, Сеня и Джо — появился Толстый. Он, конечно, не был никаким толстым. Покоренастее нас, но для переселенцев это норма. В нашем округе толстых нет, все мальчики и девочки — стройные красавцы. Третье поколение после «гнева», то есть наше, внезапно стало очень высоким.

Ученые говорили, что экологическая и санитарная обстановка улучшились, а вместе с ними — и качество продуктов. В основном, растительных. Животных перестали есть еще лет двести назад. В условиях, когда каждый человек на счету, а каждая пара здоровых рук — это надежда на процветание, запрет на животные белки стал естественной формой самосохранения.

Мы неохотно брали новеньких в компанию, но Толстый сразу покорил нас прямолинейностью. К его несомненным достоинствам можно также отнести рекордное время по сбору кубика Рубика. Девять секунд. Предыдущий рекорд держал Джо. Джо не нравилось быть вторым, но он все равно проголосовал за включение Толстого в нашу банду. Через месяц мы уже везде ходили вчетвером и могли доверить друг другу все секреты.

— Ты, Толстый, не дрейфь, привыкнешь, — подбодрил Сеня новоиспеченного друга на перемене.

— Пацаны… серьезно? Как вы едите эту зеленую дрянь на обед?

— Тут все, что нужно организму. Мяса у нас нет, прости, — вставила я.

Толстый закрыл глаза и вытряс содержимое тарелки себе в рот. Мы замерли в ожидании фонтана из супа, но Толстый хранил полное спокойствие.

— Видели, что с Кемом происходит? — внезапно спросил Джо, отвернувшись от Толстого.

Он пристально посмотрел на нас своими разноцветными глазами. Голубой казался больше, чем карий, поэтому лицо Джо всегда выглядело немного перекошенным.

— Я тоже заметил, мой датчик постоянно сбивается, показания скачут, — отреагировал Сеня и запустил руку в копну волос, похожих на маленькие антенны.

— И мой, — тихо добавила я.

— Мне нечего добавить, кроме того, что еда у вас… — сказал Толстый и громко отрыгнул.

После уроков мы повели Толстого в наше секретное укрытие. Когда первый шок после «часа гнева» прошел, для защиты округа от возможных повторных Волн вдоль берегов Кема построили стену высотой сто двадцать метров и протяженностью от Абакана до Енисейска. Теоретически ее можно обойти, но идти пришлось бы несколько месяцев. К реке существуют подходы, но все они огорожены и хорошо охраняются.

По современным меркам нам повезло: хорошая экологическая обстановка, еда, дома, школы, но каждого из нас не покидало ощущение, что мы живем в вакууме. Вся информация находилась под контролем кураторов.

Кураторы — это особая группа внутри каждого округа. Они решают, что всем можно знать, а что нет. Никто особо не протестует против заведенного два века назад порядка: все делается для того, чтобы уровень стресса у населения был низким, а производительность труда — высокой.

Пару лет назад в удаленном месте за пределами стены, куда мы случайно нашли лазейку, мы наткнулись на заброшенную хижину с полностью изолированным подвалом. Непонятно, кто тут был и зачем, но в многочисленных коробках в подвале мы нашли старые инструменты, которыми сейчас никто не пользуется. Мы быстро нашли им применение.

— Ничего себе тут у вас! — осмотревшись в подвале, сказал Толстый.

— Это самое секретное место из всех самых секретных. Понял? — ответил Джо и грозно посмотрел на Толстого.

— Спокуха, я понятливый… Ого, рации, счетчики Гейгера, электромагнитные причиндалы, барометры — и зачем вам это антикварное барахло?

— А откуда ты знаешь, что это? — напрягся Джо.

— В нашем округе такого полно, на раскопках чего только ни находили, — ответил Толстый.

— Ладно, пацаны, заканчивайте, пусть лучше Мила Толстому все объяснит, — встрял Сеня.

Я еле дождалась, когда мне дадут сказать, чтобы посвятить Толстого в наши дела.

— Мои предки — в рабочей группе гидрологов, состоящей из представителей нескольких округов. Они могут ходить за стену и в принципе покидать округ. Их максимум — где-то двести километров, дальше вряд ли кто-то ходил или ездил. Короче. Месяца два назад я заметила, что они стали делать вылазки все чаще. Я такого не помню. Примерно в это же время мы нашли все это в подвале. Сразу захотелось опробовать. Сенька предложил начать с электромагнитных датчиков. Мы долго думали, как их применить, пока не додумались погрузить в воду. С этого все и началось.

Толстый снова рыгнул и уставился на меня. Непонятно, какой у него взгляд. Это праздное любопытство, симпатия или что-то еще? Он чуть ниже меня ростом, широкоплечий. Смуглая кожа выдает происхождение — он рассказывал, что его род с Кавказа. Его семья, как и многие, лишилась дома и скиталась по стране. Лицо Толстого обрамляет густая волнистая шевелюра по плечи. Только тугой ободок, сделанный из кожи какого-то животного, может удержать эту копну на месте.

Он мне нравится. Совсем не похож на мальчишек, с которыми я росла. Вечно сомневающийся Сеня меня никогда не вдохновлял, равно как и самоуверенный Джо. Толстый — среднее арифметическое: огонь в глазах и чужой запах.

Я уставилась на него в ответ. Сеня и Джо заметили, как мы друг на друга смотрим.

— А ты, я вижу, спец не только по кубикам, — перебил меня Джо.

Толстый сделал вид, что не заметил, и продолжил внимательно на меня смотреть.

— Мы используем электромагнитные датчики, чтобы измерять проводимость воды. Ты, наверное, знаешь, что у пресной и соленой воды разная проводимость? — спросила я.

Толстый сделал такое лицо, что мне захотелось провалиться под землю.

— Мог просто сказать, что знаешь, — продолжила я. — Прости, мы не в курсе, чему вас там учили. Так вот. Мы делали замеры в разных местах — показатели меняются каждый день. Это значит…

— Что откуда-то поступает соленая вода, — подхватил Толстый.

— Что, в свою очередь, значит, что с водой происходят какие-то изменения, то есть вся акватория под угрозой. Там такой же хрупкий мир, как и здесь, — добавил Сеня.

— Возможно, это первые сигналы о новой Волне. Нам нужно спуститься в разные точки Кема и сделать замеры, — вставила я.

— А почему ваши взрослые этим не занимаются? — озабоченно вздохнул Толстый.

— Мы думали об этом. Есть два варианта. Первый: они знают и ничего не хотят или не могут сделать, поэтому только контролируют информацию, собственно, поэтому и гидрологи все время в отъезде. И второй: они об этом не знают, потому что вряд ли у кого-то есть такое старье для замеров, а рутинных проверок давно не делают. Но я думаю, что они так увлеклись созданием идеальных людей, что забыли, с чего все вообще началось, — добавила я и пожала плечами.

3. Час гнева

«Гнев» положил начало новой жизни. Мы заново открывали для себя мир, учились жить сообща и слушать друг друга. После энергетического коллапса на какое-то время мы лишились возможности дистанционного общения посредством так называемых гаджетов, поэтому разговорная речь постепенно отвоевала давно утраченные позиции.

Восстановить технологию не составило труда, но все же приняли коллективное решение фиксировать информацию в старых добрых книгах. Конечно, это не те книги, о которых вы подумали. Точнее, книги, по сути, те же, но хранятся в специальных водонепроницаемых чехлах, поэтому содержимое всегда остается сухим.

К сожалению, через несколько десятков лет после «гнева» случилось еще несколько больших, но не таких масштабных наводнений. В конце концов, всем надоело придумывать новые названия, так что это явление начали просто называть очередной Волной. Многие тогда считали, что это неземное оружие, которое решили опробовать несколько раз — одного раза было недостаточно, но в итоге сошлись на том, что планета просто продолжила процесс самоочищения: избавлялась от людей с низкой осознанностью.

4. Одиночка

Мы разделились на две команды. Я не хотела идти с Сеней, а Джо — с Толстым, поэтому мы с Толстым пошли вдоль стены на север, а Сеня и Джо — на юг. Конечно, перед отправлением Джо все-таки не удержался и пошутил о предстоявших на севере измерениях.

— И потом ты нежно возьмешь свой электромагнитный прибор и медленно его вставишь в… — хихикал он.

— Еще одно слово — и, клянусь своим родом… тебе хана, — рявкнул Толстый и подошел очень близко к Джо.

Несмотря на то, что Джо выше, видно было, что Толстому не до шуток, и шутник быстро ретировался.

— Два дебила — это сила, — заметил на прощание Толстый. — Смотрите там, осторожнее. Вы хоть и местные, но я за вас переживаю.

Мы отправились в путь. С тех пор как климат на Земле резко изменился, юг Сибири стал пригоден для круглогодичного проживания. Кроны деревьев разрослись, появились бамбук, папоротник с человеческий рост… На общественных огородах мы выращиваем цитрусовые, виноград и бобовые, а в искусственных водоемах разводим хлореллу, которая является основой нашего рациона.

Мы быстро прошли вдоль хозяйств. Толстый глазел на них одновременно с недоверием и восхищением.

— Не переживай, они тебя не укусят, — тихо сказала я. — Водоросли многих спасли от гибели, без них мы жили бы в совершенно другом мире.

— Я беспокоюсь из-за того, что мы найдем, когда придем в точку назначения. Будет очень обидно снова пуститься в путь после стольких лет скитаний. Я бы с радостью уже где-то осел. Мне тут нравится… Ты мне нравишься, — добавил он.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу и сердце забилось чаще.

— Я почти уверен, что концентрация соли там будет выше. Помнишь историю про Волну-одиночку на Аляске в 1958 году? Ни с того ни с сего на побережье обрушилась дура высотой почти пятьсот метров со скоростью сто шестьдесят километров в час? — продолжал Толстый как ни в чем не бывало. Его полностью поглотила эта мысль.

— Конечно же, многие считают, что то, что было на Аляске, стало предвестником Волны, — на автомате ответила я.

Но единственное, что меня в тот момент по-настоящему интересовало, это то, что я ему нравилась.

— Никто не придал этому значения. Землетрясение, одна единственная волна и много противоречащих друг другу свидетельств.

— Да-да, ученые обнаружили в реках высокую концентрацию соли, но они объясняли это тем, что морская волна принесла большое количество соленой воды, поэтому все показатели зашкаливали, — подхватила я.

Мы оба остановились, перевели дыхание.

— А что, если все как раз наоборот? — прошептали мы одновременно.

— Есть же подводные пресные озера прямо под океаном, так почему движение плит не может образовывать разломы, в которые затекает соленая? В природе ничего не случается внезапно. Есть сигналы, которые мы не научились распознавать или решили игнорировать, — протараторил Толстый.

Мне стало невыносимо жарко, сердце стучало так, что было слышно в соседнем округе. Неожиданно он замолчал, подошел, крепко прижал меня к себе и прижался губами к моим. Первым моим порывом было вырваться и убежать подальше, спрятаться от всего потока мыслей и эмоций, но он держал меня крепко-крепко, я не могла пошевелиться, да и не хотела. Через несколько секунд мне стало так страшно, что все тело затрясло, его руки разжались, я отстранилась от него и пошла вперед.

— Прости, если я тебя напугал, я не хотел, — сказал Толстый. Он обогнал меня, и теперь я следовала за ним.

— Тебе шестнадцать, мне пятнадцать — меня родители убьют, если узнают.

— Так не надо им говорить, ты ничего страшного пока не сделала, — пытался шутить Толстый.

— Придется. Мы обязаны сообщать о таких случаях. Наши кураторы следят за нами. Нам нужно соблюдать чистоту, чтобы случайно не воспроизвелось поколение, которое снова может деградировать. У вас наверняка были такие же правила?

Толстый снова сделал вид, что не услышал вопроса, и принялся рассуждать про проводимость воды. За разговорами мы быстро дошли до самой северной точки, сделали замеры и в полной тишине пошли обратно. Нужно было вернуться до наступления темноты.

5. Надежда

Красноярский округ — самый большой и расположен на краю бывшей Евразии. Стена вдоль Кема отделяет жилые территории от нежилых. Во всех источниках написано, что Европа почти полностью ушла под воду, а в Забайкалье, на Алтае и на Дальнем Востоке никто не выжил. Получается, что мы — единственные, кто остался в живых, а от когда-то самого большого материка сохранилась в лучшем случае половина.

Надежда нового мира поселилась в Красноярском краеведческом музее. Музей переделали в храм и стали пускать внутрь только тех, кто был непосредственно вовлечен в различные научные и духовные исследования. Постоянная экспозиция музея стала Меккой для всех желающих изучить Волны подробнее. Другого места на Земле, где было бы собрано столько артефактов предыдущей цивилизации, попросту не осталось.

Несколько миллионов уцелевших встали у истоков нового общества. С одной стороны, максимально демократичного, с другой — с жесткими внутренними правилами. Никто не хотел повторения ошибок прошлого, поэтому весь уклад предполагает жизнь с уважением к природе, друг другу и месту проживания. Кураторы округов — немного священники, немного шаманы, немного ученые, немного политики, двое могут вступать в отношения только с их разрешения. Они внимательно следят, подходит ли пара друг другу психологически и энергетически. Дети, рожденные с чистыми намерениями и в любви — единственный шанс новой цивилизации.

6. Дикий

Сеня и Джо ждали нас в подвале. Результаты их похода оказались примерно такими же, как и наши.

— Толстый, а чего ты в рот воды набрал? Что-то в лесу пошло не так? — спросил Джо со свойственной ему высокомерной гримасой.

Толстый казался очень озабоченным. Только тогда я поняла, что молчание на обратном пути было неспроста: он вообще не сказал ни слова с момента, как мы встретились с ребятами.

— А что, если за стеной есть люди? — глядя в упор на Джо, спросил Толстый. — Что, если ваши кураторы вам рассказывают сказки?

— Не может быть, — моментально отреагировал Сеня. — Все данные свидетельствуют о том, что по ту сторону никого нет. Есть другие округа, но они все в западной части. Ну, вот хотя бы твой родной, а за стеной — пустота.

— Ваши гидрологи даже изучением воды в Кеме толком не занимаются, что говорить про все остальное. Устраивали ли когда-нибудь экспедиции на Восток?

— Во-первых, гидрологи наблюдают не только и не столько за Кемом, сколько за грунтовыми водами, искусственными водоемами и за близлежащими озерами и реками. Во-вторых, все вылазки запрещены из соображений безопасности. Кураторы хотят исключить возможную ассимиляцию с Дикими, которые теоретически могли выжить и осесть в отдаленных местностях после первой Волны, а потом скатиться до неприемлемо низкого уровня интеллекта и осознанности. Это угроза для развития цивилизации.

— С моим интеллектом вроде все в порядке, — прошептал Толстый.

В подвале наступила полная тишина. Я боялась пошевелиться. Никогда никто из нас не видел Дикого. Глаза Сени потемнели от ужаса, и только Джо противно улыбался.

— Я знал, я чуял, что ты не наш! Сукин ты сын! — завелся Джо и приготовился ударить Толстого.

Толстый моментально отреагировал и скрутил противника так, что тот не мог пошевелиться.

— Да что с вами не так? Мы такие же люди, как и вы, просто нам повезло меньше, — ответил Толстый и отпустил Джо.

— Откуда вы и сколько вас? — спросила я дрожащим голосом.

— Пятьдесят тысяч, но численность быстро сокращается. Наша Родина — Дальний Восток. Вода постепенно вытесняла нас, мы потеряли большую часть населения и со временем дошли до Иркутска. Но сейчас там чудовищные условия для жизни. До нас доходила информация, что остатки цивилизации сохранились в Красноярске. Но ваши про Диких ничего слышать не хотят. В любом случае мы совершенно уверены, что будет новая Волна. И тогда нам конец. У меня там мама с маленьким братиком, а мы с отцом пришли за помощью.

Толстый тяжело вздохнул. В его глазах застыли слезы. С лица Джо исчезла насмешка, а Сеня уставился в одну точку и начал крутить свои волосы-антенны.

— А почему твой отец еще не поговорил ни с кем из наших? — спросила я.

— Мы знали, что мы не можем сразу открыться, поэтому мы прибились к потоку переселенцев с Запада. Ваши тесты и прочее для нас — ерунда, мы живем в таких условиях, где мозг работает без перерыва. Отца очень быстро устроили на работу, я без проблем поступил к вам. Наши наставники уделяют очень большое внимание обучению детей, хоть наши возможности несопоставимы с вашими. Но природу вещей мы понимаем лучше. У нас фокус вовне, а у вас внутрь. Мы с отцом решили, что попытаемся найти среди молодежи тех, кто сможет нас услышать. Вы еще не окончательно отформатированы.

— Сколько нужно времени, чтобы дойти до ваших и привести их сюда? — спросил Сеня. По его виду было ясно, что этот вопрос стал неожиданностью и для него самого.

— Кураторы их ни за что не пропустят, — не дождавшись ответа Толстого, встрял Джо. — И сам ты отформатированный.

— Блин, Джо, не с тобой разговаривают.

— Дорог нет, поэтому если раздобудем хоть какое-то средство передвижения, то можем уложиться в неделю в одну сторону. Пешком будет дольше.

В голове крутилась масса мыслей: «Использовал ли он меня, чтобы втереться к нам в доверие?», «Правду ли он рассказывает?», «Попытаться им помочь и с высокой вероятностью разделить их участь или честно во всем признаться родителям и надеяться на чудо?», «А существует ли Волна вообще?»… Ничего из этого я не сказала вслух, но Толстый как будто знал, о чем я думала.

— Мила, не ищи в моих поступках того, чего там нет.

— Я думаю, как тебе… вам помочь.

— Ты с ума сошла, — повысил голос Джо. — Знаешь, что с тобой будет?

— Я не смогу спать по ночам, зная, что у нас была возможность спасти пятьдесят тысяч человек, а мы ничего не сделали. Я себе этого никогда не прощу.

В глазах Толстого появилась надежда, и он благодарно кивнул мне.

— Я тоже с вами. У моих предков в гараже есть драндулеты, которыми они не пользуются. Толку от них мало, но можно попытаться их завести. Думаю, что километров на пятьсот-шестьсот заряда хватит, а там либо где-то найти подстанцию, либо пешком, — всем на удивление заявил Сеня.

7. Революция

Я всегда считала своих родителей прогрессивными. И в чем-то они, безусловно, таковыми были, но не тогда, когда речь шла о нестандартных решениях. Они отказались нам помогать и фактически сдали кураторам. Правда, к тому моменту отец Толстого, сам Толстый, я и Сеня уже успели выехать за пределы округа.

Через месяц мы привели к центральным воротам почти всё племя Толстого. Несколько тысяч погибло во время похода, но большинство уцелело. Кураторы отказались открывать ворота, призывая всех пройти карантин, на который не осталось времени. Волна наступала на нас как неизбежность, как извечное напоминание о том, что никогда человек не будет сильнее и выше природы. Только стодвадцатиметровые стены могли всех укрыть. И когда нам казалось, что мы все погибнем прямо у порога своего дома, главные ворота дернулись и начали медленно открываться. В проеме стоял Джо. А за ним — практически все наши школьные приятели и друзья. И друзья их друзей. И те люди, которых мы даже не знали. Так закончилась эпоха Волн и началась революция.

Пищулин Алексей.

Нет проблем

«Нет проблем» — бар в центре Красноярска. Рассчитан на 60 посадочных мест. Оформление выполнено в стиле питерского паба. Из наиболее оригинального можно назвать доску для рисования мелом от пола до потолка, где посетители могут написать свои пожелания. Это не просто бар, его создавали для интровертов, предполагалось, что в этот бар будут ходить не самые общительные посетители. Заглядывали туда и практикующие психологи. Это место, где проблемы исчезают за порогом. Обслужит и поддержит беседу приветливый темнокожий бармен с социологическим образованием. А за кухню в «Нет проблем» отвечает шеф-повар «Теленка табака» Михаил Михайлов. Скидки каждый понедельник, вторник, среду и воскресенье.

Бар «Нет проблем»:

Красноярск, ул. Урицкого, 52.

Вцепившись руками в коленки, незряче пялясь в окно аэроэкспресса, Андрей боролся с подступающим отчаянием. Еще час назад он был уверен, что жизнь состоит из сплошных подарков судьбы; ему казалось, что хвост гигантского воздушного змея уносит его в облака… А теперь все рухнуло, и он упал из-под облаков в болото самой глухой безнадеги; оставалось только лететь наугад в неведомый Красноярск в погоне за ускользающим призраком светловолосой девушки в желтом плаще.

Как он оказался в такой дурацкой ситуации? В какой момент ровно и мощно стучавший мотор его судьбы дал сбой, пошел в разнос? Неужели и правда есть где-то в сгустившейся темноте летней ночи невидимый Судья, способный наказывать за безрассудство, за случайные связи, за нетрезвый водоворот событий последних суток?

Неделю назад Андрей приехал в Москву, чтобы получить свой лотерейный выигрыш, свой сверкающий джек-пот. Ему обломилась работа мечты, тот уникальный шанс, который на экране случается гораздо чаще, чем в жизни: его пригласили в Канаду, на съемки шикарного документального фильма. Андрей был оператором, но уже видел себя «снимающим режиссером», как это часто случается в 30 лет. Войти через парадную дверь в мир настоящего, высокобюджетного кинопроизводства; целый месяц кататься по американскому северу в составе упакованной по последнему слову техники, динамичной, азартной команды профессионалов, учиться у них — и поражать их русской находчивостью, многогранностью, творческой интуицией… А потом — увлекательный процесс монтажа, превращения замыслов и догадок в единственно возможную последовательность кадров… Затем — чего уж тут! — фестивали, награды, признание и новые, новые проекты, которые, как водится, косяками вылупляются из осетровой икры успеха, сверкая на солнце золотой чешуей… И все это будущее, желанное, ослепительное, ложилось ему в руки вместе с паспортом, в котором подсыхала свеженькая годовая канадская виза.

С визой все сложилось непросто. Сперва унизительно отказали — «недостаточно средств на банковском счете». Конечно, по их меркам, он — голодранец, но ведь многообещающий же! Пришлось поволноваться, побегать; папа задействовал связи и знакомства, да и братья-канадцы, которые хлопали его по плечу после успеха предыдущей картины, хвалили, звали работать — они тоже со своей стороны теребили консульскую службу, слали красивые бумаги, и, в конце концов, железная система дрогнула, дала обратный ход, чего почти не бывает, и, наконец, по электронной почте известила счастливчика, что вопрос решен положительно! И он как на крыльях полетел в Москву, в мечтах обгоняя собственный самолет, рисуя себе картинки одну радостнее другой. Сдал паспорт в посольство и через несколько дней получил обратно уже с вожделенной визой.

Стоя на тротуаре в лучах утреннего солнца, по-детски улыбаясь удивленным прохожим, он блаженно вздохнул и вдруг понял, что адски голоден! Он и вспомнить не мог, когда за всеми хлопотами последний раз ел. Как нельзя кстати подвернулось кафе. Он уже собирался во всех подробностях поведать историю своего успеха бармену, как обозначилась цель получше: входную дверь преодолевала милая девушка в желтом плаще, смешной шапке с усатым-бородатым дядькой и увесистым канареечным — в тон плащу — чемоданом на колесиках. Андрей бросился помогать, в суете наступил ей на чистейший лимонный кед. Девушка поморщилась. Он все-таки втащил внутрь упиравшийся чемодан, пристроил его у стойки и, отдуваясь, отважился буркнуть:

— Я угощаю! — надо же как-то заглаживать вину.

Мгновение поколебавшись, девушка кивнула и улыбнулась. Начало положено.

— Мне говорили, что москвичи — грубияны! — сказала она, устраиваясь на высоком барном стуле, как птичка на насесте. Желтый плащ неаккуратно скомкала и бросила на чемодан. Грозный усатый-бородатый остался на голове.

— Так и есть, — охотно согласился Андрей, — но я-то не москвич. Я из Краснодара…

— А я — из Красноярска! — засмеялась незнакомка.

— Но вообще-то я родился в Новороссийске, — уточнил Андрей.

— Да ладно! — девушка звонко хлопнула себя по голым коленкам, закрутила головой, пуская из светлых глаз солнечные зайчики. — А я — в Новосибирске!

Получалась какая-то магическая симметрия. Наметился прямой повод выпить. И закусить, конечно, они же не алкаши какие-нибудь!

— А ты чего шапку не снимаешь? — улыбнулся Андрей и потянулся к вязаному колпаку.

— Голова мерзнет, — серьезно ответила девушка и бледной рукой в веснушках остановила ладонь Андрея. — Кстати, я Маша.

Андрей перехватил узкую ладошку и поцеловал, Маша не возражала. Парень почувствовал укол радостной догадки: дело будет!

За омлетом с ветчиной представилась возможность во всех подробностях рассказать о том, как ему подфартило, о предстоящей поездке за океан. Девушка не верила, качала головой, фыркала «да ладно!» и «серьезно?». Андрей, багровея, полез в карман за паспортом…

Ах ты, будь оно неладно! Теперь он снова и снова пересматривал, как в монтаже, злосчастную сцену: вот Маша, дурачась, наслаждаясь его неподдельным испугом, делает вид, что бросает паспорт за барную стойку; вот ловко уворачивается, машет бордовой книжечкой перед его носом: попробуй, отними! Наконец, «показывает фокус»: неведомо как паспорт исчезает из ее рук — да не дергайся, дурачок, он в надежном месте; получишь, но сперва угости девушку еще одним коктейлем!

Пока возились, играли в отнималки, пока он хватал ее за проворные голые руки, налегая на выгнутую дугой рысью спину — произошел незаметный переход на новый уровень общения, когда все становится простым и возможным. Оказалось, что Маша — начинающий парикмахер и что под нелепой шапкой с нарисованным дядькой она совершенно лысая.

— Это теперь моя эрогенная зона, — засмеялась Маша, стянув шапку, и густо покраснела.

Андрей боязливо и ласково потрогал кожаную макушку — Машина голова тоже была покрыта веснушками. Непривычно, немного пугающе, но ощущение горячего женского тела в необычном месте только поддало задора. После доброй дюжины «шотов» они, не сговариваясь, отправились на квартиру московских друзей, где и провели в приятных занятиях остаток дня; а потом Андрей, утомленный и разомлевший, вырубился и проспал как мертвый несколько часов, до вечера. Сказалась и бессонная ночь накануне. Когда проснулся в прекрасных летних сумерках, когда потянулся до хруста и поймал сползающую на пол простыню, когда огляделся, приходя в себя, осознал, что его бритоголовая птичка упорхнула, опаздывая на самолет в Красноярск…

А где, кстати, мой паспорт?

Где-где… она же говорила — «в надежном месте»!

Он подскочил, как ужаленный, заметался голым по чужой квартире, наступая на разбросанную одежду, бессмысленно вороша сумки, чуть не плача… Все напрасно: он и не помнил, чтобы получал свою ксиву обратно после возни у барной стойки. Увезла!

И что теперь? Через три дня его ждали в Канаде, и билет на самолет, конечно, «без возможности возврата и обмена». И в посольство идти клянчить — нереально, как такое объяснишь, тем более что все равно необходим паспорт, и суббота заканчивается, начинается выходной… в общем, профукал он свой золотой шанс вместе со своим распрекрасным будущим.

В отчаянии он нырнул в гугл, хотя спрашивать «где мой паспорт и как его вернуть» бессмысленно. И про Машу-не-знаю-как-фамилия интересоваться тоже не приходилось. Зато он узнал, что один самолет в Красноярск только что улетел, но будет еще другой, в час ночи. Догоняй, Андрюша, лошара!

И вот он выходит из аэроэкспресса — обладатель черно-белого билета на самолет и черного отчаяния размером с аэростат. Красноярск, выход номер пятнадцать. Приятного полета!

На что он рассчитывал? Трудно сказать… Красноярск — город-миллионник. В нем сто тысяч молодых девиц, каждая третья — Маша. Ищи иголку в стоге сена! Ах, да, у нее — желтый плащ и чемодан в тон!.. Теория вероятности, стараясь не встречаться с ним взглядом, сочувственно покачала головой.

Поспать не получалось: докучливые мысли, презрение к себе, запоздалые соображения — «какого лешего я…» — дятлом долбили в темечко. Пытаясь прекратить в сотый раз перемалывать случившееся, Андрей стал разглядывать пассажиров. Его поразило нарушающее статистику количество красивых девушек вокруг, все как одна — светловолосые, стройные, спортивные. Ах, да! Я же в Сибирь лечу! Вот она, наша генетическая кладовая. Неизвестно почему, он от этой мысли приободрился.

Утро наступило сказочно быстро: ведь они летели на восток. Сквозь клочки облаков мелькали заросшие лесом пространства; кое-где змейками посверкивали петлистые реки. Снижаться стали, как показалось Андрею, слишком рано; и никаких признаков города, будто пилот решил сделать вынужденную посадку в тайге.

Но посадочная полоса подвернулась под шасси вовремя; огромный самолет, рыча, покатился к невидимому в иллюминатор аэропорту. «Я в Сибири», — подумал Андрей с волнением и даже с предвкушением чудес. Снега, морозы, медведи, суровые, заросшие бородой мужики…

Но шаблон начал с треском рваться, едва он сделал первые несколько шагов затекшими за четыре часа лета ногами. Во-первых, тепло, теплее, чем в Москве; во-вторых, поражал воображение аэропорт — прозрачный, ультрасовременный, огромный. Багажную зону он хотел проскочить, не останавливаясь, но поневоле притормозил, разглядывая фотографии на лайтбоксах. Окна в страну немыслимой, сказочной красоты и эпической мощи — освещенная солнцем, тронутая инеем тайга, громоздящиеся скалы, похожие на древние изваяния, облака, лежащие на водном зеркале рек… «Енисейская Сибирь» называлась эта страна. И картинки будут потом преследовать Андрея, словно незабываемые обложки непрочитанных книг.

— Отвезете в город? — обратился он к коренастому краснокожему мужику, вертевшему на пальце ключи от машины.

— Нет проблем, — ответил тот. Развернулся и пошел, не оглядываясь, к паркингу. Андрей еле поспевал за ним.

«Лучше быть немногословным», — отметил он про себя.

Машина, разумеется, с правым рулем, чисто умытая и проворная. Выбралась со стоянки и понеслась по новеньким, как и аэропорт, дорогам, петляя между невысоких холмов. Все залито солнцем, как будто Андрей прилетел в Сочи, а не в суровый ссыльный край, которым запугивают в песнях:

А я Сибири, Сибири не страшуся:

Сибирь ведь тоже русская земля…

— Можно, я открою окно? — вежливо уточнил Андрей.

— Нет проблем, — буркнул водила. В машину ворвался, как будто только и ждал приглашения, веселый и теплый ветер с таежным запахом воли.

«Господи, помоги мне в безнадежных поисках, — мысленно взмолился Андрей. — Виноват, знаю, вообще — кругом виноват, и балбес, и растяпа, но… помоги!» Вся нелепость его экспедиции, ничтожность шансов и призрачность успеха вдруг ясно обозначились на этом шоссе при виде десятков спешащих по делам машин и незнакомых людей в них. «Дай мне знак, что все будет хорошо», — изо всех сил зажмурившись, попросил, подождал ответа, сосчитал до трех, открыл глаза и поперхнулся: слева, на макушке холма, разворачиваясь к нему, как живой, не пойми откуда поднялся и широко раскинул руки гигантский восьмиконечный крест.

Когда Андрей пришел в себя от потрясения, впереди уже мелькали многоэтажки Красноярска.

— В центр, пожалуйста, — попросил он (довольно неопределенный адрес).

— Нет проблем, — лаконично отозвался водитель. Андрей не выдержал:

— Какое там «нет проблем»! — почти взвыл он. — Да у меня полно проблем!

— Тогда я знаю, куда тебя везти, — ухмыльнулся водитель. Андрей обиженно надулся и вжался в сиденье, отвернувшись к окну.

Машина крутилась по незнакомым улицам, пропускала на переходах людей, все больше молодых, одетых по-летнему. Попадалось множество велосипедистов; они выглядели так, словно выкатились из телевизионного ролика, рекламирующего радость путешествия. Наконец, машина свернула последний раз и лихо подкатила к тротуару, остановилась, затихла.

— Тебе — туда, — очень серьезно показал водитель Андрею. Андрей повернул голову туда, куда ему указали. Бар «Нет проблем» — прочитал он на круглой вывеске. Похоже, город Красноярск троллил его, ловил на слове, дразнил. Ничего не оставалось, как идти, куда указывают. Да и не все ли равно, где начинать поиски?

Он расплатился и вышел, спустился по лестнице и оказался в узком подвальчике, где встретился взглядом с чернокожим барменом и маленькой девушкой, протиравшей пивную кружку. Бармен, похоже, экстрасенс.

— «Леху», «Амиго»? — спросил он, показывая белоснежные зубы.

— Машу, — буркнул смурной посетитель, плюхаясь на высокий стул возле стойки.

Двое за стойкой переглянулись. Девушка скользнула в дверь, ведущую на кухню, а африканец облокотился на стойку и без акцента вкрадчиво спросил:

— Что-то тревожит, брат?

Андрей с жаром приступил к повествованию, постепенно воодушевляясь. Бармен слушал в пол-оборота, чуть наклонившись к Андрею. В нужных местах хмыкал и качал головой, в нужных — ухмылялся:

— Маша? Ну, с таким-то именем в два счета найдем, — поддел он незадачливого собеседника, — а приметы у Маши есть? Ну, три руки там, хвост?

— За дурака держишь, — надулся Андрей, — есть. Лысая она. Совсем. Сказала, что начинающий парикмахер. Шапка у нее еще такая была, дурацкая — с мужиком.

— Лысая Маша в шапке — это уже полдела, — примирительно согласился бармен, — не дрейфь, найдем. Тут лысых девчонок — наперечет. Да и те — или во Вписке, или у Юшина.

При этом он ни на минуту не переставал колдовать, смешивать, доливать. И, наконец, жестом фокусника поставил на стойку деревянный блок, в ячейках которого, как гранаты, помещались четыре стаканчика с аппетитной розовой жидкостью.

— «Леха», — не без торжественности произнес он.

— Андрюха, — приезжий приподнялся и через стойку протянул ему пятерню.

Действительно, некрасиво получилось: душу изливаю, а даже не представился. Бармен руку пожал, а потом уточнил, показывая на стопки:

— Вот это — «Леха».

Чтобы поскорее замазать неловкость, Андрей, что называется, махнул не глядя. Освежало! В груди как фонарик зажегся и окрасил желтым и розовым самые неуютные углы.

— И еще один, сразу, — посоветовал бармен.

Вот так доктор, все бы так лечили! Андрей почти забыл про свою Канаду. Зажмурившись, он мысленно проследил, как второй «Леха» вслед за первым спускается в его чрево, смазывая все шестеренки и производя «влажную уборку» помещений, где должны проживать радость и благодать.

Бармен внимательно следил за эффектом, производимым его эликсиром.

— Сделаем так, — сказал он Андрею, когда тот вернулся из своего астрального путешествия в грешное тело. — Сходи умойся. Потом погуляй пару часов по городу. Сумку можешь оставить здесь, никуда не денется. К двум возвращайся. Я кое с кем поговорю — может, и найдем твою Машу.

Андрей любил, когда им руководили, особенно если руководили толково. Он почему-то уверился, что в Красноярске с приезжим человеком не может случиться ничего плохого, одни сплошные удовольствия и удачные совпадения. В туалете, послушно ополоснув лицо, как ему велели, он посмотрел на себя в зеркало. Не так уж скверно после бессонной ночи и эпического облома накануне! И да, он же еще не видел Енисея! Надо поторопиться. Он вернулся к стойке. Бармен протянул ему сложенный в восьмушку квадратик карты как пропуск в закрытый город. «Рекомендуем посетить» — суховато и официально значилось на первом разгибе. Так и сделаем.

— Сколько должен за «Леху»? — спросил Андрюха. Бармен сделал неопределенный жест своими колдовскими пальцами:

— Заплатишь в следующий раз.

«Они так проторгуются», — развеселился Андрей и через стойку обнял того, кто как друга принял его в незнакомом городе. «Первый мой друг-сибиряк — африканец, — подумал Андрей, поднимаясь по ступенькам. — Если не считать злодейки Маши».

Ну, и куда теперь? Изучать карту не хотелось. Андрей добрел до перекрестка и остановился в нерешительности. Через искажающую призму легкого опьянения посмотрел налево, направо… В перспективе улицы, довольно далеко — у следующего светофора — мелькнул знакомый желтый плащ! «Леха» еще продолжал свою подрывную деятельность против любого здравомыслия. И наш красавчик, как окунь на блесну, поплыл по незнакомой улице против течения, помогая себе непослушными плавниками.

Красноярск определенно играл с ним в кошки-мышки. На ближайшем перекрестке, разумеется, желтого призрака не оказалось, и Андрей бездумно свернул налево; зато на следующем пересечении улиц его поманили сразу две желтых мишени, и одну из них он даже нагнал: совершенно незнакомая девица в желтой кожаной куртке, встретив его вытаращенные глаза, нахмурилась. Он продолжил свой бег по улицам города, не снижая темпа и ни на шаг не приближаясь к цели, которая его сюда привела.

Даже озабоченный безумной погоней, Андрей невольно обратил внимание на креатив в названиях местных питающих заведений. Ему заговорщически подмигнул бар «Питие мое…», заставили замедлить шаг забавные «Бюрокрафт», «Свинья и Бисер», «Пробка на Мира» или неожиданное «Кино и немцы» — изо всей кинопродукции Германии первой почему-то всплывала в памяти гэдээровская ретро-порнуха… Аппетитные названия напомнили, что кроме алкоголя, топлива в организме почти сутки не было. Жрать захотелось сразу и много. Война войной — обед по расписанию. Или в Москве еще завтрак?

Здесь, на перекрестке неведомых «проспекта Мира» шириной в половину Лубянки и улочки с непроизносимым названием «Диктатуры Пролетариата», Андрей отчетливо понял, как далеко, на самом деле, далеко от Москвы он забрался. Пять часов лету — это почти как до Франкфурта и обратно. Или до полпути к Канаде… Чертова Маша!

Слева мелькнула вывеска «Теленок табака» с нарисованным стейком. Мяса! Крови! Сочный ломоть говядины размером с североамериканскую страну на миг усмирил охотничий азарт. Андрей кромсал стейк, сочащийся слезинками сока, острым ножом и поочередно плюхал кусочки в принесенные соусницы. Вот что я с тобой сделаю, когда найду! Плюх, мясо в кроваво-красный клюквенный соус. А потом еще так! Плюх, в сливочно-сырный тар-тар. И, наконец, вот что я с тобой сделаю, рыжая бестия! Измученный кусок стейка утонул в ярко-овощной сальсе.

— Прямо так и сделаешь? — раздался смеющийся голос сзади.

Андрей, подпрыгнув, повернулся.

Рядом стояла Маша.

Дежи (африканец из «Нет Проблем») быстро сообразил, где ее искать, и позвонил в Юшина. На его счастье, Маша была на работе. Договорились, что вечером она будет ждать в кинозале.

— Вышла на улицу покурить и перехватить гирос во Вписке, а тут ты — несешься, головой вертишь, по сторонам смотришь да ничего не видишь. Куда-то мимо памятника. Ну я за тобой и побежала. Пока плащ нашла, боялась, что не успею. На Мира выбежала — а тебя уже и нет. Пошла подряд во все двери заглядывать. Вот и нашла. Спасибо стейку, задержал. Вкусно хоть? — не особо церемонясь, Маша обмакнула тонкий белый палец в соусницу и острым языком медленно облизнула вязкую стекающую массу.

— Вкусно… — еле выдавил Андрей.

— Пойдем со мной? Там кино про Цоя показывают, — и Маша взяла Андрея за руку.

Они как-то уютно уселись. Он опустился на что-то там, не слишком удобное; она, не отрывая глаз от кино, сплела его пальцы со своими. Так они и сидели рядом, дыша в унисон, как при синхронном плавании, когда для них — только для них двоих — запел из незримых колонок мертвый Цой.

Замелькали титры, зажегся свет. Зрители ожили, потягиваясь и переглядываясь, словно приходя в себя после сеанса колдовства. Воскресный вечер переходил в сибирскую ночь. Батюшка-Енисей повел плечами, поудобнее устраиваясь на ночлег в своем русле.

— Маша… — хрипло начал Андрей, но девушка дотронулась до его губ веснушчатыми пальцами, не давая продолжить.

— Меня зовут Юля, — улыбнулась она улыбкой вечной обманщицы.

— Зачем же ты…

— Решила проявить осторожность.

Вся несусветная дикость его предприятия, когда он отправился на другой конец Евразии искать в миллионном незнакомом городе Машу, которая не Маша, представилась ему в одно мгновение как ослепляющая вспышка. Следом накатила еще более невероятная мысль: но ведь нашел же! Теперь главное — снова не потерять, стукнуло и перевернулось в груди вещее сердце. Такие чудеса дважды в одни руки не отпускаются!

— Машка… то есть Юлька… где мой паспорт?!

— Ой, да! Прости, прости… глупо получилось. Но ты не волнуйся: он в целости и сохранности! Даже Москву не покидал! Я нашла его сразу, в аэропорту, и оставила там, на стойке информации, для тебя, в конверте… Ты же из Шарика летел? Постой! — она вцепилась ему в руку. — Тебе же надо скорее назад, в Москву! Тебе же уезжать… Канада же…

Андрей смотрел в ее светлые глаза, и прикосновение пальцев жгло ему руку, как будто он держал раскаленный сварочный электрод. Какая там Канада! Оставить ее сейчас, когда она нашлась, после всех фокусов и натяжек, истраченных на историю снисходительным Провидением… Спору нет, хорош американский север; но как насчет «Енисейской Сибири», кто будет снимать ее, если он отправится за океан?

— Некуда мне спешить, — рассудительно проговорил Андрей, дотрагиваясь до ее макушки в веснушках и чувствуя, как цветком раскрывается в груди немыслимое, одуряющее счастье. — Куда я уеду? Я же еще Енисея не видел…

Востокова Анна. Эскапэ

Энциклопедическая сказка про Красноярск

Энциклопедическая сказка про Красноярск непроста. Накануне олимпиады по краеведению рекомендую вспомнить (если забыли) или узнать (если не знали) про аринцев (аринов), исчезнувший народ, который считается исконным хозяином красноярской земли. Про экологические последствия строительства ГЭС в Дивногорске. Про крупнейшую на рубеже XIX—XX веков частную библиотеку в России — ее собрал купец Юдин, а конгресс США сохранил. Про неунывающих декабристов, которые с собой привезли не только жен, но и частные школы, из-за чего сибирская деревня стала грамотной. Ну и загляните в дом-усадьбу В. И. Сурикова, где от ярости Черного чуть не сгорела баня.

Музей-усадьба В. И. Сурикова:

Красноярск, Ленина, 98

Селен пропал

«Ниву» закрыли. Где искать Селена? Прежде старик каждый день приходил сюда выпить «кофею» из эмалированного ведра и закусить щедро пропитанной ромовой бабой. В Секретке привыкли, что с полудня до вечера он балакает с нивскими завсегдатаями, такими же старыми, болтливыми и одинокими, и, случись чего, Городничего искать здесь.

Чего — случилось. Топлива в Институте осталось до Нового года. Комбайн вот-вот заклинит. А это значит все, эскапэ.

Эскапэ, или Сибирский Климатический Пипец — это почти как глобальное потепление, только наступает быстрее, да временную ось смещает по пути следования: ледники Антарктиды тают, Енисей кипит, деревни по берегам рушатся, зверье бежит, мамонты там, коровы саблезубые, леса горят, казаки шашками столбистов крошат, жарища несусветная — что не потопнет, то сварится. Форменный пипец.

Сибирским Пипцом, точнее его отсутствием, красноярцы обязаны Комбайну, огромному и невозможно мудреному аппарату, тикающему, жикающему и пыхтящему в недрах Секретного НИИ, Секретки. Ни что НИИ делает, ни что НИИ изучает, широкой общественности неведомо, да и нам незачем.

Принцип работы Комбайна сотрудники Секретки и сами до конца не поняли. Разобрались, что если в Комбайнову пасть засунуть сверхмощный источник энергии, то агрегат управляет воздушными массами и немножко временными слоями. В начале двадцатого века на берег Тунгуски ухнул метеорит и очень сгодился для топки Комбайна.

Агрегат достался Заумному сообществу в наследство от аринцев, исконных хозяев Красноярья. Аринцам повезло меньше, чем Комбайну — они освоения Сибири не пережили, последний сгинул еще в девятнадцатом веке. С ним сгинули и чертежи аппарата. Поэтому и базовые настройки Комбайна изменить не получается — так и мучаемся с ледяными зимами да перепадами температур в восемьдесят градусов. Странный народ, эти аринцы.

Между тем топливо на исходе — от метеорита одна пыль осталась, а чем еще топить Комбайн, черт его знает. Пробовали соляркой, плутонием, даже дистиллятом на клопах. Тарахтит, чихает, работать — ни в какую. Из-за неполадок в Комбайне климат в Сибири уже пошатнулся: жара стоит несусветная, тайга горит, Красноярск на все лето дымом накрыло. Рецепт топлива стал жизненно необходим, иначе саблезубые казаки, коровы в реке — ну мы помним.

Методистка секции физических мудростей Алиса Пушкина, недавно переведенная в Секретку из суздальского отделения, все лето просидела в Архиве, заработала острую аллергию на Пыль Веков и заведующую архивом Мозгалевскую, но отыскала следы аринской инженерной мысли. По всему выходило, что аринцы знания про Комбайн оформили в балладу, но от слова до слова ее никто не помнил, только фрагментами. Чудом (не научным, обычным!) сохранился единственный экземпляр полного текста. Конечно, в юдинской библиотеке — той самой, что российская империя по скудости средств у купца выкупить не смогла. В 1907 году пять товарных вагонов с книгами и рукописями отбыли в Вашингтон. Среди них и аринская баллада «о Солнцах, большой реке и шумной горе». В «шумной горе» Алиса и распознала Комбайн.

Пришлось Пушкиной пилить в Вашингтон, в самую что ни на есть Библиотеку Конгресса, в Славянский отдел, который из юдинской коллекции и вырос. «О как, — взгрустнулось Алисе, — а могло бы у нас храниться, столько-то уникального…» Не повторяйте ошибок империи, не жалейте денег на хорошие книжки.

Расшифровать балладу про Комбайн Алисе не удалось. Аринский язык вышел из употребления еще до того, как почил последний аринец. Что ж за напасть с этими аринцами, вот народ непрактичный. Как ни бились Арина с ненавистной Мозгалевской над рукописью, а фигня выходит. То ли кошачьи хвосты сушить, то ли девясил молоть, то ли ил со дна Енисея на березовых бруньках настаивать — ни на шаг к рецепту Комбайнова топлива не приблизились. Тогда и вспомнили про Городничего.

Селен Зеледеич в штате НИИ значился как дух-хранитель города Почти Четвертого разряда. За каждые сто лет — по разряду. До полноценного четвертого всего девять лет осталось — по историческим меркам — чихнуть. Селен завелся в казачьем остроге у самого Дубенского — мелким хозяйством заведовал, в амбарах шалил. Самовыдвиженец, его даже командировать не пришлось. За Красноярск душой болеет, не то что варяги всякие. Ну и назначили. Кто ж, если не он, аринский язык помнить будет?

Как всякому справному хранителю, Селену в Секретке вольную дали: работай на местах, график ненормированный, в НИИ появляйся по нужде с докладами. А просто так нечего в конторе штаны просиживать. Кому Городничий занадобится — сами найдут.

В «Ниве» Селена не оказалось. Не оказалось и «Нивы» — кафетерий закрыли год назад. Алиса растерянно топталась у входа в магазин пуховиков: ни болтливых стариков, ни кофейного напитка на розлив. Селен, очевидно, пропал.

Черное небо

Горит лес. От Ангары до Байкала горит — им все нипочем. Город накрыло, белый дым плотно в груди оседает, но не бегут, домов не бросают.

Все разрушили, ничего не хранят. А мне воли нет отмстить — Старый держит за горло. Вцепился репеем, пока живой — не отпустит. Мне бы с силой собраться, ярмо его гнусавое сбросить.

Пришли с Севера. За землями, за зверем. Пришли, силой взяли. Кого не убили, того с вековых мест выгнали. Баб забрали, кровь разбавили. В сто лет от чистого племени ни души не осталось. Слезами обливался, терпел, дело мое — мир хранить. А как последнего схоронили, взвыл из груди. Выл так, что тайга полегла на сто верст. Думал, с воем и сам выйду, чтобы не было. Не вышел. Упустил свой народ, дал с лица Енисейской земли стереть. Теперь вечно свой позор стирать буду.

Головы их собирал, глаза вырезал и волкам скармливал. Не одолел. Целый берег спалил — с лошадьми, людьми и пушными обозами. Видел, как углятся, кукожатся тела, как занимаются сухие пышные шкуры, как уходят под лед бегущие в ночь голые бабы с детьми малыми. Не помогло. Не полегчало.

Старик, пыль запечная, уши мне воском заливает, глаза тряпьем благодатным затягивает: не губи, сохрани, не по своей воле они, по безумию.

Как Машу утопили — все, не верил Старику. Не обманешь больше, пыль запечная. Дурак Енисей, перехваченный по горлу бетонной удавкой, бился за жизнь, сносил леса и деревни, вздымал со дна могилы их дедов. И это им сошло с рук: сотни затопленных сел, гниющий заживо лес, исдохшие стада зверя. И дом осевший на обочине — по их переписи проклятой, заброшенный. Я держал воду, сколько мог — думал, успеет. Не успела. Тяжелая стала, неуклюжая — со дня на день сына ждали.

Долго терпел, но ее, Марию, я им не прощу. Мощью великой реки, силой тяжелых гор и огнем накажу я город. Пусть смоет, разжижит, растворит — как пыль, как плесень, будто их вовсе не было.

Затаился, стал подходящего момента ждать — когда им больнее сделать. Мне бы только силы набраться. А Старик. Его место в углу. Сиди, рухлядь, не высовывайся. Не можешь ты ничего. Тебя под дых пинают, ты скулишь, да им ботинки лижешь. Добить тебя, дурака старого. Силы мне.

Селен нашелся

Рыжий сибирский кот сонно вылизывает длинную шерсть на стриженой лужайке. На широком настиле у завозни сушатся перины и подушки из большого дома.

На дальней скамейке у бани сидит тощий, почти прозрачный дед, макушка лысая, редкие седые волосы вокруг давно не стрижены и не мыты. В остальном опрятный, но больно уж не по времени: в крепком конторском сюртуке, в полосатых штанах, заправленных в сбитые, добро начищенные сапоги. На лацкане сюртука пышный орден неизвестного происхождения. По возрасту и внешнему виду старик годится современником хозяину дома, самому Сурикову. Артист, подумали бы гости усадьбы. Но не подумали, потому как видеть Селена не могли, да и не работает музей по понедельникам, чужакам вход закрыт.

Скоро год, как Селен не выбирался за ворота музея. Некуда идти. И незачем. Прежний дом Городничего, что почти 200 лет назад заложил казачий урядник Ермолаев, снесли, ковшами-гусеницами размесили. «Книжный меридиан» закрыли, «Стакан» озеленили, ни души не оставили. Завод на Бограда — и тот снесли. Может, и не место ему там, но кто знает, что теперь будет. Только и оставалось Городничему, что в «Заповедном» пивка пропустить да в «Ниве» с местными словом-другим перемолвиться.

Почти четыре века Селен Зеледееч службу нес — от захватчиков город хранил, ни разу чужих знамен на Енисее не было. В лютых войнах сберег, а когда враг внутри — как сбережешь? Город трясет, колошматит — будто силы исполинской враз прибыло, а глазами ослаб. Как слепой богатырь — бьет с дури вокруг себя, горы разносит, да толку то. Поначалу боролся Городничий за Красноярск — малыми чудесами горожан успокаивал. То сквер втихушку разобьет, то с набережных мусор выдует, то беремень-траву в гастрономе рассыплет — на Тотмина сначала только кассирши брюхатели, а после со всей Сибири тетки потянулись. Стоял Селен Зеледеич за город, да сдался. Как дом снесли, так потухло в нем что-то, выдохся, иссох Городничий.

Нестрашно погибать, страшно город Черному оставить. А он с силами собирается, того и гляди сожрет. Отыщет, нападет — не выстоять Селену. «Ладно б меня, — привычно завел в уме Городничий, — но…» Но тут его унылые измышления нарушил запыхавшийся девичий писк:

— Селен Зе-зе-зеледеич, — слева от дверей дома к старику вприпрыжку торопилась молодая опрятная бабенка.

«Из Секретки, раз меня видит», — понял Городничий.

— Всякую уже надежду оставила вас найти. Завели б хоть мобильник, вы ж на службе.

— Заведу, деточка. Вот мышей в музее выведу и заведу. Самому не сподручно. Ты кто? И по делу или так?

— Алиса, ой, то есть Александра Пушкина, — заторопилась девушка, — методист из физмудростей. По делу, Селен Зеледеич, по срочному.

— По де-е-е-елу, конечно, по делу-у-у, — перебил Селен обиженным старческим тоном, — кто ж ко мне просто так приходит, по душе? Кому Городничий нужен? У вас же эти, мобильники.

— Селен Зеледеич, не до капризов сейчас, — фыркнула Пушкина. Противная Мозгалевская предупреждала, что Городничий — тот еще фрукт. «Сухофрукт», — хохотнула Алиса. И чтобы старику некуда было причитания вставить, затараторила: — По очень важному делу. У нас Комбайн вот-вот заклинит, топливо кончилось. А это, сами знаете, Пипец. Чем заменить, не знаем. Все пробовали, даже уран с черноплодной. Слабо, не тянет. Есть один рецепт, да и тот на аринском, а его и не помнит никто. На вас одна надежда. Короче, вот, — и почти впихнула в руки опешившему Городничему копию аринской баллады.

Сухие руки старика задрожали. Темная дубленая кожа пошла пупырками, редкая щетина вздыбилась. «Не окочурился бы, старый бедолага», — забеспокоилась Алиса.

— Великая мощь, говоришь, в рецепте? — странно, ох, странно посмотрел Селен на рукопись.

И снова пропал

— Селен Зеледеич, вам водички, может? — забеспокоилась Алиса. Странный дед на траве обложился листами с аринскими строчками и битый час перебирал их, складывал по порядку, потом снова раскладывал. Беззвучно шептал чего-то сухими губами, иногда посвистывал и пофыркивал, девушку вовсе не замечал.

— А? — вскинулся Городничий.

— Воды, говорю, принести? Давно на солнце сидим, не поплохело бы.

— Водицы-то… можно. Вода, она всегда-а-а-а-э-э-э-ы-ы-ы… — старик, все так же сидя на земле, запрокинул голову назад, зажмурившись, завыл. Утробно, низко, по-звериному.

Алиса к скамейке так и присохла. Или примерзла — потому как от внезапного дедовского безумия похолодела вся до мизинцев.

Селен уже не сидел — упал на землю лицом в колючую траву, раскинул руки-ноги в стороны, надрывно стонал, но стон его не глох, а усиливался под землей и нарастал тяжелым гулом, проникал в корни деревьев, в фундамент бани, завозни и дома, резонировал и раздавался ото всюду сразу. Будто стонал сам газон, и две старые березы у флигеля, и бревенчатые стены, и кирпичная кладка, что охраняет музей от пожара. «Ууу-эээ-ыыы», — выла усадьба. Алиса закрыла уши руками, но низкий плотный звук проникал через кожу, глаза — вот уже в голове гудело, стонало и вибрировало.

Старик, пошатываясь, поднялся на колени и вытянутые руки. Неуверенно, вот-вот упадет, стоял по-собачьи секунду-другую, а потом как прыгнет! Сразу на ноги, во весь рост. И не старик он больше: высокий, крепкий мужик с рубленым темным лицом, с черной густой бородой. Весь как из топляка вытесан — линии прямые, прочные, тени на лице глубокие, глаз будто совсем нет — две черных дыры, ни проблеска света. «Не деревянный, стальной», — успела подумать Алиса. А потом ее скамейка опрокинулась, свалив наездницу макушкой в кусты. Утоптанная дорожка содрогнулась и пошла волной, задрожала и рассыпалась дровница, короткие тяжелые обрубки покатились по газону в разные стороны, по беленой противопожарной стене змеей ползла черная тонкая трещина. Затылок саднило, по щеке хлестануло ветками, царапину жгло. Алиса уцепилась за ствол, села на землю, ощупала лицо — так и есть, кровь.

Черный мужик расправил плечи, не спеша, по-хозяйски осмотрелся, недовольно нахмурился и начал расти. Весь равномерно, в разные стороны. Вот уже два человеческих роста, еще выше, вот и баня стала по пояс. Тогда, заслонив глаза от солнца, еще раз оглядел окрестности — теперь ему ни забор не помеха, ни сам суриковский дом.

— Туда и дорога, — сказал непонятное мужик густым плотным голосом.

Наклонился, поднял Балладу с земли, заметил Алису:

— А, здесь еще. Бежала бы. Ты не здешняя, не виноватая, догонять не буду.

Алиса не шевелилась, молча таращилась на черного великана. В Секретке всякое видела, да разве к такому привыкнешь.

— Как знаешь, — пожал плечами мужик, — а я пойду. Мне к Енисею надо. Сила — там, — и развернулся к выходу. Гигантские сапоги под тяжестью тела на полкаблука вмялись в землю.

— Погодите, — очнулась Алиса, с испуга снова затараторила: — Вы куда? И кто? Где Селен?

Исполин остановился посередине двора, обернулся. Надо же, какая ухмылка страшная.

— Нет больше Селена. Не будет. Не нужен. Сдался старый мотыль.

— А ты… вы тогда кто? — Алиса тоже поднялась на ноги, благо тропинка перестала дрожать.

— Я Черный, — просто ответил мужик, — Селенова оборотка. Был. Теперь он — моя. Теперь я лицо, а он — эта… тень.

— То есть ты… вы и есть Селен? — сообразила Алиса и сделала два несмелых шага к здоровяку.

— Ну, пусть так. Был Селен, да весь вышел. Теперь Черный. Ладно, бывай, привет Секретке.

— А вы куда? Верните документ. Мне перевод нужен. Я же к вам за рецептом пришла. То есть к Селену.

— К Селену пришла, у Селена и спрашивай, — пробасил Черный и снова осклабился, — за рецепт спасибо. Вот чего не хватало.

— Погодите, вы его разгадали! Вы все поняли! Расскажите немедленно! У нас Пипец скоро, а вы шутки шутить, — взвилась Алиса. Отважная все же девушка.

— Дура ты. Вам теперь Пипец до лампочки — не до него будет. Сила за мной, где взять — знаю.

— Товарищ Черный, — расхрабрилась Алиса, — не знаю, на кой вам топливо, но у нас целый город под угрозой.

— Ослеп твой город! — перебил Черный, и голос его страшно налился и загудел. — Душу затоптал, и поделом. Разнесу, сотру, Пипец раем покажется. Да только некому будет. Каждого с корнем вырву, как моих вырвали. Ни одного гаража не оставлю — по камням разберу. Они, — Черный широко махнул ручищей над музейными воротами, — они здесь не хозяева! Леса жгли, зверя били — терпел. Народ мой извели — в кровь зубы сгрыз, но терпел. Плотиной в реке все живое перемололи в кровавую жижу — и то выдержал. Но ее, Марию, я им не прощу! Выжгу! Потом разворочу плотину, и пусть все будет, как веками было, пока мурашей этих не было!

С последними словами гигант размахнулся и кулачищем по земле как даст! Газон под ногами у Алисы снова ходуном пошел. Вокруг стало жарко, двор резко заволокло плотным дымом, глаза защипало. Где-то сбоку тихо застрекотало: по бревенчатой бане побежали искры, сухое дерево весело загорелось.

Тогда стало страшно.

— Бегите, муравьи, бегите, — орал Черный, но уже не Алисе, а над домами, на улицу, и голос его набатом разносился вокруг, — спасайте ваши бетонные коробки. Скоро через них вода хлынет! Смоет вас! И памяти не останется! Иэээээээх! — снова руку занес, кулаком землю бить будет.

— Сеня, — тонко раздалось за высокой уличной оградой, — Сеня, Сенечка! Подожди!

Черный так и замер — со сжатым кулаком.

Узкая рука показалась в щели между досок, кто-то снаружи нашарил и отпер щеколду. Тяжелая дверь с лязгом подалась. В створе ворот, между суетной улицей Ленина и замершим двором музейной усадьбы, на границе двух миров стояла Мозгалевская. Обычно серая сутулая селедка в очках-самоглядах, сейчас она была… сама весна. Волосы рассыпаны, босая, румяная, прямая, как струна — одной рукой она опиралась на деревянное полотно калитки, другую держала на груди, прерывисто шумно дышала.

— Сеня… — женщина закрыла ладонью рот и заплакала бесшумно, одними глазами. Великан глянул сверху вниз, ручищи его разжались, и страшный мужик рухнул на колени.

— Маша, Марьюшка, — сиплым шепотом выдавил он, — Маша…

И сдулся. До обычного мужского размера.

Алиса в происходящее вдуматься не успела, да и зачем, когда тут любовь? Мозгалевскую, кстати, Ираидой звали.

Марья-Ираида от ворот оттаяла и к своему Сене со всех ног — в распахнутые объятия. Тот бывшую Мозгалевскую сгреб, в ручищах своих спрятал — и тоже реветь. Прям «Санта-Барбара», только баня горит.

— Коллеги, — ожила и Пушкина, — Ираида Васильевна, или как вас там, Маша, попросите кавалера пожар потушить. Взаправдашний. Стыдно, музей спалим.

Черный от добычи своей на секунду отвлекся, дунул-свистнул, и ни пожара, ни разрухи. Все как было, даже кот сибирский на газоне хвост вылизывает.

Великая сила

«Великая сила — любовь», — довольно жмурилась Алиса от яркого, вновь залившего город июльского солнца. После того, как страшный Черный свою Машу живой-невредимой обрел, лютости в нем заметно убавилось. Выяснили, что Марьину избу затопили по канцелярской ошибке, но саму девушку вовремя вытащили — сознательные комсомольцы-гидротехники спохватились. Пока Черный в реке свое горе топил, с Енисеем сражался, беременную Машу уже отпаивали чаем с кедровой настойкой в рабочем поселке у ГЭС. Ни Маша не пострадала, ни малыш. Сибирь своих не бросает.

Полвека ушло, чтобы в Красноярске Марья и Селен снова встретились. А ведь в одном НИИ работали. Машу когда в Секретку принимали, в архивах метрические книги нашли, по которым выходило, что никакая она не сибирская сирота, а прямая наследница ссыльного дворянина Мозгалевского.

Селен Зеледеич Черный от Великой Силы любви в себя пришел, лет на двести помолодел, на Бирюсу в отпуск съездил. Опять Городничим работает — вон какой порядок в городе навел, загляденье. Мозгалевская из Секретки уволилась, в усадьбу Юдина подалась, там как раз экскурсовода искали. Добрая стала, веселая, детворе про великую библиотеку рассказывает.

Приятное вышло приключение. Сердечное. А за топливом для Комбайна ехать Алисе придется в глухую тайгу, на берега Тунгуски, на самое дно озера Суздалева. Но это совсем другая история.

Архипова Татьяна.

Романтика

«Афонтово» — частная красноярская телекомпания, один из самых известных региональных телевизионных брендов, созданный в 1992 году. С 1995 года телекомпания переехала в новое здание по адресу: ул. 60 лет Октября, 44а. Прилегающий к этому зданию переулок получил имя Афонтовский, а само здание получило адрес: Афонтовский переулок, 7. Название «Афонтово» связано с Афонтовой горой, где была обнаружена одна из древнейших в Красноярском крае стоянок первых людей. Афонтова гора находится на противоположном от телекомпании берегу Енисея.

Телекомпания «Афонтово»:

Красноярск, Афонтовский переулок, 7

Столбы

— Вот это тайга…

— Да какая это тайга, вон у нас на Богучанской тайга, а тут так, туристический объект, — Ксюха безразлично окинула взглядом открывавшийся с вершины нашего предполагаемого ночлега вид на Столбы.

— Прилетай в следующем году, отвезу тебя в настоящую тайгу. Можно поездом, а потом триста километров продираться сквозь траву, листву и кусты, но красота… Родилась я там.

— А когда вы уехали-то? — поинтересовалась я.

— Да как ГЭС запустили, так и уехали — ни работы, ни хрена. На сотни километров — ни одного человека, ни-ко-го, понимаешь?! Я говорю: «Мать, вы чего с отцом приперлись-то сюда?» Она говорит: «Ну как, ГЭС строить, романтика…» Прикинь? Романтика!

— Ладно, пошли спать, а то я с самолета — и сразу сюда, накрывает…

Ноги ныли с непривычки, палатка и спальник казались заслуженной наградой за долгий и красивый день. Таежная ночь без комаров, черная и спокойная, потихоньку забрала все тревоги, все мысли… Так странно: я сейчас где-то очень-очень далеко, а ведь еще утром была Москва.

Глаза закрывались, я почти провалилась в сон, вдруг услышала громкий шорох и достаточно отчетливое, хриплое и слегка протяжное «За-а-акурить не найдется?».

Толкнула Ксюху в бок, та прохрипела:

— Да слышу я, слышу. Тихо.

Мы замерли. Палатка была закрыта изнутри, из тяжелых предметов у нас — термос и фонарь. Я нащупала фонарь.

— Тихо ты, — прошипела Ксюха.

Все смолкло, звуков не было. Мы пролежали так минут пять, я нащупала смартфон, почувствовала неодобрительное дыхание Ксюхи. Еще минут пять или десять — Ксюха осторожно вылезла из палатки и осмотрелась. Здоровенный фонарь резко осветил полоску таежной ночи. Еще одну и еще — кто-то отпрыгнул в кусты. И тут под ярким лучом фонаря мы увидели собаку. Испуганная, она стояла около кустов и прилегла там же. В таежной темени мы ее не рассмотрели.

— Ну вот, собака прибилась, — сказала Ксюха. — Ладно, пусть будет. Ну, пошли спать.

Я проспала долго: разница во времени с Москвой и переизбыток кислорода давали о себе знать. Я слышала, как Ксюха встала, развела костер, с кем-то разговаривала.

— Вставай, уже девять.

— Блин, по Москве-то пять, — простонала я.

Еле открыла глаза: яркий свет, зеленая таежная бездна — зрение, привыкшее к серым московским краскам, просто отказывались фокусироваться.

— Ты с кем разговаривала-то? — буркнула я

— С собакой, с кем, — ответила Ксюха.

Вчерашняя гостья обосновалась около нас — достаточно крупная, вполне дворовой наружности, хотя при желании можно было угадать помесь терьера с кем-то еще. Наружность собаки была слегка нелепа, отчего она казалась неопасной. Собака лежала поодаль и наблюдала за нами. Умные карие глаза следили за каждым нашим движением.

Я пила чай из термоса и ела бутерброд с желтым плавленым сыром. Красота вокруг выглядела нереальной.

— Ну вот, ты хотела быстрого погружения — на! — гордо ответила Ксюха.

Я молчала. Глаза перефокусировались и рассматривали эту бескрайнюю даль.

— За-а-в-курить не найдется? — раздался тот же хриплый голос.

— Ксюх, ты слышала?

— Да.

— Блин, кто это? Мы ж с тобой отошли с тропы.

— За-ав-курить не найдется? — голос раздался снова, уже громче и отрывистее.

Мы посмотрели на собаку и оторопели. Она сидела и, старательно приподняв морду, выплевывала из себя слова…

— За-а-ав-курить не найдется?

Хвост вилял, собака смотрела на нас, довольная собой.

Мы оторопели.

— Она говорящая?

— По ходу…

— Мы ж не пили вчера.

— Не, не пили.

— Говорящая собака…

— За-ав-курить не найдется? — еще раз старательно выпалила собака

— О-о-офи-геть…

— Иди сюда, — предложила я собаке и протянула сыр на ладони.

Собака встала и, радостно виляя хвостом, подошла. Проглотив сыр, она не отказалась ни от хлеба, ни от яблока, ни от вчерашнего огрызка огурца. Она явно была голодна.

— Ну, как тебя зовут? — спросила я собаку.

Присев на задние лапы и вытянув морду вверх, она радостно выпалила:

— За-а-а-а-ав-курить не найдется?

И довольно посмотрела на нас с Ксюхой.

Ряд детальных наводящих вопросов, уговоров, доедание конфеты, сухофруктов, печенья заканчивался радостным вилянием хвоста и повторяющимся «За-ав-курить не найдется?».

— По ходу, это единственные слова, которые она знает, — все еще приходя в себя, сказала Ксюха.

— По ходу, да.

Собака, понимая наш интерес и доброе расположение, тем временем крутилась около палатки и всем видом выказывала счастье от того, что только что нашла новых хозяев.

— Что делать-то будем? — прервала молчание я.

— Слушай, может, собаки уже вовсю разговаривают, пока я тут сижу? — предположила Ксюха.

— Да нет, вроде я не слышала, — моя рука потянулась к смартфону.

— Связи нет.

— Я думаю, это первая в мире говорящая собака. Серьезно, — обнадеживала я подругу.

— И чего мне с ней делать?

— Не знаю, ну, давай думать. Это же сенсация: первая в мире говорящая собака найдена в Красноярске!

— Круто… И куда я с ней? Не до нее сейчас. Кому она нафиг сдалась?

— Может, на телевидение? Все-таки говорящая собака. В новостях покажут, Ксюх, прославишься!

— Не, одна не пойду.

— Так, сегодня воскресенье, мне завтра улетать в четыре, я с тобой схожу. Не каждый день говорящие собаки на телек приходят.

Красноярское телевидение

Собаку пришлось привязать на улице. По случаю был куплен ошейник, поводок и корм. Она с легкостью запрыгнула в багажник; мы «постирали» находку в Мухтаре, и теперь собака выглядела чисто и мирно. То ли в ожидании грядущей славы, то ли войдя в роль домашней и вполне дрессированной аж двумя хозяевами, собака улеглась на газоне у входа.

Решено было пойти к главному редактору. Ждали в коридоре, напротив кабинета, постоянно вбегавшие и выбегавшие люди суетились, нервничали, что-то согласовывали.

Дверь осталась полуоткрытой, кто-то надиктовывал текст:

— Так и пиши: «По данным территориального центра медицины катастроф, пациентов с отравлением дымом в районные больницы не поступало».

За дверью затихли. Я просунула голову. Перед кабинетом главного редактора сидел помощник — женщина неопределенного возраста, задерганная, уставшая и чем-то расстроенная.

— Что вам?

— У нас сенсация, — бодро начала я.

Лицо женщины не дрогнуло — никакого интереса ни к нам, ни к нашей новости она не проявила.

— Понимаете, у нас собака. Говорящая, — воодушевленно продолжала я.

— Да что вы все, с ума, что ль, сегодня посходили, какая собака?!

— Это первая в мире говорящая собака, ну… так совпало.

Женщину явно не интересовал мой монолог.

— Ну, может, репортаж сделаете, в воскресных новостях покажете, обстановку разрядите? — уговаривала я.

Женщина молчала и сосредоточенно пробовала кому-то дозвониться. Телефон отвечал про абонента вне доступа.

В дверь влетел парень лет двадцати с небольшим, и я тут же переключилась на него.

— У меня собака говорящая!

Парень, оценивающе окинув меня взглядом, и не удивился, а огорчился идиотизму моего заявления.

— Да, понимаю… И НЛО, и инопланетяне, и Якубович умер, — отмахнулся он.

— Ну правда, она сидит у входа, пойдемте, я покажу.

— Да некогда мне, — отмахнулся он и, схватив со стола какие-то бумаги, уже в дверях обернулся и спросил: — А что она говорит-то?

— Закурить не найдется?

— Ну вы, блин, даете…

Парень скрылся в лабиринте коридора. До меня в полной мере дошла абсурдность ситуации. Постояв еще минуту, я закрыла за собой дверь и встретила понимающий и грустный взгляд Ксюхи.

— Я тебе говорила, нафиг никому это не нужно, — приуныла она.

— Ну слушай, куда еще можно отвезти такое животное? Думай.

— В зоопарк, — на автомате ответила Ксюха.

Мы спустились вниз. Собака посмотрела на нас вопросительно, как будто ждала дальнейшего развития событий, наклонила голову набок и завиляла хвостом: ей явно нравилось, что у нее появились хозяева, возможно, она даже помнила, как почетно в собачьем мире иметь хозяев. Потом села, задрала голову и выпалила: «Закурить не найдется?» — и нам показалось, это была высшая степень доверия к нам и нарастающая душевная близость.

Роев ручей

— Между прочим, у нас очень даже приличный зоопарк, — с гордостью сказала Ксюха. — Три жирафа, медведь под опекой и так, по мелочи. Мы недавно с сыном были, ему понравилось.

В кабинете директора было ожидаемо прекрасно: с фотографий улыбались счастливые животные в окружении сотрудников зоопарка, дипломы, медали, сертификаты участия… На столе стояла банка с белыми мышами. Собака напряглась и безотрывно следила за тем, как маленькие белые существа копошились в большой стеклянной банке. Через пару минут села на задние лапы и, вытянувшись, очень отчетливо выпалила: «Закурить не найдется?» Директор рухнул на стул там, где стоял — вопрос о цели нашего визита снялся сам собой.

Глава зоопарка начал обмахиваться салфеткой и робко спросил:

— Девочки, вы ее где взяли?

— В тайге.

— И что она еще говорит?

— Вроде больше ничего.

Директор подошел к столу, открыл ящик, что-то взял, по-видимому, корм, и подозвал собаку к себе. Собака подошла, села на задние лапы и, проглотив несколько кусочков лакомства, еще раз с задором выпалила: «Закурить не найдется?»

— Может, дымом отравилась? — беспомощно предположил директор, сел и принялся вытирать салфеткой выступивший на лбу пот. — И что вы мне с ней предлагаете делать?

— Ну, оставьте в зоопарке, говорящей собаки нет нигде в мире! — я нашла неопровержимый аргумент.

— Не-е-ет, что вы, это исключено! Лето, каникулы, дети ходят — а тут прямая агитация к курению! Это сейчас-то, когда все на здоровом образе жизни подвинулись. У меня вон петиция на петиции, требуют перевести хищников на вегетарианское питание! Вы что, ко мне районное начальство в конце месяца приедет! Исключено!

По мере того как директор настойчиво вытеснял эту внезапно образовавшуюся проблему, ему явно становилось лучше.

— Вы знаете, вот что: не отчаивайтесь, я вам сейчас телефоны цирка, биологов, медицинской кафедры дам, идите туда, обязательно покажите им вашу собачку.

Собака продолжала следить за белыми мышами, которые, чувствуя настроение своего хозяина, притихли и распластались по банке. Мы расстроенно пошли к выходу, захватив на всякий случай предложенные контакты. Вернулись к машине, собака привычно запрыгнула в багажник, продолжая излучать счастье от принадлежности аж двум хозяевам.

— Ну что, поедем к биологам? — робко предложила я.

— Да нет, ерунда это все, никому она с таким лексиконом не нужна, — расстроилась Ксюха.

— А куда же ее деть?

— Я не могу ее взять, у меня две кошки, — запротестовала Ксюха.

— Кошки… Ладно. Поехали, сожрем что-нить.

Хотелось водки. Пельменей и водки. Видимо, от стресса и усталости я мечтала именно о такой еде. И так важно именно тогда, когда хочется пельменей и водки, чтобы они были отменными.

Желание пельменей и водки привело нас за занавески на веранду нетипичной пельменной[20]. Было немноголюдно, и нас пустили с собакой. Интерьер заведения предлагал разнообразные винные и более крепкие удовольствия. Собака улеглась и уставилась в угол.

Я люблю читать меню. Голодная, а все равно сижу вечно и долистываю до последней страницы. Здесь я вообще сломалась — это было не меню, а географический атлас. Японские гедза, тибетские момо, бурятские буузы, итальянские равиоли, сибирские пельмени и, конечно, вареники. Разнообразны и начинка, и способ приготовления, и полная цветовая палитра. Скорее за кисть, то есть вилку, набирай краску, то есть пельмень, окунай в масло, сметану, соус и создавай шедевры. Я замечталась от столь пестрого разнообразия вариантов.

— Мы ужинать-то будем? — оборвала меня Ксюха. Ты только посмотри, какую нам принесли водку!

И вот запотевшая стопка в одной руке. Таежный пельмень в другой. Блаженство, как говорила моя бабушка. Пес завистливо сглотнул и махнул хвостом. Выпив по порции и повторив по пятьдесят, голодными остались только глаза.

— А у меня дома есть нечего, — грустно и мечтательно сказала Ксюха.

— Бери с собой это замороженное чудо. Морозилка-то у тебя есть…

Ксюха жила в Деповском, пятиэтажке недалеко от железнодорожного вокзала и почти напротив бывшего Комбайнового завода.

Собаке постелили старое полотенце на лестничной клетке. Она долго кружилась на месте, потом все-таки легла и сладко засопела. Ксюха, сев на корточки, ласково потрепала собаку за ухом и сказала:

— Ну что, собака, видишь, ты и говоришь, а никому это не нужно. А что вообще нужно? Тайга вон горит…

Ксюха продолжала разговаривать, то ли сама с собой, то ли с собакой.

— Я всегда хотела вот так сорваться в тайгу в составе отряда какого-нибудь пожары тушить, живых спасать, понимаешь… живых! Романтика!

Собака понимающе смотрела на Ксюху. Она хотела было подняться, чтобы сесть и, видимо, выпалить свою коронную фразу, но Ксюха остановила ее, приложив палец к губам, мол, тише, тише, спят уже все.

Мы пили чай.

— И что ты делать с ней будешь? — не выдержала я.

— Не знаю, — задумчиво ответила Ксюха.

— Может, в фейсбук там, в инсту выложим — мол, собака настоящая, говорящая? — пробовала приободрить Ксюху.

— Не-е-е, фигня, там звук на что хочешь наложить на раз-два можно, никто не поверит.

— Блогеры?

— С ума ты сошла — им-то с собаки какой навар? Хорошая собака, умная, у меня сын всю жизнь собаку хотел. Пусть возится. Ну, или бери ее в Москву.

— А как ее везти-то? Да там то же самое начнется — дети, антитабачная кампания…

Проснувшись утром, я первым делом пошла к двери. Собаки на коврике не было. Быстро одевшись, я спустилась вниз. Вездесущие бабушки видели собаку, выходившую из подъезда с утра. Дальше след терялся. Я побегала по окрестным дворам, сходила на сквер к фонтану, дошла до железнодорожного вокзала, дошла до паровоза — памятника Серго Орджоникидзе, дворца культуры. Собаки не было…

Эпилог

Я уехала в Москву, а Ксюха потом написала, что собака, мол, нашлась. Что поселилась на территории бывшего Комбайнового завода, что каждый день ходит через площадь на вокзал, где отъезжающие угощают ее курицей и домашними пирогами. Что стала любимицей красноярских таксистов, которые стоят у вокзала и от нечего делать неплохо зарабатывают на спорах с пассажирами о говорящей собаке. А когда собака демонстрирует им свое коронное «За-ав-курить не найдется?», пассажиры, проиграв спор, охают, ахают, удивляются, но отдают деньги, и собаке перепадает сосиска или еще что. А Ксюхин сын нашел в собаке настоящего друга и собирается рассказать о ней в школе в начале учебного года.

Через пару недель Ксюха написала, что собака таки стала героем Красноярска, и ее показали на «Афонтово». Рассказал о ней парнишка, который в те самые пожары шел по железнодорожным путям домой. Как сам он потом объяснял, был сильно расстроен, задумался и ничего не слышал. Вдруг услышал громкий крик за спиной: «За-а-ав-курить не найдется?» — обернулся, увидел яркий свет и через мгновение, почувствовав толчок, упал. Очнулся от того, что собака лизала его лицо, а потом, довольная, пошла в сторону Комбайнового завода. Говорят, с тех пор она еще говорит «р-р-романтика», но Ксюха сама не слышала.

Пильникова Ольга.

Молчание

Белая лошадь — символ животной силы, мощи и завораживающего гармоничного движения. Символ неукротимой свободы, бесстрашия, воинской доблести и славы. Проявление мужской силы и подножие для духа человека. В наскальной живописи белая лошадь плывет по поверхности скал, олицетворяя силы жизни. Как солярная сила, появляется вместе с богами Солнца, впряженная в их колесницы; как лунная сила — элемент воды и хаоса — воплощается в боевых коней океанических богов. Композиция «Белая лошадь» установлена на Стрелке на берегу Енисея в честь русских первопроходцев в Сибири. Памятник — точная копия лошади среднерусской породы в натуральную величину. Высота — около 1.5 метров, вес — 430 килограмм.

Памятник «Белая лошадь»:

Красноярск, Стрелка, Набережная

День 1

Не знаю, сколько я пролежала без сознания. Последнее, что помню — небритое лицо Саши в этой ненавистной оправе, которую подарила ему мама. Он кричал мне, что начался конец света, орал, чтобы я побросала карты звездного неба и каталог наскальных рисунков, над которым он так трясся. Бежать? Куда? Зачем? И эти очки дурацкие. Его мама как-то сказала: «У меня не сыночка, а настоящий ученый». Есть ли что-то хуже в русском языке, чем слово «сыночка»?

День 2

Если вы это читаете, то вы спросите — да кто ты такая? Зачем ты пишешь про Сашу? И что вообще за история с концом света? Я — Маша, а с Сашей мы должны были пожениться через пару месяцев после окончания экспедиции. Он исследовал Сундуки в Хакассии. Я поехала, потому что баба должна поддерживать своего мужика даже в разборах каракулей на каменных глыбах посреди чистого поля. Зачем? Ну, не знаю, зачем. Потому что так принято, потому что мужик — голова, а баба — шея. Потому что Саша — подающий надежды ученый, который вот-вот совершит прорыв. И ему нужна муза, любовница, уборщица и кухарка в одном лице. Люди, занимающиеся астроархеологией, они немного не от мира сего. Забавно, конечно, но он-то считает, что совершенно неприспособленная к жизни — это я.

Пять часов до Красноярска на самолете, а потом еще четыре часа через Ачинск до Сундуков по настоящим русским дорогам. Много вы знаете баб, которые поедут за своим мужиком в Тьмутаракань?

День 3

Я пишу по чуть-чуть по нескольким причинам. Первая — у меня ограниченные ресурсы ручек и листов, второе — у меня ограниченное время. Третье — мне сложно собираться с мыслями, плюс повязка на лице и закрытый рот. Место, где я очутилась, довольно странное: все ходят босиком или в войлочных тапочках, пол не скрипит, здание круглое без острых углов, скорей всего, юрта. В центре — место для общих собраний, по периметру — маленькие комнаты и окна. У меня отдельная малюсенькая келья с матрасом на полу.

День 4

«Как ты сюда попала?» — спросите вы.

Яркая вспышка, небо превратилось в полотно из разноцветных лепестков огня. Я ничего не успела понять. А Саша? У меня же были эти пресловутые бабочки — живые, разноцветные, порхали и размножались. А сейчас они все до единой мертвые — возможно, такие же, как я.

Сразу после взрыва было классное, конечно, ощущение, что я стала невесомой и свободной на несколько секунд, а потом меня «всосало» обратно. Правда, до тоннеля с поющим Иисусом дело не дошло. И на этом спасибо.

Проснулась я уже с аккуратно запечатанным ртом в этом странном месте. Забавно то, что их главный — самый тощий, очень пристально следит за тем, чтобы я не издала ни звука. Да я если бы хотела, ничего сказать не смогла бы — пересохло все от носоглотки до мозжечка. Ощущение такое, что у меня вылетела челюсть. Тощий лично приходит смотреть, как меня кормят какой-то жижей через мягкую силиконовую трубочку. Но бурда ничего такая на вкус, жить можно. Хорошо, что не капустный фреш.

День 5

Тишина — это то, к чему городские жители не привыкли. Голову сводит от звенящей пустоты. Если бы я была художником и мне нужно было нарисовать ноль, я бы рисовала это место. Вечером перед сном отчаянно захотелось повеситься, но даже веревки нет. Тут вообще полный минимализм. Вы только подумайте, два дня назад случился апокалипсис, а они даже с места не сдвинулись. Возможно, весь мир улетел в тартарары, а они, голые, на свастике пляшут. Для особых ценителей беззвучных ощущений тут созданы все условия — даже внутри толчков есть такие специальные устройства, которые поглощают звук от струи. А вместо раковин и душа везде влажные полотенца. Все пространство за окнами выглядит как фотообои. Пения птиц не слышно. Возможно, это тоже последствия апокалипсиса. Выходить на улицу я пока не пробовала, но что-то мне подсказывает, что выбраться будет непросто.

День 6

Я вот тут подумала, что провести остаток жизни в такой «веселой» компании — сомнительная перспектива, но куда и зачем бежать, пока не ясно. С другой стороны, за пять дней я стала точно лучше разбираться в людях. Раньше мне было по барабану, что и как пахнет — подумаешь, вонючие носки, скисшее молоко или запах изо рта. Зато сейчас я знаю, как пахнет каждый из двадцати четырех человек. У нашего «предводителя» самый приятный запах — шалфей с корицей. Запахи всех остальных варьируются от чего-то мускусного к чему-то гнилостному. И так как имен мне своих никто говорить не собирается, да и не факт, что они вообще у них есть, я им всем дала клички. Главный тощий с узкими щелями вместо глаз и странной татуировкой какого-то животного на спине — Шалфей, его помощник — парень с развитой мускулатурой, жилистый, с копной волос и улыбкой доктора Ливси — Зверобой. Еще есть Поганка, Земляника, Мухомор. Если бы я играла в казино, то ставила бы на Зверобоя — когда они голые танцуют, он единственный, у кого стоит. Все остальные мужики с письками на полшестого. Видно, что никого это вообще не волнует, а я искренне верю в силу старого, доброго, гетеросексуального секса.

День 7

Сегодня утром Зверобой снял с меня повязку. Я наконец-то потрогала свой рот — губы сильно опухшие, но на месте, челюсть вроде тоже. Из хороших новостей — вместо стандартной жидкой бурды мне дали цельные ягоды. Но разжевать их я не смогла. Зверобой помял их своими мужественными руками и по чуть-чуть скормил их мне. Он очень пристально следил за тем, как я ем, и это был первый раз, когда мы смотрели друг другу в глаза. Обычно он их стыдливо прячет и делает вид, что меня не замечает. Все-таки он не безнадежен. Прям слышу, как его гормоны пускаются в пляс, когда он ко мне близко подходит.

За эту неделю я скинула килограммов пять, наверное. Живот стал абсолютно плоским, появились кубики, сиськи, правда, уменьшились. Саша очень расстроится — они ему ой как нравились. «Ради них можно бросить науку, перестать летать в Красноярск и уйти от мамы», — говорил он мне. Но ни того, ни другого он не делал. Короче, я стала похожа на местных баб, только вот на шпагат пока не могу сесть и в дулю скрутиться.

День 8

Сегодня я первый раз танцевала голая без музыки. Вдумайтесь в это! Что в этом более странное: то, что я танцевала голая или танцевала без музыки? Чем больше я здесь нахожусь, тем лучше понимаю, что странность и норма — они как любовь и ненависть, находятся рядом — либо через точку, либо через запятую. Танцевать преимущественно в мужской компании абсолютно голой — может, и звучит как хедлайнер программы по раскрытию своей внутренней проститутки, но сколько же в этом свободы! И патлатый обнаженный Папайя рядом трется своим детородным органом… Как же теперь заснуть?

И да, я наконец-то попробовала открыть двери, долго тянула их на себя, пока никто не видел, но, как я и предполагала, все наглухо заперто.

День 9

Перечитала, что написала вчера, и задумалась. Тот факт, что я полосатым телом мозга вожделею Зверобоя, это совсем плохо для обрученной девушки? И сможет ли Саша меня когда-нибудь простить, если я все-таки отсюда выберусь? И нужно ли мне вообще его прощение? Говорят же, что женщины гораздо более адаптивные существа, и теперь я знаю точно, что это правда. А может, все еще проще — я его просто никогда не любила и не замечала, каким он был тираном?

«Я тебя вытащил из твоего Мухосранска, чтобы писать историю вместе!»

«Ты сама ничего не добьешься, тебе нужен мужик рядом, который будет тебя регулярно трахать и говорить, что тебе делать».

«Поговори с моей мамой, пусть тебя жизни научит!»

Вот я это сейчас написала… и мне стало страшно за себя. Страшнее, чем было все эти девять дней.

День 10

Я потихоньку начинаю привыкать к местному распорядку. Ранние подъемы, ритуалы, многочасовые медитации, поклонение какому-то идолу, бессмысленные хождения вокруг друг друга даются мне непросто, но уже лучше, чем в первые дни. Лежать неподвижно один час — казалось бы, что может быть проще. Но если вы когда-либо имели дело с затекшими конечностями, то вы знаете эту острую боль, пронзающую все тело миллионами тоненьких иголок. Ты пытаешься пошевелиться, но делаешь еще хуже. И нужно просто выдохнуть, дать всем иголкам дойти до цели, вонзиться и раствориться в кипящей крови. После этого отпускает. Я видела несколько раз, как сектанты лежали там часами, а потом вставали еле живыми. Поганка как-то не выдержала и прервала эту процедуру. Ей было нестерпимо больно, но она не издала ни звука. Удалилась в свою комнату, а когда через некоторое время вернулась, глаза ее стали в три раза больше, веки опухли и практически полностью закрыли зрачки, лицо покрылось испариной, мелкие капилляры полопались. И как это ни странно, но ее запах напомнил мне мою мать — когда она на нас с братом со всей дури орала, она пахла именно так — тухлый гриб, животный страх и высохшие слезы.

Я с самого начала решила, что буду лежать до последнего. Проживать все эмоции и плакать про себя я пока не умею, а делать это вслух чревато непредсказуемыми последствиями. Проще просто потерпеть. В первый заход я долго думала о пытке, которую часто использовали китайцы — они сажали человека в клетку и кормили исключительно вареным мясом и водой, через месяц человек умирал. И в этом смысле моя участь с ягодной бурдой и относительной свободой передвижения не кажется уж такой ужасной. Вот уж воистину, все познается в сравнении! Возможно, через несколько дней для меня придумают что-то еще, но пока пролежавшая в мозговой пыли информация о китайских пытках дождалась своего момента.

День 11

Мне раньше никогда не снились сны. А сегодня приснился.

Ветхий дом на холме, окна разбиты, двери открыты настежь. Из чердака исходит подобие света, как будто догорает свеча.

Я стою перед домом и не очень понимаю, что я там делаю. Смотрю на свои руки, чтобы убедиться, что это все-таки я. Вокруг мертвые цветы, голые деревья и трава всех оттенков серого. Неожиданно острая боль и сильный звон в ушах полностью сковывают мое тело, я пытаюсь закричать, но не могу выдавить ни звука. Рыхлая земля уходит из-под ног, мои ноги вместе с ней, но сил сопротивляться нет. Я концентрируюсь на чердаке дома, меня туда тянет, но вниз тянет еще сильнее. Половина тела уже под землей, и чем больше я шевелюсь, тем глубже проваливаюсь. Внезапно дуновение теплого ветра приносит запах цветущей липы, и я инстинктивно поворачиваю голову назад, чтобы посмотреть, что там. Сзади стоит Саша, точнее кентавр с головой Саши — глазные яблоки пустые и темные, а вместо пальцев длинные, затвердевшие ветки деревьев, идущие прямо из запястий. Он пытается что-то сказать, но я слышу только мычание — протяжные, монотонные звуки, которые я принимаю за попытку мне помочь. Я осторожно высвобождаю одну руку, он ловким и сильным движением своей кисти-ветки цепляет меня за нее, вытягивает из-под земли и бросает к себе на спину. Мы скачем несколько минут, его мычание перерастает в грохот, и я снова на земле.

— В этот раз я тебя не бросил, — вдруг из сонма звуков и хрипов вырываются его слова. Из его пустых глаз сочится вода. Она течет по телу медленно, как ртуть, обволакивая мускулистый торс, ноги и копыта.

— Мне все равно, я уже готова умереть, — тихо отвечаю я.

Он прижимает меня к себе, я закрываю глаза, его тощие пальцы-ветки позвонок за позвонком исследуют мою спину от копчика до шеи, потом перекидываются на голову и плавно входят в мои ушные раковины. Мне не больно, даже приятно. Я качаюсь из стороны в сторону, в голове звенит «ом». Когда открываю глаза, то оказываюсь на чердаке того самого дома на холме. Посреди комнаты на полу большой рисунок белой лошади, на нем лежит без движения голый Зверобой. Я тихо раздеваюсь, ложусь рядом.

День 12

Вчера я очень долго отходила от этого сна. Думала про Сашу, про лошадь, про то, что я, как ни пытаюсь, не могу вспомнить, что же случилось в ту ночь.

Приходил Зверобой, чинил мне рот, кормил меня и расчесывал мне волосы. Принес свежую одежду. Судя по расцветке, меня окончательно принимают в эту секту. Длинный халат-кимоно из нежного трикотажа мятного цвета исключительно на голое тело. Становлюсь похожей на местных баб, которых здесь всего шесть, я — седьмая.

Интересно, мне с каждым мужиком по очереди надо будет переспать или будет какое-то групповое изнасилование, чтобы сразу скопом со всеми? Что там обычно бывает в страшилках — сначала они принародно совокупляются, а лучше в масках, чтобы нагнать страху. А потом труп девушки находят где-то в лесу. А что происходит, если все наоборот? Ну сначала находят то, что выглядит трупом в лесу, реанимируют, приносят, чистят, моют, начесывают, чтобы потом снова убить? С другой стороны, ну сколько у них тут залетных трупов в степи может оказаться? Зверобой, конечно, не выглядит как адский маньяк. Шалфей — этот да, но даже он сильно заметный для кровавой работы. Маньяки же обычно такие все серые, сливаются со стенкой. А тут каждый персонаж, как из плохого комикса — видно за версту. Ну, если переживу сегодняшнюю ночь, то завтра напишу, что там и как.

Мне бы очень хотелось рассказать про свой сон Зверобою, спросить, что он думает и что это все значит. То, что я готова умереть — это факт. Я пытаюсь восстановить в голове события двухнедельной давности, но не могу — как будто там жила другая Маша. У нее была странная жизнь и странные желания. А сейчас, за исключением Саши и моих воспоминаний, связей с тем миром у меня не осталось. Некого оплакивать и не к кому стремиться. По сути, все, что сейчас у меня есть, это ручка, блокнот, эта секта и Зверобой. Я даже не уверена, что могу чувствовать боль. Многочасовые лежания без движения очень быстро увеличивают болевой порог. Поэтому я знаю, что как бы больно мне сегодня ни было, я это переживу.

День 13

Нет сил. Вообще ничего нет.

День 14

Вы, само собой, хотите узнать, что же случилось тогда со мной в мятном кимоно. Я даже не знаю, как рассказать, чтобы вы поняли. Если вкратце, то было много боли. Она вырывалась наружу беззвучными слезами и неестественными движениями и была настолько сильной, что я впивалась себе зубами в руку, лишь бы не закричать. Эта боль меня душила, подкатывала к горлу жгучими волнами и давила на глаза. Рот был полон крови, от которой меня выворачивало наизнанку. Время от времени передо мной всплывало лицо мамы, которую я ненавидела за то, что она постоянно на нас орала, и отца, которого я ненавидела еще больше за то, что он нас бросил.

Когда все закончилось, их образы растворились, как будто я очнулась от страшного сна. Весь следующий день я пролежала у себя в комнате.

День 15

Зверобой все-таки лапочка. Приходит, прикладывает подорожник к рукам. Смывает запекшуюся кровь. После того что случилось в ту ночь, я не знаю, как к нему относиться. Мы как подростки после первого неуклюжего секса — ничего толком не поняли, но опыт получен, обратно не отмотать. Даже Поганка заходила навестить, но, думаю, что больше позлорадствовать про себя.

День 16

Сегодня утром я выползла из своей кельи и пошла на продышки. Передо мной сидел Шалфей, и я наконец-то смогла разглядеть его татуировку. Оказывается, это та самая белая лошадь, которой бредил Саша. Я не сразу поняла, что это, потому что рисунок немного видоизменен и перевернут, но это точно лошадь. Совпадение? Не думаю. Очевидно, что все эти кони и мой сон как-то между собой связаны. Но как? Господи, как бы мне сейчас пригодилась возможность поговорить. Расспросить их всех, что же здесь все-таки происходит.

День 17

Он пришел ночью. Я сделала вид, что сплю. Его аромат проникал во все клеточки моего тела, парализуя системы самосохранения и превращая меня в совершенно безвольное существо. Он нежно прижимал мои волосы к своему лицу, вдыхал запах и медленно выдыхал. Я чувствовала, как сильно бьется его сердце и как учащается дыхание, но пошевелиться боялась. Наши тела точно знали, что делать. Нужно лишь было отключить голову.

Мне было настолько все равно, что у меня было раньше и что у нас будет дальше, я просто находилась в потоке из чистого света. А Саша? Ну и хрен с ним, с Сашей.

День 18

Сегодня утром паззл сложился. Пока я пристально изучала подтянутое тело спящего Зверобоя, я заметила под левой лопаткой малюсенькую татуировку белой лошади. Точно такую же, как у Шалфея, только еле заметную. Я всегда думала, что это было родимое пятно, но нет. Я несколько раз проверила — лошадь.

Я судорожно пыталась вспомнить все, что Саша мне рассказывал. Белая лошадь, не дававшая ему спать по ночам, это один из наскальных рисунков в Сундуках. Саша считал, что она символизирует обновленное время, декабрьское Солнце и созвездие, которое нынче называется созвездием Льва. По его мнению, в наскальных рисунках зашифровано повествование об устройстве космоса… и он почти его расшифровал. Саша рассчитал, что в день летнего Солнцестояния должно произойти очень важное космологическое событие. Но Саша никому, кроме меня, не доверял, поэтому мы приперлись аж в середине мая, чтобы к нему «подготовиться».

И, если я правильно считаю, то летнее Солнцестояние будет ровно через три дня…

Меня принесут в жертву! Вот что они со мной сделают.

День 19

Я даже не удивилась, что сегодня все женщины из нашей секты пришли ко мне и начали подготовку к ритуалу, который должен состояться через два дня. Меня обтирали маслами, плели косы, массировали тело, кормили фруктами. Никто никогда в жизни обо мне так не заботился.

А теперь я все это получаю перед тем, как навсегда исчезнуть. Красота, подтянутая жопа, плоский живот, чистая кожа. И все это никому не достанется.

Девочки, запомните, нет в жизни справедливости. Есть длинноногие интеллектуалки, есть пышногрудые блондинки, а справедливости нет!

День 20

Я решила поговорить со Зверобоем, но он целый день меня избегает. Терять нечего, а так хоть услышу его голос перед тем, как отправиться к прадедам, про которых я ничего не знаю.

День 21

Сегодня я умру.

Эпилог

— Получилось?

— Вроде бы, инициация прошла успешно.

— Она получила дар?

— Пока неизвестно, должно пройти время.

— Ну и как она тебе? Я же говорил, что все получится, а ты был против.

— Она могла погибнуть.

— Но ты же всегда говорил, что Духи знают лучше.

— Бесспорно. Правда, не все проходят испытания.

— Сколько она еще пробудет без сознания?

— Не больше получаса, мы перестали ее поить и давать ей снадобья.

— Я столько ждал этого момента, столько ее к этому готовил, даже обручился с ней.

— После инициации она станет совсем другой, родится заново. И захочет ли она быть твоей невестой — большой вопрос. Теперь она полностью во власти Теси. Я предупреждал, что гарантировать ничего нельзя. Духи нам неподвластны.

— Да мне плевать, в чьей она будет власти и чего или кого она будет хотеть, да хоть тебя… лишь бы помогла мне с моими научными работами, — сказал Саша и, резко отвернувшись от высокой мускулистой фигуры с густой копной волос, направился к выходу.

Зверобой подождал, пока Саша выйдет из юрты, очень медленно снял с себя шаманский костюм и, оставшись в одной рубашке, лег рядом с Машей.

— Глупец твой Саша, так еще и не понял, что Духов нельзя перехитрить, — тихо прошептал он ей на ухо.

Сулейков Андрей.

Дюймовочка

Скальный массив Воробушки состоит из скал Цыпа, Жаба и Гнездовье. Жаба и Цыпа считаются малодоступными для восхождения. На территории Столбов можно увидеть краснокнижное животное — сибирскую кабаргу. Кабарга — юркий дикий олень, который способен менять направление хода и, не снижая скорости, запутывать следы. Может взбираться на деревья на высоту до четырех метров. Отсутствие рогов в поединках с соперниками заменяется верхними клыками. Кабарга — одно из древнейших животных на планете — почитается народами Сибири. Из клыков и костей кабарги делают защитные амулеты, а также музыкальные инструменты.

Государственный природный заповедник «Столбы»:

Красноярск, ул. Карьерная, 26а

Азот в нашей ДНК, кальций в наших зубах, железо в нашей крови, углерод в нашем яблочном пироге были созданы в сердцах умирающих звезд. Мы — звездная пыль.

Карл Саган

Я подняла голову в почерневшее небо, увидела округлевшую луну и поняла, что наступила весна и школьный звонок уже прозвенел. В класс насыпало, как килек в банку, нарядных чернявых детей. Все они с горшками — водорослями в горшках — кружатся, кружатся, как крошечные черные суфии, а я сижу тихо, как мышь, в скорлупе кедрового ореха, в драном платье из розовых лепестков.

В руках у меня флейта — не флейта, а кусок кедра, что должен был ею стать. Я не успела вырезать корпус флейты — застряла. Слишком долго искала кабаргу — много дней и много ночей. Но не нашла. На рассвете каждого дня выбирала кедр. Все не то. А когда нашла кедр, время вышло, и я еле успела забиться в свою скорлупу.

Дети кружатся, кружатся, гоняясь за собственными хвостами. Я вжимаюсь в стену под подоконником и цепляюсь за горшок с растением. Скорлупа, как назло, издает хрустящие звуки, хотя я не двигаюсь и еле дышу, только бы не шуршать.

Напротив меня, улыбаясь беззубым ртом, сидит на четвереньках свекровь. Ее короткие вторые руки скребут под собой пол. Цыпы рядом нет. Да и откуда ему быть, он наверняка залег в Моховой, запустив четыре руки в свой рыжий мех.

У Цыпы сегодня день рождения, и мамочка подарила ему школу. Целую школу, куда пришло несколько тысяч детей. Настоящих живых детей — из плоти, а не из камня. Через некоторое время они вырастут, и одни дети съедят других детей. Оставшиеся в живых станут избранными, четырехрукими, медношерстными. Один из избранных получит шанс сыграть на флейте и вернуться на Землю.

Только песня кедровой флейты-кабарги открывает Дверь, делает кровь быстрой и горячей. Только я знаю, как убить кабаргу и вырезать из зуба кабарги мундштук.

Но кабарга еще на свободе. Вот почему я жива.

Под подоконник проник, протянулся ко мне, извиваясь, липкий свекровий язык. Я отпрянула. Хриплый голос спросил:

— А правда, что лепестки у твоего растения растут по правилу Фибоначчи?

Я промолчала — мне нельзя говорить. Людям здесь надо молчать, а иначе съедят, а я без школьной формы, да еще эта флейта… вернее, кусок кедра. Но я подумала, что да, конечно, в этом мире, где я живу уже много дней, именно в моем горшке лепестки растут по правилу Фибоначчи! В отличие от ваших чертовых водорослей, у которых ни стыда, ни совести, ни чисел, ни законов.

Стена под подоконником рухнула, я провалилась вниз, к подножию скал, и увидела там Цыпу, скребущего Землю, жующего Небо. Огненная шерсть блестела, словно смазанная жиром, по подбородку текла слюна. Я подползла к нему на коленях, сдерживая дыхание, так как нельзя приближаться к нему на вдохе — отравишься, погибнешь. И нельзя на выдохе — оскорбление рода. Подползла и уткнулась в ямочку под грудью — ее вырезали специально для меня.

Потом свекровь пожалела о ямочке, я ведь не поставила на пятки клеймо. Поэтому все годы я девственница, и у нас нет детей. Без клейма продолжать род нельзя.

Потихоньку придя в себя, я вспомнила, что были времена, и мы с Цыпой любили друг друга. И даже пробовали целоваться, но не удавалось, потому что у меня не было иммунитета. Но очень хотелось, и мы придумывали разные способы: через куски пробкового дерева, через мотки джутовой веревки. Не помню, получалось ли у нас, но мы любили друг друга, и надежда была велика. А потом я узнала, что есть род и есть клеймо, и когда он повел меня на свою первую свадьбу, я увидела, как это происходит.

Я увидела его невесту на пьедестале, она стояла вся рыжая и величественная. В честь праздника на ней сделали огромное количество коклюшек. Усыпали голову гигантскими шарами, отчего голова стала тяжелая, постоянно валилась на бок, и ее приматывали к специальным приспособлениям в стене.

Невеста стояла босая, у пьедестала кипела магма. Магма вспучивалась и опадала, вспучивалась и опадала. И в какой-то момент, когда священник сказал… что он там обычно говорит, она шагнула в кипящую магму обнаженными, прекрасными своими ногами.

И мир померк.

Меня скрючила жгущая боль. Боль, при которой нельзя кричать в голос. Боль, при которой нельзя бледнеть, краснеть, открывать рот. Я ведь… Она ведь просила меня перед свадьбой: «Милая, я не выдержу, возьми на себя хотя бы чуть-чуть».

Я сгоряча взяла половину, я была неопытной и решила: подумаешь, ожог. И теперь погибала, вынужденная стоять как вкопанная, с глазами по пятаку. Стоять и думать: о боже, все. Это конец! Конец!

Она замерла по щиколотку в кипящей магме. Она кричала беззвучно, а Цыпа рвал ее кожу, срывал с нее платье, и его мама ему помогала, и у них обоих слюна текла по подбородку. А невеста стояла — обнаженная, белая-белая и босая. И я стояла — белая-белая и босая — и испытывала ровно половину той боли, которую сгоряча, в порыве неизвестной мне страсти решила взять на себя.

А потом он яростно, жадно проник в нее, в каждую клетку, в каждую каплю воды! Он терзал ее, покрывал слюной! Ломал ей кости, крошил камни. А вы говорите, пробковое дерево! А вы говорите, джутовые веревки.

После свадьбы меня швыряло по всему миру, как колючки чертополоха. И тогда я убежала в лес и убила кабаргу. Гналась за ним, метаясь по скалам порывистым ветром. Настигла. Вонзила клыки в область шеи. И кровь его, быстрая кровь, текла по его шкуре и моему подбородку. В этом мире живых — две кабарги и я. Остальные мертвы.

Из шкуры я сделала одеяло. Из зуба — мундштук для флейты. Когда флейта зазвучала над Тайгой, между Землей и Небом открылась Дверь, но пройти в нее я не успела. Цыпа увидел флейту и сломал. Раскрошил зуб кабарги своими зубами.

«Только я буду скрести Землю и жевать Небо, — сказал он, и слова его отозвались в голове громом. — Ты не будешь».

Надо ли говорить, что от клейма я отказалась. Но наша помолвка уже состоялась, и отступать было некуда. Маменька моего мужа, люто меня ненавидя, отвратительно презирая, благословила нас на свадьбу без гостей. Надо ли говорить, что я так и осталась девственницей.

А его жена… Я смотрела на ее клеймо, когда снимала с него, заживающего, куски кедровой коры. Я смотрела на ее медную шерсть. И на то, как она беременела в каждой клетке, в каждой капле воды. На роды она звала меня, но меня не пустили. Нам запретили общаться, потому что меня принудительно сделали неприкасаемой, а она приняла силу рода и понесла ее дальше, беречь и преумножать.

Поэтому я удивилась, когда в начале лета она пришла ко мне и подумала:

— Ты меня любишь?

— Конечно, — промолчала я. Людям здесь нельзя говорить.

— Хотя, может, и нет, — решила я. Как можно любить жену моего мужа?

— Убей для меня кабаргу.

Она стояла и смотрела на меня в рассветном солнце, в закатном солнце. А я — смотрела на нее и думала о том, что только песня кедровой флейты-кабарги делает кровь быстрой и горячей, открывает Дверь. Так мы стояли друг напротив друга много дней и ночей. А потом я побежала. Я нашла кабаргу по следу и гналась за ним, метаясь по скалам. Настигла. Вонзила клыки в шею. И быстрая кровь текла по его горлу и моему. Из зуба я сделала мундштук для флейты. А из кедра — корпус. Принесла флейту жене моего мужа и подумала:

— Играй.

И она заиграла.

Звук проник в ее камни и стал кровью. Сердце забилось. Дверь открылась. Она шагнула за Порог, и я увидела золотую земную осень, огненную, как шерсть избранных. Я увидела, как жена моего мужа идет по Земле, не оборачиваясь, не замедляясь. Я разозлилась. И через Дверь метнула в нее второй зуб кабарги. Зуб попал ей в живое — не каменное — сердце. Она упала. Дверь закрылась. Я забилась в кедровую скорлупу и затихла.

Выпал снег. Избранные дети выросли и окаменели. Никому не досталась флейта — ее унесла за Дверь жена моего мужа.

Цыпа приходил ко мне каждую округлевшую луну. Я лежала в скорлупе эмбрионом и молчала. Скоро у Цыпы день рождения, и мамочка подарит ему школу… Но кто приведет туда новых детей? Ведь у Цыпы больше нет рожающих жен.

«Только я буду скрести Землю и жевать Небо, — говорит он, и слова отзываются в голове громом. — Ты не будешь».

В этом мире живых — я одна. Остальные мертвы. Зуб кабарги я спрятала в горшок с растением. Вы узнаете лепестки по правилу Фибоначчи.

— Погода меняется… Ну и гремит… Может, по домам?

— К Воробушкам дойдем.

— Что гонит с тропы пигалиц этих?

— Пасха скоро… Вернусь — пойду в Батон… Творог там… изюм… лук… Черт, как гремит!.. Что?..

— Какой чокнутой, говорю, надо быть, чтобы сойти с тропы!

— А… Ну как — чокнутой. Моя жена тоже однажды сошла с тропы. Я ее искал… Так и познакомились. Потом рассказывала: во сне видела что-то… Мол, если пройдешь испытание, станешь Царицей камней и будешь рожать горы.

— А ты ее потом не лечил? Голову там?

— Я?.. Нет… Слушай, пойдем, а? Щас как ливанет…

— Смотри туда, вниз… что там, под мхом? Будто женщина? Часом не наш труп?

— Это земля, дура! Хотя… похоже! Может, под ней?

— Чуть что, сразу дура! Копай давай!

Я лежу в скорлупе кедрового ореха в драном платье из розовых лепестков.

«Луна круглая, а ты нет, — говорит Цыпа, и слова отзываются в голове громом, и волосы мои седеют. — Зачем ты живешь?»

«Ты хотела рожать горы, но отказалась от клейма, — говорит он, слова обжигают кожу, и кожа покрывается волдырями. — Зачем ты живешь?»

«Ты хотела познать биение сердца звезд, но стремишься сохранить биение сердца из мяса, — говорит он, слова оставляют порезы, и вдоль порезов сочится быстрая горячая кровь. — Зачем ты живешь?»

— Смотри, флейта-кабарга! А говорили, это миф!

— Где ты ее нашла?

— Раскопала земляную женщину! Здесь и кедр, и руны, и зуб! Ого!

— На экспертизу давай. Вдруг это улика?

Но она уже сняла каску, отложила рацию. Закрыв глаза, мягко взяла мундштук в губы. Сделала вдох и… Только песня кедровой флейты-кабарги открывает Дверь.

«Как хороша! — сказала старая Жаба, разглядывая девушку в огненной форме. — Славная невеста будет моему сыну!»

Востокова Анна.

Через жизнь

Кто не скучает по «Дублину»? Все скучают. Болеть за Францию на ЧМ-2006, заедая волнение гороховым супом в хлебе, — как вчера было. «Дублина» больше нет, а ведь с него началась славная история гастрономического кластера на Сурикова,12 на месте обувной фабрики. Чего за двадцать лет только не было! Безбашенное «Rock Jazz Cafe», ночной клуб с будоражащей репутацией «Золотая подкова». Рестораны, бары, закусочные открывались и закрывались. И сейчас Сурикова,12 — общепитательная мекка для своих и приезжих. Я люблю обстоятельные обеды в долгожителе «Булгакове» и сказочные десерты в семейной кофейне Ольги Мигуши (привет муми-кружкам).

Бар «Булгаков»:

Краcноярск, ул. Сурикова, 12/6

Раньше пяти такси не приедет. На Турбазу ездят неохотно, тем более в пургу. Сегодня это кстати. Подумаю. Решение ценою в жизнь можно посмаковать еще часок? Сомневаюсь.

Все началось три года назад — с пожелтевшей старухи. Помню, как я стояла у окна в университете и пялилась на безжизненное ноябрьское небо. Смотрела в стекло и ни черта не видела — ни редких людей, ни грязных машин — ничего. Видела только старуху. Не смотрела, но видела.

Фотографию, которая разобьет мою жизнь на огромное «до» и ничтожное «после», я нашла на кафедре в лотке с корреспонденцией. Она лежала в обычном почтовом конверте с обратным адресом. Линялое фото из чьего-то семейного архива: три женщины, скамейка, изба. Русские лица, хмурые, некрасивые. Сидят, церемонно уложив руки на коленях, — позируют фотографу.

Ту, что посередине, самую старшую, я узнала. И дом этот. Мне он помнился болотно-зеленым, но на выцветшем фото цвет не понять. На чужом, непонятно как нашедшем меня снимке, тетка из моих снов. Из снов, что не забываются после пробуждения, выпуклых, подробных. После них и не проснуться толком — не сразу поймешь, где какая реальность.

Я цепенею. В просторном кабинете тепло, но мои пальцы стынут, будто снимок из чистого льда. Я хочу отвернуться от фото, хочу, чтобы пожилая деревенская баба перестала на меня смотреть, но пальцы намертво прикипели ко льду. И вся я к нему прилипла, как прилипает теплое, живое к куску застывшего железа. Не помню, сколько простояла я молча, отупело глядя в сибирские сумерки. Письмо Марка получила спустя несколько дней. Получила тем же путем — почтой на рабочий адрес.

«Уважаемая Анна, прошу вас не считать мое письмо розыгрышем. Зовут меня Марк Г. Клеман. Ничего сверхъестественного в моих занятиях нет, и, разумеется, я не ставлю себе задачи запугивать женщин странными снимками. Известное вам фото — лишь малая часть имеющегося у меня материала, который, смею уверить, важен для вас. Разделяя опасения относительно моей туманной персоны, приглашаю вас самостоятельно выбрать место и время, наименее подозрительное для свидания с незнакомцем. Марк Клеман, ниже — координаты для связи».

Не то напыщенность тона, не то факт, что за жутким снимком стоит пусть не знакомый, но живой человек, повлияли — я согласилась на встречу.

Мы встретились в «Пробке на Мира», там в обед людно, мне это казалось надежным. Марка я заметила сразу. Тогда он для меня был не Марком, а незнакомым чокнутым, автором странного и страшного розыгрыша, который не терпелось разоблачить. Ему всегда около пятидесяти. Поджарый, рыжий, щегольски одет — независимо от места, погоды, эпохи. Марк сидел вполоборота по-девичьи, глубоко утонув в мягком кресле. Кобальтово-синий костюм-тройка по фигуре, желтые носки и манжеты, часы бессмертного бренда. Нет, не псих: слишком дорого. Марк был погружен в смартфон, не заметил меня в суете у входа. Слева от франта на стуле лежал небольшой чемодан с металлическими углами и клепками. Цирковой какой-то чемодан.

Марк отвлекся от экрана и увидел меня. Несколько секунд мы смотрели в упор друг на друга, как бы признавая. Затем он еле заметно кивнул: все верно, мол, подходи. Я подошла, стянув шапку, но не расстегивая пальто: может, я что-то быстро спрошу, он мне быстро ответит, и я, удовлетворенная, вернусь в слякоть и зябь.

— Анна, рад, что вы пришли, невзирая, так сказать, на экстравагантность приглашения, — Марк неискренне улыбнулся.

— Здравствуйте, Марк… извините, не знаю вашего отчества, — вместо того, чтобы сесть, я оперлась на спинку стула напротив, показывая, что не задержусь надолго.

— Просто Марк, окажите любезность, — перебил новый знакомый.

— Марк, мне тут нравится — приличное кафе, солидный вы, центр Красноярска, но давайте к делу. Что это все и почему?

Марк подобрался, перестал лыбиться и будто с облегчением скинул неудобную маску. Глядя на меня снизу, он заговорил четко и отрывисто:

— Как угодно. Во-первых, бояться нечего. Как пришли, так и уйдете — ни запугивать, ни преследовать вас я не буду. Во-вторых, советую принять удобную позу — разговор будет длинный и, поверьте, для вас крайне важный.

— А для вас? — не то шучу, не то защищаюсь я. От того, что ни запугивать, ни преследовать меня не будут, стало только страшнее. Если уходить, то сейчас.

— Небось, думаете, не сбежать ли? — усмехнулся Марк и смерил меня живым, даже озорным взглядом. — Эт нормально, эт вы всегда так. Спасибо.

Марк принял из рук официантки пузатую толстостенную миску с грибным супом. Отогнав ложкой прозрачные сухарики из пармезана, нетерпеливо зачерпнул сливочно-глянцевый бульон. Обжегся, взвизгнул и принялся дуть. На миг стало смешно: таинственный мистификатор оказался простым человеком. Нет, он не опасен. Здесь и сейчас — точно нет, а больше я с ним встречаться не буду.

— Анна, Аня, вам снятся сны?

— Сны, уверена, многим снятся, я не…

— Не те, что снятся всем, с бреднями и рваным сюжетом, — Марк смачно хлебнул супа. — Другие — логичные, достоверные, будто реальные. Как репортажи о людях, местах, событиях?

Я несколько секунд смотрю щеголю в переносицу, будто под колючим взглядом его лоб треснет, раскроется секрет фокуса и шапито прекратится.

— Снятся. И вам, вижу, об этом известно. Хотелось бы узнать, откуда. И, главное, как вы сделали сним…

— Ох, я невежа, — не позволив мне договорить, громко, по-опереточному вскинулся Марк, — может, вам супчика? Изысканное блаженство, знаете ли, особенно в непогоду.

— Снимок, Марк. Как вы сделали снимок? — теперь уже я не даю себя сбить.

— О снимке позже. Пока сны. С этого проще начать. Ты ведь давно их, сны, видишь, они повторяются? — Марк вернулся к главной теме.

Когда он перешел на «ты»? И почему это меня сейчас не коробит? Он по-прежнему мне несимпатичен, хотя тревога отступила.

— Сколько себя помню. Да, плюс-минус одинаковые, — признаю я.

— А если я скажу, что это не сны, а воспоминания? Твои воспоминания?

— Марк, вы экстрасенс, психоаналитик? Если так, то не по адресу. Я не верю в барабашек, переселение душ, сглазы и транссерфинг реальности. Ни платить за гадания, ни ходить на курсы по постижению микрокосма я не буду. Объясните, как вы сделали фото со старухами, и на этом разойдемся.

— Остыньте, леди! — теперь этот странный мужик уже командует. — Вы упрямы и умны, мне это знакомо. Тратить время на вежливые уговоры я не намерен. Это твои воспоминания, Аня. Твои воспоминания. Из прошлых жизней.

Мне расхотелось дерзить.

— Ты одна из тех, кто способен помнить прежние жизни. Ты инфинит, Аня. Ты родилась такой, но ничего о себе не знаешь, — речь Марка стала еще точнее и отрывистей, будто он по пунктам диктовал сложный план лечения. — Я все тебе расскажу и отвечу на все вопросы. Как делал уже не раз. Но сначала архив, — Марк указал на старинный чемодан. — Здесь твой архив. Дневники, фотографии, письма — все, что ты прежняя сочла нужным передать себе будущей, — он поудобнее поставил чемодан на стуле и отщелкнул оба латунных замка. — Ну что же ты, подойди, посмотри на свое добро, — фраза прозвучала неожиданно просто, по-свойски, почти по-отечески.

Я недоверчиво заглянула в раскрытый чемодан. Несколько потрепанных тетрадей, фотографии, конверты и свертки. Снимков немного, видно, что старые. На фото женщины, дети, иногда мужчины. По одному, группами, за столом, на фоне деревьев. На некоторых снимках герои повторяются. Я никого из них не знаю, но все они мне знакомы. Это люди из моих снов.

Марк тогда отдал мне архив при условии, что мы снова встретимся. Сказал, что архив не главное: «Тизер, так сказать». Главное — это гипноз, после которого в памяти инфинитов восстанавливается все, что они способны помнить. Сеанс гипноза Марк обещает провести сам. От гипноза я отказываюсь.

— Не зарекайся, — уходя, бросает Марк.

Я забрала чемодан и несколько дней возила в машине. Отъезжая подальше от дома, открывала багажник, по одной доставала и читала тетради, рассматривала фотографии. Тетради были на русском, самые пухлые — на испанском, тогда их прочесть я не смогла. Сейчас я знаю, что дневники на испанском я-Алисия писала в девятнадцатом веке. В них по-школьному прилежно описаны будни Таррагоны, портового каталонского городка в ста километрах от Барсы. Позже, когда записки Алисии перевели, я вспомнила о той жизни намного больше. С жизнями инфинитов — как с путешествиями: воспоминания о ранних постепенно угасают, детали стираются. Сны о давних жизнях реже и короче. Чем свежее приключение, тем ярче его помнишь, да.

За три года, что прошли со встречи с Марком, я научилась считать свою жизнь почти нормальной, просто с пунктирами: умер, снова где-то родился, прожил, умер. Долгая жизнь с редкими передышками.

Тогда я не задумывалась о механике. Я не верила Марку, но как быть с людьми на снимках? И дневники, тетради, адресованные единственному читателю — кому-то, кто будет продолжением авторов?

Помню, как листала коленкоровую тетрадь в клетку, служившую дневником пожилой женщине с фотографии. Оказывается, ее звали Надежда. Она родилась в 1907 году и всю жизнь прожила в Сибири. В их далекой деревне, в отличие от тогдашних городов, все дети были грамотными — спасибо домашней школе, организованной еще ссыльным декабристом. Пережила три эпохи и две войны, но в записках надрыв и трагедия революции уступают по силе голодным будням битой русской деревни. И совсем неважно, был это закат монархии или военный коммунизм — вдалеке от высоких политических разборок семья обедала луком. Или картошкой. Или похлебкой с крапивой и мукой.

«…сегодня забрали Ваню. Бригадир донес на карман зерна. Без отца будет тяжело — нормы повысили. Вернусь в смены. У Васьки худо с ногами, в школу не ходит с января. Петька выходит в ночные. Нюре дядька из Урмана привез новые валенки, но Митенька отбирает, не дает ходить в школу… Маше месяца нет, оставлю с Дуней…

…Машеньку похоронили. Неделю не дожила до годика. Нюра сильно плачет, сестру больше всех ждала…

…немного осталось. Доктор говорит, двухстороннее воспаление. Хорошая жизнь. Тяжелая, но хорошая. Любая жизнь хорошая. Вани семь лет нет. Ослеп на Ангаре, вернулся, пожил еще. Дети выросли — четверо, которые выжили. Из померших Машеньку вспоминаем, остальных вроде как не было. Нюра здесь, в Емельяново. Митя с Петькой в Городе, у Митьки прошлым летом жила. Запишу адреса — ты найди их, если сумеешь».

Читала тетради и сравнивала с фрагментами из собственных снов. Узнавала места, сцены, людей.

Я согласилась на гипноз.

Офис Марка с отдельным входом на Горького. Просторный холл, из которого вглубь здания уводит галерея. В галерее много дверей, людей нет. Марк провожает меня в кабинет. Сумрачное помещение на два окна. От любопытного мира Марк отгородился тяжелыми портьерами, сжирающими весь свет и воздух в кабинете. Библиотека в колониальном стиле, овальный стол на слоновьей ноге, английское кресло толстой кожи с декоративными гвоздиками. Марк основателен, консервативен, любит места и предметы с историей. Цепляется за внешние атрибуты, будто они, дорогие, раритетные, замедлят время, и ему не придется снова бежать. Марк страшно не любит переезды, но это крест бессмертных. Марк — рассказчик. Живущий вечно, непонятно, как и откуда пришедший пастух, приставленный вновь и вновь возвращать инфинитов к их многократной жизни. «Я патология, статистический выброс, „психолог у психолога“, — расскажет он позже, — и порядком, знаешь ли, от этого устал. Это у вас что ни жизнь, то аттракцион, а у меня сплошной бег по кругу». В следующие три года я часто виделась с Марком. Говорили обо мне, о моих близких, о моих планах, переживаниях, но о нем я по-прежнему знаю ничтожно мало. Злая шутка: ничего не знать о человеке, с которым знакома почти три столетия.

Подготовку к сеансу и сам гипноз я вспоминать не люблю. Помню, уселась в громоздкое неудобное кресло с гвоздиками. Пышное сиденье оказалось набитым не то опилками, не то песком — усидеть на плотном холме было трудно, я сваливалась то к одному, то к другому борту. Марк обрядился в подобие звездочетской мантии и забубнил про путь, смелость и прозрение, про то, что знание — крест, и что-то еще высокопарное. Он мерно постукивал башмаком и в такт словам махал большим, с чайное блюдце, блестящим диском на цепочке. Все казалось мне смешным и стыдным. Постепенно я перестала вслушиваться. Нащупав подобие равновесия на проклятущем буржуйском кресле, я лениво думала о том, как абсурдно мы выглядим. Как аб-сурд-но… холеный мужик в маскарадном халате, колониальный офис, кресло плантатора и лавина чужих людей в голове. Их лица сначала дискретны, я успеваю вглядеться, узнать, рассмотреть: вот Надежда, вот смуглая южанка, мужчины, дети, Марк. Его много. Потом одни лица сменяются другими, потом быстрее, еще быстрее, я не могу выловить, ухватиться, все — сплошной пестрый вихрь. Они говорят, кричат, я не могу разобрать ни слова. Мне громко. И страшно.

И вдруг я одна — и нигде. На скользкой поверхности исполинского вала. У вала нет конца. У него вообще нет размера. Есть вал и вязкое черное ничто. Он медленно вращается — всегда, с основания мира. Он и есть мир. Я не могу устоять, у меня нет опоры — я взлетаю, а вал продолжает вращаться, как ось вселенской центрифуги, переваривающей само время. Я не могу дышать. Меня сжимает пустота, многотонная пустота космоса. Теперь я знаю правду. Я знаю, что потом ничего нет — только пожирающая себя чернота и вечный шевелящийся вал. Я мечусь в невесомости, я хочу назад — туда, где песчинки дурацких коротких жизней. Я не хочу, я больше не хочу знать, я хочу вернуться. Вернуться! Вернуться! И я реву — навзрыд, всем телом, открытым ртом, разверзнутыми легкими. Я бьюсь о пустоту и ору, ору.

Марк трясет меня за плечи, не в силах удержать тело в конвульсиях. Я тяжело выхожу из гипноза. Острая фаза истерики прошла, но слезы еще текут, я всхлипываю и судорожно хватаю воздух. Я страшно устала. Устала, как не уставала никогда в жизни. Мне снова неудобно в дурацком жестком кресле, но это уже не имеет никакого значения.

Какое-то время сижу молча. Во рту стальной привкус, губы будто спеклись, я забыла, как говорить. Для Марка это, похоже, рутина. Убедившись, что я в сознании и гипноз отпустил, он больше не обращает на остекленевшую меня ни капли внимания. Деловито, по-бабьи, разливает чай из ажурного чайничка, ставит блюдца, достает витые серебряные ложки.

— С возвращением, Рената, — говорит Марк, не оборачиваясь, и продолжает хлопотать у стола.

— Р-р-рената? — не сразу понимаю, что это мне.

— В каждой жизни у инфинитов — новое имя, но я запоминаю по имени первого пробуждения, чтобы не путаться. Ты вот была Ренатой, итальянкой. Надо же, ирония, Рената — значит «рожденная заново».

— Что такое пробуждение?

Черт, я зыбко оживаю и сразу всем телом чувствую, как измучило меня долбаное добротное кресло, как я хочу встать и размяться. Хочу, но пока не могу. Только переваливаюсь к одному подлокотнику, отчего деревянная лапа впивается в подреберье.

— Это когда ты из обычного человека с конечной жизнью и настоящей смертью становишься инфинитом, способным помнить, кем был прежде.

— Как это происходит, пробуждение?

— В общих чертах — это момент острой нервной встряски. Событие, которое пятью чувствами не переварить. Тогда открывается шестое, глубинная память. Человеческая душа — потемки, — зачем-то ввернул Марк. — Живет себе человек, живет, рождается, суетится, влюбляется, дом строит, дерево поливает. Потом случается с ним что-то особенное, такое, чего он прежним пережить не может. Или сам погибнет, или родных потеряет — да мало ли поводов пасть духом? Вот тогда получаются инфиниты. После войн вас особенно много. Время такое — война. Вот и ты из «военных».

Марк протягивает мне теплую ажурную кружечку с пахнущим земляникой напитком. Я благодарно принимаю ее. Мне сложно сохранять равновесие, я пью прерывистыми, вороватыми глотками. С горячим чаем возвращается способность мыслить.

— То есть до пробуждения могли быть еще жизни? — спрашиваю я после очередного детского глотка.

— Запросто. Сколько угодно. Ты же веришь в бессмертие души? Не зря.

— А их я не вспомню? И почему я стала такой, ну, инфинитом? — с усилием примеряю я на себя странное слово из арсенала шоу экстрасенсов.

— Не-а. Причуда памяти: ни самой травмы, ни того, что было до, ни один инфинит не вспомнит. Шок такой силы, что все прежнее затирает. Вот такой фертибобель: досюда помню, отсюда не помню. В космогоническом смысле — перерождение душ. Такие дела, — заключил Марк.

Просторечные выражения, не свойственные холеному Марку, звучат неуклюже. Зачем он так? Боится?

— А вы-то знаете, что там случилось? — мне кажется, что это вообще главный вопрос, и я страшно боюсь не услышать ответа.

— Я-то? Знаю. Или не знаю.

Чертов мистик отвернулся к окну. Ответа не будет.

Ответа не будет. Я приму это. Мне и без того хватило. С воспоминаниями жить тяжело. Простая мысль в течение трех лет будет ржавым ножом отрезать по куску мое сердце.

После сеанса я какое-то время бродила по центру — ни зачем, чтобы убедиться, что Красноярск никуда не делся, люди так же бегут, поскальзываясь на обледенелой брусчатке. Все остается на месте.

Еще не пытаясь осмыслить случившееся, я ловлю такси на Перенсона, еду домой. Поздно. Из ванной выбегает теплая и розовая дочь. С радостным воплем кидается мне навстречу, чуть не сбивает с ног. Кажется, этот сгусток энергии вовсе не собирается спать, но я знаю, что стоит потушить огни, уютно улечься на нашей с Сашкой большой кровати, включить аудиосказку, как завод у дочки закончится. Мы забираемся в кровать, в самый центр, дочь ловко укладывается на мою вытянутую руку, готовится слушать про Буратино. Свободной рукой дотягиваюсь до ночника, выключаю его и нажимаю «play» на телефоне. Аудиокнига продолжается с того места, где мы остановились вчера. «Ах ты безмозглый, доверчивый мальчишка с коротенькими мыслями! — сказала Тортилла…» Странно слушать детские сказки, когда ты взрослый. «Однажды я вот так же помогла одному человеку, а он потом из моей бабушки и моего дедушки наделал черепаховых гребенок…» Гребенок наделал. Жесть какая. Где они, модные детские психологи, почему не защищают неокрепшую детскую психику… Гребенок наделал. Гребенок.

Раннее черное утро, улицы в деревне не освещены, и в этот час темень стоит непроглядная. Нефтяная темень, в городе такой не встретить. Я уже на ногах, коров обязательно нужно доить рано. Плотнее подкалываю гребенкой нетугую косу, повязываю легкий домашний платок, сверху — шерстяной уличный. Самое начало весны, снег лежит нетронутым, таять начнет не раньше апреля. Хорошо — валенки не промокнут. Детей пора будить. В сенях хлопает дверь, знакомые неровные шаги — Петька вернулся со смены. Пусть разбудит младших. Печка согрелась, надо нести воды младшим умыться. В две ходки по натоптанной снежной тропинке иду к колодцу, заиндевевшим гусаком управлять тяжело, вода ушла низко, но еще есть. До тепла не перестынет.

На полатях шебаршатся, первой спускается восьмилетняя Нюра. Упорная и злая, зимой она просит Петьку будить ее первой, тогда драгоценные детские валенки достанутся ей, а не Митьке. Ей не придется подвязывать взрослые и штопаные, в которых ходить надо как в лыжах и совсем нельзя бегать. Нюра спрыгивает с полатей, оправляет рубашку, еще сонная выходит в сени проверить, на месте ли сокровище. Довольная, что валенки на месте и сегодня достанутся ей, идет в закуток за печкой, где на бабкиной старой койке спит Маша. Маше скоро годик, она родилась крепкой и до последнего почти не болела. Нюра Машку любила. После Нюры три раза рождались пацаны. Митю она вынянчила, двое до него умерли почти сразу, Нюра даже понять не успела, а Машку ждала… Каждое утро после валенок она шла проверить, как там сестра, поменять мокрое, если надо — покормить. Потом ненадолго, пока Нюра в школе, придет баба Дуня, присмотрит за Машкой. Нюра не доверяла почти слепой и древней, как черт, бабке, старалась оставить сестру так, чтобы ни кормить ее, ни гулять до Нюриного возвращения было не надо. Теперь Машка болела, и Нюра хлопотала над ней больше обычного. Машку много трясет, жар не проходит совсем. Она спит или мутными потухшими глазками смотрит куда-то в огонь. Лекарства, оставленные фельдшером, уже не помогут, я это знаю, но Нюре сказать не могу. Нюра верит, что Машка одыбается, если ей без конца менять влажную тряпку на лбу. Вот и сейчас Нюра снимает высохшую от горячечного детского тела тряпку, обмакивает в ведро с чуть теплой водой, прикладывает к своему запястью, чтобы проверить температуру, и несет в кроватку. «Мама! Мама!!! Маааааааама!!!» Нюра страшно, животно орет и с мокрой холодной тряпкой несется, вышибая тонким телом двери, наружу. Она выбегает босая, скользит у крыльца, оступается и выше щиколотки проваливается в жесткий с тонким режущим настом снег. Худые ноги в морозных цыпках миг стоят в снегу, а потом и ноги, и ночная рубаха, и орущая по-звериному Нюра падает в снежный нанос. Лицом, зареванным детским лицом. Петя, выбежавший следом, хочет поднять сестру, но та, худая, угловатая, рассыпавшаяся в снег, вываливается, выворачивается у него из-под рук.

Найти их, обязательно найти. Я знаю, как их зовут. Я даже запомнила их адреса. Красноармейская? Красногвардейская? Какой идиот придумал называть улицы одинаково?

Сколько сейчас Петьке… девяносто пять? Нет, Петьку я уже не найду. Но его дети, внуки? Наташка, Софка, Коленька? Коленька — сейчас, наверное, Николай Иванович — старше меня нынешней. Они жили здесь, в Красноярске. Тоже мне, задача. Может, сейчас? Все равно не сплю, спрошу у гугла. Вдруг он видный ученый, или местный политик, или… или спился и сдох? Или сидит за убийство? За тупое убийство по пьяни? А я приду на него посмотреть?

Никого из них я не искала. Зачем? Рассказывала Марку, он учил меня мириться. Учил, как отпустить прошлое. Три года он терпеливо, встреча за встречей, выслушивал мои путаные длинные рассказы и ни словом не обидел, не поторопил меня. Он не стал мне более симпатичен, он был моим «школьным врагом», человеком, которого привыкаешь не любить настолько, что, встретив в незнакомом городе, готов расцеловать от счастья. Хоть и не сразу, но Марк поддержал мою идею поехать в Америку: «Черт с тобой, поступай как знаешь, но с ожившими воспоминаниями жить совсем тяжело».

Я научилась управлять ими, выстроила в правильный временной ряд. Жить с воспоминаниями тяжело, но можно — если уметь их не слышать. Или уступать им — как сейчас. Такси, наконец, приехало. В наушниках играет Queen. Громко, очень громко. Музыка собирает разум, волю, внимание в подобие титановой стрелы — я только здесь, и я нигде. Я не вижу снежной каши за окном, не различаю машин, не слышу скрипа чужих тормозов. В реальности больше нет зацепки. Я не вижу времени, не знаю, сколько дороги позади и сколько еще ехать — я будто занимаю свой временной рельс и скольжу по нему с одной скоростью, то догоняя машину, то обгоняя ее. Я вся — Музыка. Через такие всплески открывается портал памяти, и изнутри тебя заполняют живые, объемные, горячие образы. Я там, на стадионе Уэмбли в толпе, слитой в один общий нерв. Мы ловим движения человека на сцене — мы вдыхаем его голос, надеясь задержать его в легких, в себе, в каждой своей клетке.

Лето 1986 года, мне двадцать. Моя старшая сестра Дженис и ее жених Бенджи год назад переехали в Лондон. Поездка на концерт была подарком Дженис и мамы на мое двадцатилетие. Я впервые в Великобритании и вообще впервые так далеко от дома. Прежде мы путешествовали только с мамой. Мама управляет рыбным бизнесом в пригороде Оушен-Сити, Мэриленд. У нас несколько рыбацких лодок, магазин, дюжина работников. В свободное время я обычно помогаю матери в магазине. У нас всегда свежие лобстеры, а наша камбала — гордость города. Филе свежего улова раскупают лучшие рестораны. По пятницам за рыбой к субботнему обеду приезжают постоянные клиенты-евреи. Некоторым я заранее откладываю две-три крупных рыбины.

В той жизни я ни черта не успела — через несколько дней по возвращении из Лондона я попала в аварию. Концерт в Уэмбли оказался последним не только для Фредди. Не успел меня в той жизни разыскать и Марк. Или не захотел — решил, что рано. В той жизни я не узнала, что инфинит.

В мамином, когда-то мамином, магазине на границе Оушен-Сити и Вест-Оушен-Сити я побывала. В «Робсон Фиш Ко», как тридцать лет назад, по пятницам — очередь из постоянных клиентов. Специально поехала туда в пятницу. Узнать о маминой судьбе и судьбе ее магазина легко. Оушен-Сити — самый известный курорт Восточного побережья, и любопытные туристы там не редкость. Даже из России. Приветливая продавщица — афроамериканка, ее зовут Дорис, охотно, но непонятно (эти веселые люди всегда непонятно говорят) рассказывает, что магазин здесь давно, что его основал еще прадед нынешней владелицы. Значит, бизнес по-прежнему принадлежит нам, и управляет им Дженис. Выходит, вернулась из Англии.

— А Фрэнсис? Фрэнсис Робсон, — неосторожно спрашиваю я.

— О-о-о, вы знали Френсис? — удивляется продавщица.

Приходится выкручиваться небылицей: мол, слышала о Фрэнсис от местных приятелей.

— Да, — вздыхает продавщица, — такая трагедия. Сильная Фрэн потеряла любимую дочь, когда той было всего двадцать лет. Тут, на Костал-хайвей ее снес грузовик. Фрэнсис так и не смирилась — сначала долго плакала, потом заболела и через пару лет умерла. Старшей дочери пришлось вернуться из Англии, где у нее дела шли неплохо, и принять семейное дело, иначе «Робсон Фиш» бы пропал. Но вот мы работаем и по-прежнему лучшие, — с привычным американским позитивом завершает рассказ Дорис.

Так и не смирилась… Я еще болтаю с продавщицей, покупаю филе и креветок, в магазин входит стройная белая женщина лет шестидесяти. Я сразу узнала Дженис. Старшая сестра улыбается мне, как любому покупателю, и быстро проходит в служебные комнаты, скрытые за прилавком. Я не успела сказать ей ни слова. Да и что я скажу? Она — почтенная американка, я — давно умершая младшая сестра. Она для меня есть, а меня для нее — нет.

В сентябре умер мой нескладный и смешной двоюродный брат Пашка. Не то что мы были очень близки, виделись на свадьбах и поминках. Но знали, что родные. Длинный несуразный Пашка женился на аппетитной Олечке, сам собой родился Митенька, следом — Катюша. Пашкины грузовики бойко бегали от Тюмени до Иркутска, иногда брательник и сам катался. Работа дальнобоя ему нравилась, в механике машин он как-то сам собой понимал. Тетя Марина как-то сама собой стала бабушкой. Ей эта роль неожиданно понравилась и очень шла.

Смешной и нескладный Пашка вышел в гараж отнести ненужные детские вещи и умер. Как-то сам собой. Причину смерти веселого тридцатилетнего парня пока не назвали.

К родителям Пашки я приехала рано, утренняя тьма и не думала таять. В доме еще спали. Не спали, нет. Пережидали ночь. Тетя Марина, Олечка и хищная звенящая пустота. Дядя Егор открыл двери, мы вошли и принялись раздеваться. Места для обуви не хватает. Места для гостевой обуви никогда не хватает. Егор бурчит, Лерочка, Пашкина младшая сестра, спешно сбивает пары сапог и туфель плотнее. Я впихиваю свои кеды, пристраиваю куртку поверх ее плаща.

На шум выходит тетя Марина. В сумерках коридора все, как обычно: тетя Марина неровной походной, спросонья, придерживая темный атласный халат на груди, выходит встретить раннюю гостью. Только это не тетя Марина. Ее тень, половина, остаток. Нет, конечно, она не спала. Ни эту ночь, ни предыдущую. Она долго не будет спать.

Тетя Марина подходит, не обнимает, но будто ложится мне на грудь, я не шевелюсь и просто держу ее легкое, страшно легкое тело. Она даже не плачет. Ее с нами нет. Остались воля, стальная, упертая воля и иссякшая, в момент постаревшая оболочка.

Мы вроде завтракаем, картонно обсуждаем неважные новости, натужно смеемся — пыжимся сделать вид, что жизнь-то, ребята, эгей, продолжается. Главное — ни за что, ни при каких условиях не вспоминать Пашку. Будто одно слово — и общий мыльный пузырь лопнет, и нас с головой обдаст брызгами боли и необратимого, сжирающего все отчаяния. Только так можно держаться. Тетя Марина заводит блины. Сразу в две сковороды — так быстрее. Достает глубокую миску, точно и быстро отмеряет муки, молока, чего еще там положено. Взбивает, ждет, взбивает, ждет. Смесь должна отстояться — так вкуснее. Я спрашиваю что-то про блины или про насущные картонные новости. Она не отвечает. Она не слышит. Она ждет, пока отстоится опара. Блины, много вкусных блинов — это все, что сейчас составляет ее мир. Разливает смесь сразу в две сковороды, с секундной, может, разницей. Так же быстро снимает. Одним махом переворачивает и снимает. Правый — залить, левый — залить, подождать, перевернуть, правый снять, левый снять. По сторонам от сковород растут стопки ровных золотистых блинов. Правый залить, левый залить. Я вдруг ясно понимаю, что как только кончится эта чертова блинная смесь, кончится тетя Марина.

Я не хочу, но вспоминаю маму Фрэнсис, наш светлый дом с неряшливым садом. Маме всегда было некогда, у нас даже собаки не было. Все ее время отнимал магазин — это был ее дом, ее сад, ее золотистый ретривер. Лодки выходили в море по вторникам, четвергам и субботам, и она всегда встречала бригады, проверяя добычу. Радовалась, как пятилетка, если среди щедрого улова камбалы, трески и форели попадались необычные океанские гады. Помню, как однажды старый черный рыбак Денвер принес прямо в ее кабинет мечехвоста — жуткого вида создание, формой и размером больше всего походившее на фашистскую каску с длинным острым зазубренным мечом. Ужасающая тварь сгибала и разгибала хитиновые ножки, отчего напоминала все образы детских кошмаров разом. Мама ничуть не испугалась, наоборот, взялась карандашом тыкать его в мягкое брюхо, отчего урод стал еще быстрее перебирать угловатыми конечностями. Мама любила море. Мама…

Про Отказ мне рассказала Саломея, единственный инфинит, с которым Марк меня познакомил. Хотя обычно отказывал, ссылаясь на «врачебную тайну». Саломея — известный историк. Самая практичная из нас.

За несколько жизней она собрала грандиозный архив из газет, писем, дневников современников и редкой исторической ценности артефактов. В ее архивах осели, например, эскизы Сурикова и рукописная копия ломоносовской идиллии «Полидор», которую для хозяйки сделал сам Юдин. В его домашней библиотеке хранился единственный экземпляр текста, за которым впоследствии гонялись ученые всей страны. Саломея сумела поставить свою особенность на коммерческие рельсы, добиваясь в каждой жизни известности и признания. Хорошо писать исторические очерки и романы, если тебе и выдумать ничего не надо — достаточно вспомнить.

Мы встретились в баре «Булгаков».

— А я его знала. Так себе мужик, мямля, не сибирского розливу, — низким замшевым голосом сказала Саломея, указывая на вывеску.

Темный «библиотечный» интерьер бара-долгожителя, деревянные стеллажи, приглушенный свет и степенные гости — все это, казалось, обрамляло Саломею, было ее стихией. С ней в центре «Булгаков» был не просто легендарным баром для элиты, но сценой, ларцом для редкого украшения. Не могу представить ее в другом антураже — любое новомодное место разрушит магию, приземлит утонченный ее аристократизм.

Нынешней Саломее было за шестьдесят, но балетная осанка, взгляд свысока, высеченные, будто из мрамора, скулы выдавали в ней женщину, привыкшую к факту своего превосходства. Не могу сказать, была ли она красива — она была царственна. Несмотря на эпатажные романы, ни детей, ни семьи у Саломеи не было:

— А смысл? Чтобы было больно? — зло усмехнулась Саломея. — Я образца девятнадцатого века: пожила мало, умерла родами в двадцать три. С тех пор завязала с семьей и детьми.

Я заказываю виски. Первые пятьдесят улетают, не начавшись. Саломея легко поддела тяжелый стакан с янтарным напитком двумя пальцами под толстое дно и одним махом, резко, по-мужски выпила. Вернее сказать, замахнула.

— Хотя, знаешь, это не все, — она жестом просит официантку повторить. — Я не тогда научилась быть королевой. Позже. Меня научили.

И с места рассказала о Джеке, ее единственном за долгие жизни любимом муже. Они познакомились в тридцатых в Нью-Йорке, где стартовали продажи ее новой книги. В книжный магазин «Стрэнд» на Четвертой авеню Джек, инженер на заводе Долла в Брумфилде, штат Колорадо, заглянул случайно — приехал в город проведывать мать. Она, старая интеллектуалка с Манхэттена, и затянула Джека «на секундочку» поглазеть на новинки. «Секундочки» хватило, чтобы Саломея с Джеком не только познакомились, но и поняли, что жизни их сплетены всерьез и надолго.

Дальше были восемь лет слепого дурацкого счастья в Брумфилде. Обычного счастья — с выбором обоев и клички для мудрой собаки. В стране, которая готовилась вступить в войну.

Джек погиб не в бою. Завод Долла, как и все тогда, работал на оборонку. Рабочие выходили в три смены, конвейер не выключали ни на минуту. Из жестяных заготовок, шедших прежде на мирные банки для готовых супов, кроили детали для боевых самолетов. От перегрузок на одном из узлов конвейера случился взрыв, Джека ударило током.

— Не ударило, дорогуша, его заживо сожгло, — Соломея особенно медленно, методично, вращает стакан с недопитым виски. — Мой простой, понятный Джек сгорел. На месте. Не под пулями врагов, а у долбаного мирного конвейера.

Соломея замолчала, приложила стакан к губам, замерла, залпом выпила остатки.

— Тогда я впервые задумалась об Отказе, — она со стуком вернула бокал на стол.

— О чем? — не поняла я.

— Неужто ни разу не рассказал, старый охламон? Паству растерять боится…

Кого она имеет в виду? Марка?

— Отказ, дорогая моя — это право на забвение. Инфиниты не обречены сдыхать, рождаться и снова сдыхать. Именно в такой последовательности. Мы не рождаемся — живем — умираем. Мы сначала сдыхаем, а потом снова сдыхаем, и еще, и еще. Переживаем свои смерти и переживаем чужие. Но есть способ выбраться. Он был у тебя всегда. Отказ. Пишешь Отказ, закрепляешь печатью в присутствии Рассказчика, и никогда более, ни в какой другой жизни он к тебе не придет. Эту жизнь дотерпишь, а потом — свобода. Родилась, живешь, умираешь. Не тащишь на горбе старое горе.

Я подаюсь вперед, насколько позволяет хмельное сознание, собираюсь и ловлю каждое слово. Марк ничего не говорил об Отказе, а мне в голову не пришло, что если его, Рассказчика, в моей жизни не будет, то все будет… как? Обычно? Нормально? Где теперь это мое «нормально»? Что оно для меня — «нормально»?

Я пью из стакана, на полпути прерывая глоток, чтобы спросить:

— А я могу передумать… ну, подписать Отказ, а потом отозвать его, что ли?

— Нет, киска, Отказ нельзя отозвать, изменить, оспорить. Отказ — навсегда. После смерти Джека я хотела сдохнуть, но на это нужно решиться. Не решилась. Долго пила и до сих пор вот, видишь, как вспоминаю, так пью. Или, когда пью, тогда вспоминаю, — невесело, глумясь над своим горем, усмехнулась Саломея. — Но выгребла как-то — живучая я, понимаешь? Заштопать дыру в душе не смогла. Жила, как пылесос — втягивала деньги, мужиков, славу. Все оно оседало где-то, копилось грязно и тяжело, изо дня в день подталкивало к единственно верному решению. Отказаться. Доковылять до гробовой доски — и все, привет, родиться с чистого листа. Ну, будут мне сниться сибирские просторы или небоскребы Уолл-Стрит, смирюсь как-нибудь. Но, сука, — Саломея отвернулась к окну и говорила куда-то в электрический вечер, — но, сука, я не смогла. Не смогла остаться никем. Хотела снова и снова быть великой, легендарной. И черт с ним, что имена разные, суть-то одна.

Мы говорим еще долго, Саломея до одури много пьет. По ее восковому лицу текут слезы. Она беспросветно, безотчетно одинока. Ее независимость и свобода давно, в прошлой жизни, сменились страхом. Гнетущим, иссушающим страхом тупого абсолютного одиночества. Она не откажется от роли кумира, ее боготворят миллионы читателей, но это всего лишь торговля враньем.

Я знаю, Марк будет против. Он против безумств — оберегает, как может. Защищает нас или себя? Так посудить, этот рыжий холеный мужик и есть моя настоящая семья. Был семья. Скоро будет никем. Жаль. Его — жаль. Потеряет еще одного долгого друга. У Рассказчиков не бывает близких друзей — «долгие» им нужнее.

Конец этой жизни станет последним. Я больше не буду помнить прежние жизни, прежние семьи и прежнюю боль. Превращусь в обычного человека, который по-настоящему рождается и умирает. Я выбираю быть. Выбираю жизнь без теней прошлого. Марк больше не будет меня искать и заставлять проживать чужие жизни, вновь и вновь страдать от потерь, ранить любимых. Я подпишу Отказ. Это мой окончательный выбор. Последнее я сказала вслух, не заметив, когда мысли стали словами. Пора.

…

«Куда я теперь? Не знаю. В Стокгольм, на Балканы. Я давно в Сибири, мне пора уходить. Здесь зверски холодно и не умеют делать вино. И тебя здесь больше нет.

Я найду тебя, где бы ты ни родилась. Я готов быть зрителем твоей жизни, со стороны смотреть, как ты вновь и вновь рождаешься, цветешь и гибнешь, но я не готов потерять тебя.

Ты спрашивала, как ты стала инфинитом? Я соврал, я знаю.

Это была страшная война. Они шли с юга — за нашим мехом, за нашей землей. Шли, выжигая жизнь до черной земли. Мы не смогли бежать со всеми. Ты была тяжело больна после родов. Твоя новорожденная дочь спала. Я караулил сон внучки и подносил ее тебе, как только она просыпалась. У тебя не было сил встать, ты кормила ее, теряя сознание. Твоя жизнь трепетала, как свет свечи, и я неотлучно был рядом.

Они пришли ночью. Пришли и подожгли дом, как поджигали все дома по пути. В ту редкую ночь я спал, обессилев от долгой бессонницы и страха. Не знаю, чудом или проклятием я проснулся, когда огонь уже пожирал стены. Я увидел, как пламя подбирается к колыбели, и понял, что девочку спасти не смогу. И что ты — видела. Не понимала, но видела. Я кинулся к твоей постели, но огонь был быстрее меня. Я не смог вынести тебя из горящего дома, но бежать, зная, что огонь терзает твое хрупкое изможденное тело, не смог. Я обезумел от страха и горя. Я убил тебя. Со всей силой, что оставалась, всадил охотничий нож тебе ниже сердца. Но прежде, на миг, ты очнулась. Ты не просто увидела, ты поняла. Тогда ты и стала инфинитом.

Не помню, как, но я выбрался. Прошло много, мучительно много лет, прежде чем я вновь тебя нашел. Тебя звали Ренатой, ты жила в деревне на севере Италии. Я увидел тебя на набережной альпийского озера и сразу узнал, хоть в твоих чертах и не было ничего от моей единственной дочери. Тогда я поклялся никогда больше тебя не терять.

Вчера ты пришла ко мне с приговором. Для тебя это решение, а для меня — приговор. Ты решила отказаться от памяти, решила стать обычной. Я не мог, пойми, я не мог потерять тебя снова и навсегда. Я слушал, спорил, убеждал, хотел остановить. Но ты сильная, ты все решила. Единственное, что я смог выторговать, — паузу. Я соврал, что для Отказа нужен ритуал. Попросил вернуться через неделю. Нет, я не надеялся, что ты передумаешь, — знал, что выхода нет. Я проследил за тобой и сделал то единственное, что мог. Пойми. Услышь и пойми меня. Пройдет много лет, но я снова буду рядом. Я обязательно найду тебя и, пока ты не вырастешь, буду оберегать и защищать. Я найду тебя, я все расскажу. Ты поймешь и простишь. В следующей жизни».

Пищулин Алексей.

Правила торга

Татышев — остров в черте Красноярска. Для того чтобы оказаться на острове, нужно пройти 500 метров по Виноградовскому, или Вантовому (народное название), пешеходному мосту. Остров самый крупный на реке, здесь на 7 квадратных километрах организовано интереснейшее пространство — рекреационная зона для активного отдыха, культурно-массовых мероприятий, фестивалей и концертов. Есть прокат спортивного оборудования. Зимой здесь устанавливают самую большую новогоднюю елку в России. На острове можно покормить сусликов и встретить лису.

Татышев парк:

Красноярск, остров Татышев

В рассветных сумерках я, сутулясь и крадучись, спешу по вантовому мосту. В одной руке — хищная лопата с зазубринами, в другой — угловатый увесистый сверток, неумело перевязанный бечевкой. Татышев пуст. Ни бегунов, ни байкеров, ни сусликов, ни купальщиков — никаких свидетелей гротескных похорон. Куль, словно слушая мысли, ерзает в затекшей руке. Что ты тащишь тайком, словно тать? Сердце, грызун, свое сердце!

Остров встретил холодом и туманом. Я не пошел далеко — жутковато. Сразу после моста свернул на тропинку. Несколько минут рысцой — кеды промокли от росы — хорош! — вот подходящее место. В стороне от тропинки тянет корявые руки к небу древний дуб. А у его корней, подковой охвативших пустоту, тускло желтеет песок — пустячная задача для лопаты.

Осматриваюсь, схожу с тропы. Опускаю на землю поклажу и, взяв за оранжевую рукоять лопату, сомневаюсь, мешкаю. Все-таки странное дело затеял… все ли в порядке с головой?

…

Когда Поля споткнулась о ролики в первый раз, она сморщила нос и чертыхнулась. Я тоже сочувственно сморщился: знаю, как это больно — пальцами босой ноги! Не раз так налетал; но даже синяки и ссадины не приучили убирать громоздкие ботинки с прохода. Когда отшельничаешь, совершенно пропадает мотивация поддерживать в доме порядок. Но теперь я не один — и хочу надеяться, что надолго.

Я про себя называл ее не Полей, но Полозкой — такой тонкой, узкой она была; еще и платья любила в вертикальную полоску и превращалась в них в сущего полоза, в тощее веретено. Но при этом обладала сибирской выносливостью и характером, закаленным на лютом морозе: если что втемяшится — не переубедишь.

До нашей встречи я почти все свободное время проводил на роликах, летая по набережной из конца в конец. Закатываясь по мосту на чудо-остров Татышев. Любуясь на Енисей. Енисей — то голубой, то розовый. Затянутый мглой, покрытый разноцветными лодками. А еще — взморщенный, вспененный следами ног перебегающих с берега на берег древних духов.

Экспедиции с металлодетектором по берегам — моя вторая страсть. Но ролики крепко держали первенство, пока их не спихнула с пьедестала босой ногой непримиримая Полозка.

Я познакомился с ней в пиццерии на Маркса. Мне неизвестно, любил ли старина Карл выпить — но под пиццу, как говорится, и святой согрешит. Я как раз съел полпиццы с салями и допивал пиво, когда по ступенькам на легких копытцах скатилась стройная девица в облегающем полосатом платье. Обвела помещение раскосыми глазами и дерзко плюхнулась рядом со мной: «Какая пепперони! Мне с сыром!» Я без слов пододвинул ей блюдо и тертый сыр.

Позже она заявила, что на такую наглость ее спровоцировали ролики, тихо лежавшие на свободном стуле. Почему-то Полозка решила, что они — чрезвычайно наглые; а уступать — не хотела и не любила.

Красноярск — активный город, особенно летом. И роликами здесь никого не удивишь. Летом все, кто способен, гоняют везде, где можно, на всем, что едет: от скейтбордов до моноколес на электрическом ходу. Здесь просторно и легко быть стремительным, размашистым и летучим. Еще насидимся в квартирах, когда встанут над городом великие сибирские холода.

Поля — исключение — ни на чем не катается, ходит пешком. Правда, приплясывает иногда, когда раздается в ее голове неслышная другим музыка. Что-то приключилось у нее в прошлом с любителем роликов. Я не спрашивал, но ненавидел его, неведомого, почти так же сильно, как она…

Я приручал ее, как дикого зверя — порывистого, непредсказуемого и опасного. Она то отменяла свидания, то лезла с поцелуями. То не отвечала на звонки, то ластилась. И когда, наконец, позволила затащить себя в мою нору, когда впервые разрешила себя обнять, когда я почувствовал ее губы и, уже одурев, задыхаясь, подталкивал к холостяцкой лежанке, оказалось, что там как назло прямо посередине разлеглись… И едва коснувшись их маленькой твердой задницей, Поля подскочила, будто села на змею.

— Фу, мерзость! — воскликнула она и покраснела от слез и гнева.

Я, как мог, попытался ее успокоить:

— Это ведь просто ролики…

— Ничего не «просто»! Отвратительные… посмотри, как раззявились! — Поля терла узкой ладонью копчик, всхлипывала и сердилась всерьез.

Я уже понял, что обломилось, и разочарованно пожал плечами.

— Я лучше пойду, — сквозь зубы процедила она.

Я, конечно, сделал выводы и переселил ролики под кровать; но они, как живые, норовили выкатиться в самый неподходящий момент. Первый раз прощается, второй — воспрещается. На третий раз я услышал категоричное: «Или я, или они».

— Ну ты что… ну куда я! — пытался урезонить Полозку, стоявшую передо мной нагишом.

— Куда хочешь… Выброси!

Я представил себе анатомическое продолжение моих ног в мусорном контейнере — и мне стало тошно, нехорошо. Решение явилось как развитие мысли об ампутации: похоронить!

— Я их закопаю, — объявил я.

Раскосые глаза округлились:

— Правда? — и она повисла на моей шее. Прикосновение ее тела — теплого, русалочьего, совсем не похожего на веретено — укрепило меня в решимости совершить жертвоприношение. Отдать за обладание этим телом самое дорогое. В конце концов, есть высшая справедливость: великие милости богов покупаются лишь ценой сакральных жертв. О месте погребения не пришлось и раздумывать: конечно, Татышев, священный остров роллеров.

Так, случайное знакомство с любительницей пиццы и ненавистницей роликов привело меня на рассвете к корням дуба, к этому красноярскому Лукоморью.

…

И вот я приготовился было копать роликам могилу, но боковым зрением заметил суетливое движение. Осторожно повернулся — суслик! Немолодой, солидный, с подобием бороды. Колония грызунов на Татышеве огромна, но встретить ее представителя в такую рань — необычное дело! Суслики — дневные животные и выходят из нор лишь тогда, когда солнце поднимается высоко и нагревает землю.

— Доброе утро, — здороваюсь. — Я покопаю здесь… не возражаешь?

Суслик моргнул и выставил лапку, словно указывая место. Не веря своим глазам, я разогнулся. Зверек повертел головой — то ли чего-то опасаясь, то ли от нетерпения — и вновь показал туда же. Кивнул, издал звук вроде «фу-у-ух» и скрылся в траве. Через секунду вынырнул, с тревогой следя за человеком. Ветерок с Енисея шуршал бумагой и шептал на неизвестном языке.

— Спасибо за наводку, — я хмыкнул и с хрустом всадил зазубрины лопаты в мягкий сырой песок.

Яма увеличивалась в размерах. Утренний свет прибывал. Следовало спешить: того и гляди, появятся любопытные физкультурники. Когда пристанут с расспросами, что я скажу?

Я вспотел и прикидывал, не пора ли остановиться. Тут лопата звякнула о камень — раз, другой… Паршивый суслик! Надо же так угадать, вся работа насмарку! Поскреб наугад, копнул слева, справа — камень не кончался. Достал смартфон, включил фонарик и увидел письмена, похожие на руны. Буквы напоминали птичьи клювы, деревья, квадратных рыбок. Нечто подобное я уже видел в музее на набережной.

«Ну точно могила!» — я похолодел. Вот те на! Не до шуток! Быстрее, быстрее, обратно закопать и сбежать… Но некстати проснулся азарт искателя кладов… Все-таки не зря я зависал на археологических сайтах! Столько лет впустую утюжил землю — нашел лишь несколько монеток! А здесь точно — что-то серьезное!

Бородатый суслик, как черт из табакерки, высунул из травы морду, предостерегающе свистнул — и пропал. Я совладал с собой и не сбежал — продолжил копать. Расширил окошко в песке до размеров обувной коробки, потом — до размеров газеты. И руны, выстраиваясь, сложились в неровные слова… У моих ног лежала тайна, и тайна говорила со мной. На языке, которого я не знал.

Я выволок из кармана смартфон, сделал несколько снимков. После порывисто закидал песком пиратский раскоп, тяжело подхватил сверток с роликами и помчался назад, к мосту, подгоняемый всеми дỳхами Енисея.

У Красного Яра потянуло горячей выпечкой, и я понял, что умираю с голоду. Купил булку и минералку. Уселся на скамейку. Положил рядом растрепанный саван, стал откусывать и соображать. В ярком утреннем солнце бетон и асфальт полосовали тени-полоски. Волосы на макушке ерошил ветерок.

Я никогда не слышал о погребениях на Татышеве. А что слышал? Я напряг память. Здесь обитали загадочные арины. Их князя звали Татыш или Татуш… Они погибли под нашествием змей. Или побеждены в битве воином-змеем… сюжет рассказывают по-разному, но с неизменным трагическим финалом.

А что суслик с бородой? А у сусликов имеется противоядие. Змеиный укус не приводит к смертельному исходу. Вот почему арины вымерли, а суслики — нет.

И еще, кажется, торг… этакий древний хаб: здесь встречались те, кто поднимался по реке из таежных областей на севере, и те, кто сплавлялся с юга, из степных краев. Срединность родных мест, их равноудаленность отовсюду стала и вызовом, и географическим преимуществом.

Крошки знаний. Крошки булки. Булка закончилась, я отряхнулся и в раздумьях побрел домой. Машинально приложил брелок к замку подъезда, поднялся на этаж. Отпер дверь, столкнулся с Полей и растерялся, позабыв, что пришел к ней, а не к себе. Она насмешливо посмотрела на меня.

«Ролики! — спохватился я. — Все еще при мне!»

— Так и знала, что ты от них не избавишься, — раскосые глаза превратились в щелки.

— Да я такое нашел, ты бы видела! — заведенный, я теснил ее вглубь гостиной, где она уперлась и перешла в атаку.

— Хочешь что-то сказать? Я слушаю. А нет? Давай, гуляй! На здоровье!

— Я нашел древний камень! — выдохнул я.

— Какой камень! Где? — она фыркнула. — Все древние камни давно нашли.

— Я читал…

— Читал? — Поля засмеялась. Под ее напором я воткнулся спиной в шкаф. Посыпались книги. — Ты себя в зеркало видел? Читал он!

В пылу яростной битвы я не заметил в гостиной узколицего старика.

— Интересуетесь библиотекой, молодой человек?

Поля вспыхнула, метнулась на кухню и загремела тарелками.

— Я просто смотрю, — бестолково ответил я, подбирая упавшие книги.

— Я понял, вы нашли камень… Вам очень повезло! Мои коллеги жизнь на это потратили, а вы копнули — и пожалуйста!

— А вы, собственно, кто?

— Сосед…

Дед поскреб бороду, достал нефритовые четки и, перебирая бусины, уставился на меня черными, без зрачков, глазами. Я опустил голову и увидел босые волосатые ноги в браслетах. Он что, пришел сюда без обуви? Общаться со стариком мне перехотелось, и я пробормотал:

— Сосед?

— Видите ли: у так называемых «бесписьменных народов» Евразии была своя письменность! Очень даже была. И более того, она служила множеству этносов на огромном пространстве! Но не все расшифровано, не все! И если ваш камень — недостающее звено, то кто знает, может, придется переписать историю! — дед весело засмеялся и потер ладони. Четки издали сухой мелодичный звук. — У вас есть фотографии? Разрешите полюбопытствовать?

Откуда он знает о фотографиях? Как заколдованный, я отдал ему смартфон. Дед быстро и уверенно стал нажимать на экран, прокладывая путь в лабиринте моей жизни к заветной цели. Я напрягся. Мелькали иконки программ, всплывающие окна. Мой верный аппарат пытался прекратить несанкционированное проникновение. Но старик отмахивался от сообщений, как от слепней, и вот он уже рассматривал утренние снимки.

— Любопытно… любопытно, — он листал и укрупнял их артистичными движениями пальцев.

— Что — любопытно?

— Это тема для кандидатской…

— Какая еще тема?

— Правила торга, — возвращая телефон, объяснил старик. — Видите, как хорошо, — он дотронулся до меня сухими пальцами, и я поежился, — вы нашли камень, на котором высечены единые для всех правила торга. Единые. Для всех, — и он вдруг сделал попытку надеть на меня нефритовые четки.

— Я православный, — отстранившись, я залился краской.

— Я тоже! — обрадовался дед. — Но безопасность — прежде всего!

Так нефрит без помех переместился на мою грудь. Я взял на ладонь привеску и увидел треугольную змеиную голову со схематичными чертами. Старик вдруг придвинулся так близко, что я ощутил сильный запах свалявшейся шерсти. Он доверительным шепотом произнес:

— Бегите скорей, пока кто-нибудь не заметил следы ваших раскопок. Этот камень нужно срочно извлечь! Он станет настоящей сенсацией. Наш краеведческий музей с руками его оторвет!

— С руками? — сглотнув, тупо переспросил я. Старик многозначительно кивнул и встал, шлепая босыми ногами.

— Боюсь, у нас мало времени, молодой человек.

…

Я побрел обратно на Татышев. Окончательно утратил способность понимать, где заканчивается игра воображения и начинается дневная реальность. Совершенно по-новому смотрел на родной город с его широкими улицами, знакомыми перекрестками и вывесками многочисленных баров и кафе. День разгорался жаркий, хотелось держаться в лиственной тени.

Вот, значит, как… задолго до нас, до всех нас, с нашими аппетитами, железными дорогами, нефтью, газом и модным дизайном — здесь, на берегах Енисея, кипела жизнь. Шла торговля, и совсем другие люди высекали на камнях правила торга. А может, не люди? Все ведь привыкли, что археология с ее находками — это про амулеты, идолов, древних духов… Четки мерно постукивали в такт шагам.

Оказавшись на острове, я не сразу понял, сколько вокруг народа. Махать лопатой у всех на виду — хорошего мало. Не без труда убедив себя, что до вечера камень никуда не денется, я вернулся в квартиру, прилег и задремал. В какой-то момент неслышно вошла Поля. Устроилась рядом, прижалась к спине, обняла… О чем-то вполголоса говорила, но слов я не понимал — а может, мозг защищался, убеждая, что она говорит на незнакомом языке. Ее руки оплели мое тело, и сквозь сон мне казалось, что их больше, чем две… Что у нее вообще нет рук. Так мы и лежали.

Я окончательно проснулся от ощущения: мы не одни. В квартире почти неслышно сновали люди. Высокие ростом, желтокожие, похожие друг на друга. Длинные пальцы, вытянутые лица, на шеях — одинаковые нефритовые четки с привесками — змеиными головами. Люди расхаживали по дому, тихо переговаривались, ни к чему не прикасались. Только в окно поглядывали время от времени — чего-то ждали.

Поля сделалась необычайно нежна, ласкова. Она такой не бывала раньше. Увела на кухню, налила чаю, по-матерински поцеловала. Спросила, не голоден ли? Нет, не голоден.

Около полуночи собрались на Татышев. Город встретил нас удивительной пустотой, только светофоры перемигивались, да иногда байкеры с грохотом пролетали мимо.

Прошли насквозь проспект Мира, миновали арку, памятник Резанову, вступили на вантовый мост. Никто не катил навстречу, никто не обгонял, только остров шевелил своей темной листвой, да Енисей переливался под мостом редкими бликами огней, вздыхая, как живой. Скорей бы все закончилось.

Дуб в темноте казался еще более величественным, чем на рассвете. Узловатые руки поднимались к звездам. Каждый зубчик затейливых листьев отчетливо различался на фоне неба, хоть пересчитывай.

…

Уверенность, что я легко найду утренний раскоп, улетучилась: в темноте все выглядело иначе, и следы человеческой возни разгладились на ночном покрывале земли.

Мы топтались в потемках, безуспешно пытаясь угадать место. Кто-то наугад тыкал в песок лопатой. Я вытащил смартфон и засветил ослепительно-яркий в ночи фонарь. То поднимал руку со своим светочем, то опускал к земле, надеясь, что рельефные тени откроют нам место сокровенного клада. Наконец, нашел: пальцами поворошил песок — рыхлый, недавно потревоженный.

— Здесь, — указал, копнул первым и посторонился: с таким остервенением мои спутники кинулись разгребать землю. Я отошел к стволу дуба, тот обнял меня тенями своих ветвей, оберегая и утешая.

С сочувствием и тревогой ждал встречи с прошлым. Историю не повернешь вспять, как и воды Енисея; былого величия не возродишь. Не обладание древними артефактами, а живой дух, плодородная сила, умение приспособиться к переменам открывают народу путь в будущее. «Детей надо рожать!» — примитивно подумал я. Обнял Полозку, погладил ее плоский живот, с нежностью вспомнил хулиганские наскоки. Змеиные прикосновения и кошачьи ласки. Ее узкие глаза, где светится та самая магия, которую мы надеемся откопать в песке…

Несколько лопат звякнули о камень, и тихое посвистывание пронеслось над согнутыми силуэтами копавших. Ничего себе! Я протиснулся между ними. Вот оно! От могучего камня исходила ровная сила.

— Надо его окопать, — удивляясь сам себе, авторитетно скомандовал я. Легко сказать, «окопать». Я задумался о том, что находка окажется слишком тяжелой, и поднять ее будет не по силам! Сколько там тонн весит одна глыба из Стоунхенджа?

Все с утроенной энергией работали лопатами. Песок под ногами ожил, пришел в движение, как при землетрясении. Я хотел вновь раздвинуть землекопов, но они отпрянули от ямы — и в свете своего волшебного фонаря я совершенно отчетливо увидел, как песок по кругу ссыпается, всасывается под мегалит, и он, точно тонущая в водовороте лодка, дрогнув, погружается в земные недра. И вдруг Поля, моя девочка, моя кошка с ярким шипением бросилась прямо на руны…

Я остолбенел. Кто-то пытался удержать громаду за края, рыча и ломая ногти; древний артефакт неудержимо проваливался вглубь острова. А на нем, шипя, царапаясь и кусаясь, извивалась моя женщина, моя любовь. Единственная, у кого не было амулета. И я не додумался дать ей свой…

Заряд смартфона иссяк, и свет погас.

…Назад по мосту брели, как разбитое войско — вразнобой, не глядя друг на друга; а когда ступили на твердую землю, рассеялись, не прощаясь. Растворились в красноярской ночи. Я шагал один знакомым маршрутом и ничего не чувствовал, будто заморозили. «По-ля… По-ля…» — стонал асфальт в такт шагам.

Обогнав, мимо проехала машина, из открытого окна орал нетрезвый голос. Бумкал ударник, выли струны электрогитар. У входа в парк кто-то поздоровался со мной, я ответил. Чья-то рука на мгновение коснулась локтя. Жизнь возвращалась, смешная, свободная от магии. И только исполинский черный Ленин с тоской смотрел на светящееся колесо обозрения, на котором нам с Полей больше не суждено прокатиться…

…

— Вставай, вечер уже.

Я не сразу понял, где нахожусь, и с полминуты соображал. Тяжело поднявшись с дивана, поплелся в прихожую, обулся и, не прощаясь, вышел.

— Ничего не забыл? — поинтересовалась Поля, вслед за мной выбравшись на площадку к лифтам с лопатами в руках. Я что-то промычал в ответ. Мне до ужаса не хотелось никуда идти, но признаться в этом я не мог.

Мы прошли по проспекту Мира почти до Триумфальной арки, когда Поля увидела тележку, стоящую около магазина, остановилась и сказала:

— Покатай меня!

— Сейчас?! — я поразился. — Ты же у нас убежденный пешеход, нет?

— Балда ты! На чем мы камень твой повезем?

Я положил лопаты в тележку, и мы двинулись дальше. Миновали арку, памятник Резанову и с грохотом и лязгом выкатились на вантовый мост. Как и во сне, нам никто не встретился. Только Татышев шевелил, шумел темной листвой, и на воде бликовали огни.

Место отыскали быстро. Поля светила фонариком, давала советы по поводу и без, а я копал. Показался угол камня. Поля склонилась и с любопытством посмотрела на руны. Минут десять потребовалось, чтобы открыть артефакт, — он оказался меньше, чем я его помнил, и уж точно не мегалит.

Повозившись, мы поставили его вертикально, я отошел за тележкой. Придерживая камень, Поля рассмотрела его весь.

— Да-а-а, — протянула она, — в краеведческом музее эта находка произведет фурор.

— Сейчас, подержи. Я отойду, — попросил я и скрылся.

Поля положила телефон на землю, подхватила лопату и несколько раз с силой ударила по камню, отколов кусок.

— Что ты делаешь? Что там такое? — громко спросил я из темноты под звук журчания.

— На камне написано древнее оскорбление, — объяснила Поля, носком ноги отодвигая отбитый осколок в угол ямы.

— Чего-чего? Откуда знаешь?!

— Я умею читать аринские руны. Ты что, не знал? — невозмутимо отозвалась она.

Мы вернулись к яме, положили тележку на бок. Вдвоем кое-как вытянули находку, запихнули в тележку и на раз-два рывком поставили ее на колеса. Толкая перед собой, вырулили на тропинку.

— Ролики закопаю завтра, — переведя дыхание, сказал я.

— Да ладно, лучше научи меня кататься, — предложила Полозка.

Они вышли по велодорожке к мосту и остановились: в глаза ударили яркие прожекторы. Разноцветные огни включившейся подсветки пульсировали и переливались, окрашивая щербатый бок аринского камня.

В яме остался лежать осколок, на котором значилось: «ЖБИ №10».

Сулейков Андрей.

Морошка

Красноярский речной порт — один из крупнейших речных портов Восточной Сибири и самое крупное грузоперерабатывающее предприятие Енисейского бассейна — является объектом стратегического значения. Уничтожение или овладение портом в ходе военных действий может обеспечить выполнение стратегических задач и определить исход войны. Порт расположен на пересечении двух главных транспортных магистралей: сухопутной — Транссибирской железной дороги — и водной — главной артерии реки Енисей, имеющей выход к морским портам Северного морского пути. Подъездные автомобильные пути связывают порт с федеральной трассой «Байкал» М53.

Красноярский речной порт:

Красноярск, ул. Коммунальная, 2

Герда

Он выглядел как чужак, он не носил маску и был в обычной одежде. Не форменной, пластиковой, а хлопковой, с пятнами пота под рукавами и дырками, зашитыми по шву нитками не того цвета. Я всмотрелась в него и огляделась вокруг. Его, казалось, никто не замечал. Как можно не заметить человека без маски?

Мы ехали в электричке в час пик, чужака прижимала ко мне толпа, и я подумала, что мне интересно, как он пахнет, наверное, грязным тряпьем. Наверное, наши дети никогда не узнают, как пахнет тряпье, ведь стоит бросить на пол носки или майку, их тут же заберет робот-помощник. Наши дети никогда не узнают, как пахнут белый шиповник или молодая хвоя, потому что вне дома они вынуждены дышать через фильтры…

Я смотрела в отражение чужака в стекле. Нервничала, трогала руками лицо, и маска покрывалась темными влажными отпечатками.

Чужак, в отличие от меня, дышал ровно и, казалось, ничего не замечал. Его грудь поднималась и опускалась. На восемь счетов — вдох, на восемь счетов — выдох. Как он может дышать ровно?

В его кармане незнакомой мелодией зазвонил телефон. Он взял трубку и заговорил на чужом языке. Сначала шепотом, потом громче, громче, перешел на крик и вдруг, навалившись на меня потным телом, выбросил вперед руку и дернул стоп-кран.

Завизжали, заскрежетали тормоза. Толпу качнуло, меня вдавило лицом в стекло.

Ленский

Я стою рядом с ней, вытянувшись вверх до боли, и смотрю в ее лицо. Лицо синее, обескровленное, косметикой не скрыть синевы. Рыжие волосы заплели в косы, в руки положили цветы, тоже синие. А сама она в белом платье.

Мне надо поцеловать ее в лоб, но я не могу.

— Капитан Ленский! — я слышу чей-то голос, не могу сосредоточиться, не могу понять, кому он принадлежит. — Капитан Ленский!

Вздрагиваю и вытягиваюсь еще больше. Чеканным шагом подхожу к ней. Смотрю в ее лицо.

— Мора, — говорю беззвучно, я не имею права голоса здесь, на похоронах. — Прощай, Мора.

Мой поцелуй в лоб — последнее, что отзовется холодом. Ни цветка, ни локона, ни белого жемчуга с платья мне не взять.

Прощай, Мора.

Герда

— Вы не подержите собаку?

— Что?

— Мне надо наверх, я не хочу с ней.

— Наверх?

Я поднимаю голову, щурюсь и всматриваюсь в собаку. Белая кудрявая сука с V-образными ушами и прямоугольной мордой.

— А что, наверх с собакой не?

— Там мягкий мусор, не утрамбованный, она боится.

Делаю вдох в раздумье.

— Давайте поводок.

Незнакомец протягивает поводок, я беру петлю и надеваю на запястье. Нетвердо, пошатываясь, встаю. Колени дрожат. Жмурюсь, зрение ни к черту.

Незнакомец удаляется.

— Эй! — кричу ему. Он оборачивается. — Почему я?

— У вас лицо, такое, знаете… — пожимает плечами и уходит.

Я сажусь на землю. Сука смотрит на меня, наклонив ухо и помахивая низким хвостом.

— Что было-то? — спрашиваю.

Она подходит и кладет мне на колени нижнюю челюсть. Вздыхает.

Вокруг нас разбросаны пластиковые и бумажные пакеты: белые, красные, желтые, синие. Одни целые, в них банки, бутылки, коробки. Другие расклеваны птицами, изъедены крысами. В них остатки, останки — разве разберешь?

Я смотрю на свои руки. Грязные, расцарапанные, кости целы. На свои ноги. Джинсы разорваны в нескольких местах.

— Что было-то?

Сука на каждое слово наклоняет уши по очереди и машет хвостом.

Я встаю. Вокруг меня, насколько хватает глаз, мусорный полигон. Вдалеке — железнодорожные рельсы. Там, внизу, на боку лежит мой вагон. От него почти ничего не осталось. Обгоревший скелет да трупы.

Сука вздыхает. Я неловко кладу руку ей на загривок, рука дрожит. Мышцы болят как при гриппе.

— Они не приехали, прикинь.

Виляет хвостом.

— Не приехали…

Адмирал

Топаем в порт. Тенью под ноги набежала туча, солнце пропало на несколько мгновений, мир посерел. Туча улетела, мир остался серым. Строй рассыпался, я увидел рассыпуху и озверел.

— Держать строй!

Бойцы разметались, ссутулились, царапают глазницы и лбы.

— Держать строй!

В бессильной злобе хватаю за грудки ближайшего, поднимаю над землей, смотрю в лицо. Какие странные у него глаза. Как он медкомиссию прошел? Снежный узор по краю радужной оболочки. Кристаллы медленно движутся к центру, словно глаз скоро замерзнет, обледенеет. Завораживающе красиво.

Солдат вырывается, как щенок, мотает головой. Плачет, сопли пузырями.

— Что с глазами, солдат?

— Не знаю!

Бог мой! Копаюсь в карманах, смотрю по сторонам — вон ближайшая машина. Подхожу и вглядываюсь в боковые зеркала. Лицо серое, а по радужкам глаз медленно-медленно ползут, растут кристаллы…

Герда

На полпути в маске закончился фильтр. Обычно я получаю предупреждение-пуш, но батарея смартфона села, а я вымоталась и от усталости думать забыла о ней.

Мы тащились с собакой вниз по склону, я не смогла сделать очередной вдох и остановилась. Собака по инерции сделала еще несколько шагов. Я содрала маску, посмотрела внутрь — так и есть. Весь сорбент превратился в гель.

В легкие ворвался смог. Я закашлялась. Убегая от смога, припустила вприпрыжку. Собака обогнала меня и помчалась впереди, я за натянутым поводком — вслед. Пушистые собачьи лапы на бегу подбрасывали клочья мусора.

Когда-то и у меня была собака. Большой темно-рыжий кобель по имени Рой. Он вел детские группы в библиотеке у дома. Дети садились на ковер по кругу, а Рой — в центр. Кто-то из детей читал вслух, Рой подходил и садился напротив, внимательно глядя на ребенка. Тот заканчивал, и Рой протягивал ему для рукопожатия крепкую широкую мужскую лапу. А потом Роя расстреляли солдаты. Прямо в библиотеке, во время урока. Объявили чрезвычайное положение, мы не знали. А собаки — источники мусора и все такое.

У подножия склона решила отдышаться, села. Собака подошла и положила мне на колени нижнюю челюсть.

— Надо бы назвать тебя, сука, — тихо сказала я.

Собака осклабилась и завиляла задом.

Кай

Разделились на два отряда. Один отправился на практику на круизный лайнер, второй — на борта буксиров на Енисей.

Нас по одному распределили на «калоши» — низкие, разляпистые, чернобортовые и краснопалубные буксиры. Автомобильные покрышки по периметру, игравшие роль кранцев, лишь усиливали сходство с калошей. Буксиры — на счастье и долгую службу — назвали прилагательными или деепричастиями: «Черный», «Могучий», «Зовущий», «Ведущий».

«Ведущий» — мой.

Я сначала позавидовал круизникам, а потом понял буксирный кайф. Вот что видно с борта лайнера? Кино про море? В чем можно попрактиковаться на лайнере? В расчете курса на бумаге?

На буксире — совсем другое дело! Каждую секунду понимаешь неоценимую пользу, приносимую обществу! Ты то отважным капитаном на мостике рулишь навстречу под завязку загруженному рыбой сейнеру, то матросом на корме принимаешь буксировочные концы. А с бортов холодильников — кстати, довольно часто — перепадает ведро-другое свежевыловленного продукта. Вот, например, соленый и подвяленный осетр, пробовали? Золотой и розовый. Жирный настолько, что, когда впиваешься в него с первобытной страстью, держи подбородок над тарелкой. Иначе лосниться будет не только довольная физиономия, но и роба. Сиди потом на корме с мыльным тазиком, изображай енота-полоскуна.

Герда

От запахов кружится голова. Рот наполняется скользкой слюной. Я закрыла глаза, и в уши полезли, посыпались, поплыли звуки, рисуя собственные картины мира.

Шуршание, треск, перекаркивание ворон, шорох автомобильных шин. Снова треск. Снова вороны. Хлопанье крыльев, птичья ругань — наверное, подрались. Снова шорох… А это что, совсем близко… рычание. Что? Рычание.

Я подхватилась, прищурилась, напряглась. Ногти вонзились в ладони, глаза открылись. Собака, собрав верхнюю губу в гармошку, непрерывно и глухо рычала, вся встопорщенная и готовая к бою. Я всмотрелась. К нам широким шагом двигался ее человек. Тот самый, который вручил мне поводок.

— Ну и ну, детка. А ты ему, я смотрю, не рада.

Я не шевелюсь и дышу глубоко. Мне надо оценить ситуацию, человек далеко, время есть.

Кажется, он идет неровно. Качаясь из стороны в сторону, несимметрично отбрасывая от тела руки под разными углами. Будто танцует хип-хоп, отталкивая самого себя от себя ладонями и локтями.

— Урса! — кричит он, и собака начинает рычать громче, дрожать всем телом. Гармошка над верхней губой сморщилась еще больше. — Урса!

Рычание переходит в лай, охранный, низкий, с закруглением «ао» в конце. Человек приближается, танцуя, и вот я могу разглядеть его лицо, и я вижу, что глазницы его засыпаны, залеплены белым. Белое осыпается и течет из глазниц на щеки, полосами, будто кто-то неудачно, неровно покрасил его театральным гримом. Но человек видит, определенно видит, потому что движется довольно прямо, хоть и хаотично размахивает руками.

— Урса!

Собака срывается ему навстречу, я взрываюсь вместе с собакой и успеваю поймать ее хвост, круп — и мы вместе валимся в мусор.

Раздается короткий треск. Человек взвывает и падает. Конечности двигаются по инерции, человек лежит, как ангел в снегу, разбрасывая мусор крыльями. А когда мусор опадает, больше нет движения. Никакого. Совсем.

Я тоже лежу, не двигаясь, ощущая тишину животом, грудью, прижимаясь подбородком к собаке. Всем телом чувствую, как она дышит, и я дышу вместе с нею, подстраиваюсь под нее. Сначала быстро-быстро, потом замедляюсь чуть раньше, и вот она тоже замедляется, выравнивает ритм. Наконец, глубоко вздыхает и обмякает подо мной.

Кай

Работа буксира круглосуточная, одна вахта сменяет другую. В дневную идем к причалу, тут все рядом. Во-первых, «кормим зверя»: заливаем соляру под завязку и питьевую воду. Во-вторых, думаем о собственном животе. Со списком, как от мамы в магазин, топаем в хозяйственный ангар затаривать камбуз. «Могучий» уже отоварился и освободил телегу.

Наш сухой невысокий черноголовый капитан без трубки, с постоянно торчащей из усов самокруткой, возглавляет шествие. Его зовут Евгений Ленский. Нам для пушкинского перевертыша еще бы штурмана по имени Владимир Онегин, но штурману на буксире делать особо нечего, а вот прокладывать дорогу по причалу он сгодился бы, потому как суета и патрули.

Патрули?

На вопрос Кэпа: «Мужики, что случилось?» — отозвался один. Опираясь локтями на автомат, как на офисное бюро, проворчал: «Проверка документов». Пошелестел бумагами, покачал головой. Переглянулся с напарником и посоветовал: «Если не хотите застрять на берегу, пулей на борт и отчаливайте».

Пока мы таскали коробки со снедью из ангара на телегу, Ленский нервничал и подгонял: «Парни, шустрее!»

В ангаре, как в Греции, есть все, даже робы всех форм и размеров, а вот консервов из списка не оказалось. Кладовщица заменила их вяленым мясом. Некогда выбирать, хватаем пару коробок с «собачьей радостью» и мчим к причалу.

По пути от ангара до борта мы встретили патрули трижды. Третий проверил документы перед самым бортом. Заглянул в телегу, в коробки. Я услышал, как старший отчетливо приказал капитану «Могучего», стоявшего под заправкой:

— С настоящего момента поступаете в распоряжение штаба!

Я бросился к своим, и мы мухой долетели до «Ведущего», выстроились в короткую цепь, перегрузили провиант и шмотки. Моторист — к дизелю, Кэп — на мостик, я — на швартовых. Отчалили.

Вышли за пирс, я взял первую коробку и поволок в кают-компанию. Зашел, поднял глаза и обмер. Из угла меня сверлили две пары глаз. Женщина в марлевой маске и собака.

Герда

Я с такой силой вжалась в мусор и в Урсу, что отключилась и не сразу поняла, что она хочет выбраться из-под меня и скулит. Я перевернулась на бок и выпустила ее. Урса выползла, отбежала, остановилась и отряхнулась, окружив себя облачком шерсти. Посмотрела на меня. Я облизнулась, успокаивая ее. Она отряхнулась снова. Полетела шерсть — мы все вот-вот отравимся тут без масок — отбежала еще чуть дальше, присела и пописала. Звук льющейся жидкости окончательно привел меня в чувство. Я подумала, что мы, наверное, уже сутки не пили и надо выбираться отсюда срочно. Я села и обняла себя за колени. Тело ломило. Болела голова.

Урса вернулась, сделав свои дела, ткнулась мордой в лицо, обошла меня и завалилась сбоку, как куль. И от этого толкающего грузного движения мне вдруг вспомнились наши с Роем завтраки перед камином. Я наваливала в огромную миску зелень, куски лосося, каперсы. Наливала кунжутное масло и соевый соус. Наполняла бокал красным вином. А Рой, всегда счастливый, всегда готовый разделить любое дело или отдых, любое чаепитие или трапезу, так же грузно наваливался сбоку. Мы слушали хруст камина и хруст салата. И Рою тоже перепадало чем-нибудь похрустеть.

Хруст воспоминаний в голове пропал. Возник топот шагов, хлопок открывающейся двери, звуки выстрелов. Крики Роя. Он кричал, и пули разрывали его. Кричали дети. Кровь взрывалась красной россыпью и опадала каплями на страницы открытых книг. Мы не слушали радио. Не смотрели телевизор. Мы не знали о чрезвычайном положении.

Мы не знали.

Я расплакалась.

Урса подняла свою собачью башку и посмотрела на меня долгим взглядом.

Кай

От Паши-моториста я узнал, что Ленский — боевой капитан, но из-за конфликта с адмиралом его списали на берег и уволили со службы.

Прошло время, и Евгению позволили возглавить буксир. Его друзья и однокурсники ходили на сейнерах, крузаках, боевых бортах. Капитан сопровождал их к пирсу — они приветствовали его гудками. Они были командирами — и он остался командиром. Боевого по духу буксира с маленьким преданным экипажем. И его совершенно не вдохновляла перспектива оказаться в распоряжении какого-то там штаба.

Когда я зашел на мостик, Ленский сидел, ссутулившись. Он не двигался. Я открыл было рот, чтобы его окликнуть, но вдруг смутился и замер, перестал двигаться вместе с ним. Он держал на коленях раскрытую книгу, в книге что-то виднелось. Он взял это что-то, как в замедленной съемке, поднес к лицу и сделал глубокий вдох. Выдох. Ссутулился еще больше. Мой язык высох, слипся во рту. Я увидел, что у Ленского дрожат руки, и решил было смыться, но неудачно открыл дверь, раздался резкий скрип… Кэп вздрогнул, будто под током. Потом еще раз вздрогнул, повернулся ко мне. Книга упала. В руках у Кэпа остался оранжевый шкотик. Мы на таких учились вязать морские узлы.

Вот же я вляпался, черт! Ленский подобрался, ноздри раздулись, как у быка на корриде, лицо налилось краской.

— Шпионишь, щенок? — взревел он, и от децибел у меня заложило уши. — Отвечай!

Я еле отлепил язык, сглотнул и замямлил:

— Товарищ капитан, разрешите доложить!

— Ну?

— В кают-компании — дама с собачкой.

— Дама?.. Какого… Ядрена-матрена! Откуда?

— Видимо, спряталась, пока мы были в хозяйственном ангаре.

— Р-р-разберемся, — Ленского как будто отпустило, он выпрямился и вернул себе капитанскую стать. — Принимай управление. Помнишь, чему учил? Держи курс ровно на остров.

— Есть!

Страшно любопытно, что происходит на нижней палубе. Но восторг капитанского мостика — сильнее. На буксире есть два джойстика ВРК — винтовые рулевые колонки. Кто рулил на воде, тот знает: суда в управлении ВРК о-о-очень инертны. Отклик на действия происходит с большой задержкой. Чтобы держать курс на остров, не рыскать носом, требуются микродвижения. Я сосредоточился.

Герда

На четвереньках, обмирая от ужаса, я подползла к переставшему танцевать человеку. Урса, пошатываясь, потянулась к его лицу мордой, раздула ноздри, отрывисто, маленькими порциями втянула в себя воздух, сморщилась и чихнула. Белая пыль взвилась с лица, остекленевшие глаза обнажились и уставились в небо. Я дотронулась до человека. Холодный. Твердый. Из карманов его жилета торчат бинты и жгуты. Перекатила тело на бок, потом на другой, сняла жилет. Мертвец хрустел, как будто его набили крахмалом. Перекатывая его, я успокоилась — в детстве мне нравился такой снежный хруст. Надела жилет, раскатала бинт, свернула в повязку, сделала тесемки. Нацепила себе на уши.

Урса дремала поблизости. Конечно, марля — не так чтобы фильтр, но бинт помог, запах гниения поутих.

«Стереотип однозначен, он делит мир на две категории: знакомое и незнакомое. Знакомое становится синонимом хорошего, а незнакомое — синонимом плохого. Стереотипы выделяют объекты так, что слегка знакомое видится как очень знакомое, а малознакомое воспринимается как остро враждебное». Не помню, кто это сказал.

Когда весь мир незнакомый и оставаться на полигоне — означало задохнуться от вони, мы выбрали движение туда, не знаю куда. При таком движении бояться бесполезно, потому что опасность распределена равномерно. Поэтому, когда у горизонта, куда уходили рельсы, загрохотал колесами набирающий скорость поезд, мы тут же вскочили и быстро помчались вниз. Хотя мозг вспоминал хозяина Урсы и умолял меня остановиться и затаиться.

Движение увлекает, в движении жить легче. Мы мчались гигантскими шагами. Я не успевала за Урсой. Она тянула поводок, размахивала хвостом и светила белками выпученных глаз.

Старый пассажирский поезд, пятнистый из-за облезшей краски, небыстро ехал в сторону Коммунального моста. У сошедшего с рельсов вагона машинист притормозил, и локомотив замедлился, неровно стуча колесами и подволакивая хвост.

Я подождала и, как только хвост поезда проехал мимо, помчалась по рельсам за ним. Скользкими от пота руками сгребла Урсу, оторвала от земли. Сука обмякла, я затолкала ее на площадку вагона, вскарабкалась сама. Едем.

Какая покладистая собака. Другая бы, наверное, орала.

Кай

Рулить одному на мостике мне не впервой.

Помню длинный перегон борта в южных морях. Шли вахтами по четыре часа. Мне досталась вахта с 00:00 до 04:00. В тех широтах ночи чер-р-рные, звезды яркие, а луны в ту ночь и вовсе не было.

При передаче вахты я получил курс и расстояние. Моя задача — держать скорость и курс. Еле заметная днем подсветка компаса — яркий прожектор во тьме. Через десять минут глаза режет, как свет медицинских ламп.

Решение: выбираю звезду строго по курсу и натягиваю бейсболку на полусферу компаса.

Результат: чувствую себя средневековым мореплавателем. Только гул дизеля, а не скрип и полошение паруса, выдает современную цивилизацию.

Морское и воздушное передвижение называется плаванием, поскольку работают схожие законы физики. Крыло самолета, парус на мачте, лопасть у винта создают подъемную силу по одинаковым правилам и в воздухе, и в воде. Магия — разница между давлением на поверхность крыла или паруса с разных сторон — определяет скорость, полет, высоту. Полное впечатление космической одиссеи, и нет разницы в цвете между небом и водой.

Вот и моя сопка, она сильно выделяется среди подруг. Наверняка поморы использовали ее как ориентир, как маяк. Чувствую себя продолжателем традиций мореходов. Пост принял!

Герда

Хочется пить. У Урсы потускнели шерсть и взгляд. Если оттянуть шкуру вверх, шкура так и топорщится — ткани потеряли воду, а с ней — эластичность. Собачий нос потрескался от солнца, а мой — облупился и чешется, и я скребу, отрываю от него шелуху, а после долго-долго рассматриваю белую кожу под черными грязными ногтями. Поезд размеренно шатает на рельсах, мы словно в крошечной колыбели. Нас укачивает. Мы в полудреме.

Вагон вздрагивает, я сонно разжимаю руки, Урса выскальзывает. Мешком валится на рельсы. Взвизгивает. Я мгновенно, взрывно просыпаюсь, подхватываюсь, тем временем сука приходит в себя. Отряхивается, снова взвизгивает (ударилась) и, умоляюще глядя на меня, скрывается за горизонтом. Я холодею. Медленно поворачиваюсь животом к вагону и, потея и скользя, срываюсь вниз на рельсы. Хорошо, что скорость у поезда небольшая — Город.

Прихрамывая, иду к мосту. Урсы нет. Я кричу — и голоса тоже нет, из-за обезвоживания я осипла.

— Урса!

Никто не слышит. Есть только солнце, пустота, тишина и железнодорожная насыпь. Я обессиленно оглядываюсь по сторонам. Куда она могла пойти?

Мой сенсей учил, что принимать решения и наносить удары надо так же, как стрелять из лука: сосредоточиваться на цели, выбирать направление, прилагать усилие, натягивая тетиву. А когда тетива отпущена и стрела летит, от молитв мало что зависит. Поэтому держать стрелу мысленно, переживать за полет — терять силы и время. Если не попал в цель, бери вторую стрелу. Или иди за первой — в поход за тридевять земель. Если выберешь поход, возможны варианты. Царевна-лягушка или Пряничный домик — тут уж как повезет.

Озираюсь, ежусь, чешу глаза.

— Не три, — раздается голос позади меня. — Будешь тереть — будут больше чесаться.

Моя реакция на стресс безупречна. Я не вздрагиваю. Медленно опускаю руки. Предметы становятся резче, я ищу глазами палку, острый предмет, камень и размышляю, где должна быть у обладателя голоса голова. Какой у него рост. И как быстро я развернусь, чтобы ударить его лбом в переносицу.

На полтора метра ниже уровня голоса раздается другой голос — собачий. Это Урса.

Нервы не выдерживают. Я разворачиваюсь на сто восемьдесят, напрягая пресс и подбросив к подбородку кулаки для защиты.

Я вижу шлем мотоциклиста (черт, удар в переносицу отменяется), мотоцикл, поводок, Урсу — морда в крови, кровь из уха, но уже загустела, и ее немного. Я понимаю, что мотоциклист сбил ее, сбил не насмерть. Она живая, я живая, он живой. Но не понимаю, не могу определить уровень опасности. Этот человек… с ним патологически спокойно. Как так?

— Ты без маски, — он дотрагивается до шлема в районе рта, а потом протягивает руку к моей марлевой повязке. Я отшатываюсь. — А здесь, — разводит руки в перчатках, — карбид… Надышишься, выпьешь воды — и…

Я молчу. Осматриваю его сверху вниз. Он в мотоциклетной защите, от шлема до накладок на голени. Начищен, ладно скроен, солнце отражается в чешуе. Нанопокрытие, зуб даю. Только так можно ездить и не пылить.

Урса поскуливает, она не ходок. Упасть с поезда, а после — под мотоцикл. Нормальный такой день.

Мотоциклист протягивает мне второй шлем.

— Поехали?

Я откашливаюсь.

— Куда?

— Туда, где можно затеряться в толпе.

— Слушай, — говорю, поражаясь, насколько я сделалась эмоционально ровной, спокойной рядом с ним, — почему я?

Пожимает плечами.

— У тебя лицо такое, знаешь…

И, не снимая шлема, качает круглой зеркальной головой.

— Или едешь, или нет.

Я беру шлем у него из рук. Надеваю, взбираюсь на мотоцикл. Он приматывает ко мне собаку ремнями вдоль и поперек. Садится впереди, жмет на газ. Наш ковчег, взревев, выстреливает в неизвестность.

Ленский

Захожу в кают-компанию, слышу собачье рычание. Рукой нащупываю кобуру — рычание переходит в лай.

— Знает, что такое оружие? — спрашиваю негромким примирительным голосом. Вдруг она бешеная, не хочется драк.

— Я не знаю, — тихо отвечает женщина.

Она стоит позади собаки и держит повязку двумя руками, натягивая марлю на лицо.

— Это ваша?

— Не моя… случайно… нашлась.

— Снимите маску, — почти приказываю, и она снимает.

Вяло, медленно, не сопротивляясь. Я замечаю, что уши собаки в крови и лицо женщины тоже. Делаю шаг навстречу. И она — навстречу мне. Спотыкается и валится на собаку.

В кают-компании воняет кровью, псиной, вспотевшим женским телом. И еще чем-то… карбидом? Подхожу к упавшей, наклоняюсь над ней. Двадцать лет не дотрагивался до женщин.

— Паша?

— Да, Кэп.

— Прибери.

— Есть, Кэп.

Бегом на воздух.

Под веснушками, под спутанными волосами я разглядел ее лицо, и руки мои сжались в кулаки, оставляя на ладонях следы ногтей. Что за наваждение? Что за… Я же лично бросал комья земли на деревянные доски. Я же сам целовал ее в лоб.

Собака эта еще некстати.

Кай

— Паша, ну что там? — аж пританцовываю от нетерпения.

— По-маленькому хочешь? — троллит Паша.

— Паш, не томи, ну!

— Обезвоженные они. Обе. Лежат. Одна — на койке. Вторая — под. Я обмыл, как мог.

— Что сделал?

— Обмыл.

Я покраснел.

— Ты что, раздел ее?

Паша внимательно посмотрел на меня.

— А как же. И знаешь что? Она такая же веснушчатая, как ты. Часом не сестра?

Я покраснел еще больше.

— Вот что, пацан. Нечего краснеть. Ты видел войну?

Я отрицательно замотал головой.

— А я видел. На войне и в любви решения надо принимать быстро. Динамика такая, что легко опоздать и…

На Пашином полуслове в рубку вернулся Ленский, указал направление.

— На малом ходу идем по курсу. Высадим гостей.

— Не можем, Кэп.

— Это еще почему?

— Спят. Обезвожены. Три дня не пили и бродили по жаре. Я хлорид натрия в ляжки вколол. Что одной, что второй.

От слова «ляжки» я снова покраснел, представляя, как и куда Паша вкалывал раствор. Но подробности представить не получалось. Ленский запустил в шевелюру пятерню, лоб пошел складками.

— Ядрена… ладно. Проснутся — тогда, — резко развернулся и вышел.

Ленский

В последний наш зимний отпуск перед дипломом и присвоением первого офицерского звания мы поехали на каникулы к другу Дэну на дачу. Дэн трепанул, и в результате с нами на дачу подписалось еще человек двадцать.

Дом целиком наш. Десяток спален. Сауна. Кухня с гостиной и огромным столом. Стулья и диваны — по периметру комнаты, стол — с напитками и снедью.

Выпили по третьей, и тут я заметил среди камуфляжа и тельников круглые светлые коленки. У меня закружилась голова, и телесно, и мысленно я поплыл им навстречу.

Я доплыл до белого длинного свитера крупной вязки. По вязаным узорам с ноющим напряжением пополз вверх. Силился через белые шерстяные нити рассмотреть полоску белья, но видел только розовые крапинки кожи. Искал губами, пил розовые крапинки, как росу. На вершине холма крапинки потемнели, и я понял, что под свитером ничего нет. Потерял землю под ногами, упал. Закрыл глаза. И мне пригрезилось, что нет и самого свитера. Только розовое голое тело.

Почувствовал прикосновение к плечу. Открыл глаза. Увидел над собой улыбку, а вокруг улыбки — веснушки и рыжую шапку кудряшек. В животе екнуло. Закрыл глаза.

В этот момент громко хлопнула дверь, и в дом вошел адмирал. Нас подбросило по стойке «смирно», мы отдали честь и приветствие.

— Вольно! — голос адмирала звучал прокурено, с хрипотцой.

— Ты обещал не приходить, пап, — Дэн смутился.

Смутился и я. Пап? В каком смысле «пап»? Что значит «пап»?

— А ты обещал, что будет мальчишник, сын, — адмирал оправил мундир. И, обращаясь к девушке, сказал: — Пойдемте, Морошка. Негоже вам среди салаг.

И сгреб ее снежный локоть шершавой медвежьей лапой.

Герда

По мосту мы помчались двести. Я цеплялась за чешую мотоциклетного костюма, слушала мотор, и мне казалось, что я держу в объятьях огромного жука. Урсу болтало, она чуть слышно скулила в тон мотору. Вот сейчас — сейчас — мы взлетим. Бедная девочка.

Домчали до Речного вокзала. Шлем приложил пропуск к выцветшему желтому ящику, шлагбаум открылся, мы проехали. На территории Речного — чистота. По-муравьиному снуют люди без масок. Удивляться не осталось сил.

Остановились. Расседлали мотоконя, распеленали Урсу, зашли внутрь. Видно, Шлем здесь не в первый раз.

— Какой размер?

— Чего размер?

— Одежды. Быстрее говори.

— M.

— Значит, S-ка. Мог бы не спрашивать. Раздевайся.

— Э?..

— Не тупи. Раздевайся, надевай робу. Быстрее.

Я повернулась спиной к Шлему и выскользнула из своего тряпья.

— Ко мне лицом повернись.

— Э?..

Он резко развернул меня к себе. Круглый шлем блестел и отражал меня, без одежды и надежд. Волосы растрепались, марлевая маска упала на шею. Шлем расправил робу на полу.

— Становись ногами.

Я встала. Он наклонился. Уперся круглой башкой в живот. Натянул на ноги штанины, поднялся, застегнул до пупа, затянул поясной веревкой.

— Тут для мужиков… не знаю, как будешь ссать. Разберешься.

Застегнул до горла. Роба наглухо скрыла меня от внешнего мира. Он действовал четко, как будто только и делал, что возил девушек с мусорных полигонов в порт.

А может, возил?

Урса внизу завозилась. Шлем завертелся, бросился за угол, выкатил тележку, забросил туда короба. В один из коробов мы спрятали собаку.

— Видишь, братва грузит коробки?

— Да.

— Пока они здесь — на борту никого. Спрячешься там. Экипаж тебя не обнаружит, пока не отчалят.

— Э?..

— Давай, не тупи.

Похлопал по плечу, оттолкнул и скрылся за углом. Я — за ним, но он исчез.

Ленский

Я забыл, как спать.

Как только закрывал глаза, видел узоры свитера и розовые пятнышки кожи между белой шерстью нитей.

— Дэн, кто это?

— Забудь!

— Познакомь!

— Не могу, брат.

— Почему?

— Батя убьет.

Значит, я сам. Что за секреты, блин?

Я встретил ее в дровнице, куда отправился за топливом для сауны. Если страсть хоть раз в жизни швыряла вас в объятия незнакомого человека, значит, нам есть о чем помолчать.

Я не увидел ее, но почуял звериным чутьем. Настиг, набросился, бесконтрольно, безбашенно, безумно… Она вскинула руки, обняла за щеки, остро вонзила ногти в челюсть, вмиг сделалась жаркой, жадной. Мне казалось, что у нее не две руки, а гораздо больше. Я ощущал ее пальцы во рту, в голове, на плечах.

Я потерял границы. В мире, где не отличить альфы от омеги. В мире, где все переплелось между землей и небом. Прислонившись к стене, я держал ее. Она и не рвалась, только вертела головой.

— Я хочу быть с тобой, — пропел я ей на ухо хит «Наутилуса».

Выскользнула из объятий, по-змеиному потянулась, сняла с гвоздя бухту с оранжевым тросом, взяла топорик. Отрубила от бухты пару шкотиков, ловко сплела петли. Взяла мою руку, обмотала запястье фенечкой. Вторую смастерила на своей руке.

— Связанные одной целью, — продолжила на другой мотив и улыбнулась.

Однако, пора возвращаться. Она льнет на секунду, прикусывает мою губу, отпускает и мчит в дом. Я нагружаюсь поленьями и топаю в баню к парням.

Чаю попить не удалось. В уютное пыхтенье самовара ворвался резкий звук. Мы вскочили, голые, распаренные, бросились к выходу — дверь почти сорвало с петель. В проеме стоял побагровевший, шумно дышащий адмирал. Медленно, по очереди вгляделся в наши лица. Посмотрел на меня. Опустил взгляд на запястье. Зарычал и вышел, разбрасывая ногами снег.

Герда

— Борт?

— «Могучий».

— Пятый и шестой ящик. Борт?

— «Ведущий».

— Двенадцать, восемнадцать. Борт?

— «Ведущий».

— Девятнадцать, двадцать. Борт?

— «Могучий».

— Семь, восемь. Борт?

Я замешкалась.

— Борт?

У кого там номера меньше?

— Вы там заснули, что ли?

— «Могучий»!

— О, наконец, прорвало. Девять, десять. Борт?

Я неровным шагом спешу к «Могучему», на стыках бетонных плит ящики подбрасывает. Передо мной экипаж — замешкались парни, в их коробках копается патруль.

— …Поступаете в распоряжение штаба!

Нормальный такой поворот. Поверну-ка и я.

Кай

Барышню с питомцем Паша проводил на нос буксира, к Ленскому, но сам не ушел. Стоит, смотрит. Девушка что-то умоляюще говорит, слов не разобрать. Пес жмется к ноге. Евгений чеканит слог, но смотрит не на нее, а мимо. И странно, ведь Ленский всем и всегда — только в глаза.

— Женщина на борту — исключено!

Ее шепот.

— Исключено! — он повышает голос. — Отсюда до Города доберетесь вдоль берега за полчаса.

— У меня нет маски! — повышает голос и она. — Нельзя без маски!

— Не придумывайте!

— Да! Там везде мусор!

— Не придумывайте! Сказал: исключено!

И она вдруг вытягивается, выпрямляется вся. Вздергивает облупленный нос, поджимает губы. И собака тоже вся осанится, мол, на эшафот, значит, на эшафот.

Приближаемся к берегу. Евгений становится к управлению. А я погнал помогать Пашке с трапом. У нас своеобразный трап. Балансир. Узкий, скрипучий, прогибающийся. Нескольких сколоченных досок без поручня недостаточно для устойчивости ни по ширине, ни по толщине. Помню, долго учился ходить по нему. А со временем приспособился даже с поклажей.

Мягко упираемся в песчаное дно. Скидываем трап. Первой на него становится собака, сбегает под силой тяжести вниз. Девушка медлит, смотрит на Кэпа. А он на нее — нет. Вздохнула, натянулась и пошла.

Герда

Тяну на поводке Урсу. Ощущаю себя шестнадцатилетней. Вытолкали взашей из теплого дома. Без документов и карманных денег. Мол, притащила почти в подоле? На мать родную наплевала? Иди и живи со своим щенком.

И я пошла. Дневала с бомжами, сдавала тряпки, жестянки, ночевала у подружки на даче. Оформила утерю паспорта — пришла в банк платить штраф с бутылкой из-под шампанского, полной металлических монет. Меня сначала не поняли:

— На паперти, что ли, стояла?

— Ну… почти.

С новым паспортом устроилась на работу в «Котокафе». А потом в библиотеку. Так и выросли. С людьми и кошками. И с книгами. А потом…

А теперь этот… Евгений Ленский. Да что он знает о жизни? Бритый, холеный! Да пошел он!

— Думаешь, я не видела, как он на меня пялился? — говорю во весь голос Урсе. — Думаешь, не видела? Все я видела! Ур-р-род! Пошли, Урса!

И мы пошли. Так хотелось обернуться и показать средний палец! Так хотелось! Но вместо пальца я поскакала вприпрыжку, и от этого стало смешно и дурно.

— Урса! — вдруг сказал вокруг нас воздух. И моя собака споткнулась, ударившись мордой о щебень. — Урса!

Меня исказила судорога, я заозиралась. Патрульные, что проверяли коробки на «Могучем», двигались прямо на нас. Верхнюю губу Урсы собрало в гармонь. Я всмотрелась им в лица — лица! — белые глаза, театральный грим, потеки.

— Урса!

Я рывком одернула сморщенную собаку, развернулась и бросилась к воде. Паша затаскивал на борт трап. Мы побежали быстрее. Я замахала руками:

— Паша!

За нами, хаотично танцуя, ускорились патрульные.

Мы добежали до трапа, вода по колено, а дальше — холод, глубь, чернь, чертов Енисей, вода градусов десять! В два прыжка Урса — на борту. Я карабкаюсь на четвереньках. Паша протянул руку и крепко, уверенно взял мою. Я рывком очутилась на палубе.

В этот момент один патрульный толкнул на трап второго. Тот зашипел, упал грудью на доски, начал карабкаться. Вода вокруг него вздыбилась, словно в жерле вулкана, всхрапнула и взорвалась. Грязные клочья разметало по поверхности. Невыносимо, остро, прогоркло завоняло карбидом.

Паша рванулся навстречу, схватил трап и перевернул. Человек на другом конце трапа зашелся звериным утробным воем, вскинул к небу серые руки и ушел под воду.

Паша метнулся в машинное. Взревел дизель, буксир задрожал, и разводы на воде закрыли границу между мирами.

Ленский

Она сидела, прислонившись спиной к люку, слабыми руками обнимая собаку. Я, стоя на коленях, вытирал ей лицо мокрым полотенцем. Мне было хорошо. Я вдруг очнулся, взбодрился и обрел смысл существования.

— А потом Урса нашла мотоциклиста… — рассказывала она, но я не слушал.

С восторгом смотрел на ее потрескавшиеся губы, ободранный нос, пыль в волосах, снаружи и изнутри ощущая тепло, медь. Медь в веснушках. Медь в волосах. Голос в моей голове твердил: «Женя, это все, все! Все закончилось, Женя, теперь можно, уже можно! Больше не надо держать лицо. Больше не надо. Все закончилось».

— Хватит, больно уже, до костей дотрешь, — она вдруг цепко перехватила мое запястье своей тонкой рукой. Я замер, ощущая, как знакомо в меня впиваются длинные пальцы. Я ощутил жадность к женщине, захотел ее укусить. Она решительно отодвинула мою руку с полотенцем. — Хватит!

Даже если она сейчас сойдет с борта, даже если я больше никогда до нее не дотронусь. Двадцать лет… Я живой.

Живой.

Кай

— Герда, займись обедом. Через тридцать минут всем быть за столом, — похоже, Ленский в этой заварушке потерял остатки страха. — Юнга, курс на вон тот остров!

— Есть!

Как только причалили к острову, рында позвала на камбуз. Обед получился праздничным. Продукты те же. Посуда та же. Но почему же все так вкусно?

Хлеб нарезан тонко, а не навален ломтями, масло в масленке, а не глыбой в тарелке, лепестки колбасы выложены орнаментом, а не нарублены секирой, чай в заварнике, накрыт полотенцем. В середине стола — овощной натюрморт. Альпийская горка из огурцов, помидоров, перцев и трав. С капельками как росинками. В кастрюле — уха из консервированного лосося, в ней картошка почищенная, без глазков и порезанная аккуратными кубиками. Укроп и лаврушка благоухают. На второе — рожки с тушенкой. Не переваренные, не слипшиеся, без воды на дне. Вот как это у нее получилось все за полчаса, а?

Прикасаться к великолепию жалко, уж больно красиво. Не прикасаться невозможно, уж больно аппетитно. Пример подает псина под столом. Зажав лапами, блаженно мусолит вяленый шмат «собачьей радости».

Закуски и первое поглощаем в молчании, восхищенно переглядываясь и благодарно посматривая на внезапно народившегося в экипаже кока.

И мне бы пить, и есть, и наслаждаться. Но я не могу — меня раздражает Ленский. Как он смотрит на Герду, его плющит. Он похож на влюбленных пацанов с нашего курса, лицо придурка. Но он мой Кэп! Неувязочка вышла.

И я грызу и грызу гренки, одну за другой.

Адмирал

Каждое утро я смотрел на кристаллы в своих глазах и в глазах бойцов. Кристаллы растут, я не чувствую боли. Зрение по-прежнему острое и черно-белое. В нашей лаборатории на острове… А вы думали, это естественный остров? Не смешите. Мы брали пробы у мертвых и живых. Кристаллы карбида разрастались на неведомой белой субстанции, на биополимере, который вел себя как… Химики ломали головы и глушили спирт.

И в этой истории все бы сложилось ровно, если бы не моя Мора и ярко-огненный сын. Их глаза по-прежнему оставались чисты — они видели мир цветным. Нам нужны были подопытные, много людей. Нам разрешили засекретить испытания и задействовать людей без согласия. Мы искали рыжих повсюду. Мы взрывали поезда и топили корабли. Потому что инфекция (или что это) распространялась быстрее, чем мы успевали ограничивать и предупреждать.

Я назвал операцию «Морошка» в честь любимой. И хотя больше не видел рыжих волос, каждую ночь, обнимая жену в темноте, я вспоминал их цвет.

— Ты назвал операцию в мою честь, чур, я первая сдам кровь!

— Милая, нужно много крови.

— Ты же знаешь, быть донором полезно!

И хохотала, заразительно и звонко. И протягивала под иглу светлокожую, в веснушках, руку. Я становился на колени, прятал лицо, целовал теплую ямочку ладони и пальцы.

— Ты на службе, товарищ адмирал, — и она снова хохотала. С улыбкой смотрела, как игла входит в вену. С улыбкой показывала пальцем свободной руки на движение крови. — Смотри, сколько жизни! Смотри, сколько краски!

Я не видел краски. Я видел мир черно-белым. А потом забыл закрыть зажим, и мир полностью почернел.

Герда

— Они боятся воды, — Ленский окинул нас взглядом. — Намерения их непонятны, поведение — агрессивно. Выяснять, что им надо, нет ни возможности, ни желания.

Это люди, я знаю. Такие же, как и мы.

— Судя по патрулям, город принимает меры. А мы побудем здесь. У нас есть питьевая вода, продовольствие и топливо.

Человек с собакой ходил и дышал нормально. Но в считаные часы его не стало. Что он нашел на вершине свалки? Почему Урса его не узнала, рычала?

— Выходим на обследование острова с двух сторон, вдоль воды. Встречаемся через двадцать минут ниже по течению. Вместе возвращаемся, цепью чешем центральную часть. Паша, ты старший, бери юнгу. Герда со мной. Двери задраить. Собаку на поводок и на мостик для охраны.

И мы идем. Паша и юнга — в одну сторону, мы — в другую. А тот человек в электричке, который взорвал себя? Кто это был?

— Евгений, — Ленский останавливается и почти как Урса наклоняет ухо к плечу. — Простите… я хочу в туалет, — по лицу его пробегает тень.

— Вон кусты.

Ухожу с маршрута, погружаюсь глубже и глубже в зелень. Иду спиной, неслышно, по-кошачьи, не спуская с Ленского глаз: достаточно ли далеко, не заметит ли, как присяду? Расстегиваю робу, я не мальчик — не могу сделать это, открыв замок.

Удар под колени сзади, я падаю. Закричать бы. Но чья-то горячая сухая рука зажимает мне рот.

Ленский

Прошло пять минут. Десять. Я заволновался. Сначала бросился в кусты, но потом — пулей — на точку встречи. Налетел на Пашу, а он — на меня.

— Герда? — спросил и сразу все понял. — Вдохни. Выдохни. Идем за собакой. А потом — за девушкой твоей.

«Она не моя девушка», — подумал было я. Но стук сердца заглушил мысли.

Я беспорядочно тыкал марлевой маской в собачий нос.

— Нюхай, нюхай, где Герда?

Если вы не кинолог, как объяснить собаке, что именно надо искать? Но она, кажется, поняла. Подняла голову в небо, повела носом. Опустила нос к земле — снова повела. Бросилась прочь, вырвав из рук поводок. Мы неуклюжими широкими шагами помчались за ней. Вдоль воды, в кусты, в лес, петляя между деревьями, тяжело дыша — времени прошло мало, и след еще не остыл. Мы петляли, спотыкаясь, царапаясь о ветви. В груди зажгло, и я замедлился, переходя то на шаг, то на рысь.

Остановились. Вокруг зелено. Бирюзово. Лаймово. Лес издает шелест, чириканье, шуршание. Огляделись. Вверху солнце. Внизу корни, опавшая листва, иглица. По сторонам деревья и кусты.

Легкие болят. Урса пригнулась к земле и шла, крадучись. Я пошел за ней, замедляя движение и дыхание. Слушать лес и одновременно дышать не получалось.

Урса остановилась, и я увидел уходящую под землю дверь бункера.

Герда

— Я почти ослеп, но ты не поймешь. И я даже не знаю, какие звуки ты слышишь, когда я открываю рот.

«Урса!» — говорит человек с белыми глазами, и его мягкие серые руки плетут в воздухе невидимые нити.

— Я давным-давно один. Кристаллы разрастаются в телах, а потом… это же карбид, а здесь река… Все мои химики и бойцы погибли. Но я все еще ищу антидот. Поэтому мне нужна ты.

«Урса!» Вокруг человека летают, искрятся пылинки. По углам бункера пауки плетут паутину. Я сижу с заведенными за спину руками. Кажется, больше не придется никуда бежать.

— Мы так и не научились сортировать мусор, очищать воздух. А потом… эти биополимеры… Мы не успели ничего понять, мы сожрали сами себя.

«Урса!» Он издает такие звуки, потому что у него в горле кристаллы… А где, интересно, моя собака?

И она влетает в открытую дверь бункера, виляя хвостом, разевая пасть, напрыгивая, облизывая, скуля. За ней входит Ленский, каменеет, глядя на адмирала.

— Товарищ адмирал?

Вытягивается по стойке «смирно» и отдает честь.

— Капитан Ленский!

Человек с белыми глазами поворачивается на голос и отдает честь в ответ.

«Урса!»

И моя собака начинает рычать, лаять взахлеб, топорщить холку, верхнюю губу.

— У меня руки связаны, — говорю я и удивляюсь своему голосу, его отражению от бункерных стен.

— Я развяжу, — говорит Евгений.

Крепко берет мои запястья в свои. Вот теперь мне не сбежать. Вот теперь.

Кай

Мы вывели адмирала на солнце и, придерживая под руки с двух сторон, повели на буксир. Кристаллы ломались в нем, при ходьбе он шуршал и хрустел.

— Я так и не нашел вакцину, капитан, но видит бог, я искал. Я так хотел спасти человечество, что почти убил всех рыжих на Земле. А ведь они были единственными, кого не брала эта… хворь… Если бы ты мог найти моего сына, капитан. Если бы он мог меня простить… за Мору.

«Урса!»

И он шагнул в Енисей.

Вода вздыбилась, захлестнула берег острова. Жар и едкий запах смешались, как в аду. Я смотрел на бурлящую жижу и видел в ней Морошку. Молодого адмирала. Ленского, принимающего присягу. И пару оранжевых шкотиков, один из которых — у нас на борту. А второй…

Я вернулся в бункер. Достал второй шкотик и мотоциклетный зеркальный шлем. Надел его, включил тета-ритм. Закрыл глаза.

Начался дождь. Усиливался с каждой минутой. Косые сильные струи хлестали, чистили воздух и душу.

Вдох на восемь.

Выдох на восемь…

Сулейков Андрей.

Ходок

В 2018 году в Красноярске облагородили и обустроили хребет Гремячая Грива, снабдив его удобными тропинками, скамейками и всем тем, что делает отдых на природе комфортным. Гремячая Грива располагается в черте города, но при этом позволяет выйти из городского пространства и отвлечься от суеты. Вспомнить о том, что люди на протяжении многих веков были значительно ближе к природе, чем теперь. Экопарк «Гремячая грива» — комфортное и безопасное место для отдыха. Чистый лес, свежий воздух и выразительный природный рельеф привлекают любителей северной ходьбы. На создание придуманного рассказа вдохновила реальная история. В феврале 2018 года здесь был зафиксирован национальный рекорд. За 24 часа при температуре -30°С Дмитрий Ерохин прошел 118 километров 650 метров.

Эко-парк «Гремячая грива»:

Красноярск, пр. Свободный, 82, стр. 1, пав. 1, Визит-центр 1

— Алиса, какая температура воздуха?

— Температура воздуха в Красноярске — минус сорок градусов по Цельсию.

— А у меня какая?

— Температура тела пользователя Ходок — плюс тридцать восемь градусов.

Так и знал, что заболею, черт. Перед самым стартом. Так и знал.

До завершения круга — сто метров. Огни Гремячей Гривы идут черными пятнами. Квадраты света расплываются между деревьями, теряют форму. Я часто моргаю и чувствую, что ног подо мной больше нет. От бедер вниз — какая-то каша. На автопилоте добираюсь до павильона. Падаю на скамью.

Доктор расшнуровала ботинки, сняла носки.

— Это перегрузка. Ничего. Главное, обморожения нет, — руки терли, мяли, простукивали мои ступни, лодыжки, окаменевшие икры. Какие сильные руки. Ноги отозвались на прикосновения, загудели. — Как ощущения?

— Мало что чувствую.

— Сибирь — лучшая анестезия. Другую ногу давай! — у доктора от энергичных движений на лбу выступила испарина.

Гул в ногах усилился. Боль нарастала. Ожила, зашевелилась в костном мозге. Зазвучала неотвратимо, как приближающийся реактивный самолет. Через минуту гул сменился покалываниями, затем — осиным роем. Миллиард жал впился в каждый капилляр, доказывая, манифестируя присутствие жизни ниже колен.

Доктор вытерла со лба пот предплечьем. Рукав халата съехал, обнажив выше запястья ярко-оранжевый лоскут. Этот оранжевый неожиданно вспыхнул в мозге яростью. Я вдруг взбесился: мне надо бежать, а я сижу здесь, сопливый, беспомощный! Ноги не шевелятся, руки не шевелятся! А она здоровая тетка, в тепле, в халатике! Кофе там, конфеточки!

И я выпрямляю ногу — как будто в конвульсии. Хлестко, жестко, прямо в лицо. В лицо! Нога босая, удар сильный. Чувствую ее губы, зубы, нос. Разбил. Доктор отпускает меня, разжимает руки, охает сдавленно, падает на спину. Голова глухо — об пол. Отойди, дура! Мне пора бежать!

Доктор поднимается со стоном, кровь хлещет носом, в глазах слезы, я смотрю — а она беременная. Круглое пузо обтянуто белым халатом, на белое капает красная кровь. Капли крови падают, совпадают с моим пульсом. С тиканьем часов на стене. Тик-так.

Отойди, кому говорю!

Смотрю ей прямо в живот. Капли падают, отмеряя время и жизнь. Тик-так. Смотрю и не могу оторвать взгляд. Живот искажается, меняет форму. Ребенок шевелится в животе. Ползает справа налево, слева направо, и капли крови ползают вместе с ним. Складываются в калейдоскоп. Превращаются в залитые кровью глаза. Слепые глаза дочери. О, черт… Нет, нет!

Укол!

И женский голос:

— А сверху троечка: глюкоза, хлорид натрия, витамин С. Через пять минут возвращайся на тропу, боец.

Здесь, на тропе, на Севере Таиланда, мы идем, и время от времени я смотрю на учителя, а он — на меня. От его взгляда, от его движения — тепло. Медитация при ходьбе проще, чем сидя. Когда новичок сидит, возникает разочарование, напряжение. Но — можно не напрягаться, а ходить.

— То есть медитируют при ходьбе только новички?

— Не только. Многие гуру посвящают ходьбе часы и дни. Тропы для медитаций превращаются в глубокие борозды. Некоторые монахи месяцами идут по тропе, прерываясь на сон, подложив под голову ладонь. А просыпаясь, продолжают движение.

Мы выносливы. С древних времен большинство жителей этих мест путешествовало пешком. Послушай слово «путешествовали»! Мы берем чаши для подаяния и скитаемся в поисках уединенных мест.

Мы бодрствуем. Граница между медитацией и сном — зыбкая. Сколько раз ты слышал во время практики сопение или даже храп? Сколько раз засыпал сам? Медитация при ходьбе исключает сон.

Мы сосредоточены. Мы следим, куда идем. Слышим лесные звуки, ощущаем себя и мир вокруг. Перевариваем пищу ума и пищу тела.

— Вот почему мы после еды и учебы практикуем медитацию при ходьбе?

— Да.

Операцию по восстановлению зрения дочери надо сделать в течение года. Цена вопроса — миллион. Продал квартиру, перевез семью к маме. Новую профессию осваивать поздно, решил зарабатывать тем, что есть. С жадностью бросался туда, где видел деньги. На предложение поставить рекорд согласился, не размышляя. Я — Ходок.

Я не считал недель, мне это было неинтересно. После удара в лицо у жены начались схватки. И на пиках первых схваток она смотрела на меня, как мышь, попавшая в мышеловку. С каждой схваткой скукоживалась, уменьшалась в размерах. А потом закричала как выпь, и на белый ковер закапало красным.

Тик-так.

Испортила кровью ковер. Теперь деньги на химчистку ищи. Мы сказали в роддоме, что она упала «лицом на табурет или что-то такое».

— Что-то такое, — сказала доктор, вытянув губы трубочкой.

Чертовы доктора.

В гипоксической маске с уровнем 6 тысяч метров бежать на рекорд — 24 часа. Место действия — Гремячая Грива. Дата — середина февраля.

И вот сибирское морозное утро. Сборы недолгие — что там собираться. Маска, шапки, ботинки, перчатки, куртки. Вокруг — телек и журналисты. Побью рекорд — моя девочка получит шанс.

Моя?

Я не привыкал к дочери — не мог привыкнуть. Она смотрела на меня невидящими (ненавидящими) глазами. Туманными, как пар над Енисеем. И на вопросы, что такое белый снег и красный арбуз, без спазма в горле невозможно было ответить.

Вот заполнены судейские протоколы. И стартовый выстрел — для всех. Передо мной — спиной — бежит корреспондент, ведет репортаж. После первого десятка кругов остаюсь один. Дыхание выровнял. Темп поймал.

Тик-так.

Мы все начинаем с первого шага. В каждом деле, в каждой победе. Идем ли в гору, учим ли санскрит. Ухаживаем ли за садом, читаем ли молитвы.

Первый вдох. Познай начало. Первый выдох. Познай процесс. Ничего не жди от ходьбы. Просто будь.

— Ходи босиком. Найди укромную дорожку. Смотри прямо. Стань тигром. Ты когда-нибудь видел, как ходят тигры?

Я не видел, как ходят тигры. Но видел, как ходит моя жена. До беременности она много танцевала, и каждый шаг ее был невесомым. Она порхала как птичка, носила юбки-пачки и часто говорила, что ей легко. Я вздрагивал от этой фразы. Сутулился, нурился, сжимал кулаки и челюсть. Я смотрел на нее, она красила в синий и розовый веки, ресницы.

— Умойся. А то выглядишь как пони.

Она смеялась, запрокинув голову, запустив в кудряшки цветные ногти.

Ей, видите ли, легко. А мне? Она порхала, а я падал. Ходьба — постоянное состояние падения. Центр тяжести — всегда впереди, а наконечник палки — штыкует на 30—40 см сзади. Карбоновый ствол и пробковая ручка весят как былинки на старте, а к двадцатому километру — уже тяжелы. Однако палки прибавляют скорость, еще какую. В сочетании со скручиванием в грудном отделе руки — длиннее, и дополнительные сантиметры дают ускорение.

Встречный ветер усиливается. Наклоняюсь вперед, укорачиваю шаг. Дыхание сбивается от порывов, от смены темпа, от того, что необходимо усилие воли для вдоха и выдоха в маске. Шесть тысяч метров гипоксии… шесть тысяч…

Начал спотыкаться.

Упал.

Больно в груди.

Тик-так.

Очнулся от всхлипываний — плачет мама. Не выношу женских слез, они так часто бывают по пустякам. Ну упал, что поделать, бывает. Хватит ныть над ухом, мешаешь спать.

Спать?

Мама держит газету, плачет. Слезы капают на бумагу. Я слышу запах типографской краски. Помню, в детстве у меня были хомячки (у кого их не было), и я рвал им газету в клетки, чтобы сделать подстилку. Хомячки писали на газету, и краска точно так же пахла.

— Что ты читаешь? — спрашиваю. Ни одного слова в ответ.

Сажусь на кровати, кулаком растираю солнечное сплетение, как же болит. Моргаю: «При попытке установить рекорд в гипоксической маске в парке „Гремячая Грива“ погиб спортсмен…» — знакомое фото. Вместе, что ли, тренировались?

— Мам? Прекрати, мам! — хочу похлопать ее по плечу, рука проваливается в пустоту.

Где я видел это лицо с фотографии? Хочу лечь. Устал.

Тик-так.

Что за звук? Морщусь. Осматриваюсь. Люди — один за другим — бросают землю на гроб. Кого-то хоронят. На фото — то самое знакомое лицо. Вот бедняга, дотренировался. Подойду поближе, как его, кстати, зовут.

Что? Эй! Кого вы… кто у вас там в гробу? Я хватаю себя за плечи, за волосы. Щипаю себя, кричу. Я здесь! Я живой!

— Конечно живой! — доктор-женщина (точно женщина?) смотрит в мои зрачки.

Меняю куртку на теплую, с повышенной ветрозащитой. Надеваю темляки на сухие перчатки. И выхожу в рассвет.

Медитирую на смерть, на процесс смерти. Визуализирую тело, разделенное на части, подобно тому, как студент медицинского университета препарирует труп. Снимаю кожу с себя и вижу, что находится под кожей. Вижу слои плоти, сухожилия, кости, органы. Могу умственно отделить каждый орган от тела, чтобы исследовать и понять его.

Смотрю на учителя снизу вверх. Был ли он земным человеком?

— Спрашивай, не молчи, — он улыбается тепло, тихо.

— Давно ты ушел в монастырь?

— В девять лет.

— Сам?

— Нет, что ты. Родители. Да и было это не здесь — там, — неопределенно машет рукой, — где нет обратного пути в мир.

— А как ты оказался здесь?

— Я-то? Сбежал.

— Сбежал?

— Да. Познал женщину и сбежал. Там, где я постригся, познать женщину — смертный грех.

Бедный монастырь у небольшой деревушки. Монахов больше, чем жителей. Еды на всех не хватает. Мальчики-послушники каждое утро — с чашами — у деревни. Но жители — подают в основном слезы на завтрак.

Я тайком пробирался в огород, где рос батат, и, пригнувшись к земле, выкапывал его руками и черепками. Набирал полную чашу вместе с землей. Врал братьям, что батат дали на подаяние. Братья, зная, что я ворую — жители подают овощи чистыми — не спрашивали, ели молча.

— Мы не трогаем тебя, потому что ты монах, — я раскапывал очередную яму в огороде, взвился, в воздухе обернулся на женский голос. — Но мы голодаем тоже, зачем обираешь нас?

Я залился краской. Передо мной стояла девушка с глазами цвета утреннего тумана.

— Я… — я сказал, она вздрогнула, отшатнулась, но тут же широко шагнула навстречу.

— Не двигайся, — положила на мой лоб подушечки пальцев. Я зажмурился. Пальцы медленно соскользнули вниз, до подбородка.

— Ты видишь меня?

— Я вижу тебя руками. Слышу твой пульс.

Я бросил батат. Пришел в монастырь ни с чем. Лег голодным. Ночью залихорадило, бросило в жар. Я лежал и трогал себя за лицо, вспоминая прикосновения, вспоминая голос.

— Я вижу тебя руками. Слышу твой пульс.

Я вернулся к ней. Я познал ее.

Тик-так.

Ближе к финишу народа становилось все больше. Последний круг завершал в толпе сподвижников, как Форест Гамп. Секунды отсчитывали хором:

— Пять, четыре, три, два, один!

Странно стоять, когда мозг продолжает идти. Еще более странно давать в этом состоянии интервью. Цель достигнута.

На ватных ногах с закрытыми глазами иду к машине. Кто-то протягивает мне газету с моим фото на первой полосе. Машинально беру: «В парке „Гремячая Грива“ погиб…» Что? «В парке „Гремячая Грива“ побил…»

Рекорд.

Мама машет газетой и плачет от радости.

— Мама, не плачь! Ну? Лучше скажи, как там жена, дочка?

— Какая жена, дочка? Сынок… — и снова в слезы.

Молодой доктор с трехдневной щетиной и повязкой на запястье обнимает ее за плечи.

— Не волнуйтесь, мамаша! Это от нагрузки. Откачаем. Починим. Не волнуйтесь…

— Алиса, посчитай пульс!

— Пульс пользователя Ходок — сто девяносто ударов в минуту.

— Продышитесь, боец.

— Вот черт.

Скорее в гостиницу. Спать.

Кое-как принял душ. Выхожу из ванной. Напротив кровати — трельяж. Вглядываюсь в него. В себя. Натягивая на щеке кожу, приближаюсь. У меня, как и у доктора, клокастая щетина. От пара и дыхания в центре зеркала туман. В левом отражении улыбается седой монах. В правом — ученик в ярко-оранжевом кашая.

Тик-так.

Шипилова Анна.

1920

Я рассматриваю форму белого офицера в краеведческом музее Красноярска и думаю: «Неожиданная композиция — белый офицер и красноармеец сидят друг напротив друга, не хватает только чая и баранок на столе». А что, если бы история пошла по другой колее, белая армия взяла бы Красноярск, подтянулась бы Япония, Америка и Франция, развернулась… и Великим сибирским ледяным походом называли не отступление, а победу? Если перенестись на сто лет назад на Столбы, можно бы было что-то изменить? А что, если?..

Перья — скала из пластов редкой формы, стоящих вертикально. Основных перьев четыре. На их вершины ведет 16 ходов, а спуск по расщелине носит легендарное название «Шкуродер». Первое успешное восхождение на Перья состоялось в 1899 году с помощью деревянных подставок.

Государственный природный заповедник «Столбы»:

Красноярск, ул. Карьерная, 26а

Поезд трогается. Я вбегаю на обледенелую платформу, когда состав набирает ход. Из тамбуров мне протягивают руки, я пытаюсь зацепиться, но они выскальзывают. Наконец, кто-то в предпоследнем вагоне подхватывает меня и втягивает в узкий тамбур. Я чуть не падаю вместе с тем, кто меня втащил.

Утыкаюсь носом в серую шинель, поднимаю глаза: погоны, перевязь — значит, офицер. Он усаживает меня на баулы тут же, в тамбуре.

— Чей это поезд? — спрашиваю, хватая ртом воздух.

— Бойцеховского.

— Русского генерала? Я слышала, что половину поездов уже захватили чехи.

— Теперь он командующий, — глухо отвечает офицер.

У него изможденное лицо, впалые щеки, глаза глубоко ввалились в глазницы. Замечаю, что шинель на нем подбита ветром, очень легкая, не для сибирских морозов. На нем рваные сапоги, в прорехах мне видны желто-серые, почти коричневые портянки.

— Алексей Николаевич Леднев, ротмистр Средне-Сибирской дивизии. Как вас зовут?

— Завьялова Анастасия Александровна, — отзываюсь я, а сама думаю: «Недолго нам ехать в этом поезде».

— Винтовка ваша? — спрашивает он.

Я понимаю, что так сжилась с оружием, что забыла выбросить трехлинейку перед станцией.

— Мне ее отдал мой брат. Только патронов мало. Мы с ним разлучились, он уехал раньше. Он в охране Колчака, — я выдумываю на ходу. — У вас есть патроны?

— Патроны? — он удивлен. — Нам самим не хватает. Пойдемте, отдохнете на моей койке.

Мы проходим через весь вагон, я вижу тяжелораненых солдат, закутанных в те же легкие шинели, стариков, женщин и даже детей — армия бежит, взяв с собой семьи, на восток, хотя они еще надеются отбить Сибирь у партизан и красных.

У офицеров в купе грязно и накурено, они сидят расхристанные и мрачные. На столе нарезанный черный хлеб с солью и салом, в луже чая лежат окурки.

При виде меня офицеры выпрямляются, заправляют рубахи, надевают ремни. Алексей представляет меня им.

— Господа, простите, я очень устала, не спала двое суток.

— Конечно-конечно, вам надо отдохнуть, — подхватывают они.

Я устало киваю и украдкой кошусь на хлеб.

Они опускают глаза, когда я начинаю расстегивать пальто, но Алексей останавливает меня:

— Не раздевайтесь. Тут холодно.

Он снимает с багажной полки скатанное одеяло, расстилает его и вместе с остальными выходит в коридор.

Я набиваю полный рот хлеба с салом, едва не подавившись, прожевываю, облизываю пальцы и падаю на грязное расстеленное одеяло.

Поезд Колчака и золотой эшелон «литера Д» — сорок вагонов, груженных золотом. Они уже миновали Красноярск, занятый большевиками, и я оказалась от него отрезана. В следующий раз такая возможность представится лет через десять, а то и больше. С этой мыслью я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от оглушительного удара, на меня сыпется разбитое стекло. Вагон раскачивается. Дернувшись несколько раз, поезд останавливается.

Алексей хватает свою винтовку, которая висит надо мной, и выбегает из купе. Видимо, он спал сидя, уступив мне свою койку. Или следил за мной.

— Поезд подорвали! — слышу крики из коридора. — Это эсеры!

Я спрыгиваю с поезда и вижу головные вагоны — те, где едет генерал. Ехал. Их деревянная обшивка горит, оставшиеся стекла лопаются от жара, раскаленный металл выгибается, как огромный страшный лепесток раскрывающегося цветка. Черный дым, поднимающийся над поездом, поразительно похож на ядерный гриб.

В толпе кто-то яростно орет: «Диверсия!» У насыпи лежит девушка с выжженными глазами и изуродованным лицом. Вокруг окровавленные женщины тащат за собой кричащих детей. Леднев помогает грузить раненых на носилки, одному из них он накладывает жгут, и фонтанирующая из раны кровь мгновенно останавливается. Он берет у медсестры бинты и кидает их мне: «Помогайте!» — а я не могу сдвинуться с места: так кружится голова, что я боюсь упасть, сделав хоть один шаг. Я никогда не видела смерть так близко.

Проходит несколько часов, пока поезд разгружают. Раненых перекладывают на носилки, женщин и детей рассаживают на сани. Убитых отпевают тут же. И хоронят в наскоро выкопанных могилах прямо рядом с насыпью. Командование берет на себя высокий сухопарый майор. Седлают лошадей, и небольшой отряд выдвигается на разведку.

От ужаса или холода — я не понимаю — меня бьет озноб. Леднев замечает это, находит место в санях, снимает шинель с убитого солдата и накрывает меня. Пока из спальных вагонов выносят еду и вещи, из теплушек выгружают какие-то ящики. Много ящиков. Из них снаряжают отдельный обоз.

Вокруг нас дремучий лес, дневной свет едва пробивается через слой снега, покрывающий ветки деревьев. Наш караван растягивается на пару километров. Мы пробираемся по дороге, прорубленной в тайге, от деревни к деревне. Я не выпускаю ящики из поля зрения: как их охраняют, когда сменяются солдаты, кто из офицеров их сопровождает. По вечерам они спят и едят отдельно от всех из-за начавшейся эпидемии тифа.

Через пару дней похода мы останавливаемся около реки. Она не замерзла, течение несет льдины по черной воде. Нужно переправляться, другой дороги нет, местные проводники говорят, что никогда не ходили зимой в деревню за рекой, им было без надобности.

К ночи мороз усиливается. Я выбираюсь из саней, меня трясет от высокой тифозной температуры, но я стою на берегу вместе с сотнями людей, и мы смотрим, как соединяются льдины.

Алексей по-прежнему то ли следит за мной, то ли приглядывает. Подкармливает, разговаривает, старается устроить меня поудобнее. Я прошу достать мне лошадь, объясняю, что не люблю телеги, меня укачивает. Он молчит. Я проваливаюсь то в сон, то в беспамятство.

Мне нужно обогнать эту медленную, неповоротливую, разрозненную толпу. Из-за нее я все дальше и дальше от цели. Золотой запас генерала Бойцеховского и так не идет ни в какое сравнение с тем эшелоном, что уехал далеко вперед. Я не могу упустить и его.

На вторую ночь река наконец покрывается корочкой льда, и под утро первые упряжки осторожно переходят ее. Все напряженно вслушиваются в треск льда.

Крестьяне в деревне за рекой принимают нас радушно: белые за все платят золотыми и серебряными монетами с профилем императора. Алексей находит мне место в избе на окраине, нам накрывают стол.

Есть я не могу — еда не лезет, пью понемногу воду с комками снега. Леднев топит печь и то носит мне одеяла, то выводит на воздух. Меня бросает из жара в холод. Выбившись из сил, Леднев устраивается на печи рядом со мной, положив между нами мою трехлинейку.

Наутро снова в путь. Часть тифозных больных остается в деревне, но некоторые идут дальше и умирают в дороге — их приходится бросать на обочинах, наспех закидав снегом. Тифом болеет половина каравана. Чудо, что Леднев не заразился.

— Я один раз видел адмирала, — говорит Алексей. — Он был раздражен, вспылил, стал кромсать ручку своего кресла перочинным ножом, сломал несколько карандашей, — он тихо смеется.

— Чехи предадут вас… нас, — поправляюсь я, — нельзя останавливаться в Красноярске, надо обходить с севера.

Он не удивлен:

— Да, ходят слухи, что генерал Зиневич нас предал и перешел к социалистам. Но сдаваться нельзя. Поддаваться панике нельзя. Красные войдут в город только через наши трупы, — он словно заранее подводит итог.

Сколько ему? Двадцать шесть, может, двадцать восемь, а у него седина на висках, глубокие борозды на лбу. Мне хочется снять иней с его усов, взять в ладони его лицо и разгладить.

Я одергиваю себя: и он, и все они давно мертвы, все эти измученные, плохо одетые, замерзающие люди. Больше века они лежат в тайге, их одежда и плоть истлели. Вот они передо мной, до сих пор окончательно не сломленные, готовые сражаться. Поцелуют кто иконку Николая Чудотворца, а кто и портрет расстрелянного императора, висящий в крестьянской избе, и пойдут в бой. Но на самом деле они уже там, в небытии.

Я начинаю плакать — очень давно не плакала — и тут же стираю слезы с лица, чтобы Алексей не увидел.

— В Чите атаман Сахаров, нужно пробиваться к нему. Раненых и женщин переправим дальше — в Японию или Китай — а потом объединимся с атаманом, развернемся и ударим по красным.

Его разморило от тепла, и он засыпает сидя, откинувшись на бревна сруба.

Я выхожу на холод — проветриться. Впервые в жизни хочется закурить. Нужно проверить золотой запас, как раз должен был смениться конвой. Снова напоминаю себе: никого не спасти, надо думать только о миссии. Достаю часы — стилизованную под начало двадцатого века луковицу с хронометром, который показывает обратный отсчет до выхода, открываю — и вдруг вижу блеск металла на опушке леса.

Бужу Леднева, он поднимает остальных. Достав свою винтовку, я сажусь на пол около окна, пока офицеры вокруг меня надевают сапоги, разбирают оружие и достают патроны. Они посылают деревенского мальчика предупредить остальных. Мой главный страх — плен или ранение. Тогда я застряну здесь навсегда. А если убьют — все просто кончится.

Леднев крестится на красный угол, дает мне патронташ и, пригибаясь, выходит. Я провожаю его взглядом и прошу, будто верю в бога, прошу кого-то: «Не убивай его сегодня». Пусть он доберется до Японии или Китая. Пусть переберется потом в Париж или Берлин. Уедет в Америку до Второй мировой. Расскажу ему об этом, если мы выживем сегодня.

Слышен окрик часового: «Кто идет?» Красные открывают огонь. Перестрелка продолжается всю ночь. Под утро выясняется, что это свои — такие же отступающие части белых. Пока они греются у костров на улице — в домах места нет, рассказывают, что за ними по пятам идут красные.

Мы с Алексеем лежим на печке, он сжимает в руках винтовку с примкнутым штык-ножом, не отпускает. Я стараюсь согреться — не помогает даже термобелье под слоями шерсти и сукна. Мы идем уже который день, и холод, кажется, проник в кости.

Я глажу Алексея по спине, провожу рукой по его волосам. Он поворачивается, и я вижу в слабом свете очага, что его пальцы побелели от напряжения. Я глажу его руки, хочу вынуть из них оружие, расстегиваю его тулуп и шинель, залезаю под одежду, чувствую его кожу. Наконец он выпускает винтовку и как-то неловко, неумело начинает раздевать меня.

Я ощущаю его всем телом, кожа в коже. В ворохе не полностью снятой одежды мы скользим друг по другу — исступленно, молча, не глядя в глаза. Потом долго лежим, пытаясь отдышаться, не в силах расплестись.

Он спит. Я беру его винтовку — она надежней моей трехлинейки — и осторожно спускаюсь с печи.

— Понимаешь, — шепчу я ему, — мне нужно найти золото для моей страны. Нам нужны деньги, чтобы освободить ее. Мы купим оружия, еды, медикаментов, мы отстоим Красноярск. Это золото все равно вас не спасет, а нам оно очень поможет.

Я тихо иду через село в предутренней полумгле, ведя лошадь под уздцы, и вдруг слышу пение — в местной часовне рождественская служба. Я останавливаюсь и вслушиваюсь, вдыхая ледяной воздух.

Откуда-то доносится выстрел, за ним — целый залп. Мимо меня летят пули, одна входит в стену дома над моим плечом, другая попадает в мою лошадь. Я прижимаюсь к срубу, хочу стрелять в ответ, но не знаю, куда. Я почти у цели, я дошла до момента, на котором обрываются воспоминания очевидцев в книгах. Момента, когда золото исчезло. И все что я могу — оцепенело наблюдать.

Обоз с ящиками спешно покидает село. Его отход прикрывает несколько солдат и офицеров, среди которых я вижу Леднева. Он падает с лошади. Та встает на дыбы, я бросаюсь и перехватываю ее, пытаюсь успокоить. Алексей лежит, не двигаясь, и снег под его боком стремительно краснеет. Белые увозят золото куда-то в лес, отстреливаясь и уводя за собой партизан.

…

Загнанная лошадь, храпя, оседает под нами, когда до Столбов совсем недалеко. Я вылетаю из седла, следом валится Алексей. Вскочив, я пинаю лошадь под ребра, но сразу понимаю, что ей конец, сажусь рядом и что-то шепчу, пока ее безумный взгляд не застывает, со стекающими и замерзающими слезинками. Остаток пути мне приходится тащить Алексея волоком. Его дыхание сбивается, он стонет в беспамятстве.

Камни, шершавые и, несмотря на мороз, теплые, вибрируют изнутри. Я карабкаюсь по ним, и мои руки, испачканные кровью Алексея, то и дело соскальзывают. Закрепив на остром выступе ремень, я связываю страховку и пробую поднять Алексея с ее помощью. Мои силы ушли на дорогу — я в отчаянии, но с третьего раза, на последнем адреналине, мне все же удается.

Я уговариваю то ли себя, то ли его: еще немного — и мы будем в операционной, в настоящей больнице, где не будут без анестезии рубить отмороженные пальцы солдатским ножом, потерпи немного, потерпи.

Полтора часа, подтягивая на ремне как на страховке, затаскиваю Алексея на Перья и волоку его к выходу — щели между скал, «шкуродеру», как называют его у нас.

«Если я прошла сюда, значит, ты сможешь выйти отсюда, это единственный способ спастись», — зачем-то объясняю я, готовясь столкнуть его на сорок метров вниз. Будь он в сознании, он, наверно, смог бы с моей помощью спуститься, упираясь ногами и руками в стены. Придется рискнуть. Я сверяюсь с часами — осталось меньше десяти минут, выбора нет. Камни накаляются, обжигают ладони, жар опаляет лицо. Я шепчу «ну, с богом» и спихиваю его в шкуродер.

Расшвыряв снег с лобового стекла, я завожу машину. Получается не с первого раза. Я газую и чуть не глохну, опять газую и выбираюсь на дорогу. Гоню в ближайшую больницу, не тормозя перед поворотами и перекрестками. Хорошо, что сейчас раннее утро и машин мало. Меня останавливает только шлагбаум на железнодорожном переезде. Зарешеченный черный поезд с заключенными с воем проносится перед глазами. Сколько же в нем вагонов… У меня все сливается от слез, жара и напряжения, в груди не остается воздуха. Задыхаясь, я открываю окно, поворачиваюсь к Алексею, лежащему на заднем сиденье, и беру его за руку. Она теплая. Он сжимает мои пальцы, и тогда мне удается сделать вдох.

Примечания

1

«Подснежниками» в Красноярске называют автомобилистов, которые не пользуются машиной зимой и выезжают на дорогу только весной с наступлением дачного сезона. Как правило, это пожилые водители, создающие помехи общему транспортному потоку.

2

Конечно, все сюжеты вымышлены, но кругом полно настоящих героев. Найдите минуту, прочтите интервью бабушки Лены и больше не говорите о невозможном. — Прим. автора.

3

Имеются в виду здания, принадлежавшие Красноярскому государственному университету. В 2006 году КГУ вошел в состав Сибирского федерального университета. Теперь на горе вырос целый студенческий город, кампус по последней моде. Но, как говорится, Федот, да не тот. — Прим. автора.

4

Хочется надеяться, что нынешний большой и блестящий СФУ продолжит традиции Красноярского государственного университета и сохранит ту правильную «клановость», дух братства и — модное слово — комьюнити, каким был наш универ. — Прим. автора.

5

Коменда — сленговое от «комендант общежития». Культовая фигура в жизни любого резидента общаги. От доброго нрава коменды зависело, будут ли удовлетворены базовые студенческие потребности: еда, секс и ночные прогулки.

6

Идея создания центра японской культуры в КГУ впервые была озвучена во время встречи премьер-министра Японии Рютаро Хасимото и президента России Б. Н. Ельцина в Красноярске в 1997 году. Японский центр СФУ успешно работает и сейчас, правда в другом корпусе.

7

И ничего я не преувеличиваю. Это для москвичей Таиланд — экзотика, а для красноярцев — самый доступный туризм зимой. Удивить Таиландом сибиряка невозможно. Общая тропическая дача, всего-то 7 часов лету.

8

Больница скорой медицинской помощи

9

Кырск — Красноярск (сленг)

10

Огород (сленг) — газон на футбольном поле очень низкого качества.

11

Скаут — в профессиональном спорте — человек, который занимается отбором футболистов в команду

12

Алень — Дмитрий Анатольевич Аленичев, легендарный российский футболист и прославленный полузащитник

13

Студенты специальности МЭО («Международные экономические отношения») на экономическом факультете КГУ (нынешний СФУ). Поступить на МЭО в двухтысячных — это сродни МГИМО по-Красноярски, то есть почти невозможно: брали или сильно умных, или сильно богатых, хорошо бы и то и другое.

14

Лентами в КГУ (нынешнем СФУ) называют обычные аудиторные занятия по полтора часа, в Москве они называются парами.

15

А. Поздеев, «Осень» (1985).

16

У Андрея Поздеева правда много полотен с цветами, безудержно яркими, бьющими, контрастными. Называются работы незамысловато: «Букет», «Розы» или «Гладиолусы». Я больше прочих венозно-красные «Четыре букета» (1985) люблю и жизнерадостные «Розы» (1995), но на вкус и цвет, как говорится.

17

Летом многие с нашего факультета ездили в Америку по программе Work&Travel формально подработать и подтянуть язык, на самом деле — прогулять выданные с собой родительские деньги, хватануть пьянящей дозы свободы и вседозволенности. Мы работали на сезонных работах, жили на два доллара в сутки и заедали травку мороженым из ведра. Смешно, но «на заработки» ехали самые обеспеченные студенты, остальным поездка в США была не по карману.

18

А. Поздеев, «Летящие» (1978).

19

А. Поздеев, «Любовь» (1985).

20

Проспект Мира, 109

Content

Красный Яр. Это моя земля
Литературный путеводитель

Предисловие Михаила Кожухова

Предисловие Максима Замшева

Предисловие главного редактора

Востокова Анна. Дорожная

Шипилова Анна. Письма с ГЭС

Архипова Татьяна. За спорт

Киселёв Даниил. Шипилова Анна. Пожар

Сулейков Андрей. Бобровый log

Пищулин Алексей. Роев Ручей

Востокова Анна. Настоящая сибирская

Костюк Павел. Хлоя

Шипилова Анна. Змей

Востокова Анна. Цвет

Пильникова Ольга. Пополам

Пищулин Алексей. Нет проблем

Востокова Анна. Эскапэ Энциклопедическая сказка про Красноярск

Архипова Татьяна. Романтика

Пильникова Ольга. Молчание

Сулейков Андрей. Дюймовочка

Востокова Анна. Через жизнь

Пищулин Алексей. Правила торга

Сулейков Андрей. Морошка

Сулейков Андрей. Ходок

Шипилова Анна. 1920

Примечания